Крис Манби

Лиза готова на все

Chris manby

Running Away from Richard

Издательство выражает благодарность литературному агентству Synopsis за содействие в приобретении прав

© Chris Manby, 2001

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. ЗАО «Торгово-издательский дом «Амфора», 2014

* * *

Посвящается Клер Эльсон

От автора

Меня часто спрашивают: не скучно ли, не одиноко ли заниматься этим делом – писать книги? В ответ я могу сказать лишь, что едва ли найдется на прилавке магазина хоть одна книга, над которой человек, чье имя указано на обложке, работал бы в одиночку. Любое литературное произведение – это чаще всего плод совместных трудов множества людей. Мне же остается только поблагодарить их всех. Абсолютно всех, начиная с тех, чьи истории и рассказы стали для меня источником вдохновения, и заканчивая единой сплоченной командой издательства «Ходдер», чьи сотрудники провели этот текст по сложному пути – от скромной, достаточно неряшливо исполненной рукописи до изящного, я бы даже сказала, щеголеватого издания в мягкой обложке.

Моей тете Гвенде и двоюродной сестре Клер Эльсон довелось в этом году столкнуться с большой бедой: у обеих был диагностирован рак. Мужество этих двух женщин вдохновило меня на создание образа Брэнди, а многие сюжетные повороты просто скопированы с истории лечения Клер. Я постаралась по возможности точно отобразить существующую в США систему диагностики и лечения рака груди. В этом мне оказали неоценимую помощь сотрудницы Фонда помощи больным раком груди имени Сьюзен Дж. Комен – Барби Кейси и Брэнди Джоунс. Я также очень благодарна за консультации Ники Брайан и ее коллегам из Королевского Фонда по изучению рака и борьбе с ним, а также Марсии Хоббс, жертве этого страшного заболевания, чья полная драматизма история послужила для меня источником вдохновения. Прошу прощения за любые возможные ошибки и неувязки в тексте. Очень надеюсь, что мне удалось хотя бы частично передать тот положительный настрой, тот оптимизм, который внушили мне Клер и Марсия.

Если вам потребуется дополнительная информация по теме, связанной с раком груди, обратитесь к интернет-сайту Королевского Фонда по изучению рака и борьбе с ним, который находится по адресу:

Почтовый адрес Фонда:

Imperial Cancer Research Fund, PO Box 123, Lincoln’s Inn Fields, London,WC2A 3PX

E-mail: cancer.info@icrf.icnet.uk

Теперь об «обычных подозреваемых»… Я не могу не вспомнить и не поблагодарить всегда и во всем поддерживавшую меня семью: маму, отца, Кейт и Ли. Большое спасибо также Марти Билу, позволившему мне на несколько месяцев превратить свою лос-анджелесскую квартиру в филиал английского посольства. Выражаю свою благодарность Крису Хоббсу и Грегу Сэшу за то, что они помогли мне проникнуть в закрытый для посторонних «Приют холостяка». Благодарю и ставшую жертвой моего дурного влияния Дженн Мэтерли – она была первой из тех доверчивых безумцев, которые сподобились дать мне свою машину: естественно, я с непривычки могла ездить только по неправильной стороне дороги, против движения! Спасибо Синтии Хардинг и Вики Аркофф за то, что они присвоили мне звание Почетной жительницы Калифорнии. Спасибо Фионе Уокер и Джессике Адамс за ту заботу обо мне, которую они проявляли все то время, что я провела, загорая на пляже… то есть, я хотела сказать – работая над романом. Премного признательна я и Никки Джонс – за бессчетное количество чашек чаю, поданных мне во время заключительного этапа работы над книгой. Спасибо также Тому, Барфи, Баз и Фергзу, поставившим в Шеффилде спектакль по моей книге (можете не сомневаться, в следующем романе я напишу про каждого из вас). Огромное спасибо Кейт Лайал Грант и всей веселой издательской компании за помощь и поддержку в работе, а в особенности – за шикарную презентацию моей книги и прием, организованный в честь ее выхода в свет. Выражаю огромную признательность своему агенту Анту Харвуду за терпение, проявленное во время истерик, которые я закатывала ему по телефону. Ну и конечно – Робу Йорку, ему пришлось выдерживать такие же истерики лично. Чего стоят только те две кошмарные истории – на Четвертой улице и в Международном аэропорту Лос-Анджелеса. Роб, в общем, в следующий раз не связывайся со мной и просто отправляйся на рыбалку, как и собирался.

Глава первая

Представьте, что вас бросили прямо перед свадьбой. Хуже, кажется, и не придумаешь. А я вам скажу: еще хуже, когда вас бросают за неделю до свадьбы лучшей подруги, где вы должны быть подружкой невесты.

Потому что если девушка – брошенная невеста, то и свадьбы никакой нет. Но уж если она – подружка невесты, она ни за что не может позволить себе роскошь запереться в спальне и рыдать, а должна идти по дорожке к алтарю под звуки свадебного марша. Нет, не может. И она идет по этой треклятой дорожке к алтарю в платье, которое ее заставили нацепить по случаю торжества, и держит спину прямо, и глотает набегающие слезы, чтобы, не дай бог, тушь не потекла.

Вот так-то. Быть подружкой невесты, когда вас только что бросил любимый, намного хуже, чем страдать от неожиданного разрыва перед собственной свадьбой. Это даже хуже, чем быть брошенной прямо у алтаря. Поверьте, уж мне ли не знать. Ведь именно так и случилось со мной.

* * *

Меня зовут Лиз, Лиза Джордан. Я актриса. И всего лишь полтора года назад мне казалось, что я разгоняюсь по взлетно-посадочной полосе и взмываю в небо, к самому заоблачному счастью, о котором только можно мечтать. Я только-только закончила драматическую школу и, хотя агенты не толпились у моих дверей с предложениями от Спилберга или Королевского Шекспировского театра, с надеждой смотрела в будущее, уверенная, что все еще впереди. Моему блестящему исполнению роли Титании – царицы фей и эльфов в выпускном спектакле «Сон в летнюю ночь» – пели дифирамбы. А на прослушивании на роль взрослой дочери в знаменитой рекламе чипсов «Бисто» (помните ее?) я дошла до финального тура. И хотя как актриса я пока не заработала ни гроша, появление моего имени на афишах казалось лишь вопросом времени.

А пока что (надо ведь и счета оплачивать) я подрабатывала секретаршей, уговаривая себя, что все те люди, с которыми мне приходится сталкиваться в раскаленных лондонских офисах, хоть и трудно с ними общаться, помогут мне потом более полно раскрыть характер героини голливудского фильма, где она из простой секретарши превращается в тайного агента.

Светило солнце, шел август, самый прекрасный месяц в Лондоне. Я жила с Ричардом, художником-портретистом, в маленькой уютной квартирке на Тафнелл-парк и была счастлива.

Не то чтобы моя жизнь вертелась, как цветная карусель, от вечеринки к вечеринке, но, садясь по утрам в автобус, я чувствовала покой и радость. Это было даже странно. Я стала улыбаться при виде мамочек с детскими колясками и уже не бормотала про себя, куда же это их черт несет в час пик. Мне все чаще приходила на ум мамина фраза о том, что рано или поздно придется осесть. «И это вовсе не конец, – повторяла она, – это самое что ни на есть начало».

Я начинаю новую жизнь, думала я. Я верила, что это именно так. Что вовсе не обязательно, чтобы жизнь была чередой фейерверков и огненных страстей. Что не в этом счастье. Что стабильность дарит покой, а не порабощает. И если мы с Ричардом проводили вечер пятницы не в новомодном баре в Сохо, а перед телевизором, где смотрели старые комедии, мне уже не казалось, что я что-то упускаю. Я была счастлива, счастлива, как индейка, пережившая День благодарения. Индейка, которая не подозревает о том, что впереди Рождество.

Но и Ричард, казалось, был счастлив. Дни он проводил в небольшой студии в Ист-Энде, работая над картинами. Их обещали выставить в ближайшее время в одной из самых модных галерей города. Он становился популярен, а я и не сомневалась, что рано или поздно так оно и будет, и не уставала ему об этом напоминать. В паре воскресных приложений к глянцевым журналам его отметили как художника, на работы которого стоит взглянуть. Больше ему не придется умолять людей позировать. Теперь красивые мужчины и женщины приходили сами и с удовольствием заказывали портреты и готовы были подождать, пока очередь дойдет до них.

Все было хорошо. Мы были блестящей парой. Во всяком случае, так мне казалось.

Трещины видишь, только когда оглядываешься назад.

Уже после разрыва я вспомнила случай, который произошел девять месяцев назад. Мне на работу (я подрабатывала тогда секретарем в юридической фирме) позвонила Мэри и сказала:

– Лиз, приготовься. У меня для тебя сюрприз!

Я замерла в надежде, что лучшая подруга отхватила для меня пару модельных туфелек «Джимми Чу» нужного размера. Мэри – агент по работе с талантами, в числе ее клиентов известнейшие актеры, мечтающие стать поп-звездами, и поп-звезды, подумывающие о карьере актеров. В общем-то, именно Мэри и подобрала мне собственного агента, Бездарную Юнис, как я ее называю.

До того как она стала агентом в мире шоу-бизнеса, Мэри была пиар-менеджером в мире моды. Ей до сих пор дарят шмотки те дизайнеры, которых она в свое время вывела в свет. Они надеются, что она в свою очередь наденет их эксклюзивные модели на одну из своих актрис на церемонии вручения «Оскара». Но клиентки Мэри редко получают эксклюзив, предназначенный им. Этим правом пользуюсь я (конечно, если вещь не подходит самой Мэри), и именно поэтому я всегда так радуюсь ее сюрпризам. Даже если она звонит в разгар рабочего дня. В тот день порадовать меня могла исключительно пара модных туфелек. Но новость Мэри оказалась совсем другой.

– Ну?

– Ты ни за что не догадаешься, – сказала она.

– Что-то от «Кельвин Кляйн»? – с надеждой спросила я.

– Нет. Кое-что получше, – обнадежила подруга.

– Билеты на премьеру Ди Каприо?

– Нет. Ничего подобного. Думай.

– Билл тебя заразил?

– Ну, Лиз, что за гадости, – фыркнула Мэри.

– Тогда дай подсказку.

– Грандиозный праздник! Грандиозные обновки!

– У тебя билеты на модный показ?

– Не-е-ет! О боже, придется сказать. У меня язык чешется, не могу утерпеть. Ты согласишься быть подружкой невесты?

– Ага, ну ясно. Опять твои фокусы.

– Вот и фигушки! – выпалила она. – Я серьезно.

– Нет, Мэри, не может быть! – воскликнула я. – Быть этого не может!

– Да, да! Может!!! Да! Да! Да! Ну ты представляешь? – радостно завизжала она в ответ.

– Честно? Нет, – ответила я.

– И тем не менее это так. Это чистая правда. Он сделал мне предложение в субботу утром. Я бы сказала тебе раньше, но надо было сначала сообщить маме. У меня возникло чувство, что что-то тут неладно, еще по дороге в Корнуэлл. Всю дорогу у него было такое лицо! Как будто надо что-то мне сказать, что-то важное, – он страшно нервничал. Я думала, он решил меня бросить, можешь представить? Когда мы подъезжали к Падстоу, меня прямо замутило. Я уже готова была броситься со скалы, когда это услышу. Я чуть из машины не вывалилась, когда он достал кольцо.

– Вот это номер, – сказала я.

– Да, Лиз, да. Это было замечательно. Блин, – вздохнула она, и я прямо-таки увидела, как Мэри откидывается на спинку кожаного офисного кресла. – Сказать по правде, это такое облегчение, что мне хочется плакать. Как вспомню все эти мысли, что мне скоро двадцать девять, а все вокруг так и кинулись рожать, словно это новый курс аэробики, на который я никогда не попаду. Билл и виду не подавал, что собирается что-то менять. Знаешь, на свадебном приеме у Эммы я буквально разрыдалась, потому что решила, что в моей жизни такого не будет никогда. А теперь будет. Я не могу выразить, как счастлива!

– Похоже, ты и вправду счастлива.

– Да. Так ты будешь моей подружкой на свадьбе, правда? Пожалуйста, Лиза! Пожалуйста! Обещаю, я не заставлю тебя наряжаться в идиотское платье. Ты даже сама можешь выбрать цвет. И модель. Хотя, конечно, темно-розовое очень хорошо подошло бы к моему букету, если ты не против.

– Темно-розовое? – обреченно вздохнула я.

– Вот и славненько. Можем начать искать в субботу, если ты не занята. О боже, я так рада! Ты же рада за меня, Лиз, а? – Мэри не дождалась моего ответа и продолжала: – Ничего, что все так вышло, ты в порядке?

– В порядке? А почему я должна быть не в порядке? – спросила я.

– Ну потому что… – Она замялась. Я слышала, как подруга постукивает карандашом по зубам. Она всегда делала так, когда нервничала, еще с колледжа. – Потому что мы одногодки. Ну, а ты и Ричард… Формально вы вместе дольше, чем мы с Биллом, если помнишь, а вы пока что не собираетесь…

– Не собираемся? Не собираемся что?

– Пожениться, – прошептала она. – Лиза, я не хочу, чтобы ты думала, что я бросаю тебя одну! Незамужнюю.

– Мэри! – рассмеялась я. – Надеюсь, ты понимаешь, что за чушь несешь! Надо будет – и я заарканю его. Если будет надо. В отличие от тебя я не стремлюсь избавиться от девичьей фамилии до тридцати лет. А пока что должна тебе сказать, что буду рада стать подружкой невесты на твоей свадьбе.

– Ура! – взвизгнула Мэри. – Никогда в жизни я не была так счастлива. Я попросила Билла, чтобы его младшая сестра, Тринни, несла мой букет.

– Что? Тринни в локонах?

– Да, она самая, – подтвердила Мэри, – прелестная девчушка.

– Ты хочешь сказать, прелестная девчушка, которая на твоем дне рождения набила мне проволоки в туфли? Прелестная девчушка, которая орет, как ошизевший мартовский кот и кусается, как собачонка? Прелестная девчушка, которую нельзя подпускать к апельсиновой газировке с добавками, чтобы она случайно не убила других детей?

– Да, и малышка с нетерпением ждет этого дня, – сказала Мэри, словно не слыша моих стенаний. – Ты за ней присмотришь.

– Можно, я возьму с собой ремень?

– Лиз, – вздохнула Мэри, – ты же любишь детей. Любишь, я знаю.

– Не ем больше одного за раз, – подтвердила я.

Мэри пришлось закруглить разговор, чтобы уделить внимание одной из своих клиенток – звезде мыльных опер (у той случилась истерика – она вдруг обнаружила, что ее героиня сначала целуется с Яном Билом, а потом погибает в автомобильной катастрофе). Но до этого мы успели договориться о встрече на выходных, чтобы пойти выбирать ей свадебное платье. Остаток дня я отработала в состоянии легкого шока.

Хотя я знала Мэри вот уже десять лет и нам обеим было скорее ближе к тридцати, нежели слегка за двадцать, я просто не могла связать воедино понятия «Мэри» и «замужество». В тот день мне пришла в голову мысль, что, сколько бы мы ни общались с человеком, мы все равно видим его таким, каким увидели в первый раз. И никак иначе. Именно поэтому, если вы хотите продвинуться по службе, надо менять фирму, чтобы стряхнуть с себя имидж сотрудника низшего звена. Именно поэтому родители всю жизнь видят вас просто пускающим слюни ребенком, даже если вы рассказываете им, что только что порвали с любимым человеком или что вас избрали членом парламента. Вот почему в моем воображении Мэри – вечная страдалица в драной черной футболке, которую она носила не снимая все то время, что мы учились в колледже. Ну не вижу я ее сказочной феей в свадебном платье, хоть убейте! Думаете, она удивила меня? Еще как! Я удивилась бы меньше, если бы Эдди Иззард объявил, что он «залетел».

В тот же вечер я рассказала Ричарду о предстоящей свадьбе.

– Когда? – спросил он.

Я назвала дату.

– Боюсь, я буду занят, – сказал он, не отрываясь от газеты.

– Откуда ты знаешь? – спросила я. – Ведь это же через девять месяцев.

– Я пошутил.

– Надеюсь.

Суббота, утро. Первая остановка – магазин «Застенчивая невеста». Конечно, Мэри собиралась шить платье на заказ, но сперва решила ознакомиться с новейшими тенденциями моды в лучших магазинах.

Прямо от входа и до манекенов со свадебными платьями простиралась алая ковровая дорожка, и мои запылившиеся сапоги выглядели на ней просто жалко. Я почувствовала себя Железным Дровосеком из «Волшебника страны Оз», помните, он еще не верил, что дороге когда-то придет конец.

Мэри же, напротив, вела себя, как та чертова Элли. Она так рванула к платьям, словно ее целью было стать первой и единственной застенчивой невестой, которую обслужат сегодня в этом магазине.

– Кто у нас тут невеста? – подлетела к нам продавщица. Как будто и так было не видно, что одна из нас нормальная, а по другой плачет дурдом.

– Я, я, я! – закричала Мэри.

Видимо, сеть свадебных магазинов «Застенчивая невеста» основала бывшая стюардесса, она же и научила сотрудниц краситься. Во всяком случае, наша продавщица выглядела именно как представительница этой профессии. Ее лицо лоснилось от темно-коричневого грима, и невольно возникала мысль, как ее вообще допускают до белых платьев. Но Мэри счастливо щебетала, а продавщица усадила ее в позолоченное кресло с розовой обивкой и протянула буклет с образцами.

– Что именно вы бы хотели? – спросила она.

– Думаю, торт со взбитыми сливками, только без малины, – брякнула я, не очень-то заботясь о вежливости.

Мэри поджала губы и бросила на меня негодующий взгляд, а потом сама обратилась к продавщице:

– Знаете, пусть это будет классическое платье. Не вычурное. Не эксцентричное.

Между прочим, никто ее за язык не тянул. И не скажи она этого, у меня бы не так отвисла челюсть, когда я увидела, на каком платье Мэри остановила выбор. Мария-Антуанетта и та задумалась бы, не слишком ли это помпезно для грядущего бала. Юбка из тафты была такой необъятной, что Мэри застряла бы даже в самом широком проходе супермаркета «Сейфвей», не говоря уж о небольшой часовне, где ей предстояло венчаться. Представляю, что за платье Мэри выбрала бы, реши она не скромничать, а оторваться на полную катушку!

– Мне нра-авится, – пропела она, поглаживая корсет с толстенной золотой вышивкой, толще, чем на гвардейском мундире. – А как же головной убор?

– Я знаю, что сюда подойдет, – обрадовалась продавщица. И со счастливой улыбкой протянула Мэри жутковатый головной убор, очень похожий на рождественский подсвечник «Питер Блю» времен моего детства (помните, конечно?). Эти подсвечники делали каждый год перед праздниками, перевязывая золотой веревочкой две вешалки и украшая все это мишурой.

– Какая прелесть! – ахнула Мэри.

Я в отчаянии обернулась к продавщице, моля взглядом о поддержке, но та зачарованно смотрела на «Питера Блю», не в силах оторваться, словно ей представился единственный в жизни шанс взглянуть на посмертную маску Тутанхамона.

– Ну и что это, по-твоему, такое? – спросила я Мэри. Мы дружили уже десять лет и, как правило, не обманывали друг друга, если одна из нас примеряла откровенную дрянь. Вот, например, месяц назад Мэри чуть не загнулась от смеха, когда я втиснула себя в узенькие кожаные брючки в «Топшопе». Конечно, я была не в восторге от ее реакции, но подумала, что в этом-то и заключается обязанность настоящей подруги – предостеречь от покупки дерьма. Так что сейчас это была, так сказать, услуга за услугу. Мэри, правда, так и не оторвала взгляда от короны.

– Нравится? – спросила продавщица.

Мэри вздохнула:

– Великолепно.

Великолепно? Держите меня семеро! В мою подругу вселилось какое-то существо – идиотское Нечто, которое возомнило себя идеальной невестой. И это – Мэри Бэгшот, также известная как Главный Циник. Пессимистка. Женщина с убийственным остроумием. Упакованная в «Версаче» и «Армани». Женщина, которая на расстоянии пушечного выстрела отличит поддельную сумочку «Прадо» от настоящей. Женщина, которой ничего не стоит красиво и с шармом обвести вокруг пальца любого телевизионного продюсера, вставив такой пункт в контракт своего актера, что, вчитавшись, продюсер хватался за голову, да было уже поздно. Но вот на ее пальце появляется кольцо, и она напрочь теряет чувство стиля.

Мне ничего не оставалось, кроме как смотреть с ужасом на Мэри и продавщицу, которая помогала ей закрепить блестящую тиару на голове под нужным, «девственным» углом. Потом они улыбнулись друг другу и заворковали, точно безмозглые голуби.

– Просто невероятно, – сказала Мэри и, театрально хлопнув в ладоши, замерла перед зеркалом, сложив руки бутончиком. Никогда не видела, чтобы она делала так. Никогда. Существо, вселившееся в нее, явно обожало банальные жесты, и вкус у него начисто отсутствовал.

– Как я выгляжу? Вам нравится?

Продавщица жизнерадостно закивала, не переставая улыбаться.

– Конечно! Мне очень нравится! – отвечала она. – Мэри, это неповторимо!

Да уж, неповторимо. Как держатель для туалетной бумаги.

– Какая я хорошенькая! – пропела Мэри и закружилась по примерочной, подметая красный ковер пышными юбками. – Хорошенькая, пригоженькая, одна-единственная такая!

– Ну, уже не одна, – сострила продавщица. – Муж-то в кармане. Главное дело сделано, Мэри!

– Сделано, сделано, я выхожу замуж, – повторила Мэри, словно все еще не в силах поверить в это.

Только я-то знала, что она давно в это поверила, я хорошо понимаю интонации ее голоса. Просто подруге хотелось, чтобы слова о предстоящей свадьбе звучали скромнее. Это делалось на благо мне: я должна была поверить, что она и сама в изумлении от происходящего. Она улыбнулась мне широкой улыбкой человека, испившего из тайного колодца счастья, к которому допускаются только избранные, – то есть женихи и невесты.

– Однажды и ты окажешься на моем месте, – пообещала Мэри.

– Кто сказал, что мне это надо? – хмыкнула я.

– Нам всем это надо, – сказала продавщица с видом духовного наставника, читающего проповедь. – Каждая из нас мечтает об этом, и вдруг мечта сбывается!

И вот тут я поняла, что значит быть единственной нормальной женщиной на встрече степфордских жен.

Мэри неохотно переоделась. Честно говоря, она вела себя, как ребенок, которого уговаривают снять костюм феи и лечь спать. По дороге к метро она взяла меня под руку и принялась рассуждать о преимуществах атласного платья перед крепдешиновым. Я с ней не спорила.

– Ты ничего не говоришь, тебе наплевать, – обиделась подруга.

– Ничего подобного.

– А я говорю, наплевать. Как только мы вошли в магазин, ты как в ракушку спряталась. Лиз, ты ведь не завидуешь?

– Да что мне завидовать-то? – спросила я. – Можно подумать, у меня никого нет.

– Есть, конечно, но…

– Что «но»? – вздохнула я. – Мы с Ричардом не хотим жениться. Мы счастливы и так. А я все еще не пришла в себя от того, что ты устраиваешь весь этот карнавал.

– Но почему? – спросила Мэри.

– Потому что думала, что ты не веришь в брак. Пока мы учились в колледже, ты все повторяла: что толку жениться, если один портит жизнь другому, как это было с твоими родителями. Не ты ли обещала, что скорее потратишь десять тысяч на новую ванную, чем на платье-занавеску и свадебный пирог для родственников, которых и в лицо-то не помнишь, потому что годами избегаешь встреч с ними?

– Я прямо так и говорила?

– Да, так.

– Ну что ж… Это было до того, как я встретила достойного человека. Знаешь, я думаю, выходить замуж – это как рожать. Ребенка не хочешь до тех пор, пока он не появился на свет. Ну а уж там забываешь и про варикоз, и про опущение влагалища, и про растяжки, и только ждешь крестин. Наверное, я язвила по поводу замужества, поскольку боялась, что мне никто не сделает предложения. Чтобы все думали, мне наплевать, не зовут замуж – и не надо.

– Понятно. А теперь можно не скромничать.

– Ты немножко завидуешь, да? – шепнула Мэри и легонько толкнула меня в бок.

– Нет. Правда, Мэри, мне не нужны обручальное кольцо и платье, на котором больше рюш, чем на маминых венских шторах на кухне, чтобы поверить в то, что Ричард любит меня, – убежденно заявила я. – Мы счастливы и так.

И я действительно в это верила. Что было настоящим подвигом для женщины, которая родилась в эпоху феминизма. Господи, моя мама в молодости сожгла собственный лифчик, защищая права женщин! (Правда, надо признать, это произошло под воздействием сырного фондю с водкой в 1973 году.) Но когда ты выросла на сказках, которые все как одна заканчивались встречей с прекрасным принцем и свадьбой, трудно поверить в то, что любовь разнообразна и финал может быть совсем иным.

Мы с Ричардом были тонкими и сложными натурами. Он – художник, я – актриса. Мы могли позволить себе нетрадиционное поведение. Честно говоря, я тогда считала, что брак – это для слабаков, неуверенных друг в друге. Я столько раз видела, как через пять лет общения голубки уже ни о чем не могут поговорить, все темы исчерпаны. Им бы расстаться, но они боятся одиночества, боятся, что не найдут никого лучше человека, которого они в глубине души уже презирают. А за всем этим кроется еще один, главный страх – никогда больше ни с кем не переспать. И вот, вместо того чтобы пойти каждому своей дорогой, они решают пожениться. Это помогает на полгода (или сколько там нужно, чтобы по очереди пригласить на обед всех знакомых) – и им снова есть о чем поговорить.

Нет, я не считала, что это единственный возможный исход. Какая-то часть меня верила в бессмертную любовь с прилагающимся к ней похрустывающим свидетельством о браке. Но нам с Ричардом необязательно было жениться только потому, что все так делают. То, что мы жили в гражданском браке, отнюдь не значило, что он любит меня меньше, чем Билл любит мою лучшую подругу Мэри. Ведь правда же?

Глава вторая

Сейчас, оглядываясь назад, я вспоминаю, что тем летом, когда произошли все эти ужасные события, Ричард часто бывал раздражен. Я списывала это на то, что он много работает. Он уходил из дому около шести утра и возвращался поздно ночью, хмурый, испачканный краской. Я не раз шутила, что Ричард видит меня только в пижаме и, должно быть, думает, что я в ней живу. Кажется, я сама видела его только спросонок залезающим в постель после того, как отключалась, отчаявшись его дождаться, или вылезающим из постели следующим утром.

Я была слепа.

Я не видела, что это конец.

Утро страшного дня было таким же, как всегда. Будильник Ричарда прозвонил в шесть часов. Я попыталась немного задержать его под одеялом. Он сказал, что не может, и сонно побрел в ванную. Я похвалила его за преданность делу и снова нырнула под одеяло. Прежде чем уйти в студию, Ричард зашел ко мне, принес чашку чая в моей любимой кружке, поцеловал в лоб и сказал: «Я тебя люблю». Потом ушел.

Я встала через два часа, и начался обычный день. Я отправилась в рекламную фирму, где подрабатывала уже две недели, позвонила в десять часов Бездарной Юнис узнать, не приглашают ли меня на пробы на главную роль в римейке «Касабланки» или, на худой конец, в рекламе кукурузных хлопьев. Нет, таких приглашений не было…

Я пообедала с одной коллегой-приятельницей. Она рассказала, что собирается замуж, а я рассказала о Мэри – до ее свадьбы оставалась всего неделя. Мы поболтали о девичниках, я дала телефон стриптизера, которого заказала для Мэри. Он должен был одеться в костюм пожарного. Точнее, раздеться. Вернулась на работу, подсчитала, какова моя поминутная оплата из расчета оклада, зашла в туалет, потом почитала украдкой журнал под столом, вместо того чтобы обзванивать клиентов. И отправилась домой.

В тот день не произошло ничего, что подготовило бы меня к вечернему событию. Хотя, если бы я верила в приметы, я обратила бы внимание на один знак. Тогда, конечно, я не догадывалась, что это было предзнаменование.

Когда я свернула на улицу, где находилась квартирка Ричарда, в которой мы жили, то услышала жалобный крик черного дрозда. Подойдя к дому, я увидела его. Подбитый дрозд лежал под вишневым деревом, на той же стороне дома, куда выходили окна нашей спальни. На него стрелой летела сойка. Не успела я понять, что происходит, как большая птица одним рывком оторвала дрозду голову.

Прежде чем я успела подойти, сойка улетела. От жалости к убитой птичке у меня перехватило дыхание – Ричард однажды сравнил меня с дроздом, он сказал, что я такая же ясноглазая и живая. Но даже это страшное зрелище не насторожило меня. Придя домой, я, как всегда, сделала себе бутерброд и села перед телевизором ждать Ричарда, как будто это была самая обычная пятница. Надо будет рассказать ему, решила я: черный дрозд, убитый сойкой. Какая ужасная смерть для нежного создания. Разве знала я, что на следующее утро пройду мимо тела бедной птички с чемоданами в руках, с чувством, будто это мне оторвали голову?

В тот вечер Ричард вернулся не поздно, с бутылкой вина, купленной по дороге домой. Он налил мне бокал и в ответ на «Как прошел день?» буркнул: «Нормально». Я напомнила, что на следующей неделе надо купить ему костюм, а то на свадьбу Билла и Мэри пойти будет не в чем. Надо просто заставить себя сходить в магазин. Я пригрозила, что иначе сама отправлюсь в «Маркс энд Спаркс» и куплю твидовый коричневый мешок, не примеряя и не спрашивая его мнения. И вот тут-то он сказал:

– Лиза, нам надо поговорить.

Три страшных слова «нам надо поговорить».

Считается, что именно этих слов так боятся мужчины, если их произносит женщина. Но за четыре года райской жизни ни один из нас этого ни разу не произнес. И сейчас это почему-то не обещало разговора по душам. Вскоре выяснилось, что Ричарду не так надо было поговорить со мной, как просто хотелось высказаться. Что он и сделал.

Он сказал, что не может представить нас вместе в старости, что думает об этом вот уже несколько месяцев кряду и теперь он наконец понял, что между нами все кончено. Он хочет уйти. Точнее, хочет, чтобы ушла я. Из его квартиры и из его жизни. К тому моменту как он договорил, я уже хватала ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег. Я не могла дышать, не могла произнести ни слова в ответ. Я даже плакать не могла. А когда ко мне вернулся дар речи, когда я хотела крикнуть, что я не согласна, что я просто не верю ему, он уже заявил, что будет спать в другой комнате, и захлопнул за собой дверь.

На следующее утро я съехала с квартиры. А что мне оставалось? Ричард ясно дал понять, что не хочет ничего обсуждать. Я попыталась сказать ему, что, может, выходные, проведенные порознь, помогут ему передумать? Может, нам стоит попробовать жить раздельно, но зачем же расставаться? «Я понимаю, – сказала я, – что тебе нужно побыть одному, иногда это каждому нужно». Но как только я предложила ему обсудить все на свежую голову, он просто заткнул уши, как ребенок.

Так что вечером я была уже в ста милях от него, я вернулась в Солихалл к родителям. Ремонт в моей комнате делали в последний раз, когда мне было двенадцать лет. Я тупо уставилась в стену с выцветшими обоями времен восьмидесятых и поняла, что не могу дышать. До меня все еще не дошло, что Ричард говорил всерьез. Каждый раз, как звонил телефон – а он звонил постоянно, потому что мама теперь стала координатором дежурств по району, – я была уверена, что это Ричард хочет извиниться и сказать, что все это просто неудачная затянувшаяся шутка. Ну если не шутка, то хотя бы просто временная неувязка в наших идеальных отношениях. Все кончено? Не может этого быть. Мы же любим друг друга, разве не так? Мы что-нибудь придумаем!

Теперь, думая о прошлом, я вспомнила, что каждый раз, как я упоминала свадьбу Мэри и Билла, Ричард уходил в себя. Однажды он даже сказал: «Не понимаю, зачем вообще надо жениться в двадцать первом веке?» Может, в этом все дело? Страх женитьбы? Это объясняет, почему он отказывался идти в магазин за костюмом. Ричард просто не хотел идти на свадьбу, чтобы не оказаться следующим, кто должен будет сделать предложение. Это же очевидно!

Мне показалось, что я наконец-то все поняла. Это немного успокоило меня. Всю ночь я думала о том, что, если сказать Ричарду, что вовсе не обязательно идти со мной на свадьбу Мэри и что я не жду от него предложения, тогда он придет в себя и примет меня обратно. Я позвонила ему рано утром. Но в нашей квартире его не оказалось. Тогда я позвонила на мобильный.

– Сейчас пять утра, – проворчал он.

– Где ты? – спросила я. – Я звонила тебе домой.

– Какое это имеет значение? – резко ответил он, как будто защищаясь.

– Никакого, – тут же послушно согласилась я. – Просто… Просто я хотела поговорить с тобой, Ричард. Потому что, боже мой… нельзя же просто взять и вычеркнуть четыре года жизни! Нельзя просто выкинуть меня из квартиры, ничего не объяснив!

– Видимо, нельзя, – недовольно хмыкнул он.

– Знаешь, – начала я, – кажется, я понимаю, почему твои чувства ко мне изменились. Ты не хочешь жениться? Ты не хотел идти на свадьбу к Биллу и Мэри? Ты из-за этого затеял ссору? Но тебя никто не заставляет жениться на мне, я там буду всего лишь подружкой невесты. – И я засмеялась через силу.

Ричард вздохнул.

– Я права?

– Я не хочу говорить об этом сейчас, – сказал он. – Я перезвоню тебе позже.

И повесил трубку.

Он никогда не поступал так раньше. Ричард никогда не вешал трубку, не сказав «до свидания» и «целую». И внезапно до меня дошло, что мне уже не суждено проснуться от этого кошмарного сна в нашей двуспальной постели, что Ричард не погладит меня по голове, успокаивая. Я вдруг осознала, что весь этот ужас происходит на самом деле.

Я положила трубку, пошла в ванную, и меня стало тошнить. Меня просто выворачивало наизнанку, пока ребра не заболели. Потом я заплакала. И плакала до тех пор, пока в иссушенном организме не осталось ни капли жидкости. Когда в половине восьмого мама с папой проснулись, они увидели, что я сплю на полу ванной комнаты, положив голову на унитаз (след от стульчака еще несколько часов не сходил с моей щеки). Но это было лучшее, что случилось со мной за последующие пять дней.

Поверьте, будь это в моей власти, в обнимку с унитазом я провела бы значительно больше времени. Я бы заперлась в ванной и умерла голодной смертью. Мои надежды на будущее рядом с любимым человеком оказались всего лишь иллюзией, плодом моего воображения. Не было никакой любви со стороны Ричарда и никакого будущего.

Но эта неделя, самая ужасная в моей жизни, была одновременно самой счастливой и важной в жизни моей лучшей подруги.

В то время как я умирала от боли, Мэри готовилась к грандиозному финалу своего любовного романа. В следующую субботу, в три часа, она войдет в часовню колледжа, в котором мы когда-то учились, торжественно подойдет к Биллу, которого она любит с тех самых далеких дней, и станет его женой. И она хотела, чтобы в этот торжественный момент я стояла рядом. Когда я наконец нашла в себе силы поднять телефонную трубку и сообщить Мэри, что Ричард не придет, она только воскликнула:

– Но это же полностью меняет порядок гостей за столом!

И тут же стала жаловаться, что цены на цветы взвинтили вдвое из-за тли, которая распространилась по Европе. Потом я выслушала рассказ про бестолковую поставку продуктов и про список дорогущих свадебных подарков, отправленный по неправильному адресу, и про белые туфли, которые неимоверно жмут и неизвестно, как в них можно пройти хоть два шага, и только тогда я смогла наконец вставить слово и объяснить, почему именно Ричард не придет на свадьбу.

Мэри замолчала.

Я шмыгала носом и слушала пустоту в трубке.

– Лиз, милая, – услышала я наконец, – но ты же не хочешь сказать, что тоже не придешь?

Разумеется, именно это я и хотела сказать. Я думала, Мэри поймет. Даже если забыть о том, что тебя только что бросили, быть подружкой невесты – кошмар, если тебе перевалило за четырнадцать. На дворе двадцать первый век. В наше время в космос могут послать целый женский экипаж. Женщины во всем мире открывают лекарства от неизлечимых болезней, ведут переговоры с целью урегулирования военных конфликтов и пишут романы, заставляющие человечество задуматься о своей судьбе. Но когда девушка идет в церкви следом за невестой, в платье, которое больше подошло бы шестилетней девочке, никого из присутствующих даже близко не интересуют ее достижения. Им наплевать, даже если она стала президентом фирмы или только что подписала контракт на издание трех своих книг. Единственное, что их интересует, – что же все-таки не так с этой девушкой, раз она сама до сих пор не замужем?

А меня, к тому же, еще и бросили только что. Бросили! И это сделал не просто друг или случайный молодой человек, это сделал Ричард – любовь всей моей жизни. Мой единственный. Мой любимый. Не может же Мэри, зная это, требовать от меня присутствовать на свадьбе и быть в центре внимания почти наравне с ней! Брошенная девушка в розовом платье с рюшами – вот так зрелище! Нет, это пытка. Организация «Международная амнистия» пришла бы в ужас. Даже злейшему врагу не пожелаешь такого.

– Мэри, – начала я, уже ненавидя себя за то, что собиралась сказать, – боюсь, я действительно не…

Закончить мне не дали.

– Ублюдок! Самовлюбленный ублюдок! – заорала Мэри. – Скотина, как он мог так поступить со мной!

– Мэри, не с тобой, а со мной, – резонно заметила я. – Ричард бросил меня.

– Я выхожу замуж уже в субботу, – продолжала она, не обращая внимания на мою реплику, – разве он не знает, как это трудно? Я вся на нервах. Мне только что пришлось перезаложить дом, чтобы заплатить за цветы; поставщики убеждают меня согласиться на лосося вместо заказанных устриц, потому что они, видите ли, неправильно меня поняли; туфли от Эммы Хоуп все в крови, потому что я стерла ноги еще на примерке, а теперь еще и ты хочешь оставить меня одну только потому, что этот гад Ричард умудрился бросить тебя именно сейчас! Я могла бы догадаться, что он подложит мне какую-нибудь свинью, – продолжала тараторить Мэри, – он всегда ненавидел меня, Лиз. Все время, что вы с ним встречались, он осуждал меня. И не пытайся этого отрицать. Он специально решил отравить лучший день в моей жизни. Так вот, этого я ему не позволю! Свадьбу он мне не испортит. Даже если мне придется притащить тебя в церковь за волосы, ты будешь рядом со мной!

Последнюю фразу она произнесла уверенно и непреклонно.

– Но я ужасно выгляжу, – прохныкала я.

– Да брось, – парировала Мэри, – подружка невесты и не должна выглядеть сногсшибательно. Я заеду за тобой завтра в два, и мы поедем на репетицию.

Мэри повесила трубку. Видимо, решила разобраться с поставщиками.

* * *

Вот так и получилось, что я оказалась перед выбором: либо напялить платье с рукавами-фонариками, либо лишиться лучшей подруги. Я вернулась в комнату и, рухнув на диван, уставилась в потолок – мое постоянное занятие в последнее время. В пять часов мама принесла мне тарелку куриного супа. Пришлось сесть и проглотить ложку, потому что мама смотрела на меня не отрываясь. Горло болело.

– Что сказала Мэри? – спросила мама.

– Что завтра заедет за мной и повезет на репетицию.

– Да? Значит, ты не отказалась быть подружкой на свадьбе?

– Она грозится убить меня, если я откажусь.

Мама с облегчением похлопала меня по руке.

– Что ж, Мэри столько денег потратила на платье, – напомнила она. – В любом случае тебе стоит пойти на прием. Подружке невесты достаются все неженатые мужчины, приглашенные на свадьбу.

Она сделала широкий жест, обводя рукой комнату так, словно в ней толпились десятки женихов.

– Спасибо, мам, – вздохнула я.

Вот как мама все это воспринимает: «Рассталась с одним? Найди другого». Да о каком другом может быть речь? Это же не колготки поменять, в конце концов. Ричард один, другого нет. Не пойдешь в «Маркс энд Спаркс» и не купишь другого, такого же качества, с таким же вкусом и запахом. Это в двенадцать лет можно было вылечиться от любви, отправившись на свидание с новым кавалером, поярче накрасив губки. Сейчас этот номер не пройдет.

– Кто знает? – продолжала мама. – Может, тебе даже приглянется шафер?

– Мама!

Это еще менее вероятно. Шафером будет мой бывший. Его зовут Брайан Корен, он учился вместе с нами в университете. Сейчас он банкир, живет и работает в Нью-Йорке, где, кстати, и родился. В Англию он прилетает специально на свадьбу Мэри и, к слову сказать, с «прицепом» – у него есть невеста.

– Ешь суп, – сказала мама. Она поняла, что меня не взбодрить перспективой нового романа. – Ты совсем отощала.

– Я не могу есть, – проныла я. – Я хочу умереть.

– Нельзя, – спокойно сказала мама. Таким же тоном она говорила, когда я хотела покончить с собой перед экзаменами в университете. – Ты должна пойти на свадьбу. Постарайся не думать об этом подлеце.

Подлец. И это мой Ричард!

Мама оставила меня одну и прикрыла дверь. Я вновь уставилась в потолок.

Ричард, мой Ричард. Как же так случилось, что мы расстались? Как случилось, что я лежу и смотрю в потолок на детской кровати в доме родителей, а он – где-то в Лондоне, в другой кровати, с кем-то другим.

С кем-то другим?!

Нет, только не это, пожалуйста, только не это! Меня опять затошнило.

В голове у меня заело, как старую пластинку, и я снова и снова прокручивала в памяти наш последний разговор. Ричард, мужчина, который каждую ночь твердил, что любит меня, закончил последний телефонный разговор признанием в том, что я стала для него обычной и неинтересной. Ниже его уровня. Это было вчера, когда я позвонила ему в три часа ночи и заставила ответить, в чем причина нашего разрыва. Он сказал, что вся глубина его любви – это моя выдумка. Он даже попытался убедить меня в том, что его признание в любви в утро страшного дня к делу не относится. Вот и сказке конец, как говорится.

Как я могла не заметить, что его любовь ко мне умерла?

А по каким признакам я должна была это заметить, спрашивала я себя.

По тому, что Ричард подарил мне огромный букет роз в четвертую годовщину нашего первого свидания? По прелестной картине в раме, преподнесенной мне на День святого Валентина? Была ли признаком умершей любви открытка ко дню рождения, в которой Ричард написал от руки: «Поздравляю с еще одним замечательным годом, проведенным вместе»? А ведь он подарил мне ее за месяц до разрыва. Да боже мой, ни один Шерлок Холмс не увидел бы во всем этом предвестия беды.

Сидя в одиночестве в бывшей детской, я чувствовала себя Гердой из сказки о Снежной королеве (помните, та еще заколдовала ее друга?).

Глава третья

– Я хочу умереть, – сказала я своему отражению в зеркале на следующее утро.

Вид у меня был такой, точно я и вправду собралась откинуть копыта. Еще одна бессонная ночь. Еще одна ночь, когда я копошилась в туманном прошлом, пытаясь вычислить, когда, в какой роковой безвозвратный момент все пошло наперекосяк. Я измучила себя, вспоминая, что именно мы с Ричардом делали в это же время неделю назад. В это время мы вместе лежали в постели. В это время я была счастлива.

В четверть пятого меня озарило: возможно, Ричард решил порвать со мной, когда я пролила вино на дорогущий пиджак искусствоведа, которого он «обрабатывал» на открытии галереи битый час? Я тут же набрала номер Ричарда, чтобы он сказал мне – да, дело именно в этом, и я тут же пообещала бы, что подобное никогда не повторится. Ничего не вышло. Ричард предусмотрительно снял трубку и положил ее на ночь рядом с телефоном. Мобильный он выключил.

* * *

Днем Мэри приехала за мной и потащила на репетицию свадебной церемонии. Она специально сама приехала из Лондона на машине, чтобы я не дала деру в последний момент. Садясь за руль, подруга сказала, что у меня есть ровно столько времени, сколько займет наша дорога из Солихалла до церкви, чтобы выговориться всласть. После чего, предупредила Мэри, при всем уважении к моему неизбывному горю она ждет от меня исполнения всех обязанностей верной подруги, которая должна поддержать ее в трудном деле подготовки к великому дню. У меня было полтора часа. Я воспользовалась ими по полной программе.

Мне хотелось, чтобы Мэри приняла версию о том, что у Ричарда просто панический ужас перед свадьбами и перспектива сопровождать меня, а потом еще сидеть на банкете в окружении бесчисленных родственников, заставила его трусливо поджать хвост и бежать.

– Он не хочет жениться, – уверенно подытожила я. – Все дело в этом. Не случайно он решил расстаться именно сейчас.

– Он не хочет тебя, – отрезала Мэри мрачно.

– Вот увидишь, завтра, когда все будет позади, Ричард сам позвонит мне, – с надеждой сказала я.

– А я уверена, что его мобильный валяется где-нибудь под грудой женского белья и он не услышит его по крайней мере до среды.

– Да не отнимай же ты у меня последнюю надежду! – взмолилась я.

Мы подъехали к нашему бывшему колледжу. Мэри несколько раз объехала его кругом, высматривая место, чтобы припарковать «мерседес». Наконец, отчаявшись найти что-либо подходящее, она стала парковаться «задом».

– Лиз, я тебя очень люблю, – сказала подруга, включая задний ход, – и очень хотела бы вселить в тебя немного надежды, – продолжала она, пытаясь поставить машину параллельно тротуару. – Но все, что я тебе сейчас скажу, очень далеко от надежды. И все это тебе не понравится. Ричард бросил тебя за неделю до моей свадьбы. Ты говоришь, он боится жениться. А я говорю, ему это и в голову не приходило. То, что это событие совпало с моей свадьбой, – случайное стечение обстоятельств, хотя и показывает, насколько мало он думал о тебе – и обо мне, кстати, тоже. Иначе просто подождал бы недельку, прежде чем совершить свой гнусный поступок, вот и все. По большому счету, ни один мужчина не боится жениться, – продолжала она. – Чем плоха перспектива заниматься любовью когда заблагорассудится, а вернувшись домой с работы, видеть улыбку и получать готовый ужин, и так изо дня в день? Нет, в этом нет ничего страшного. Но вот чего мужчины действительно боятся, так получить все это не от того человека. И, положа руку на сердце, женщины тоже. Жениться по ошибке – вот это действительно ад. И для Ричарда ты – ошибка. Такие дела. Все, время вышло.

Мэри наконец втерлась в крошечное пространство между двумя машинами, так что нос «мерседеса» наполовину перекрыл дорогу, и стремглав бросилась к часовне, волоча меня за собой.

Я не бывала в этой часовне с момента окончания колледжа. Сказать по правде, ни в одной другой я тоже за это время не бывала, а прошло, кстати, уже почти десять лет.

Но сейчас, войдя в дубовые двери, я вспомнила все так ясно, словно и не уходила. Все тот же запах мастики для полировки скамей, все то же волшебное кружение пыли в лучах света, падающего из разноцветных витражей. А вот и пятно от бензина на полу, оно здесь с тех самых пор, как один сумасшедший студент в 1957 году подъехал к алтарю венчаться прямо на мотоцикле. Словно и не было всех этих лет.

Но сколько всего изменилось!

И разумеется, нашему священнику не терпелось узнать, что именно.

– Лиза!

Он уже шел мне навстречу, широко улыбаясь. Я удивилась, что он помнит, как меня зовут. Я не часто посещала его службы в студенческие годы в Оксфорде. В те времена субботнее утро посвящалось в основном похмелью, а не пению гимнов.

– Очень приятно видеть тебя под этими сводами! Как ты жила все эти годы?

– Неплохо, – начала я, – пока на прошлой неделе не…

– Билла не видели? – прервала меня Мэри. Я обещала ей, что бы ни случилось, не говорить о своих бедах в месте, где ей предстоит венчаться. Плохая карма, так она выразилась.

– По-моему, Билл вышел купить сигарет, – сказал священник.

– Он обещал бросить курить после свадьбы, – сердито сказала Мэри. – Да где же он, черт возьми!

Священник побледнел.

– Простите, святой отец. Я хотела сказать, где он, блин горелый.

Интересно, подумала я, по канонам церкви «блин» считается ругательством или нет?

– Уже давно пора начинать, – не унималась Мэри. – После репетиции мне надо успеть купить чулки телесного цвета!

Еще минута, и участь Билла была бы решена. Но он успел.

– Итак, – начал священник, потирая руки в знак готовности приступить к церемонии, – все собрались? Жених, невеста, подружка невесты? Отец?

– Приезжает завтра утром, – ответила Мэри. – Не может пропустить матч любимой команды.

Священник кивнул.

– Шафер?

– Прибывает в Хитроу в шесть тридцать утра, – сказал Билл. – С Божьей помощью.

– На Бога надейся, да сам не плошай, – заметил священник. – Будем надеяться, что команда вашего отца победит, а английские летные службы не оплошают.

– В каком смысле? – раздраженно спросила Мэри.

– Просто хотел пошутить.

– Простите, – смягчилась она. – Я такая нервная стала. А тут еще звонят из ателье и пытаются уговорить меня на желтые петли к пуговицам. – Мэри обернулась к Билли – в ее глазах было отчаяние. – Желтые петли! Ты представляешь? И белых роз нигде нет. Все съела какая-то тля.

– Хм-м, хм-м, – деликатно перебил священник. – Продолжим? Жених, вы стоите здесь. – Он подвел Билла к алтарю. – Невеста и подружка, вы идите туда, за дверь. Завтра с вами будет служитель, который поможет за всем проследить. Итак, при звуках органа вы начинаете медленно идти к алтарю. Но не сразу, отсчитайте сначала три такта. Дальше вы идете медленно, слушая музыку. Следите, чтобы не споткнуться. Особенно вы, Мэри, вы будете в длинном платье. А на прошлой неделе, вы не поверите, у меня была невеста в брюках. Очень современно. Не то чтобы я одобрял брюки в церкви. Но с другой стороны, эти ребята могли вообще не венчаться, так что грех жаловаться… Да, так вот, вы медленно идете к алтарю, но не слишком медленно. Чтобы не получилось так, что музыка закончится прежде, чем вы подойдете.

– Закончится? – Мэри в ужасе вытаращила глаза. – И часто это бывает?

– Не очень, – успокоил священник. – Пройти-то надо четыре метра.

– А если вдруг кончится, органист ведь может сыграть еще раз? – не успокаивалась Мэри. – Не могу же я идти в тишине!

– Да, но если органист снова заиграет, вы подойдете прежде, чем он закончит, и вам придется стоять у алтаря и ждать конца музыки. Это еще хуже.

– Ну может же он просто приглушить звук, если увидит, что я уже подошла? – в отчаянии спросила Мэри; в ее глазах застыл ужас.

– Мэри, да не будет ничего такого, – прервал Билл. – Ты все успеешь вовремя. И музыка не закончится.

– Да, конечно, – буркнула Мэри, разворачиваясь и хватая меня за руку, – вы все так говорите. – Она потащила меня вверх по проходу к вестибюлю. – Вот так мне и про белые розы говорили, что все будет в порядке. Никому нельзя доверять в наше время. Сколько ни заплати, все равно не получишь никаких гарантий. Всё не так, всё. Дурдом какой-то!

– В день свадьбы все изменится. Все будет в порядке, – успокоил ее священник.

– Пусть только попробует не быть, – фыркнула Мэри.

– Итак, – громко сказал священник, – все готовы. Начинаем. Музыка! Ждите три такта. Теперь пошли. Там-там – та-там… – пропел он.

Мы стремительно двинулись к алтарю, наш быстрый шаг был скорее похож на медленный бег. Когда мы оказались перед священником, я слегка запыхалась.

– Не будет ничего страшного, если вы будете идти чуть медленнее, – заметил он.

– Хорошо, завтра пойдем тише, – сказала Мэри, – а сейчас нам надо поскорее закончить, мне еще нужно купить чулки. Вы не знаете, в Оксфорде есть магазины, которые работают после шести?

Священник не знал. Тем не менее остаток репетиции прошел быстро: повернитесь, преклоните головы, скажите то, скажите это, обменяйтесь кольцами, подойдите…

– Все запомнила? – спросила Мэри, оборачиваясь ко мне.

Я вообще не понимала, что происходит.

– Теперь клятвы, – начал священник.

– Вы же пропустили часть молитвы, – рявкнула Мэри.

– Да, он опустил «в горе и в радости», – сказал Билл.

– Лучше бы он…

– Хочешь оставить тот кусочек, где говорится про любовь? – догадался Билл.

– О, милый, – Мэри повернулась лицом к будущему мужу и облегченно вздохнула. – Прости. Я веду себя как психопатка, да?

– Я сам такую выбрал, – вздохнул Билл.

– Прости.

В этот миг любовь между ними была осязаема. Когда Билл взял Мэри за руку, изображая обмен кольцами, он улыбнулся, словно в его ладони оказались все несметные сокровища земли. В его глазах, сквозь пелену самых настоящих слез, светилась нежность. Взгляд Мэри, которым она ответила Биллу, был лучезарным.

Это была любовь.

А ведь сейчас только репетиция свадьбы.

Иногда, когда видишь влюбленную парочку в отделе замороженных продуктов в супермаркете, становится тошно. Но смотреть на Билла и Мэри, когда они обменивались клятвами у алтаря, было подарком судьбы. И на долю секунды я сама растворилась в их любви.

Но в следующий же миг боль потери опять пронзила меня, словно гвоздь в подошве туфли.

А Ричард любил меня так когда-нибудь? Вот о чем я спрашивала себя, когда Билл и Мэри произносили клятвы тихими и счастливыми голосами. Смотрел он на меня так, словно готов был умереть от счастья? Словно ничто, даже мировая катастрофа, не имело значения, если я была рядом, в его объятиях? Словно он любил меня?

Нет, что-то я такого не припомню.

– И в этот момент, – перебил священник мои невеселые размышления, – я скажу: «Теперь жених может поцеловать невесту».

Билл жадно прильнул к губам Мэри.

– Хм-хм, – деликатно прокашлял священник. – Видите ли, вы еще не женаты.

Мэри шутливо оттолкнула Билла.

– Простите, святой отец.

– Ничего. Мне радостно видеть молодых людей, которые столь явно предназначены друг для друга.

И это было так. Я всем своим разбитым сердцем согласилась с ним.

– Это все? – спросила Мэри.

– Все. Есть вопросы?

Мы покачали головами.

– Хорошо. Тогда увидимся завтра, в три часа.

Мы вышли на солнышко. Мэри, слегка забалдевшая было от поцелуя, вдруг снова сжалась в пружину.

– Боже мой! Уже пять часов! Мне срочно нужно купить эти проклятые чулки, пока магазины не закрылись. Билл, где наши кольца? – спросила она. – Ты положил их в надежное место?

Билл кивнул и похлопал себя по карману. Вдруг лицо его перекосилось – там было пусто.

– Билл!!! – взвизгнула Мэри и ткнула его кулаком в живот. – Где они?

Билл упал на газон, хватая ртом воздух. Это был особый газон, по нему имели право ходить исключительно члены совета колледжа. Сидеть на нем, имея звание только бакалавра, строжайше запрещалось.

– Они в сейфе! – успел прокричать жених между ударами фирменной сумочкой по голове. – Я положил их в сейф в отеле!

– Ах так, – не угомонилась Мэри, – тогда вот тебе за то, что дразнишься, зная, как я волнуюсь, а это за сигареты перед репетицией. Нет, поверить не могу, что выхожу замуж за такого черствого, эгоистичного…

В этот момент в дверях церкви показался священник. Мэри наклонилась к Биллу и помогла ему подняться.

– Мы тут немножко попаслись, – улыбнулась она священнику. – Ты поможешь мне выбрать чулки? – обратилась она ко мне.

– Сейчас, боюсь, я оставила сумочку на скамейке.

Мэри не стала расспрашивать.

– Хорошо, я подожду тебя здесь.

Я направилась в церковь, слыша за спиной поскуливание Билла, которого Мэри схватила за ухо, выпытывая номер сейфа. Незаметно спрятав маленькую сумочку, я вошла в церковь. Внутри было пусто, я прошла вперед и села на скамью.

В колледже Мэри изучала психологию, вскрывала человеческие черепа, резвилась в лаборатории нейропсихологии со спинным мозгом, как девочка со скакалкой, и убедила себя и меня – в то время впечатлительную студентку факультета английской литературы – в том, что жизнь сводится к химической реакции натрия и калия, посылающей электрические импульсы в нервные клетки. Человек – набор химических элементов, не более удивительных, чем глыба угля, говорила Мэри. Эмоции – результат химических реакций, считала она. И любовь тоже.

Но это не помешало ей влюбиться. Вот и мне сейчас хотелось поверить, что существуют силы более могущественные, чем реакции между углеродом, натрием и капелькой воды. Мне хотелось поверить в чудо. Мне хотелось молиться.

– Боже мой, – прошептала я, – слышишь ли Ты меня?

Гром в ответ не грянул.

– Я знаю, что виновата: я не молилась уже много лет, а в церковь не ходила еще дольше, – продолжала я. – Вряд ли на моем небесном счете остался еще кредит, но сейчас мне так нужно чудо.

И по-прежнему никакого знака.

– Завтра моя лучшая подруга выходит замуж, я обещала быть подружкой невесты на свадьбе, но боюсь, мне не справиться самой. Я просто умру. Господи, я понимаю, я должна молиться о более важном, о мире во всем мире, об исцелении от неизлечимых болезней, о том, чтобы не было войн и люди не голодали… Но все, что мне нужно сейчас, это чтобы Ричард Адамс вернулся ко мне. Я знаю, он будет счастлив со мной, и я тоже буду счастлива, и только тогда не испорчу свадьбу своей лучшей подруге. Пусть он вернется ко мне сейчас, и я никогда больше ни о чем не попрошу. Я вечно буду верить в Тебя. Я отдам все деньги на благотворительность. Все свободные деньги, – быстро добавила я. – И никогда не буду отпускать непристойных шуточек…

Я бы продолжала молить о чуде, но тут услышала, как дверь за моей спиной со скрипом распахнулась. Церковных пожертвований явно не хватало на масло.

– Ну что, нашла, что искала? – нетерпеливо спросила Мэри.

– Надеюсь, – сказала я, вставая с трудом. – Даст бог, все будет хорошо. Господи, прости, что поминаю имя Твое всуе, – тут же поправилась я.

– Ты что, молилась? – спросила Мэри, опуская глаза.

Я кивнула, не в силах избавиться от чувства, что делала что-то непристойное.

– Догадываюсь, о чем ты просила, – театрально вздохнула Мэри.

Я вновь кивнула.

– Лиза, Лиза, – покачала она головой. – Ты безнадежна. Разве молитва что-то меняет? Напиши еще желание на бумажке и отправь Санта-Клаусу.

– Как ты можешь?! – прошептала я в ужасе. – Ты же завтра венчаешься здесь!

– Это для фотографий, – объяснила подруга, закатывая глаза. – Венчаемся в церкви, чтобы фотографии получились красивые. Кому охота смотреть на регистрацию в бюро записей гражданского состояния?

Что ж, пожалуй, она права.

Остаток дня мы провели, обходя с Мэри один магазин за другим с дотошностью первоклассниц, выбирающих школьные туфли. Конечно, Мэри нашла подходящие чулки в первом же магазине, но не могла же она так легко их купить. Ей потребовалось обойти еще как минимум восемь магазинов, чтобы сравнить одни чулки с другими, а уж только потом воскликнуть: «Все, возвращаемся и покупаем ту, первую, пару».

В трикотажном отделе «Джона Льюиса» Мэри встретила еще одну будущую невесту и обрела наконец чуткую собеседницу в соратнице по несчастью. Проблема поиска чулок была, как оказалось, еще цветочками.

– Никто не понимает, – сказала незнакомка, качая головой. Блики в ее волосах были крайне неравномерны, и создавалось впечатление, что она красила волосы на скорую руку. – Все думают, ты обязана светиться от счастья с момента помолвки. Но готовиться к свадьбе – это такая нервотрепка! Чего только стоит определиться с местом венчания, но, как только место выбрано, будь уверена, оно окажется занятым именно в день вашей свадьбы. А платье! И платье подружки невесты! Что за жуткое испытание! Хорошо еще, если подружка найдется прежде, чем ты переругаешься со всеми знакомыми девушками и женщинами. А заказ еды, о, только не это! А список подарков!

– Да, – вздохнула Мэри, театрально возводя глаза к небу, – это просто кошмар.

Список подарков – кошмар? Ну уж извините. По мне, так ходить по магазинам, записывая все, что тебе хочется, чтобы друзья потом купили это в подарок, вовсе не кошмар.

Слушая о прочих бедах, преследующих невест, я почувствовала, как мое сердце покрывается тоненькой корочкой льда. Мэри стонала, что просто уму непостижимо, как люди умудряются найти приличный цветочный магазин, который не напортачит с поставками, а я думала, что уму непостижимо совсем другое: как эти взбалмошные девицы умудрились подцепить двух почти нормальных мужиков и зародить в них желание жениться? И что случилось с моей лучшей подругой? Какая загадка кроется в возможности надеть на палец обручальное кольцо, что ради этого вменяемая, веселая, преуспевающая женщина превратилась в безумную, брюзжащую, глупую тетку, способную говорить только о петельках и оборках на платье?

«Взгляните на меня! – хотелось мне крикнуть. – Да если бы Ричард сделал мне предложение, я улыбалась бы с момента помолвки до разрезания торта. Я бы не жаловалась, что мне привезли не те сахарницы, которые были на картинках в свадебном каталоге „Джона Льюиса“. И не говорила бы, что он должен пропустить матч Англии против Германии в соревновании на Кубок мирового первенства потому, что мне приспичило выходить замуж в годовщину свадьбы моих родителей. Я вообще никогда не жаловалась Ричарду. Никогда не ворчала. Так почему это вы, а не я, выходите замуж? Почему вы заслуживаете этого, а я нет?»

Меня вдруг напугало, сколько во мне желчи. Еще неделю назад лучшей подружки для невесты, чем я, было не придумать. Я готова была с бесконечным терпением делить все тревоги, связанные со свадьбой. Я организовала такой девичник, от которого должны были вздрогнуть почти все клубы на Оксфорд-стрит, вздрогнуть и отказаться от проведения подобных мероприятий лет на десять. Но вдруг оказалось, что кольцо – спасательный жилет, а я налетела на айсберг и тону без него. Более того, я почувствовала отвращение, которое набухало внутри меня, грозя прорваться наружу.

– Никто меня не понимает, – говорила новообретенная подруга Мэри, – помощи ни от кого не дождешься. И благодарности от его родственничков я тоже не получу, уж поверьте. Ужас. Просто ужас.

И тут меня прорвало.

– Послушайте, – сказала я. – Вы же выходите замуж. Это свадьба, а не похороны, счастливый день. Никто не умер, никто не заболел. Давайте, продолжайте занудствовать и получите развод, не дождавшись первой годовщины!

– Лиз! – в ужасе воскликнула Мэри.

Другая невеста замерла, раскрыв рот.

– Ушам своим не верю! – потрясенно произнесла Мэри.

– Знаешь, я тоже, – ответила я и закрыла рот рукой. Кошмар, неужели все это сказала я?

Я бросилась из магазина плача и, разумеется, с размаху налетела на автоматическую дверь. Такую дверь, которая сама открывается, если кто-то к ней прислонится. Меня тут же отбросило назад – к бурному восторгу двух школьников.

Мэри пришла мне на помощь. Она рывком подняла меня на ноги и строго сказала:

– Ты расстроила бедную девушку. Как можно быть такой бессердечной?

– Ну почему она? – пролепетала я. – Чем она лучше меня? Почему на ней хотят жениться, а на мне нет? Почему Ричард меня бросил?

К этому моменту вокруг нас уже собралась изрядная толпа, и по тому, как они на меня смотрели, было ясно, что они знают ответ.

Тем же вечером нас поселили в «Рэндолфе» – самом большом и известном отеле Оксфорда.

Помню, раньше я просто мечтала в нем пожить. Студентками, питаясь сомнительными котлетами и картошкой в мундире, купленными в фургончике, который был припаркован у ворот колледжа, мы с Мэри часто прижимались носом к окну ресторана «Рэндолф» и представляли, каково это – сидеть там, внутри. Я была родом из маленького городка, и даже вид тучного мужчины в смокинге, которого рвало прямо на собственные ботинки, в то время как официанты проплывали мимо него с самым невозмутимым видом, не избавил меня от иллюзии, что «Рэндолф» является вершиной роскошного и изысканного образа жизни. Вот разбогатею, думала я, и буду останавливаться в «Рэндолфе». Прошло десять лет, а я так и не разбогатела. В отличие от Мэри.

Мэри заказала для меня шикарный двухместный номер, тогда она еще думала, что мы приедем с Ричардом. Когда подруга впервые объявила, где мы проведем ночь перед свадьбой, я, помню, тут же стала планировать, как сама проведу это время с Ричардом. Новое белье. Ванна с пузырьками. Шампанское. Ночь в непривычной обстановке, подальше от квартирки на Тафнелл-парк, вернет романтику нашим отношениям, решила я, не задумываясь особо, а почему, собственно, ее надо возвращать.

Однако, узнав, что двухместная кровать мне в ближайшее время не понадобится, Мэри решила сэкономить, и в результате мне достался крошечный одноместный номер с видом на парковку. Вот вам и романтика, и ванна с пузырьками! В моей нынешней ванне места хватило бы только одному. Я все же решила ее набрать и, глядя на воду, вдруг представила себя лежащей с перерезанными запястьями в постепенно алеющей воде.

Что бы я ни сделала, я только испорчу Мэри свадьбу. Вопрос только в том, что хуже – исчезнуть, покончить с собой или просто отравить счастливую атмосферу, присутствуя на мучительной церемонии с несчастным лицом, едва сдерживая слезы?

– Мэри, я не могу, – сказала я в очередной раз.

Подруга сидела, опустив руки в чашку с теплым оливковым маслом. Это было придумано специально, чтобы кожа стала мягкой и прозрачной, и, когда будут делать фотографии обмена кольцами, невероятная нежность ее рук запечатлится навсегда.

– Я не могу быть на свадьбе, – продолжала я. – Я знаю, что только все испорчу.

– Ты все испортишь, если не придешь, – отрезала она.

– Я проплачу всю церемонию.

– Все подумают, что ты плачешь от счастья.

– Нет, не подумают. Это совсем разные слезы. Я не умею притворяться.

– Ты целый год училась на актрису, – раздраженно бросила Мэри. – Вот и сыграй!

Но разве есть актриса, которая смогла бы улыбаться весь день, мечтая только о том, чтобы упасть на каменный пол часовни и молить Бога поразить ее громом и молнией? У меня не будет перерывов между дублями, когда камеры выключаются и можно уйти в свой обустроенный вагончик, погрузиться в джакузи и выплакаться.

Слова Ричарда о разрыве были как пуля, застрявшая в груди. Я не умерла, но рана болела, и каждый вдох давался с таким трудом, словно был последним. Холод нашего разрыва затоплял меня постепенно, как жидкость наполняет легкие. Меньше всего я хотела слышать, что в один прекрасный день эта боль сделает меня сильнее. Что это поможет мне стать прекрасной актрисой, как сказала мама. Неужели никто не видит, что я не доживу до этого дня? Мои раны смертельны. Поражено все – голова, легкие, сердце.

– Поверь, Ричард этого не стоит, – пробормотала Мэри, вытирая масло с рук и рассматривая свежеотполированные ногти. – Иди спать, Лиз. Тебе надо отдохнуть.

– Я не могу спать, – простонала я. – Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу его проклятое лицо.

Мэри протянула мне пару таблеток снотворного.

– Они на травках, не такие, как валиум, – сказала она. – Но если ты запьешь их виски – одной порцией, не больше, – ты мгновенно отключишься. – Мэри знала, о чем говорит, валиум был когда-то в ее репертуаре.

– А можно я приму четыре таблетки? – попросила я.

– Нет. Нельзя. И не запирай дверь. Когда закончу с ногтями, я приду и проверю, не натворила ли ты глупостей.

– Хорошо.

– Если запрешь дверь, мне придется позвать дежурного и взломать замок, – добавила она.

– Не запру.

Ну и как это вам? Моя лучшая подруга, вместо того чтобы думать о свадебных клятвах, должна беспокоиться, не покончу ли я с собой.

Я легла в постель и, помолясь, проглотила таблетки. На этот раз молитва была не о том, чтобы Ричард вернулся. (Я проверила мобильник, и последняя надежда рухнула. В списке вызовов был только один номер, мамин.) Ясно, что сегодня мы с Ричардом уже не воссоединимся. Это и ежу понятно. Чуда, о котором я просила, не произошло. Так что на этот раз я молила об одном – пусть я не проснусь.

Глава четвертая

Разумеется, молитва не помогла. Проснувшись в отеле «Рэндолф», где мы должны были провести с Ричардом ночь в мягкой постели, я испытала тот сладкий момент счастья, когда еще не помнишь, кто ты и где. Но реальность тут же пронзила меня острым, как кинжал, напоминанием: тебя бросили, детка. И, словно этого было мало, тут же нанесла свой удар невыносимая головная боль – очевидно, следствие коварных таблеток на травках в сочетании с содержимым мини-бара. Ощущение было такое, словно внутри черепа Англия всю ночь играла против Аргентины. И проиграла. Обиженные болельщики били витрины и дрались с полицией.

Громко хлопнула дверь. Болельщикам это не понравилось. Оказалось, это Мэри заказала завтрак, к которому приложила записку: «Съешь все. Я не хочу, чтобы ты грохнулась в обморок у алтаря». Яичница с хрустящими кусочками бекона на гренках. Моя любимая. Но я не могла даже смотреть на нее. Я уже неделю не притрагивалась к еде, только щипала виноград и изредка пила воду. Оказалось, это не так уж вредно.

Можно было бы разрекламировать это так: «„Диета горя и потерь“ – потеря веса гарантируется! Хотите похудеть на два размера за неделю? Нет ничего невозможного. Просто надо, чтобы вас бросил любимый, – только и всего. Поверьте, на шоколад и чипсы вас больше не потянет». Если только не выйдет реклама с таким текстом: «„Милки вей“ содержит столько стрихнина, что вы отбросите копыта прежде, чем доедите плитку».

Я годами сидела на диете, бегала по три круга по парку после каждого съеденного «марса», но стоило Ричарду меня бросить, и лишние килограммы стали таять со скоростью льда на солнцепеке.

Сегодня оказалось, что платье подружки невесты, в котором полгода назад я была похожа на крепенькую буфетчицу, болтается на мне, как на вешалке. Щеки ввалились, как лунные кратеры; о ключицы можно было уколоться. А вот грудь не обвисла, как я всегда боялась, нет. Она словно попала в Бермудский треугольник и исчезла. Бесследно, словно ее и не было.

Портниха, которая пришла вместе с Мэри, попыталась внести некоторые изменения, чтобы платье село, – подколола там, подложила здесь, но ни это, ни специальный силиконовый лифчик не могли помочь. Я болталась в платье, как язычок в колокольчике. Оно было сшито на другую Лизу Джордан, ту, которая когда-то была счастлива с Ричардом.

– Боже мой, Лиз, это просто ужас, – признала Мэри. Она смотрела, как сперва портниха, а затем и ее мама пытаются набить мой лифчик салфетками, носками и даже, отчаявшись, засунуть в него пару апельсинов.

– Ничего удивительного, – огрызнулась я. – Можно подумать, розовый кринолин мог когда-то меня украсить! Мы знали, что это будет ужас.

– Да уж, это Ужас с большой буквы! Мы хотели, чтобы ты не отвлекала внимание от невесты. А теперь все будут таращиться только на тебя. Ты же выглядишь как гуманоид в блестящем фантике!

Это была правда. Моя голова казалась теперь слишком большой по сравнению с новым тощим тельцем. Яркая ткань выглядела на фоне болезненно-бледной кожи как оберточная бумага для подарков. Даже высокая прическа не спасала, я все равно была лишь жалкой копией Лизы Джордан. Неудачной ксерокопией самой себя. Заляпанной и долго пролежавшей на подоконнике. Специально приглашенная девушка-визажист попыталась толстым слоем тонального крема (еще дюйм поверх моего утреннего макияжа) придать хоть какой-то цвет моему лицу, но даже профессиональная кисть не могла скрыть тени под глазами.

– Меня только что бросил любимый человек, – попыталась я объяснить, когда она близко поднесла к моим глазам кисточку с тушью и попросила не моргать так часто. – Самый любимый на свете. На прошлой неделе. Просто сказал, что я ему больше не нужна. Мы четыре года были вместе. И никаких объяснений.

– Уф-ф, – сказала девушка. – Не удивительно, что вы так ужасно выглядите. Пожалуй, в этом случае нам понадобится водостойкая тушь.

Полчаса спустя, когда она нанесла побольше румян – причем кисточку визажистка подносила в основном не к бежевой, а к ярко-рыжей коробочке, – она спросила: «Ну а молодой человек у вас есть?»

Как я ее не убила – не знаю. Помогло только то, что я была слишком поглощена более заманчивой идеей – покончить с собой.

За двадцать минут до прибытия машины, которая должна была везти нас (меня и двух других подружек невесты – Джинни, восьми лет, и Тринни, шести с половиной) в церковь, я ушла в туалет, сказав, что мне надо всплакнуть последний раз перед церемонией. Мэри как раз прилаживала к голове нелепую фату до пола, так что ей сейчас было не до меня. Мы еще не приехали в церковь, а на шлейфе платья уже красовался черный след детского ботинка размером с тот, что носят дети шести с половиной лет.

Я прихватила в туалет сумочку. Там у меня лежал швейцарский армейский нож. Небольшой. Ричард подарил мне его на втором году совместной жизни, когда мы втроем – я, Мэри и наша подруга Сима – отправились кататься на лыжах в Колорадо. Я призналась ему, что боюсь медведей.

«Я всегда буду защищать тебя, – сказал он тогда, протягивая нож, – даже когда меня не будет рядом».

Сейчас, когда я сжимала этот нож с острым лезвием в потной трясущейся руке, я чувствовала себя беззащитной как никогда. Голой. Без кожи. Я чувствовала себя гладиатором, которого вытолкнули на арену без меча, без щита, с куском мяса, обмотанным вокруг тощей шеи в качестве приманки для голодных львов.

Лезвие ножа было острым. Я никогда не использовала его по назначению. Медведей в Колорадо мы не встретили, и с тех пор я иногда обрезала ножом нитку или чистила ногти.

И вот я прижала лезвие к запястью, там, где вены просвечивали теперь, после недели голодания, еще сильнее. Я где-то слышала, что если, вы решили покончить с собой таким способом, надо резать вены вдоль, а не поперек. Так быстрее и надежнее. И больнее.

На глаза набежали слезы. Как ни странно, я изо всех сил попыталась проглотить их, чтобы тушь не потекла. Потом, надавив на лезвие посильнее, я медленно повела им вниз. Кожа стала сдвигаться вместе с ножом, отказываясь рваться. Я нажала посильнее. Алая капелька. Крошечное пятнышко на белоснежной коже появилось как свидетельство того, что дело пошло.

– Лиза! Тетя Мэри говорит, ты можешь, если хочешь, намочить штаны прямо в церкви, но нам пора!

Дверь с размаху открылась.

– Что?

Я резко обернулась, все еще сжимая нож в руке.

На пороге стояла маленькая Тринни. Она смотрела на меня, и я видела, как девочка меняется в лице. Даже в свои шесть с половиной лет она поняла, что с тетей Лизой что-то не так.

– Тетя Мэри говорит, мы уезжаем, – сказала она серьезно. – Бери меня за руку. Одну меня не пустят в лифт. – Она протянула мне ручонку. – Почему ты грустная? Мы подружки невесты, мы должны улыбаться.

Дети, как собаки, все чувствуют.

Итак, хотя официально я была главной подружкой невесты, именно Тринни держала все под контролем в тот день. Со злополучного дня рождения Мэри она сильно выросла.

– Мне тогда было всего пять лет, – объяснила она мне в машине. – А теперь уже шесть.

Именно Тринни, с чувством того, что она уже большая девочка (в этом возрасте каждый год добавляет ответственности), сделала замечание Джинни, которая ковыряла в носу, когда нас фотографировали перед началом церемонии. Именно Тринни придерживала Джинни, чтобы та не наступила Мэри на шлейф, когда мы шли к алтарю по-прежнему чуть быстрее, чем это было нужно. Именно Тринни напомнила мне взять букет у Мэри, чтобы та могла протянуть жениху руку для кольца.

Когда мы слушали напутствия родителей, именно Тринни удержала меня от слез скорбным выражением лица, с которым она смотрела на миссис Бэгшот. Мама невесты выбрала для чтения отрывок о любви из послания апостола Павла, особо подчеркнув слово «верность» и бросив при этом красноречивый взгляд на своего бывшего мужа, отца Мэри.

По окончании церемонии Тринни отвлекла от меня внимание гостей тем, что смешно кривлялась, прыгая по проходу в церкви.

– Придет время, – сказала я ей, когда мы позировали для памятной фотографии, – и ты сама придешь сюда прекрасной невестой.

– Бр-р, – поморщилась Тринни. – Никогда не выйду замуж. Ненавижу мальчишек.

– Ну посмотрим. Вот подрастешь и, может, побьешь еще все рекорды.

– Мама говорит, если я побью еще кого-нибудь, меня переведут в другую школу.

Стало ясно, что я преувеличила понятливость Тринни.

– Подружка невесты и шафер! – пригласил фотограф.

– Это тебя, – подсказала девочка.

Да, и шафер. Брайан Корен.

До предательства Ричарда Брайан оставался самым важным «бывшим» в моей жизни. Мы познакомились, когда еще учились в колледже, неподалеку от ступеней церкви, где нас сейчас собирались фотографировать в качестве официальных свидетелей. Брайана прислали учиться в Оксфорд из Нью-Йорка по обмену, в рамках образовательной программы. Мы встречались почти весь год, который он провел в Англии, потом Брайан вернулся в Америку, чтобы закончить курс и начать блистательную карьеру в сфере финансов. Тогда мне казалось, что он увез мое сердце с собой.

С тех пор, как говорится, много воды утекло, и теперь, спустя восемь лет, мы снова были друзьями. Хорошими друзьями.

– Ты прекрасно держишься, – прошептал он, пока фотограф заправлял пленку, – учитывая обстоятельства.

– Кто тебе сказал? – Впервые за день мне пришлось заговорить с Брайаном.

– Билл – по телефону. Он боялся, ты не сможешь прийти на церемонию из-за шока. Я всю дорогу думал, как тебя уговорить, если его худшие опасения сбудутся. Готов был притащить тебя в церковь на руках, если понадобится.

– Я ни за что не подвела бы Мэри, – сказала я, забыв, что чуть не поступила как раз наоборот.

– Тебе, должно быть, очень больно? – спросил меня Брайан.

– Да ладно, – я решила, что нужно блефовать, – ты же меня знаешь. Мне не впервой, выживу. Меня постоянно бросают. Быть брошенной – мое предназначение.

– Я не бросал тебя, – напомнил он. – Эх, сложись все по-другому…

Сложись все по-другому? Я внимательнее взглянула на него. Что он имеет в виду? Значит ли это, что, если бы ему не пришлось тогда вернуться в Америку, мы бы могли пожениться?

– Улыбочку! – скомандовал другой фотограф, на этот раз из числа гостей.

Невеста Брайана несколько раз щелкнула нас на ступенях церкви, пока мы обменивались – нет, не кольцами – остроумными репликами. Эх, не суждено нам с Брайаном стать больше чем друзьями.

– Ну а когда ваша свадьба? – спросила я, выдавливая улыбку при взгляде на его красавицу невесту. Однажды мы уже встречались, Анжелика Пирони и я.

Тогда, в свете любви Ричарда, я вполне благосклонно отнеслась к ней, несмотря на то что Джулия Робертс померкла бы рядом с этой девушкой, что уж говорить обо мне…

– Пятого декабря, – сказал Брайан. – Мы пришлем тебе приглашение, у нас есть адрес. Тафнелл-парк, верно?

– Увы, – вздохнула я, – меня выкинули из квартиры. Я снова живу с родителями.

– Как? В Солихалле? – Брайан был в ужасе. – Боже ты мой!

– Мне казалось, тебе там нравится, – напомнила я.

– Да, нравится. Там хорошо погостить – природа и все такое. Но, Лиз, там невозможно жить. Тебе нельзя там оставаться. Особенно с родителями.

– Да, я так и сказала своему агенту, но боюсь, он не найдет ничего подходящего меньше чем за триста фунтов в месяц в центре Лондона, – саркастически заметила я, – тем более за неделю.

– Прости, Лиз. Я не хотел тебя обидеть. Я совсем забыл, что прошла всего неделя. Конечно, у тебя голова была забита другим.

– Брайан, как мне вообще теперь жить?

– Родители невесты! – гаркнул фотограф. Мы уступили место на ступенях следующей паре.

– Лиза, – начал Брайан проникновенно, беря меня за руку, – нам надо поговорить. Сейчас не время, мы гости на свадьбе, но я хочу услышать от тебя, что случилось, и хочу помочь чем смогу. Честное слово.

– Спасибо, Брайан, – только и сказала я.

– Не могу смотреть, как ты мучаешься, – продолжал он. – До сих пор не могу поверить, что Ричард так поступил. Особенно теперь. Так не вовремя. Мелкий он человечишко, Лиз. Мелкий.

Вообще-то Ричард метр девяносто, но, кажется, я правильно поняла Брайана.

Брайан взял под руку Анжелику, глядящую на него влюбленными глазами, и растаял в толпе гостей, а я снова осталась одна. Волны праздника катились мимо меня. Проплывающий мимо официант подал мне бокал шампанского, украшенный розовыми лепестками. Я пригубила немного, потом опрокинула в себя все шампанское и вновь протянула руку.

Утром, с ужасом думая о том, что мне сегодня предстоит, я решила, что если мне не удастся покончить с собой, то, по крайней мере, я не буду пить. Трезвой мне легче будет выдержать романтическое сюсюканье в церкви и не сорваться во время банкета. Теперь же я поняла, что единственный способ пережить праздник, который будет проходить в столовой колледжа, это отключиться, быть в состоянии беспамятства.

Я совсем забыла, что на свадьбе приходится иметь дело не с одной, а со множеством счастливых парочек. Куда бы я ни взглянула, я натыкалась взглядом на голубков. Те, которые только собирались пожениться, сладко улыбались друг другу, предвкушая собственный великий день. Женатые улыбались чуть снисходительно, вспоминая, какими они были не так давно. Даже родители Мэри, которые развелись несколько лет назад из-за неверности ее отца, который изменял жене направо и налево, и те ворковали перед объективами фотоаппаратов, изображая счастливых родителей обожаемой дочери.

Стоя в тени и крепко сжимая бокал с шампанским, я чувствовала себя злой феей на крестинах в сказке «Спящая красавица». Как ни старалась, я не могла радоваться вместе со всеми. Мне было больно, и чужое веселье действовало на нервы.

Вот бы кирпич свалился на голову священнику, который так широко улыбается! Нет – какой ужас! Мне нравится преподобный Джоунс, я вовсе не хочу ему зла. Вот бы эти легкие белоснежные облака, беззаботно проплывающие над лужайкой, почернели и налились дождем. Бесполезно, мы все равно скоро переместимся под крышу. Мне хотелось, чтобы празднование отменили из-за призыва английских войск подавлять восстание в Бонго-Бонго. Это было бы прекрасно.

Словно прочитав мои коварные мысли, рядом услужливым чертенком возникла Тринни.

– Меня заставляют поцеловать вон того мальчишку, – пожаловалась она, показывая пальцем на прилизанного Лозарио, парнишку лет десяти, в веселой красненькой жилетке. – Говорят, получится романтичный снимок.

– Что же ты отказываешься? – поинтересовалась я.

– Я же говорила, Лиз! Ненавижу мальчишек.

– Ну и правильно делаешь, – доверительно сказала я.

– Можно, я буду играть с тобой весь день? – спросила Тринни и улыбнулась, демонстрируя дырку на месте переднего зуба, которым она тяпнула меня в прошлый раз.

– Конечно, – сказала я. – Но сперва я хочу попросить тебя об одолжении.

Малышка запрокинула голову и хитро глянула на меня из-под локонов.

– Все что угодно, только не бросай меня с этими взрослыми.

Вот так и случилось, что я послала ребенка шести с половиной лет украсть с кухни бутылку шампанского. И понеслось. Я сама себя наказала.

Никто меня не любит. Никому я не нужна. Хуже не бывает.

К тому времени как официанты начали разносить лимонные пирожные и корнуэлльское молочное мороженое со свежайшей ванилью, зрение стало меня подводить. Сфокусировать взгляд на чем-то одном стоило немалых усилий. Я сидела за центральным столом, отец Билла – слева, место справа пустовало. Первую часть вечера я неизменно клонилась то на плечо отцу Билла, то на стол. Мой сосед не возражал. В какой-то момент он тоже начал заваливаться в мою сторону и поведал о тех временах, когда был самым завидным женихом в Танбридж-Уэллс. Когда принесли пудинг, я решила использовать точку опоры справа, но там никого не было, и я свалилась со стула.

Мне показалось, я справилась с ситуацией очень быстро. Я поднялась почти без посторонней помощи и, покачиваясь, двинулась вдоль столиков в направлении дамской комнаты. Это была та стадия опьянения, когда кажется, что все под контролем, когда радуешься тому, что, наливая шампанское мимо бокала на стол, успеваешь убрать ноги прежде, чем оно прольется на туфли. Но еще не та стадия, когда начинают шептать: «Господи, она же пьяна как сапожник, отведите ее кто-нибудь спать». По меньшей мере, так мне казалось.

Я просто напилась до слезливой сентиментальности, переходящей в фазу «я всех люблю». Внезапно я почувствовала настоятельную необходимость донести до присутствующих, насколько же сильна моя любовь. Я вышла из туалета, где проверила, не потекла ли у меня тушь, и направилась прямиком к метрдотелю, не замечая, что к платью прилепилось неожиданное украшение в виде длинной ленты туалетной бумаги.

Официанты сновали туда-сюда, собирая со столов тарелки с остатками лимонных пирожных. Свадебный торт переместился из угла зала на видное место. Настало время поздравлять молодых.

– Пррстите, – обратилась я к метрдотелю и похлопала его по плечу. Он отшатнулся. Я наступила ему на ногу и продолжала стоять так. – Хочу прзнсти речь, – поведала я ему. – Не объявите?

– Боюсь, по правилам этикета подружкам невесты не положено произносить речь, – сказал он твердо.

– Эт я знаю, – отмахнулась я. – Это эти-кет. А тут другое. Мэри – моя лучшая-прелучшая подруга, пнимаете? А Билли – лучший друг. Для них я хочу сделать этот день не-за-бы-ва-а-емым.

– Полагаю, мадам лучше выпить чашечку кофе, прежде чем выступать перед публикой, – попробовал урезонить меня метрдотель.

– Вы хотите сказать, что я пйна? В смысле пьяна? – мне казалось, это должно было прозвучать угрожающе.

– Да.

– Ну, может, и пьяна. Все равно завтра с утра буду страшная, – смирилась я. – Я хочу сказать, вы ж тоже страшный по утрам… хочу сказать. О черт. Ничего я не хочу сказать. Просто объявите мня, а? Они будут рады. Честно.

– Я спрошу у невесты, – сказал метрдотель.

– Не надо, – доверительно попросила я, – она не разрешит.

– Вот именно. Мисс, вам лучше пройти на свое место. Мне пора предоставить слово отцу невесты.

– Отлично. Вы – женофоб. Мужчинам везде дорога. Всегда.

– Это традиция.

Итак, метрдотель объявил, что слово предоставляется отцу невесты. Тот начал с того, что никогда не ожидал, что будет вот так стоять на свадьбе дочери и произносить речь. В детстве она была несносным ребенком, он уж и не надеялся, что она вообще найдет себе мужчину. Улыбка сползла с лица Мэри. Папа быстро реабилитировался, сказав, что теперь, когда она выросла, с ней стало намного легче ладить. Время поработало над ней.

– Сделав из нее сыр с плесенью! – крикнул кто-то сзади.

– Скорее, выдержанное вино, – поправил папа.

– Молодцы, – сказала Мэри. – Мне еще нет тридцати, между прочим.

– Ты запрыгнула в уходящий поезд, детка, – напомнил папа. – Без пяти минут старая дева.

– Заткнись.

– Слово предоставляется жениху, – объявил метрдотель.

Билл произнес в меру романтичную речь. Начал с рассказа о том, как впервые увидел будущую жену, тактично опуская некоторые детали, как-то: случилось это в баре, на вечеринке Недели новичков, где во время очередного конкурса «Кто больше выпьет» Мэри пришлось обнажить ягодицы, и только тогда он посмотрел в ее сторону с противоположного конца барной стойки. Билл поведал присутствующим, что поначалу их любовь носила двойственный характер. Он был всегда готов, а Мэри с визгом убегала. Но в конце концов она поддалась его чарам. А почти шесть лет спустя влюбилась в него. Он стал более мужественным, и она согласилась выйти за него. Билл поднял бокал за красавицу жену, а Мэри в этот момент утирала слезы уголком скатерти.

– Свидетель.

Поднялся Брайан. Он повторил историю знакомства Билла и Мэри. Внес дополнение о первом поцелуе на вечеринке, где пропуском служил наряд из двух предметов, не больше. Когда он дошел до описания Билла в обтягивающем костюме кота и ковбойской шляпе, зал грохнул от хохота, а я невольно подумала: помнит ли Брайан, что в тот вечер зародилось еще одно чувство? Ведь именно тогда мы с ним впервые обнимались и целовались на ступеньках студенческого корпуса. Но нет, не мой взгляд ловил Брайан, предаваясь воспоминаниям. Не мне он подмигнул, произнося последнюю фразу: «Однажды мы с Биллом решили, что ни одна девушка не уживется с нами». Щелкнув фотоаппаратом еще раз, его счастливая невеста подмигнула Брайану в ответ и улыбнулась.

– За здоровье молодых!

Еще один тост. (Я, разумеется, не пропускала ни одного.) А потом всем стали дарить подарки. Огромные букеты ярких цветов для матушек, которые потрудились на славу, чтобы свадьба удалась (хотя в ходе приготовлений Мэри неоднократно жаловалась на то, что для ее матери предстоящая свадьба – лишний повод унизить отца). Джинни и Тринни подарили по кукле, разодетых в такие же платья, как и они сами (Тринни при этом поразила гостей, заявив, что лично она предпочла бы получить в подарок трактор). Мне подарили пару длинных серебряных сережек. Я приняла коробочку из рук Билла и покачнулась, когда он расцепил медвежьи объятия.

– Ты отлично справилась, – похвалил он меня и слегка похлопал по плечу. Это напоминало прощальный жест.

– Я еще не закончила, – сказала я в ответ.

Убедившись, что метрдотель не собирается объявлять мою речь, я решила, что мне придется сделать это самой. Итак, вместо того чтобы достойно удалиться и влить в себя бочку кофе, прежде чем я стану всеобщим посмешищем, я втиснулась прямо между стульями молодоженов и подняла бокал.

– Дамы и господа! – начала я. – Вених и женеста! – Неплохое начало. – Прошу внимания, слово пред-ст-вляется лучшей подруге!

Мэри посмотрела на меня снизу вверх и нервно улыбнулась. Билл нахмурился, но не перестал улыбаться. Я звонко постучала по бокалу ложечкой, чтобы уж наверняка привлечь внимание. Билл поспешил забрать у меня бокал прежде, чем я его разобью, но не помешал мне заговорить…

– Дамы и господа, я просто хочу сказать, что я безумно счастлива быть сегодня за этим столом, – начала я. – Нет, правда, я очень-очень счастлива.

– Хорошо, – прошептал Брайан. – Можешь садиться.

– Минутку, – сказала я. – Я еще не закончила. Дамы и господа, мне нужно кое в чем признаться. – Я снова подняла бокал и отпила шампанского. – Когда я заплакала во время церемонии, это было вовсе не потому, что меня бросили неделю назад. Нет, я заплакала, потому что была та-а-ак счастлива. И как же мне не радоваться, если двое моих лучших друзей поженились?

– Спасибо, спасибо, – зааплодировал Брайан в надежде заткнуть меня. Никто к нему не присоединился. Он вздохнул, смиряясь с тем, что его благородный порыв потерпел фиаско.

– Как же мне не радоваться? – спросила я гостей. – Ну и что, что меня только что бросили. Ибо это так, господа. Меня в очередной раз продинамили. Мной попользовались, скомкали и вышвырнули, как вчерашнюю газету. Избавились без угрызений совести, как французы от ядерных отходов.

«Отличное сравнение», – похвалила я себя. Кто-то хихикнул.

– Нет, – продолжала я. – Я просто хочу сказать, что я дико, до слез счастлива оказаться сегодня здесь, с вами, дамы и господа, и видеть, как Билл и Мэри скрепляют свою любовь узами брака. И еще хочу сказать, что, хоть меня и бросил только что этот урод, имени которого я не хочу называть, я надеюсь, что Билл и Мэри никогда не разведутся. Потому что, хоть я сама и не разводилась никогда, мне кажется, теперь я знаю, что это такое.

– Лиза! – сделал еще одну попытку Брайан.

Но меня уже нельзя было остановить.

– Это ужасно, ведь правда? – спросила я у зала. – Развод. Вот спросите у миссис Бэгшот, – я кивнула в сторону матери Мэри. – Это просто кошмар. Остаться одной, как последняя конфета в шоколадной коробке. Как последний кусок на блюде. Как дерьмо на подошве ботинка, которым жизнь наступила на тебя.

В зале повисла мертвая тишина.

– Потому что нет ничего хуже, чем посвятить кому-то четыре года своей драгоценной жизни, отдаваясь целиком, без остатка. Любить его, поддерживать и обстирывать. Гладить рубашки и готовить завтраки. Убирать за ним в ванной и даже ездить в аптеку за мазью от геморроя, не боясь, что все подумают, что геморрой у тебя (видите ли, он не может поехать сам, он стесняется). А потом он берет и бросает тебя, и ты даже не успела заплакать, а уже оказалась на улице с чемоданом в руках… Это что, справедливо? – Я с размаху стукнула кулаком по столу. – Это что, такая благодарность? – спросила я у гостей. – Это что, и есть любовь? Давать, давать, давать – и в итоге остаться ни с чем? Вы думаете, я должна была предвидеть такой исход? Должна была одновременно спать с другими, чтобы, когда наступит конец, не чувствовать себя такой идиоткой? Неужели я – самая глупая женщина в Англии? Может, мне надо было зарезать его, пока была такая возможность? Оправдали бы меня, посчитав, что он сам нарвался? Как вы считаете, миссис Бэгшот? Где мы с вами ошиблись?

– Кто-нибудь, уведите ее, – крикнула та в ответ. – Не видите, бедняжка больна!

– Она не больна, – радостно проорала Тринни. – Лиза Джордан напилась!

Да, я напилась. Я была так пьяна, что, когда меня привезли в отель, я вломилась в стенной шкаф, перепутав его с туалетом. Хорошо еще, вовремя опомнилась.

Но, к сожалению, я все же выпила недостаточно для того, чтобы потерять дар речи. Желание говорить, еще более нелепое и горькое, чем на свадьбе Мэри, овладело мной, и я совершила поступок, который ни одна пьяная девушка не может простить себе наутро.

Я позвонила ему. Я сняла трубку и позвонила Ричарду. Даже то, что мне придется оплатить звонок (а позвонить из гостиницы стоило в три раза дороже, чем с обычного телефона), не остановило меня.

После третьего гудка включился автоответчик. Не то чтобы я ждала чего-то другого. Я знала, что Ричард тщательно отслеживает номера на случай, если позвоню я.

Но я не ожидала услышать на автоответчике новый текст.

Больше никаких «мы с Лизой не можем подойти к телефону» с моим хихиканьем на заднем плане (он несколько раз перезаписывал это, пытаясь сам не рассмеяться). Теперь автоответчик сухо информировал:

– Здравствуйте, это Ричард. Меня в данный момент нет дома, но вы можете перезвонить мне на мобильный телефон – ноль семь семь…

Я положила трубку.

Он поменял сообщение. Он стер мое имя. Теперь все знают, что я там больше не живу. Что меня там больше нет.

Я набрала номер еще раз.

– Здравствуйте, это Ричард…

Я положила трубку.

А у него веселый голос, да? Веселый и игривый. Сексуальный голос свободного, счастливого мужчины, который ждет, что ему позвонит сексуальная свободная женщина, которой он захочет назначить свидание и оставит сообщение.

– О боже, – выдохнула я.

Я снова набрала номер.

– Здравствуйте, это Ричард. Меня в данный момент нет дома…

Что это за смех? Кто там смеется? Я отчетливо услышала чье-то хихиканье.

Кто был рядом с ним, когда он стирал мой голос и записывал эти новые слова с подтекстом: я теперь один, я свободен!

Я позвонила еще раз. Мне надо было выяснить, кто там смеется, потому что я была уверена, что смеялись надо мной.

Три гудка.

– Здравствуйте, это… – Щелчок. – Лиз, это ты?

На этот раз трубку снял настоящий Ричард.

– Да, – пискнула я.

– Вот черт, – вздохнул он. – И это ты звонила сейчас три раза подряд и вешала трубку?

– Я.

– Сейчас час ночи. Не поздновато ли для слез? Ты что, пьяна?

– Немножко, – призналась я.

– Немножко? Да я в жизни не слышал, чтобы ты говорила таким голосом. Ради бога, Лиз, ложись спать.

– Я не могу, Ричард. Я больше не могу спать. Я все время просыпаюсь и вспоминаю о тебе. Мне грустно и одиноко.

– Знаю, – сказал он. – Я получил твое письмо.

– Ну и что? – спросила я с надеждой. – Теперь ты понимаешь меня?

– Зря ты его отправила, вот что я думаю. Я только убедился в том, что был прав.

– В чем прав?

– В том, что не хочу больше быть с тобой. Не заставляй меня чувствовать себя виноватым. Между нами все кончено. Точка.

– Но я не могу без тебя! – взмолилась я.

– Разумеется, – сказал он спокойно, – не можешь же ты научиться справляться без меня за неделю.

– Я никогда не смогу жить без тебя! – заплакала я.

– Лиз, тебе правда лучше лечь поспать, – ответил Ричард. – И мне тоже. Мне завтра рано вставать, я хочу закончить картину. Так что сейчас я кладу трубку.

– Я снова позвоню, – предупредила я.

– Я выключу телефон.

– Я возьму такси, приеду и буду барабанить в дверь, и буду сидеть на пороге, если ты не откроешь.

– Из Оксфорда приедешь сюда на такси? – хмыкнул он.

– Запросто! Мэри одолжит мне денег.

– Не надо, – сказал он тихо.

– Приеду, – пообещала я. – Обязательно приеду, если ты сейчас же не пообещаешь, что мы встретимся.

– Хорошо, хорошо. Давай встретимся, – сдался Ричард. – Только не сегодня.

– Когда?

– Не знаю. На днях.

Ну, гад!

– Когда?

– Ладно, давай в субботу. Ты сможешь приехать в Лондон?

– Конечно смогу. Ричард, спасибо, спасибо тебе! Ты не пожалеешь. До встречи.

Но он уже повесил трубку.

Я как раз собиралась перезвонить, чтобы уточнить, во сколько мы встречаемся, как вдруг кто-то позвонил мне.

Это была Мэри.

– Что ж, по крайней мере ты жива, – начала она.

– Мэри, прости, прости, прости-и-и-и-и! – заплакала я.

– Да ладно, ничего.

– Но я так напилась на твоей свадьбе, наговорила таких гадостей. Бедная твоя мама… Я была полной дурой.

– Лиз, мне плевать, что ты напилась. Можно подумать, кто-то был трезвым. Но я хочу быть уверена, что ты не натворишь других глупостей, пока меня не будет. Я хочу спокойно провести медовый месяц.

– Я не покончу с собой, – заверила я подругу.

– Я имею в виду кое-что похуже. С кем ты говорила по телефону, когда я звонила тебе минуту назад? Надеюсь, не с этим подонком?

– Нет, с мамой, – соврала я.

– Хорошо. Послушай, просто забудь все, что случилось сегодня. Я хочу, чтобы ты знала – мне было хорошо, несмотря ни на что, и я уверена, что, когда мы будем справлять серебряную свадьбу в 2025 году, мы посмотрим сегодняшнюю видеозапись и все дружно посмеемся над твоей речью.

– Вы посмеетесь, – буркнула я.

– И ты тоже. Послушай, позавтракай завтра с Брайаном и Анжеликой. Брайан сказал, ты избегаешь его.

– Не избегаю. Просто не хочу вторгаться на чужую территорию.

– Нельзя прожить жизнь, не встречая счастливые пары, Лиз. Позавтракай с ними. Анжелика неплохой человек.

– Знаю, – недовольно согласилась я. – Позавтракаю, если проснусь вовремя.

– Вот и умница.

– Мэри?

– Да, Лиз?

– А кто поймал букет?

– Я бы бросила его тебе, – сказала она, – если бы не боялась, что ты попытаешься любой ценой поймать букет, подпрыгнешь, упадешь и сломаешь шею.

– Понятно. Но кто поймал его вместо меня?

– Анжелика, – призналась Мэри.

– Но она и так выходит замуж! – в отчаянии простонала я. У меня опять полились слезы. – Почему она? Этот букет был нужен мне!

– Лиз, что тебе действительно нужно, так это поспать, – спокойно сказала Мэри. – Какая разница, поймала ты этот дурацкий букет или нет? Все это ерунда, и ты сама это прекрасно знаешь. Мне пора. У нас самолет на Сейшелы в восемь утра. Вот вам и брачная ночь. Билл тоже поднабрался, а нам вставать в пять. И вот что – обещай, что не вернешься к Ричарду до моего возвращения. Лиз, пообещай, что даже не будешь с ним встречаться. После всего, через что тебе пришлось пройти сегодня, ты не должна даже думать об этом подлеце. Если ты вернешься к нему, я все равно никогда не подам ему руки. И не приду на вашу свадьбу. Лиз, пообещай мне.

– Обещаю.

Но при этом я скрестила пальцы.

* * *

На следующее утро я удивилась, что вообще проснулась. Еще больше я удивилась, что чувствую себя вполне сносно. Я не знала, что еще просто не протрезвела. Похмелье накроет меня позже, днем.

А пока, в ожидании конца света, я решила все-таки позавтракать – луч надежды, блеснувший вместе с обещанием Ричарда встретиться со мной, вернул мне силы и аппетит. Пока я наворачивала за обе щеки, Брайан сидел с чашкой кофе, страдая от похмелья, а его ультрастройная невеста трижды отсылала обратно на кухню булочку с обезжиренным маслом.

– Я просила сделать тост, а не намазать булку маслом, – жаловалась она, – вы понимаете меня? Без масла. Я ясно выразилась? И будьте добры, еще кофе. Я уже двадцать минут сижу перед пустой чашкой.

– За дополнительный кофе придется платить, – предупредил Брайан.

– Совсем забыла. Никак не могу привыкнуть к вашим порядкам.

– Я тоже, – брякнула я, не вполне понимая, о чем вообще идет речь.

– Лиза, – сказала Анжелика, наклоняясь ко мне с заговорщическим видом и позабыв на долю секунды о завтраке, – Брайан говорит, тебя только что бросил молодой человек.

Она похлопала меня по руке и проникновенно заглянула в глаза. Просто мелодраматический сериал.

– Да, – сказала я, – после четырех лет совместной жизни.

– Бедная девочка! – воскликнула она. – Мы с Брайаном и то меньше вместе. Как тебе, должно быть, одиноко! Я бы не пережила, если бы мой цыпленочек меня бросил.

– Я просто раздавлена, – призналась я.

– Он был так хорош?

– Козел еще тот, – сказал Брайан.

– Ну, Брайан, – пожурила его Анжелика, – дай девочке выговориться. Лиззи, расскажи мне все.

– А ты не очень торопишься?

– Знаешь, – сказала Анжелика, даже не дав мне начать, – нет смысла раскисать. Что тебе действительно нужно, так это уехать на какое-то время из Лондона. Невозможно забыть о потере, если все вокруг кричит о ней.

Она была права. И дело было не только в Лондоне. Весь мир напоминал мне о Ричарде. Я готова была зарыдать просто при взгляде на сахарницу – вспоминала наши чаепития с Ричардом!

– Приезжай в Америку, – продолжала Анжелика. – Брайан говорит, ты актриса. Почему бы не попросить твоего американского агента организовать тебе пару-тройку встреч в Лос-Анджелесе и месяца на два не переехать туда? Позагораешь, покупаешься. Сама не заметишь, как придешь в себя.

– Американский агент? – рассмеялась я. – Нет у меня никакого американского агента.

– Ты шутишь? – Анжелика посмотрела на Брайана. – Это что, правда?

Брайан кивнул и поморщился: резкие движения головой причиняли ему боль после вчерашнего; мне это было знакомо, и я сочувствовала бедняге.

– О чем ты думаешь? – набросилась на меня Анжелика. – Тебе срочно нужен американский агент.

– Я даже в рекламе не снималась, – сказала я, – зачем я нужна американским агентам?

– Нельзя сдаваться без боя!

– Я просто реально смотрю на вещи.

– Если бы я реально смотрела на вещи, мы с Брайаном никогда бы не были вместе. Я была его секретаршей. Все твердили мне, что нельзя встречаться с боссом. Но я их послала, а теперь мы скоро поженимся.

– Найти жениха и получить роль в фильме Спилберга – не совсем одно и то же, – заметила я. – Хотя мои шансы получить такую роль явно выше, чем шансы обрести счастье в личной жизни.

– Все равно, оптимизм никогда не повредит, – не сдавалась Анжелика.

– На одном оптимизме в Лос-Анджелесе не протянешь, – безнадежно махнула я рукой, – у меня никого там нет.

– Зато у нас есть. Верно, Брайан? – заявила Анжелика. – Я училась в колледже в Сан-Диего. Многие мои подруги переехали в Лос-Анджелес. Вот хотя бы Кэнди.

– О, только не Кэнди, – простонал Брайан.

– А чем тебе не нравится Кэнди? – мгновенно ощерилась Анжелика.

– Нравится, дорогая, нравится.

– Так вот, Кэнди только что переехала в холостяцкий особняк к Хью Хефнеру, но, даю голову на отсечение, недельки через две, как раз когда ты будешь готова приехать, она уже будет искать новую квартиру и компаньонку, с которой можно было бы делить квартплату пополам. – Анжелика записала номер телефона Кэнди на бумажке. – Так, едем дальше. Есть у меня подружка Минти. Она модель, рекламирует купальники. Когда сидит на диете из морских водорослей, у нее случаются перепады настроения, но в целом с ней весело.

– Разве она не ушла в буддийский монастырь?

– Как ушла, так и вернулась, когда ей сказали, что насекомых убивать нельзя. Даже в собственной келье. Даже лаком для волос, как она пыталась это делать. Лиззи, ты ей понравишься. И у нее, кажется, есть лишняя комната.

– Мне казалось, она поселила у себя акробата, – сказал Брайан.

– Не акробата, а огнеглотателя, – поправила Анжелика. – Он съехал месяц назад. Я знала, что добром это не кончится. Поняла, когда он спалил ее парик.

И Анжелика записала мне еще один телефон.

– Я позвоню Минти и предупрежу. Здорово, да? Ты будешь жить у моей лучшей подруги!

Я еле удержалась, чтобы не ответить: «А ты выйдешь замуж за моего бывшего – вот класс, да?!» Я взяла бумажку с телефонами и положила в сумочку.

– Спасибо.

– Обещай, что позвонишь им, – сказала Анжелика.

– Хорошо, – пообещала я.

– И обещай, что не будешь звонить этому негодяю Ричарду.

– Обещаю.

Под столом я опять скрестила пальцы.

– Милая, поездка в Лос-Анджелес приведет тебя в чувство. Вот увидишь, через год ты позвонишь мне и скажешь, что все было к лучшему.

Все к лучшему? Мне не впервой было слышать эти слова. За последнюю неделю мне их говорили много раз, но от повторения они не звучали убедительнее. Я улыбнулась и кивнула Анжелике, но на самом деле мне хотелось крикнуть: «Все ты врешь!»

Все к лучшему? Я и сама сказала бы то же самое, окажись на моем месте другая. Причем совершенно искренне. Люди расстаются и идут дальше, многим разрыв действительно оказывается на пользу. Чем была бы Шер, не расстанься она с Сонни? А Тина Тернер и Айк? Разрыв сделал этих женщин свободными. Но есть и оборотная сторона медали. Чем стал Айк? Кто знает что-нибудь о нем кроме того, что он бил жену? И посмотрите, что стало с Сонни. Один взмывает вверх, другой катится вниз. Что, если мне выпадет наклонная траектория?

* * *

Днем Анжелика и Брайан отправились из Оксфорда в аэропорт Хитроу. Они улетали в Италию, на озера. Репетиция медового месяца, как радостно поведала Анжелика. И хотя я переболела Брайаном еще в 1997 году, это меня задело.

А я, как только выехала из отеля, села в поезд и отправилась обратно в Солихалл. Никакого вам медового месяца. Никакого бодрящего солнца Италии. Только типично английский дождь, барабанящий по стеклам поезда 13.51 до станции Бирмингем-Нью-стрит. Дождь, наступившее наконец похмелье да бумажка с телефонами, по которым я никогда не позвоню.

Поехать осенью в Лос-Анджелес? Неплохая мысль. Но подружки Анжелики и понятия не имеют, кто я такая. Зачем я им нужна? Она просто вела себя вежливо, решила я. Чисто по-американски вежливо, предлагая то, от чего, как она заведомо знала, я откажусь. Я засунула бумажку в самое глубокое отделение кошелька и вернулась к мечтам о Ричарде.

Мечты о Калифорнии были сняты с повестки дня.

Глава пятая

К счастью, а может, к несчастью, как мне это представляется теперь, не все мои подруги считали, как Мэри, что мне нельзя больше видеться с Ричардом – Воплощением Зла. Сима, с которой мы в свое время жили вместе, обожала хеппи-энды и считала, что всегда стоит попробовать наладить отношения. Так что, когда я сказала, что встречаюсь с бывшим, чтобы обо всем поговорить, она пришла в восторг, и не только предложила остановиться у нее в Лондоне накануне встречи, но и снабдила меня новым нарядом, который, по ее мнению, должен был сразить Ричарда наповал и мгновенно воскресить любовь.

– Ты выглядишь сногсшибательно, – сказала Сима, оглядывая меня с ног до головы. Я надела ее супермодные джинсы и розовый топик в крапинку, такой коротенький, что я раньше и помыслить о таком не могла, пока не похудела. Переживания поглотили мой животик, обозначив утраченную было талию.

– Он просто рухнет к твоим ногам, – пообещала Сима. – Подумай только хорошенько, надо ли тебе это. Не возвращайся к нему только потому, что он попросит, поняла?

– Поняла, – ответила я. Можно подумать, я хоть на минуту усомнилась в том, что и рухнет, и попросит.

Сима сжала мою руку.

– Но вы на самом деле созданы друг для друга. Я уверена.

Сима была со мной в тот вечер, когда мы с Ричардом познакомились. Мы отмечали ее день рождения, двадцать два года. Отрывались, как команда футболистов, со смаком, и как раз дошли до той стадии, когда могли держаться на ногах, лишь подпирая друг друга. Так что, когда Сима, сделав очередной шаг, не удержалась на квадратных платформах туфель и поехала вниз со ступенек злополучного бара на площади Лесестер, меня потащило следом. Я приземлилась в объятия Ричарда. Теперь, оглядываясь назад, я начинаю подозревать, что не так уж это было и романтично.

Мы тогда снимали домишко на троих: я, Сима и Толстый Джо. Но с Джо мы виделись нечасто. Чтобы не тянуть время, скажу сразу: это был толстозадый компьютерщик, одержимый работой и вдобавок страдающий агорафобией. И хотя Джо целыми днями сидел закрывшись в своей комнате-бункере, его запах не боялся открытых пространств и проникал всюду, как ядовитый газ. По всему дому валялись его грязные носки, как будто Джо таким образом метил территорию.

Но, несмотря на все это, мы были хорошей командой те три года, что жили вместе, и почти не ссорились. Потом Сима уехала в Гарвард сдавать экзамены на степень магистра делового администрирования. Я переехала к Ричарду. Толстый Джо, однако, недолго горевал. У него завязалось знакомство через Интернет с какой-то Венерой. Должна признаться, мы все обрадовались, когда оказалось, что это действительно женщина.

Мы с Симой стояли рядом с Джо, как группа моральной поддержки, когда фотография Венеры грузилась в компьютере. Все мы дружно вздохнули с облегчением, когда увидели явные признаки пола (я имею в виду грудь). Радость омрачало лишь то, что она не была похожа на боттичеллиевскую Венеру, зато вполне могла сойти за пришелицу с одноименной планеты.

Тем не менее полгода спустя Толстый Джо превозмог агорафобию и полетел в Кливленд, штат Огайо, чтобы познакомиться с ней. Через две недели они поженились. Поверишь тут в судьбу. Мы с Симой послали им на свадьбу деревянную салатницу. С тех пор Толстый Джо живет в Огайо.

Сима любила рассказывать эту историю в подтверждение того, что у каждого человека есть своя половинка.

– И Ричард – твоя половинка, – заверила она меня. – Не знаю, что на него нашло.

Я надеялась, что ничего такого, чего не мог бы исправить разговор по душам. Так или иначе, Сима пообещала уйти из дому, чтобы оставить нас в квартире одних. На нейтральной территории, как она выразилась. Но когда Ричард явился, опоздав на двадцать минут, он отказался даже переступить порог.

– Ты ела? – отрывисто спросил он.

– Я не ем уже две недели, – ответила я.

– Да? Слушай, а я проголодался. Давай сходим перехватим чего-нибудь?

– Мы же хотели поговорить! Сима специально ушла, чтобы мы могли спокойно все обсудить.

– Поговорим в ресторане, – бросил он. – Пошли.

Но разговаривать в ресторане было невозможно. И вскоре я поняла, что Ричард именно этого и добивался. Кафе «Руж» в воскресный полдень. Боже мой! Да на самом популярном телешоу мы были бы в большем уединении!

Я тихонько сидела и слушала, как Ричард заказывает обед из трех блюд и просит подать все побыстрее. Он спросил, не хочу ли я чего. Я попросила официанта принести чашку чаю, но мне и этого не хотелось. Я смотрела, как Ричард ест острый стейк с аппетитом человека, только что покорившего Килиманджаро. Наш разрыв, разумеется, ничуть не повлиял на его аппетит. И в перерыве между блюдами, не дожевав еще хлеб, он бросил невзначай:

– Ну, как прошла свадьба?

– Спасибо, хреново, – сказала я. Что за дурацкий вопрос! – Я испортила лучший день жизни моей лучшей подруге.

– Как твои родители? – сделал он еще одну попытку.

– Ненавидят тебя.

– А. Слушай, а ты не звонила в Управление по поводу перепланировки моей квартиры?

– Что? – не поняла я.

– Ты не успела получить разрешение на перепланировку?

Мне хотелось схватить нож и вонзить ему в сердце. Хотелось схватить Ричарда за горло и ткнуть вилкой в глаз. Разбить тарелку и исполосовать ему лицо. Разбить бокал и вонзить осколки в пах.

– Я не собираюсь обсуждать с тобой разрешение на перепланировку. Я пришла, чтобы поговорить о нас.

– Хорошо. Но ты звонила в Управление или нет?

– Нет!

Я заплакала. Ричард беспокойно заерзал на стуле, словно у него были глисты.

– Послушай, не надо плакать, – заговорил он. – Люди все время расстаются.

Люди все время расстаются? Это что, новая поговорка? Неужели он и вправду считает, что после четырех лет, проведенных вместе, люди расстаются – и все? Две недели спустя они вместе идут обедать, и она соглашается помочь ему достать разрешение на перепланировку его чертовой квартиры?

– Как ты можешь? – всхлипнула я.

– Что тут такого? – удивился Ричард, отправляя в рот огромный кусок лимонного пирожного. – Это может произойти с кем угодно.

– Что? Но мы же не кто угодно, Ричард! Мы же говорим о нас! О Малыше и Медвежонке! – Это были наши прозвища, но он не услышал боли в моем голосе. – Мы жили вместе. Мы любили друг друга.

– Послушай, – заявил Ричард твердо, – ты говорила, что, если я захочу расстаться с тобой, достаточно просто сказать об этом. Ты говорила, что не станешь пытаться меня остановить. Что не будет никаких истерик. Так вот, я хочу с тобой расстаться и говорю об этом. Держи слово.

– Какое слово?

– Тебя никто за язык не тянул, – напомнил Ричард, и кровь ударила ему в лицо, – ты говорила именно так. «Если ты захочешь расстаться со мной…»

– Хватит, – оборвала я. – Я сказала это на нашем третьем свидании. Третьем! И в то время это было так. Тогда ты мог отказаться от наших отношений, или у тебя могло не оказаться чувства юмора, или тебе не понравился бы цвет моих волос, – все это было еще приемлемо! После трех свиданий вполне можно сказать: «Слушай, мы прекрасно провели время, но мы не пара. Счастливо!» – и больше ничего не объяснять. Все это допустимо после трех месяцев знакомства. Но не после нескольких лет, когда делишь с человеком пополам квартплату и спишь в одной постели! Для того чтобы расстаться, прожив вместе несколько лет, нужна причина.

– Послушай, сердцу не прикажешь, – развел он руками. – Я ничего не могу с этим поделать, понимаешь?

– А как же я? – спросила я. – Я-то не хочу, чтобы мы расставались.

– Мы уже расстались, – отрезал Ричард. – Нельзя оставаться вместе, если один из двоих этого не хочет. И я – не хочу.

– Извини, – бросила я и выскочила из-за стола.

Я побежала в туалет, заперлась и согнулась пополам над сияющим унитазом. Ничего не вышло. Меня не вырвало, потому что было нечем. Но тело требовало освобождения. Тело требовало вывернуться наизнанку, так, чтобы Ричард увидел, сколько там накопилось боли. Тело хотело, чтобы все внутренности оказались снаружи и я могла бы сказать: «Вот, это мое сердце. Видишь, оно разбито, но, может быть, ты хочешь еще посыпать его солью, прежде чем бросишь меня навсегда?»

Я никак не рассчитывала на то, что наша встреча пройдет вот так. Конечно, я понимала, что мы не будем смеяться от счастья, но, по крайней мере, надеялась расшевелить сомнения по поводу нашего разрыва в его тонкой душе. Я надеялась всколыхнуть любовь, оставшуюся в его сердце, всю до дна. Надеялась, что Ричард хотя бы почувствует угрызения совести и, может быть, раскаяние. И признает, что поторопился с разрывом.

Но теперь стало совершенно ясно, что Ричард намного больше меня преуспел в науке расставаний. Он вел себя так, словно его удивляло, как это я могу еще страдать? Словно это так странно для него, а все эти четыре года мне просто приснились. Словно я преследую его со своей любовью, а он мне и повода-то не давал. Словно не он построил для меня замок из песка. Он был непробиваем, как бункер Гитлера. И так же человеколюбив.

Я вернулась в зал и направилась к столику. По пути я сказала официанту так, чтобы все слышали:

– Принесите счет вон тому козлу в углу, чтобы он поскорее выметался отсюда. Нечего мне глаза мозолить, раз не может внятно объяснить, почему мы расстались!

Официант кивнул и тотчас же принес счет. Ричард взял ручку, чтобы подписать чек.

– Чаевые оставь, – бросила я.

– Обслуживание включено в счет, – сказал Ричард.

– Точно так же, как когда мы жили вместе, – выпалила я. Мой гнев рвался наружу. – Знаете, – обратилась я к официанту, – я жила с этим дерьмом четыре года. Он зарабатывал в два раза больше меня, но не возражал, чтобы мы платили за квартиру поровну, только я еще обстирывала его, готовила, убирала и занималась налоговыми документами. А в ответ он всего лишь раз за все это время купил мне цветы. Этот человек четыре года подряд забывал про мой день рождения. И ни разу не довел меня до оргазма.

– Как? Ни разу? – удивился официант.

– Ни разочка, – отрезала я.

Ричард сделал было протестующий жест.

– Он забыл, что я актриса, я могу правдоподобно изобразить все что угодно, – опередила я.

– Невероятно, – сказал официант. – Вам явно будет лучше без него, леди. И кстати, обслуживание в счет не включено. Сэр?

Ричард уже шел к двери.

– Идем, – шикнул он, выдергивая меня за шиворот на улицу, – достаточно оскорблений для одной встречи.

– А ты, думаешь, сам не оскорбил меня? Мы четыре года были вместе, спали в одной постели, Ричард! – прокричала я. – Четыре долбаных года! Ты что, думал, я просто забуду нашу любовь, наш дом, прореву две недели у родителей, а потом приеду в Лондон и буду счастлива стать твоим другом? Ты думал, мы обсудим разрешение на перепланировку квартиры и разойдемся через полчаса? Это все, чего я заслуживаю? Полчаса созерцать, как ты набиваешь пузо? Ричард, мне надо, чтобы ты поговорил со мной. Поговорил по-человечески. Ты обещал, что мы все обсудим!

– Нам нечего обсуждать, – сказал он.

– Но почему?

– Послушай. Я действительно не хотел тебе говорить, но ты не оставляешь мне выбора. Лиза, нет больше никакого «мы». И не только потому, что я тебя больше не люблю, а потому, что я встретил другую.

Он словно ударил меня кулаком в солнечное сплетение. Известие меня подкосило. В буквальном смысле слова: я рухнула на тротуар. Хорошо, что я хотя бы не потеряла сознание.

– Нет! – вырвалось у меня, и я заплакала.

– Прости.

Пробегавшая мимо собачка хотела лизнуть меня в нос, но хозяин дернул ее за поводок и равнодушно прошел мимо.

– Лиза, вставай, – сказал Ричард и сердито потянул меня за рукав. – Ты выставляешь себя на посмешище.

– Мне плевать! – Я смотрела на него снизу вверх. – Скажи, что ты соврал, скажи, что специально придумал это, чтобы я отстала от тебя!

– Нет, Лиза, я не вру. Я встретил другую и хочу быть с ней.

– Кто она? – требовательно спросила я.

– Вставай.

– Я не встану, пока не скажешь.

Я схватила Ричарда за брюки и решительно уселась на тротуаре, демонстрируя, что так оно и будет.

– Дженнифер, – сказал он. – Давай поднимайся и иди домой.

* * *

Дженнифер! Нет, только не это! Модель. Та самая Дженнифер, чей баснословно богатый жених заказал ее портрет для нового особняка на Ноттинг-Хилл? Которая, по словам Ричарда, была настолько без ума от возлюбленного, что прерывала сеансы, чтобы посылать текстовые сообщения по мобильнику. Очевидно, она пригласила Ричарда к себе, чтобы тот смог вне студии изучать анатомию ее тела, дабы портрет получился качественный.

– Но у Дженнифер есть жених, – проскулила я.

– Он плохо с ней обращался, – сказал Ричард без тени иронии. – И оказался ее недостоин.

– Нет, Ричард, нет! – простонала я.

– Прости, Лиз. Я не собирался крутить с ней роман. Нас просто швырнуло друг к другу.

– Швырнуло? Тебя швырнуло? – взвизгнула я. – Или ты хочешь сказать, что не смог удержать свои поганые руки, когда она позировала без блузки? Ричард, как ты мог? Это так… так пошло!

– Мы с ней не были близки до того дня, как я расстался с тобой, – сказал он почти с гордостью.

– Великолепно. Просто великолепно. Вот за это тебе большое спасибо, Ричард. Ты не лапал ее, пока спал со мной. Просто джентльмен. Честный, благородный, мать твою!

Собачка, которая хотела меня лизнуть, появилась снова.

– Вам помочь? – спросил хозяин.

– Все нормально, – заверил Ричард.

– Нет, не нормально, – сказала я хозяину собаки. – Человек, которого я люблю, только что сказал, что уходит от меня к бесстыжей грудастой модели.

– Не называй ее так, – нахмурился Ричард.

– Почему? Она модель? Да. Бесстыжая и грудастая? Тоже да. Как же ее называть? – обратилась я к хозяину собаки.

– Э-э-э… не знаю, – пробормотал он и зашаркал прочь.

– И как я только верила, что тебе плевать на женщин, чьи портреты ты пишешь? – не унималась я. – Что за лапшу ты мне вешал на уши!

– Раньше этого никогда не случалось, – сказал Ричард.

– Думаешь, мне от этого легче?

Хозяин отошел на приличное расстояние, но пес продолжал меня обнюхивать.

– Да пошел ты! – отмахнулась я от него.

Ричард сделал шаг в сторону.

– Нет, это я не тебе! – крикнула я и схватила его за лодыжку. – Не уходи. Я послала собаку. Ричард, вернись. Я еще не закончила.

– А я закончил.

– Ты еще пожалеешь, – предупредила я. – Жизнь с безмозглой моделью – это не то, что со мной. У нас все было глубже, чем просто страсть. Мы были духовно близки, Ричард. Мы были созданы друг для друга. Наша любовь связала нас в одно, мы объединились, и здесь – тоже, – я показала на голову.

– И именно там у тебя сейчас что-то разъединилось, – сказал Ричард. И рванул прочь.

Сима вернулась из магазина с таинственным выражением лица. Она тихонько открыла входную дверь и с заговорщическим видом прошла на цыпочках мимо кухни.

– Я одна, – всхлипнула я. Одна. В слезах и в соплях. Сижу уронив голову на кухонный стол. Среди вороха мокрых смятых салфеток.

– Ой, блин! – Сима застыла на пороге, оглядывая поле боя. – А я уж решила, что пришла в разгар примирения, такая тут тишина. Порадовалась было…

– Нечему радоваться, – шмыгнула носом я. – У него другая.

– Что ты, Лиз? Нет. Скажи, что ты пошутила.

– Какие тут шутки… Хуже не придумаешь. Она модель. Метр восемьдесят, волосы до сих пор, – я хлопнула себя по заду, – и такая грудь, за которую мужчины идут на войну.

Сима, у которой была грудь мальчика-подростка, обиженно нахмурилась и присела рядом со мной.

– Ты с ней знакома? – осторожно спросила она.

– Ричард писал ее портрет.

– Вот стерва. Хочешь ее обсудить?

– Хочу перемыть ей все косточки до последней.

– Можем начать с характера, – предложила Сима.

Так мы и сделали.

Но из всего, что сказала Сима в тот день, мало что могло меня утешить. Конечно, со временем красота Дженнифер увянет. Но и моя (не такая насыщенная, прямо скажем) не продержится дольше. Правда, в отличие от Дженнифер у меня есть еще и специальность, но покажите мне хоть одного нормального мужика, который ценил бы диплом выше задорно торчащих сосков.

– Ричарду надоест любоваться на нее, – заверила меня Сима. – И тогда он поймет, чт́о потерял. И вернется, я обещаю тебе.

– Он никогда не вернется ко мне, – уныло сказала я. – Я надеялась на это, когда думала, что он просто боится обязательств. Я думала, что в конце концов смогу вернуть его, если не буду слишком давить. Но он променял меня на модель поновее, Сима. Все, место занято. А когда он закончит с ней – если, конечно, не решит меня доконать и не женится на ней, – найдет следующую, еще получше. Ты когда-нибудь встречала мужчину, который согласился бы пересесть за руль «форда-эскорта», поездив на «порше»?

– Я уверена, множество мужчин именно так и вынуждены были поступить после кризиса в восьмидесятые, – сказала она. – И заметь, Ричард сам тоже не всегда будет завидным кавалером.

Но я не поверила этому. В моих глазах Ричард был красив, как Рассел Кроу, остроумен, как Ален де Боттон, недоступен и желанен, как принц Уильям. И пока я была занята тем, что обустраивала наше гнездышко на Тафнелл-парк, он отдалялся от меня все дальше и дальше.

В этом-то и заключалась проблема. Пока Ричард был помощником бухгалтера и рисовал в свободное от работы время, а я подрабатывала секретаршей и училась в драматической школе, мы были на равных. Идеальная пара. Теперь, когда он стал преуспевающим модным портретистом с заказами на полгода вперед, а я превратилась в бывшую студентку, снова по бедности работающую секретаршей, мы уже не стояли на одной ступеньке. Ричард жил уже совсем в ином измерении. И там ему больше подходила девушка уровня Дженнифер. Звезда с обложки модного журнала. Она была ему ровня. К тому же ради него она бросила миллионера!

– Сима, придумай что-нибудь, утешь меня! – взмолилась я.

– Ну, по крайней мере родители не пытаются выдать тебя замуж за хлопчатобумажного магната из Мадраса, – вздохнула она.

– Очередной претендент? – спросила я. С тех пор как Симе исполнилось шестнадцать, родители то и дело пытались выдать ее замуж.

– Иду на чай к его родителям в воскресенье. Хочешь, спрошу, нет ли у него холостого друга?

– Большое спасибо, но не стоит. Никаких холостяков. И больше никакой любви. Налюбилась – во! Мне почти тридцать, а у меня ни мужа, ни работы, ни квартиры. Живу снова у родителей. Сдохнуть бы прямо здесь, на кухне. Нет, никаких новых знакомств.

– Не сдавайся, Лиза, – попробовала взбодрить меня Сима, – вспомни Венеру и Джо. У каждого человека есть половинка.

В этот момент зазвонил телефон.

– Не возражаешь, если я отвечу? – спросила Сима.

– Что ты, конечно нет.

В глубине души я надеялась, что это Ричард, что он каким-то чудесным образом одумался и решил позвонить.

Мимо.

– Толстый Джо! – завопила Сима. – Какими судьбами?! Мы только что вспоминали тебя. Слушай, тебя так хорошо слышно, как будто ты сидишь в соседней комнате. Лиз, это Толстый Джо, звонит из Америки, – крикнула она мне, словно я не поняла. – Как дела в Кливленде? Да что ты?! В Лос-Анджелесе? Ну ничего себе! Как тебя туда занесло? Что? Ты разводишься? Нет, Джо, нет! Скажи, что ты шутишь!

Бессмысленно было пытаться уснуть той ночью. Стоило мне закрыть глаза, как передо мной вставало лицо Дженнифер. К сожалению, я слишком хорошо помнила, как она выглядит. Пару раз мы с ней сталкивались. Первый раз, когда мы с ее богатеньким дружком – владельцем интернет-компании – зашли к Ричарду в студию посмотреть, как продвигается работа над портретом. Я еще удивилась тогда, что эта невероятно красивая женщина делает с такой жабой. Интернет-магнату не было и двадцати, и чуть пробивающийся темный пушок не мог скрыть прыщей, украшавших все его лицо. Потом он сказал что-то про последнюю модель «ягуара»…

Мы с Ричардом посмотрели вслед новомодному автомобилю, на котором укатили Красавица и Чудовище, и хорошенько прошлись по поводу богатых и знаменитых, благо язычки у нас были острые.

– Тебе повезло, что для меня внешность важнее денег, – заключила я.

– А тебе повезло, что для меня мозги важнее внешности, – ответил Ричард.

В другой раз я увидела Дженнифер пару месяцев спустя. Я работала тогда в рекламной фирме секретаршей у одной дуры, которая драла глотку каждый раз, как я случайно наливала ей кофе без кофеина в кружку, а не в чашечку для эспрессо. Я позвонила Ричарду, чтобы предложить встретиться в пабе после работы, но он не снимал трубку. Его студия была по пути домой, и я решила заскочить. Может, у него разрядилась батарейка в мобильнике? Может, он слишком громко включил музыку и не слышит телефон? Ричард так делал иногда, для вдохновения.

Когда я вошла, то не слишком удивилась, увидев его на коленях перед грязной тахтой, на которой возлежала Дженнифер в серебристых трусиках-стрингах. Ричард часто подходил вплотную к моделям, чтобы предельно точно подобрать краску, соответствующую цвету их кожи. Я сама позировала ему пару раз и знала об этой новой технике. Тогда я решила, что прервала творческий процесс, но теперь, оглядываясь назад, понимаю, что то была прелюдия к поцелую.

– Привет, Лиз, – холодно улыбнулась Дженнифер.

Ричард стремительно вскочил.

– Вот так, все правильно, – пробормотал он.

– У меня был ужасный день, – пожаловалась я, кидая сумку на свободную кушетку и падая рядом. – Решила заглянуть к тебе и пригласить ненадолго в бар, ты не против?

– Нет, прости, сегодня не получится, – сказал Ричард. – Надо еще кое-что закончить. Дженнифер, ты не против? Еще не слишком устала лежать в одном положении?

– Нет, – ответила она. – Я думала, может, ты устал. Стоять в одном положении.

И все это происходило у меня на глазах! Но я столько раз видела, как Ричард пишет женщин обнаженными, что меня это встревожило меньше, чем его могло бы встревожить подозрение, что я познакомлюсь с кем-нибудь у ксерокса. Не то чтобы такое невозможно, но крайне маловероятно. Ричард часто благодарил меня за то, что я не ревную. Он часто пишет женщин обнаженными, это его работа, так он говорил. Здесь нет ничего общего с сексом.

Так вот, поскольку он был занят, я встала с кушетки и пожелала им счастливо поработать. Дженнифер послала мне воздушный поцелуй. Ричард целомудренно подставил щеку. Когда я ушла, то позвонила Симе и вытащила ее в бар вместо Ричарда.

– А он чем занят? – поинтересовалась подруга.

– Пишет обнаженную девушку, – сказала я. – Какую-то модель.

– Боже мой, настоящую модель? Обнаженную? – всплеснула руками Сима. – И ты не боишься? Я бы такого не допустила.

– Я ему доверяю, – спокойно сказала я. – Это просто работа.

Какой же идиоткой я чувствовала себя теперь! Ну и дура же я была!

Ну а если серьезно, то что я могла сделать? Сидеть в студии рядом с Ричардом каждый раз, как Дженнифер снимала одежду? Позвонить ее дружку-компьютерщику и потребовать, чтобы он следил за своей безмозглой подружкой, которая дразнит моего любимого, пользуясь тем, что он нормальный мужик?

Или мне надо было спросить Ричарда, почему он так долго пишет этот растреклятый портрет? Обычно это занимало пару-тройку недель, Дженнифер же позировала в общей сложности три месяца.

Но даже если бы я отдавала себе отчет в том, что происходит, разве смогла бы я сделать так, чтобы Ричард не влюбился в нее? Возможно, догадайся я сразу, к чему приведет это позирование, постаралась бы выглядеть лучше, похудеть на пару килограммов, изменить прическу, почитать секс-журналы с советами, как привлечь мужчину. Может, это остановило бы его?

– Нет, – заверила меня Сима. – Ни к чему бы это не привело.

Я спросила, может, это моя толстая задница качнула чашу весов в сторону Дженнифер?

– Пойми, – сказала она, – когда мужчина хочет прокатиться на новеньком «феррари», бесполезно уговаривать его променять это удовольствие на поездку на старой машине, даже если ты ее заново покрасишь. Лиза, не кори себя, что надо было сделать что-то иначе, это самообман. Если бы он не связался с Дженнифер, он связался бы с кем-нибудь другим. Дело не в тебе. Дело в том, что Ричард был к этому готов, он сам хотел этого, понимаешь?

Но почему он превратился из Ричарда, который любил меня, в совершенно другого человека? Для кризиса среднего возраста он еще слишком молод. И он всегда так гордился тем, что ему не нужно самоутверждаться как мужчине. Или это была просто поза?

Я не была полной идиоткой и не питала иллюзий относительно любви. Я не из тех, кто мечтает выскочить замуж в двадцать один год и снять с себя всю дальнейшую ответственность за то, как развиваются отношения. И в Ричарда я влюбилась не сразу. На это ушло довольно много времени. Это не была любовь с первого взгляда, когда на парня можно запасть от одной только падающей на глаза челки, сексуальной улыбки или парочки необыкновенно пикантных ягодиц. Это было постепенным осознанием того, что вот он, тот человек, у которого совершенно такое же чувство юмора, как у меня. Который способен слушать про мои планы стать великой актрисой и не издеваться надо мной, а может предложить помощь и пару дельных советов. Мужчина, который, когда я раздеваюсь, смотрит на меня так, словно у меня нет целлюлита. И который уважает меня.

Я думала, мы и есть те самые половинки.

Прошло много времени, прежде чем я сказала Ричарду, что люблю его, и когда я говорила это, то была уверена, что ничем не рискую. Я знаю множество мужчин и женщин, которые считают, что признание в любви – это поражение. Они убеждены, что, как только ты сам произнесешь заветные слова или как только это сделает твой партнер, игра заканчивается.

Помню, один мой приятель, Руперт – кстати, агент по недвижимости, в связи с чем не стоит слишком доверять его словам или верить в его искренность, – сказал, что стоит только девушке признаться ему в любви (что они делали, как правило, через неделю знакомства) – и все. Азарт пропадает.

– Я мгновенно теряю интерес, – признался он. – Это свойственно всем людям – тяга к тому, чего не можешь получить. Всегда должна быть приманка. Что за интерес гнаться за тем, что уже и так у тебя в руках?

Для Руперта, как философа романтических отношений, любовь представлялась болезненным чувством, свойственным слабаку, который, набирая номер телефона, в страхе думает: снимут там трубку или нет? А если не снимут, значит, она может быть где угодно и с кем угодно. Ричард знал, что, если я не подхожу к телефону, значит, я чищу плиту или мою ванну. Но уж точно не кувыркаюсь на диване с молочником. Ему нечего было бояться.

А отсутствие страхов ведет к успокоению. Успокоение приводит к скуке. А скука, в свою очередь, приводит к другой женщине.

Когда я признавалась Ричарду в любви, то думала, что нашла того единственного мужчину, который воспринимает любовь как дар, а не как сыр, которым заманивают в мышеловку. Но он оказался таким, как все. Ничуть не лучше.

Итак, я вернулась в Солихалл. Только теперь все было еще хуже, потому что у меня не осталось надежд. И хотя я и раньше изводила себя мыслями о том, что Ричард может найти себе другую, это не шло ни в какое сравнение с тем, что я испытывала теперь, точно зная, кто моя разлучница.

Я пыталась отвлечься. Я часами, до боли в глазах, смотрела сериалы. Но это не помогало: все время у меня перед глазами был обнаженный Ричард рядом с Дженнифер. Каждый раз, когда на экране появлялась блондинка с длинными волосами, мне приходилось переключать канал. Днем, когда я смотрела телевизор одна, еще куда ни шло, но вечером мама просто выходила из себя во время любимой «Улицы коронации».

Я по-прежнему не хотела есть. Я почти не вылезала из постели и вскоре вообще перестала вставать; я просто лежала до вечера в комнате с задернутыми шторами, пока не услышу звук подъехавшей машины: это мама возвращалась с работы. Тогда я вылезала из постели, натягивала что-нибудь и притворялась, что так и провела день. Думаю, мама догадывалась, что я обманываю ее.

Единственное общение, которое я признавала во время пребывания в доме родителей, это долгие разговоры по телефону со всеми, кому я могла дозвониться. Однажды, когда Симы не было дома, а Мэри еще не вернулась из свадебного путешествия, я обзвонила все телефоны доверия, подробно излагая историю о нас с Ричардом – от первого поцелуя до рокового прощания. Даже «Добрые самаритяне» не могли дождаться, когда я закончу и уступлю место какому-нибудь самоубийце, с которым пообщаться будет явно интереснее.

Я стала рано ложиться спать.

Жизнь была кончена.

Глава шестая

Мои друзья и родственники уже готовы были махнуть на меня рукой, когда однажды, в семь часов вечера, я проснулась и услышала оживленный разговор в гостиной. Надо признать, родители изо всех сил старались говорить вполголоса, но дом, построенный в шестидесятые, обладал такой же акустикой, как собор Святого Павла, и я отчетливо слышала каждое слово.

– Просто не знаю, что с ней делать, – говорила мама в отчаянии. – Девочка угасает на глазах.

– Я думал, она придет в себя – столько времени прошло, – отвечал кто-то.

– Я тоже так думала. Но она убедила себя в том, что все еще любит его. Даже теперь, когда Ричард ушел к этой модели.

– Я всегда знал, что он недостоин нашей девочки, – сказал отец.

– Она так и будет цепляться к ветреным типам, – произнес голос, который я все еще не узнавала. – Думает, что местные парни недостойны ее, и снова свяжется с каким-нибудь лондонским наркоманом.

– Не думаешь же ты, что Ричард принимал наркотики?! – спросила мама шепотом, но даже в нем была слышна паника.

– Они там в Лондоне все подсаженные, мам.

Теперь я точно знала, кому принадлежит этот голос. Это мой брат-близнец Колин, который в последний раз был в Лондоне в 1995-м, угодив в самую гущу демонстрации голубых за свои права: искал Музей естествознания и попался под ноги двухметровому амбалу в свадебном платье, который начал к нему приставать. С тех пор братец уверен, что Лондон – колыбель разврата.

– Колин, не пугай меня, – взмолилась мама.

– Есть чего испугаться, – спокойно заметил Колин. – Лондон – не Солихалл, знаешь ли.

В яблочко. Лондон так же отличается от Солихалла, как шампанское от воды. Именно по этой причине я предпочла жизнь в столице, а Колин в отчаянии выбрал родной городок. Ему вода показалась вкуснее. Причем даже не минералка, а водопроводная.

Колину достались все гены практичности и благоразумия, которые были в нашем роду. По крайней мере так он всегда говорил мне. Братец окончил колледж в Солихалле, здесь же устроился на работу, женился на местной девушке и наверняка уже встал на очередь, чтобы получить место на солихаллском кладбище лет эдак, уф-ф, через шестьдесят, если все пойдет по его четкому расписанию. Колин распланировал свою жизнь до минуты.

Наши взаимоотношения с Колином бросали вызов всем законам, которые психологам удалось вывести за последние двести лет. Мы не были похожи внешне, мы по-разному говорили и думали. Разумеется, мы голосовали за разные партии, читали разные издания: он – «Телеграф», я – «О’кей» и «Хеллоу!». Колин называл меня безответственной. Я считала, что он состарился раньше времени. А теперь брат, очевидно, решил, что раз он наладил свою жизнь, то пришла пора браться за мою.

– У этих художников нет никакого чувства долга, – продолжал Колин со знанием дела. – Сегодня они сгорают от любви к одной, а завтра им уже нужна новая муза. И пускаются на поиски этой музы, – хмыкнул брат. – Но, если хотите знать мое мнение, это всего лишь красивое слово для очередного флирта.

– Я думала, в один прекрасный день они поженятся, – сказала мама.

– После того, как она переехала к нему? – фыркнул Колин. – Вряд ли это могло случиться, мам. Зачем покупать корову, если можно получать молоко бесплатно?

– Я тоже так считаю. Я думаю, это неправильно – жить вместе до свадьбы, – поддержала его Салли.

Малышка Салли, слащавая женушка моего брата, которая недавно отказалась от повышения в должности, чтобы уделять больше времени приему лекарств и витаминов, необходимых для рождения ребенка. Это с учетом того, что приступить к зачатию они собираются годика этак примерно через три.

– Какой будет стимул брать на себя обязательства? – продолжала она. – Отношения следует оформлять сразу.

– Ну чем мы можем помочь ей, Колин? – спросила мама. – Если бы она хоть чуточку была похожа на тебя! Ты никогда не заставил бы меня волноваться, вернувшись жить домой в тридцать лет. Твоя жизнь идет как по маслу еще с тех пор, как ты закончил школу. Все в ней налажено – жилье, брак, в старости тебе обеспечена пенсия. Не то что у Лизы. Иногда мне кажется, что она так и осталась подростком.

– Не волнуйся, мама. Я поговорю с ней, – пообещал Колин. – Как брат с сестрой.

Как брат с сестрой? Я больше не могла терпеть. Я распахнула дверь в гостиную и предстала в пижаме перед изумленной публикой. Все уставились на меня так, словно увидели привидение.

– Не могла уснуть, – пояснила я.

– А, привет, Лиза, – нервно сказала Салли. – Мы как раз говорили о том, как прекрасен сад в это время года.

– Да? – спросила я бесцветным голосом.

– Розы просто восхитительны, да, дорогой? – обратилась она к Колину за поддержкой.

– Хватит про сад, – отрезал Колин. – Лизе известно, для чего мы собрались здесь, а собрались мы не для того, чтобы обсуждать тлю на цветочках.

– А чтобы надеть на меня смирительную рубашку? – поддразнила я.

– Тебе бы это не повредило, – ответил братец. – Я был бы только «за». Но мама с папой против. Они лишь хотят понять, когда ты собираешься взяться за ум.

– Никогда, – заявила я. – Мой ум и душа уже умерли.

– Очень смешно. Не сомневаюсь, в Лондоне это душераздирающее признание оценили бы по заслугам, – сказал Колин, – но меня не интересуют твои самозабвенные страдания. Мне интересно, когда ты снова собираешься пойти работать. Нельзя же вечно сидеть на шее у родителей.

– Я могла бы замолвить за тебя словечко у нас в офисе, – быстро добавила Салли. – У тебя же большой опыт, верно? И ты хорошо умеешь печатать. Сколько знаков в минуту?

– Не хочу я работать в твоем офисе, – хмуро ответила я. – И сказать по правде, я скорее сдохну, чем пойду работать в какой бы то ни было офис в Солихалле.

– Не хами, – рявкнул Колин. – Ты ведешь себя как неблагодарная свинья, а Салли просто пытается помочь. Как и все мы.

– Я понимаю. Но я не могу работать в офисе. Не могу и дальше жить с мамой и папой. И не могу оставаться в Солихалле.

– Тогда что ты можешь? – спросил Колин.

– Я училась на актрису. У меня была мечта.

– У Мартина Лютера Кинга тоже была мечта. И чем это кончилось? – ухмыльнулся Колин.

– Его застрелили, – подсказала Салли на тот случай, если я не знаю.

– Но до этого он кое-что успел! Он успел вдохновить миллионы людей на то, чтобы постараться сделать мир немного лучше.

– Давай! Вперед! Есть хороший пример – Линда Маккартни. Стань вегетарианкой. Борись за мир во всем мире. Что еще ты намерена делать?

– Играть, – с сарказмом сказала я. – Я актриса, если ты об этом забыл.

– Ты дура, – бросил Колин. – Да как актриса ты не заработаешь ни гроша!

– Посмотрим, – с вызовом ответила я. – Я найду работу еще до Рождества, и буду играть. Вот увидите!

– Ну разумеется, – рассмеялся брат, – а я полечу на Луну с секретным заданием. Да кому нужна актриса Лиза Джордан? Ты целый год моталась по Лондону после окончания своей актерской школы в поисках работы, и тебя не пригласили ни на один поганый просмотр.

– Пригласили. На роль девушки в рекламе чипсов. И я дошла до последнего тура, между прочим.

– Но взяли-то не тебя, – подколол Колин.

– Знаю, – сказала я, сдерживаясь, чтобы не двинуть ему по носу, – и именно поэтому я решила, что Лондон мне не подходит. Там мой талант не оценят по достоинству.

– Ну хоть это ты теперь понимаешь, – начал Колин, но я оборвала его прежде, чем он снова упомянет Солихалл:

– И поэтому я еду в Лос-Анджелес.

Четыре челюсти синхронно отвисли.

Честно говоря, я и сама не поняла, как у меня это вырвалось. Мама, папа, Колин и Салли молча уставились на меня. Тишина была такая, что я слышала стук собственного сердца.

– В Лос-Анджелес? – выговорила наконец Салли так, словно я собиралась сесть на белого коня и отправиться на поиски сокровищ. – Не хочешь же ты сказать, что уезжаешь в Америку? А?

– Именно это я и хочу сказать. Я еду в Америку. В Голливуд.

– На кой? – выдавил братец.

Хороший вопрос. Но ответ пришел сам собой.

– Я собираюсь сделать то, что должна была сделать сразу, как только окончила театральную школу, – быстро проговорила я. – Я собираюсь поехать туда и получить роль в кино.

Колину наконец удалось совладать с лицом.

– И когда тебе пришла в голову эта блестящая мысль? – спросил он тоном, который ясно говорил, что мысль эту он считает не более блестящей, чем использованные бенгальские огни в новогоднее утро.

– Я давно размышляла об этом, – отважно начала я, хотя на самом деле мне и в голову не приходило подумать о Лос-Анджелесе всерьез. Сказать по правде, мне это просто стукнуло в голову, когда Колин задел меня за живое. До этого я и помыслить не могла о поездке в Калифорнию. Точнее, мне пороху не хватало решиться. Я смутно надеялась, конечно, что когда-нибудь окажусь в Голливуде, но только после того, как успешно снимусь в парочке английских фильмов. Однако ради того, чтобы заткнуть брата, я готова была отправиться хоть на войну. И конечно, в Лос-Анджелес тоже – только бы доказать Колину, как он ошибается насчет меня.

– Но где же ты будешь жить, Лиза? – спросил папа.

Резонный вопрос.

– Ты никого не знаешь в Америке, кроме Брайана, а он живет в Нью-Йорке.

– Вообще-то он не единственный, кого я знаю там. Я собираюсь пожить вместе с Толстым Джо на побережье, – гордо заявила я. – Он переехал в Венис-Бич, живет в доме в трех кварталах от моря. Он звал меня. Одному платить за дом слишком дорого. – Хоть это было правдой. Сима держала меня в курсе дел Толстого Джо и трудностей, с которыми ему пришлось столкнуться после развода. Ему жилось не слаще, чем мне.

– Джо снимает дом пополам с одной актрисой, она представит меня кое-каким влиятельным людям, – добавила я, подливая масла в огонь. Правда, насчет влиятельных людей я придумала на ходу.

– Но тебе же не нравился Толстый Джо, – сказала Салли. – Разве ты не жаловалась, что он все время портил воздух в ванной?

– Он портил воздух по всему дому, – встрял братец.

– Джо изменился, – ответила я.

– Надеюсь, – вздохнула Салли.

– Похоже, ты уже все решила, – сказала мама. Она единственная не оправилась пока от удара и не начала возмущаться.

– По-моему, это идиотская мысль, – заявил Колин. У него никогда не хватало аргументов, чтобы долго спорить. – Облететь пол земного шара, чтобы жить рядом с полудурком? Все закончится слезами, вот увидишь. И не жди, что мы вытащим тебя оттуда сразу, как только ты поймешь, что улицы твоего Города грез не выложены золотом.

– Не бойся, этого не случится, – заверила я. – Только и ты не жди, что я попрошу тебя сопровождать меня на церемонию вручения «Оскара».

– «Оскара»? – рассмеялся Колин. – Что ты будешь делать на этой церемонии? Пылесосить ковровую дорожку?

Я застыла. И, несмотря на то что все еще была в пижаме с Микки-Маусом, в которой ходила практически всю неделю, я надеялась, что выгляжу внушительно, когда, расправив плечи и гордо вскинув голову, я сказала:

– Мне плевать, веришь ты в меня, Колин, или нет. Я сделаю это, поддержишь ты меня или нет. Я поеду в Голливуд как можно скорее, и я стану звездой. И что бы ни случилось, что бы ты обо мне ни думал, я не собираюсь гнить в Солихалле всю жизнь!

Гнить в Солихалле. Вот словосочетание, способное довести моего брата до белого каления. Колин выдвинул челюсть вперед, готовый к ответному удару. Но ему помешала Салли.

– Вот и славно, правда? – с улыбкой обратилась она к присутствующим, давая понять, что спор окончен. – Надеюсь, Лиза, у тебя все получится. Может быть, кто-нибудь хочет еще чашечку чаю?

Глава седьмая

Вот так все и решилось. Я сказала, что еду в Лос-Анджелес, при Колине, и, если я не уеду в Город грез прямо сейчас, он будет попрекать меня этим до самой смерти, моей или его. Путь назад был отрезан.

Но как воплотить в жизнь этот внезапный план побега? Когда Салли с Колином отправились наконец домой (братец продолжал громко ворчать по поводу моей глупости и, отъезжая на своей не слишком навороченной машине от дома, со злобным скрежетом переключал передачи), я еще полчаса грызла ногти, прежде чем набралась мужества позвонить Толстому Джо. Вообще-то сперва я позвонила Симе.

Я просто подумала, ну с какой стати Толстому Джо сдавать мне комнату? Мы не общались с ним с тех пор, как он уехал из Англии и женился на Венере. О том, что происходит в его жизни, я знала только благодаря Симе, которая перезванивалась и переписывалась со всеми подряд, от своих американских одноклассников до сумасшедшего иракского поэта, с которым познакомилась, когда ехала в поезде, в одном купе, – он читал сонеты.

– Никогда не знаешь, с какой стороны подкрадется удача, – резонно заметила подруга как-то раз, когда я в очередной раз сказала, что ее телефонная книжка уже лопается от телефонов, а от некоторых из этих знакомых ей приходится прятаться. Ладно еще Толстый Джо. Я знала, что какое-то время он работал программистом в Огайо и пару раз давал ей ценные советы по ремонту компьютера. Но вот чем мог пригодиться сумасшедший поэт? Сима считала, что виноват ее знак зодиака – Близнецы. «Мы не можем без общения», – говорила она. Странная это была девушка – смесь умницы и чокнутой.

– Позвони Джо, – сказала она вполне в стиле Близнецов. – Он будет рад услышать тебя.

– Как ты думаешь, он пустит меня пожить? – спросила я.

– Конечно. Ему нужна еще одна соседка.

– Ты думаешь, он уже забыл, как я сожгла все его носки на заднем дворе?

– Просто не напоминай ему об этом, – рассмеялась Сима.

– Как ты думаешь, Джо по-прежнему носит одну пару носков по три недели?

– Слушай, – сказала Сима, – мы обе знаем, что вряд ли Джо за это время стал горячим поборником гигиены. Возможно, он до сих пор считает, что пылесосить и мыть посуду вредно для какой-нибудь чакры. Но если ты ищешь бесплатное жилье, придется признать, что в твоем положении выбирать не приходится. По крайней мере, он живет там, где надо.

– Ты права.

– И может быть, Венера поднатаскала Джо по части домашнего хозяйства.

– А почему, ты думаешь, она разводится с ним? – спросила я многозначительно.

– Возможно, он не закрутил колпачок на зубной пасте?

– Возможно, жена заметила, что Джо вообще не пользуется зубной пастой на тот случай, если она отравлена ФБР?

– Да, перспектива не из приятных, но другой-то нет.

Сима была права. Но она так прямо и резко об этом сказала, что я невольно вспомнила времена, когда у меня был выбор: Ричард попросил меня переехать жить к нему. Я ликовала. Когда я увозила вещи из нашей старой квартиры, то думала, что вступаю в новую жизнь.

Давайте признаем, совместное проживание людей в одной квартире – это далеко не воплощение коммунистического идеала. На самом деле единственное, что у вас при этом появляется общего, – это адрес. Во всем остальном люди остаются чужими друг другу. На нашей общей кухне всегда имелись три отдельных шкафчика, а в холодильнике у каждого стоял свой пакет молока. Когда мы получали счета за телефон, в которых были указаны неизвестные номера, дело могло дойти до войны, если никто не признавал, что звонил он. А тут я вдруг из соседки стала гражданской женой, и квартира Ричарда как бы принадлежала и мне тоже.

«Больше никогда не буду жить с соседями», – сказала я ему, когда мы подъезжали к квартирке на Тафнелл-парк.

«Больше никогда», – согласился Ричард.

Никогда не говори никогда, верно? Итак, я позвонила Джо. И он нисколько не удивился, услышав меня. Не буркнул, как я того ожидала: «Ты много лет не звонила. Догадываюсь, что тебе что-то нужно от меня». А просто сказал, что очень рад меня слышать.

– У тебя появился акцент, – сказала я ему. Джо действительно стал говорить с американским акцентом.

– И не только. В моей жизни вообще многое изменилось, – произнес он нараспев, как свойственно многим, кто переезжает из Англии в Америку.

– Разумеется, – согласилась я. – Ты теперь гражданин Америки.

– Да, эдакий янки, ладно уж, – отозвался он немного обиженно.

– Отлично. Э, Джо… Сима рассказывала тебе про мои неприятности?

– Да, я знаю, что Ричард тебя бросил, – сказал Джо. – Мне очень жаль, Лиз. Я действительно очень сочувствую тебе.

Я нервно засмеялась. Он сочувствует. У Толстого Джо, насколько я помнила, чувства вообще отсутствовали. Он сам был как компьютер, для него не существовало эмоций. Ближе к концу нашей совместной жизни с ним и Симой он даже не трудился выразить недовольство, а просто набирал на экране двоеточие и ряд открывающихся скобок вместо того, чтобы нахмуриться.

– Лиз, я хочу, чтобы ты знала – мы все на твоей стороне, – говорил он теперь. – Ты хорошая, добрая девушка. И заслуживаешь лучшего, чем этот придурок с проблемами.

С проблемами?

– Спасибо, Джо, – вот и все, что я смогла выдавить.

– Так как, приедешь? – спросил он доброжелательно.

– Хотелось бы. Можно, я позвоню, когда все улажу с билетами? – спросила я.

– Приятно было пообщаться с тобой. Звони в любое время. Дня и ночи. Договорились?

– Хорошо. Спасибо.

Приятно пообщаться? Похоже, Джо перестал бояться замкнутых пространств и скупиться на проявление чувств. Какое облегчение! К тому же у меня теперь есть где остановиться. Другая на моем месте запрыгала бы от радости. Но я, как только положила трубку, ощутила спазм в животе, и теплое чувство предвкушения неизвестного, с которым я набирала телефон Джо, вдруг превратилось в пылающий ком страха. До этого звонка Лос-Анджелес был просто шикарным поводом позлить моего брата. Но теперь, когда все оказалось реально, вплоть до крыши над головой, я растерялась.

И позвонила Мэри. Все равно пора было ехать к ней в гости – смотреть фотографии их свадебного путешествия.

– Посоветуй, что мне делать с Лос-Анджелесом? – спросила я.

– Ехать, – просто сказала она.

– Мне нужен более подробный совет.

На следующий день я отправилась в Лондон, в гости к новобрачным. Когда я приехала, Билл вешал полки. Полки! Раньше он только шампанское открывал собственными руками. Мне показалось, что с тех пор прошла вечность.

– Недолго им висеть, – вполголоса заметила Мэри, осматривая полки. – Я собираюсь снести эту стену, чтобы кухня стала больше.

– В голове не укладывается, что все это происходит с тобой, – сказала я с восторгом. – Муж. Дом. Кухня. Просто здорово!

– Здорово? – рассмеялась Мэри. – Ты шутишь! Здорово иметь возможность поехать в Лос-Анджелес по первой прихоти. Махнемся?

– И жить там с Толстым Джо?

– Ну…

Мы оставили Билла разносить дом и направились в Кингсбридж. Мэри хотела купить сахарницу от «Харви Николс», которая была в списке подарков, но которую никто не подарил. Когда дело было сделано, мы отправились в кафе, и там я рассказала Мэри о своих полуоформившихся планах.

– Звучит заманчиво, – сказала она. – Отличная мысль – провести лето в пляжном домике на побережье.

– В пляжном домике Джо, – поправила я ее. – Тебе не кажется, что это глупо?

– Что действительно глупо, так это торчать в Солихалле, – возразила Мэри.

– Но я не хочу ехать туда, – призналась я. – Я просто хочу вернуться к прежней жизни. Здесь, в Лондоне.

– Что? Тратить по нескольку часов в день на метро и работать секретаршей?

– Нет. Я по-прежнему хочу вернуть Ричарда.

– Лиз, у него другая, – резонно и немного устало заметила Мэри. – Ты должна идти вперед.

– Хорошо бы. Но я не могу. Стоит только подумать о будущем, как меня переполняет ужас, что я больше никогда не буду счастлива. Никогда не встречу никого, кто мог бы сравниться с Ричардом. Я обречена быть одна всю оставшуюся жизнь.

– Чушь, – сказала Мэри. – Все эти страхи улетучатся, как только ты окажешься в Штатах. И помни, у тебя хотя бы был роман, который продлился дольше месяца. У многих наших сверстниц и такого не было. По крайней мере, ты теперь знаешь, что это можно повторить. Я имею в виду, ты знаешь, что способна поддерживать отношения, способна на долгий роман. Лучше ведь пережить роман и разрыв, чем не быть любимой вообще.

– Хватит, – перебила я. – Остановись прямо на этом месте. Следующему, кто скажет мне про бесценный опыт, который я извлекла из этих отношений, я просто перережу глотку ножом.

Я схватила чайную ложку и продемонстрировала, как поступлю в этом случае. Меня любили и разлюбили? Это совсем не то, что могло утешить. Я не могла взглянуть на наши отношения с Ричардом под таким углом. Вспомнить, как мы были счастливы? Да я об этом вообще думать не могла, так мне было больно.

– Знаешь, – возразила я Мэри, – я прочла однажды, то ли у Одена, то ли у Ивлина Во, что любовь, когда уходит, меняет свой облик в воспоминаниях. Вот эта мысль мне более созвучна, чем то, что ты сказала. Потому что сейчас, вспоминая наши отношения с Ричардом, я уже ни в чем не уверена. Я не уверена, любила ли я его, и уж тем более не знаю, любил ли он меня. Все хотят, чтобы я воспринимала случившееся как простую утрату, но иногда мне кажется, что все значительно хуже. Мне гораздо легче было бы примириться с тем, что Ричард умер, потому что тогда я могла бы спокойно предаваться воспоминаниям о нашем романе, не думая о том, что этот роман он сам же и оборвал. Ричард решил разбить мне сердце, потому что я ему больше не нужна. Когда человек умирает, он обычно не оставляет тебя с горьким чувством, что ты совершенно бесполезное, никому не нужное существо. Лучше бы он умер, Мэри. Правда. Может, надо было перерезать ему горло, пока имелась возможность?

– Отлично. Выговорилась? – спросила Мэри, неожиданно вставая. – Идем, надо срочно купить тебе новое нижнее белье, чтобы ты хоть на время прекратила думать о том, как ты несчастна.

– Зачем мне белье?

– Чтобы рыдать в новых трусах, – бросила она. – Вот что, Лиз. Послушай меня. Я обещаю, через год – и я готова поспорить на сумму стоимости твоего билета в Америку – ты оглянешься назад и пожмешь плечами. Ты будешь только рада, что распрощалась с этим козлом. Я обещаю, однажды ты проснешься утром, оглянешься назад и увидишь его таким, каким мы все, кроме тебя, его видим: самовлюбленным, надменным, упертым ослом без чувства юмора.

Опять эти слова.

– Ты правда думаешь, что у него нет чувства юмора?

– Ни капли. У клизмы больше чувства юмора, чем у Ричарда.

– Я думала, у него прекрасное чувство юмора.

– Ты думала, что он тебе верен, – напомнила Мэри. Удар ножом в сердце. – Теперь тебе предоставляется случай оставить все это дерьмо позади и улететь в Лос-Анджелес. Только подумай – Лос-Анджелес, Калифорния, Лиз! Место, где всегда светит солнце! Боже мой, что тебя останавливает?

К этому моменту мы как раз подошли к выходу из магазина. Снаружи дождь лил как из ведра. Мэри развернула меня и поволокла за собой в отдел губной помады, чтобы скоротать время, пока дождь не прекратится. Она вытащила наугад розовый тюбик. «Лос-Анджелес» – значилось на этикетке.

– Видишь предзнаменование? – обернулась она ко мне.

Я вытащила другую помаду. Она называлась «Лондон».

– Послушай, друг приглашает тебя в гости, тебе есть где остановиться, – продолжала Мэри. – Я с радостью одолжу тебе денег на билет, дам адреса всех своих знакомых, и тебе останется разве что гадать, что будет делать Ричард, если вдруг передумает и решит тебя вернуть. Но во-первых, вероятность того, что он бросит супермодель ради тебя, равна вероятности того, что тебя убьет молнией. И во-вторых, даже если Ричард надумает все вернуть, он может просто сесть в самолет и прилететь к тебе, правильно? Теперь его очередь мириться.

Я проглотила набежавшие слезы.

– Лиза, милая, поезжай – поезжай не задумываясь. – Подруга с чувством сжала мои руки. – Лос-Анджелес – прекрасное место. Я буду страшно скучать по тебе, мне будет тебя не хватать, но я уверена: там ты будешь счастлива. У тебя нет причин оставаться в Лондоне. Тебя больше ничто тут не держит.

Она была права. Что мне терять? У меня нет ни любимого человека, ни работы, ни квартиры. Есть выбор – либо продолжать жить с родителями и загнивать в Солихалле, либо мотаться в Лондон и обратно на унизительные собеседования и очередную временную работу в офисе без кондиционера или без окон. Добавьте к этому муки поиска квартиры на двоих по объявлениям с высокой вероятностью того, что, кем бы ни был мой новый сосед, он вполне может оказаться во сто крат хуже Толстого Джо. Разве все это идет в сравнение с тем, чтобы провести три месяца на солнышке, в трех кварталах от пляжа? В трех кварталах от пляжа! Не в трех часах езды, которые тратишь, чтобы добраться от Солихалла до ближайшего побережья.

И даже если придется делить жилище с Толстым Джо, все равно это «плевое дело», как сказал бы Брайан. Как первый вопрос в игре «Кто хочет стать миллионером?». Если я и на него неспособна ответить, чего я тогда вообще стою?

– Что ж, пожалуй, я поеду, – решилась я наконец.

– Ура! – крикнула Мэри и бросилась мне на шею. – Рада, что до тебя наконец дошло. Давай-ка прямо сейчас поедем в агентство и купим билет, пока ты не передумала.

Через полчаса Мэри взмахнула кредиткой, как волшебной палочкой, и забронировала мне билет в оба конца. Мне было куда лететь, и было на чем. Я, как говорится, вышла на финишную прямую. Кажется, так выражаются в Америке.

С кем бы я ни делилась своими планами, все единодушно одобряли их. Но сама я, должна признаться, не верила, что полечу в Америку, даже когда билет уже был у меня в кармане.

Я все еще верила в то, что Ричард меня остановит. Я убедила себя в том, что до него дойдут слухи о моем отъезде, и эта новость вселит в него страх, что он может потерять меня навсегда. Пока я сидела и ревела в доме родителей в Солихалле, он не хотел вернуть меня. Но как только Ричард поймет, что я улетаю далеко и надолго, навстречу солнцу и, по словам Анжелики, навстречу любителям девушек с британским произношением (она сказала, американцы налетают на них, как осы на ребенка, который пытается вытащить леденец из осиного гнезда)… конечно, тут Ричард все увидит в ином свете.

Боюсь, я понадеялась на чисто мужскую реакцию – ведь их больше всего заводит, когда поворачиваешься к ним спиной… Беги – и мужчина погонится за тобой. Крикни: «Поймай меня!» – и он бросится тебя ловить, забыв обо всем.

Но Ричард отличался от других мужчин, так что, похоже, и сейчас он не собирался следовать стереотипам, хотя на этот раз я была бы этому только рада.

За неделю до моего предполагаемого вылета Сима столкнулась с ним в навороченном баре в Сохо, после чего позвонила мне. Это было ошибкой. Она сказала, что Ричард был один. Я уже готова была запрыгать от радости, но оказалось, он был один только потому, что Дженнифер уехала на ультрапрестижный показ мод в Японию. Прыгать мне расхотелось, особенно после того, как Сима поведала, что, когда Ричард услышал о моем отъезде в Лос-Анджелес, он только и сказал: «По крайней мере, она выберется из Солихалла».

Выберется из Солихалла?

И все?

Он не поинтересовался, ни когда я уезжаю, ни почему, ни надолго ли. Хотя, разумеется, даже такой бесчувственный тупица, в которого превратился Ричард, догадался, что я сбегаю из Англии из-за него. Он не спросил, где я буду жить или кто подсказал мне эту безумную мысль – уехать. Он не поинтересовался, не встретила ли я красавчика мультимиллионера, который потребовал, чтобы я срочно прилетела к нему первым классом, потому что он жить без меня не может. Ричард просто сказал: «По крайней мере, она выберется из Солихалла», а потом спросил Симу, как у нее идут дела на новой работе.

Вот так, только я сократила приступы плача до одного-двух раз в день, как меня настигла новая волна горя. «Неужели он больше ничего не сказал?» – спрашивала я Симу вновь и вновь. В последующие два дня я заставляла ее поминутно описывать всю их встречу, лично и по телефону, по меньшей мере десять раз. «Какое у него было выражение лица? Неужели не дрогнул ни один мускул, неужели не дернулся уголок прелестной губы, которую я так любила целовать? Неужели ничто не указывало на то, что Ричард расстроен моим отъездом?»

– Он воспринял это так же равнодушно, как и рассказ про мой бизнес-план. Просто вежливо выслушал, – сказала Сима.

И тогда у меня случился своего рода кризис. Оказывается, я даже сама себе не признавалась, насколько надеялась, что Ричард остановит меня перед отъездом. Теперь, когда рассказ Симы не оставил мне и этой надежды, я впала в тоску. Если раньше планы отправиться в Лос-Анджелес были не более чем игрой, бравадой, то теперь у меня внутри все переворачивалось. А отъезд неотвратимо близился. Я все поставила на кон, я блефовала – и проиграла. Вот так воспринимала я свою поездку.

Наверное, я могла бы сдать билет. Боже, как я хотела это сделать! Мне снилось, что я его уже сдала, и я вскакивала посреди ночи, недоумевая, сон это или явь. Но дело в том, что Мэри и Билл уже организовали вечеринку в честь моего отъезда. Восхитительную вечеринку-маскарад, настоящий праздник с сюрпризами, первый в новом доме. «Вперед, на Запад!» – было написано на хорошеньких розовых приглашениях, которые они разослали нашим друзьям. Одеться все должны были ковбоями и индейцами. Пили только текилу и пиво.

Я налегала на текилу, так что первую часть вечера провела, опрокидывая в себя стаканчик за стаканчиком, а вторую – в обнимку с унитазом, окунув в него заодно и индейские перья, поникшие от горя. Я была несчастна, как человек, которому апостол Павел разрешил вернуться на землю на собственные похороны и который вдруг увидел, что тот, кого он так любил, просто на них не пришел.

Я молилась о том, чтобы случилась какая-нибудь катастрофа. Чтобы работники аэропорта объявили забастовку. Чтобы мне пришло приглашение играть в Шекспировском театре и я уехала бы из Солихалла в Стрэдфорд, и там набралась бы сил для новых приключений. И когда Мэри подбила всех спеть «Мы едем-едем-едем», мне захотелось крикнуть: «Нет! Никуда мы не едем! Я еще не готова!» Меня как будто вытолкнули на сцену полуодетой, без макияжа, в самый свет рампы. Мне хотелось убежать за кулисы, спрятаться. Мне хотелось уйти и слиться с ночью. Но тут Мэри преподнесла мне подарок – несессер фирмы «Луи Вюиттон». Это был такой дорогой подарок! Оказалось, все, кто был на вечеринке, скидывались, чтобы купить мне его. Итак, праздник состоялся. Песня была спета. Подарок вручен. Я летела в Соединенные Штаты, хотела я того или нет.

Аэропорт Хитроу, три дня спустя. Я сижу с новеньким «Луи Вюиттоном» на коленях. Родители привезли меня в аэропорт, но я попросила их не провожать меня. Я не хотела, чтобы они видели, как я плачу, а я определенно собиралась рыдать, как брошенный ребенок, все время до отправления самолета.

Пассажиры, вылетающие рейсом 269 «Бритиш Эйрвейз», толпились у выхода, ожидая посадки. Все они оживленно переговаривались и были счастливы. Все улыбались. Они ехали кто в отпуск, кто домой, кто навстречу любимым. Я же чувствовала себя, как похититель овец, который ждет, что тюремный корабль отвезет его в Австралию. Мне казалось, будто я больше никогда не увижу друзей и родных. Я даже не была уверена, что доберусь до места назначения, не заболев цингой (что, конечно, представляло реальную опасность, если учесть, чем кормят в самолетах).

Я усиленно тянула время и не садилась в самолет до последнего момента. Все друзья и знакомые, вплоть до кассира в магазине рядом с нашим домом, знали, в какой день и каким рейсом я вылетаю. И поэтому я, не отрывая глаз, следила за входом в основной терминал, надеясь, ожидая и моля Бога, пока не объявили, что посадка заканчивается, – честно говоря, пока не объявили мою фамилию с просьбой пройти в самолет и не предупредили, что собираются выгрузить багаж пассажира, не явившегося на посадку. И только тогда я решилась.

Нет, тот, кого я любила больше всех на свете, не примчался в аэропорт в последний момент, чтобы остановить меня. Может, Ричард, где бы он ни был, взглянет вверх и увидит, как мой самолет взмывает в воздух? Ха, разбежалась. Скорее всего он даже не поднимет головы от плоского животика Дженнифер. Самолет, вылетающий рейсом 269, набирал высоту, а сердце мое падало вниз.

Хорошо, что хоть кто-то знакомый будет на том конце земли, когда я прилечу.

Глава восьмая

По крайней мере, я так думала.

К тому времени как мы приземлились в Лос-Анджелесе, я устала и ослабла. Самолет трясло. Над Атлантическим океаном мы попали в зону турбулентности, и меня стало укачивать. Но это было еще ничего по сравнению с тем, как меня мутило от запаха обеда, который с аппетитом наворачивал мой сосед справа. Я хотела выбраться в проход, но сосед слева принял три таблетки снотворного, и его невозможно было сдвинуть с места. Правда, это уже было не важно, все равно кондиционеры через час полета стали перегонять взад-вперед воздух из туалетов.

Так что можете себе представить, как после одиннадцатичасового вдыхания этих ароматов я мечтала поскорее найти Джо, добраться до его дома и принять горячую ванну. В зале прибытия я еле-еле продралась сквозь толпу встречающих; их лица просто трещали от широченных улыбок, гримасы счастья судорогой сводили скулы. Если бы мне год назад кто-нибудь сказал, что я буду с нетерпением ждать встречи с Толстым Джо, я бы просто рассмеялась. Но сейчас даже Джуд Лоу, проходящий таможню в окружении папарацци, не привлек моего внимания настолько, чтобы я прекратила вглядываться в толпу в поисках знакомого лица. И, честно говоря, когда Джуд Лоу прошел почти что рядом, меня только взбесило, что его поклонники загородили мне вид на зал.

– Ну где же ты, Джо? – шипела я сквозь зубы.

Где же он? Самолет приземлился с небольшим опозданием. Примерно час ушел на то, чтобы убедить сотрудников таможенной службы, что я прибыла в Америку не в поисках нелегальной работы и не с целью морально разложить великую страну. Толстый Джо, конечно, был большим «тормозом», но не мог же он опоздать на целый час! В конце концов, я пересекла Атлантику, чтобы попасть сюда!

Я снова и снова вглядывалась в толпу. Ну не могла же я его пропустить! Да и нельзя было не заметить Джо. Он был под два метра ростом и почти столько же в ширину. Он всегда носил камуфляж песочных тонов (нет, два раза в год он, конечно, переодевался: зимой наступала очередь белого маскхалата), но вряд ли он мог совсем уж слиться с толпой. Тем не менее его нигде не было видно. Может, Джо послал встречать меня ту девушку, с которой они снимают дом? Кажется, она актриса, Брэнди Рената (хотя я думаю, что это псевдоним).

А может, он послал машину? Джо так занят на работе в последнее время! Я пробежала взглядом по табличкам, с которыми стояли таксисты. Имени Лизы Джордан не было нигде, спрашивать было бесполезно, вряд ли эти таксисты вообще говорили по-английски. Я уже готова была плюнуть на все и пойти к информационной стойке, как вдруг по громкоговорителю объявили:

– Мисс Джордан! Мисс Джордан! Пройдите к ресторану «Встреча» в центре аэропорта, ваш друг Джо Грин приглашает вас на коктейль. Добро пожаловать!

Какое облегчение! Я прямо рассмеялась от счастья. Коктейль с Джо? Единственный коктейль, который он приготовил в своей жизни, был «Молотов» (рецепт его Джо почерпнул в Интернете). К счастью, тогда напиток не совсем получился – вместо бензина Джо использовал безацетоновую жидкость для снятия лака. Ну а теперь, видите ли, он приглашает меня на коктейль в ресторан «Встреча», где, как скоро выяснится, произойдет одна из самых примечательных встреч в моей жизни.

Монахиня, собиравшая пожертвования у ступеней эскалатора, проводила меня к центральному залу аэропорта, где размещалось здание, напоминающее паука, с таким энтузиазмом, что я почувствовала себя виноватой, подав ей три монеты по пять центов вместо десяти долларов, на которые она рассчитывала. Монахиня даже провела небольшую экскурсию. Ресторан «Встреча», декорированный в духе «Войны миров» Герберта Уэллса, был построен в 60-х годах, когда американцы верили в близость космических путешествий и считали, что к концу XX века аэропорт Лос-Анджелес Интернешнл превратится в Лос-Анджелес Интергалактикс. Увы, до массового лунного туризма дело не дошло, а бар ресторана, хоть уже и перестроенный с тех пор диснеевскими дизайнерами, все равно почему-то казался старомодным, как, собственно, и само здание.

Вполне в стиле Джо, думала я, когда десять минут спустя (именно столько времени я потратила, чтобы добраться до ресторана, объезжая терминалы) поднималась в пурпурном лифте на верхний этаж. Толстый Джо, должно быть, сидит сейчас у стойки бара, сосредоточенно составляя в блокнотике черновик письма президенту с просьбой назначить его капитаном ближайшей марсианской миссии.

Все тот же старина Джо. «Тормоз» в общении, абсолютно не от мира сего, влюбленный в Интернет и даже женившийся через Интернет. Сейчас он, наверное, в свободное время разрабатывает веб-сайт для разведенных поклонников «Blakes Seven». Интересно, он все еще рассылает по электронной почте письма лидерам мировых держав с предупреждением о скором нашествии инопланетян? Взламывает пароли богатых и знаменитых? Причесывается, сидя перед барной стойкой?..

– Джо?

Я уронила чемодан и уставилась на него, открыв рот.

– Лиза! Ты так… так…

– Изменилась?

– Прическа. У тебя новая прическа!

– А ты? Ты…

– Это всего лишь оттеночный шампунь.

– Оттеночный шампунь?

– Ну ладно. Еще мелирование.

– Джо…

– Меня теперь зовут Джоанна.

Вот так я и выяснила, что теперь от Толстого Джо не осталось и половины того парня, которого я когда-то знала.

* * *

– Я решил, что не стоит рассказывать тебе все по телефону, – говорил Джо, когда мы шли к его машине. Он двигался немного впереди, я тащила чемодан. Джо не предложил мне помочь, но, учитывая, что он теперь носил юбку, это было бы неуместно.

– Вот мы и пришли, – сказал он, указывая на «кадиллак» с откидным верхом, ярко-розового цвета. Ярко-розовый «кадиллак», просто в тон к кожаной куртке!

– Юбка не очень сочетается с цветом обивки, – попенял Джо, изящно оправив светло-вишневую мини на похудевших бедрах, и змеей скользнул за руль.

Даже не будь он в женской одежде, я все равно вряд ли узнала бы его. За полтора года Джо похудел больше, чем все, вместе взятые, голливудские актрисы похудели за всю свою жизнь, полную дурацких изнурительных диет. Теперь у Джо были скулы! (Кстати, очень элегантно подчеркнутые мягкими румянами.) Из гигантского пельменя он превратился в изысканное пирожное, и это за каких-то полтора года!

– А ты похудел, – глупо прокомментировала я.

– И еще как, – улыбнулся Джо, – можно сказать, в несколько раз.

– И обрел себя заново.

– Ты когда-нибудь видела колготки, которые можно было бы натянуть на тот зад, который у меня был?

В ответ я только покачала головой.

– Просто понял однажды, что не помещаюсь в зеркало, – продолжал Джо, поворачивая немного зеркальце заднего вида, чтобы поправить губную помаду. – Ужас, – пробормотал он. – Уверяли меня, гады, что это устойчивая помада. Где ж она устойчивая? Один кофе латте – и помада осталась на чашке.

– Ты пьешь кофе с молоком?

Раньше он пил только черный кофе.

– Мой новый напиток. С обезжиренным молоком. Без сахара. Конечно, лучше бы вообще не пить кофе, от него целлюлит. Полезнее растирать им проблемные зоны. Это мне Сима сказала.

Да, я прекрасно помню кофейный кризис, когда Сима извела на скраб для тела весь запас «Нескафе», который был в доме. Все казалось так нереально! Когда Джо одернул юбку, прежде чем тронуться с места, я подумала – а в самом ли деле я уже прилетела? Может, я все еще сплю в самолете? Может, никакой это не Джо? У Джо брови сходились на переносице. А у этой Джоанны накладные ресницы!

– Удивлена? – спросил Джо, выруливая с парковки и присоединяясь к машинам, медленно двигающимся в очереди по направлению к магистрали. Сказать, что я в шоке, значило ничего не сказать.

– Ну, когда мы виделись в последний раз, у тебя…

– Была агорафобия? – подсказал он. – Я не умел общаться с людьми, кроме как по электронной почте? Не мылся? Был…

– Мужчиной?

Что какие-то два года могут сделать с человеком! Судя по всему, превращение Джо в Джоанну произошло с ним вскоре по прибытии в Америку. Точнее, в первую брачную ночь. Через час после того, как они поженились в Кливленде, Джо и Венера уединились в ее комнате в доме родителей – они собирались пожить там, чтобы скрепить союз, пока не подкопят денег на собственное жилье.

Джо поведал мне об этом по дороге. Я слишком устала, чтобы как-то реагировать, просто сидела и слушала, хотя все это не было похоже на пустой треп. Скорее напоминало сериал.

– Именно благодаря Венере я понял, кто я такой на самом деле, – объяснил он. – Может быть, ты не поверишь, но до нашей первой ночи с Венерой я ни разу не видел обнаженной девушки и, как только я ее увидел, тут же понял, что меня к ней не тянет.

Ничего удивительного. Учитывая, что раньше Джо был похож на персонаж из «Войны роботов», вполне логично, что он никогда не видел оголенного женского тела. А вспомнив фотографию Венеры, которую она прислала на заре их романа, я поверила, что, взглянув на нее, многие мужчины захотели бы стать «голубыми». Но не это открыл в себе Джо, увидев свою молодую жену в нижнем белье.

– Меня не тянуло к ней, – признался он, – но меня привлекло ее белье. Трусики. Лифчик. Пояс с подвязками.

– Слишком много всего? – догадалась я.

Но Джо не так просто было перебить.

– Я пытался отвлечься от мыслей о белье на время близости, но очень скоро понял, что сам хочу носить такое.

– Ее нижнее белье?

– И вечернее платье.

– И что Венера?

– Она поняла меня. Нам обоим стало легче. Венера призналась, что я тоже не понравился ей. Дала примерить мне платье, и все. Тут-то я понял, кто я такой. Мне по-прежнему нравятся девушки, но я хочу быть одной из них. Я – лесбиянка в мужском теле.

Это было уже слишком, особенно с учетом разницы во времени между Англией и Америкой.

– Здорово, правда же?

– Выглядишь отпадно.

– Это автозагар.

– Так ты из-за этого разводишься, как я понимаю?

– Да. Но сначала получу гринкарту. Венера тоже хочет развестись поскорее, она познакомилась в чате с другим парнем, Мэрлином. Это особый чат, для тех, у кого были отношения с представителями сексуальных меньшинств.

– Она не боится, что в результате он окажется Мэрлиндой? – прыснула я.

Джо был невозмутим.

– Все это объясняет, почему я всегда лучше чувствовал себя с женщинами. Мне нравилось, Лиз, жить с тобой и Симой. Для меня вы были, как пташки в ярких перьях. Но я знаю, что казался вам странным.

– Да ну что ты, – отмахнулась я.

К чему вспоминать, как Джо изобрел датчик и подсоединил его к своему ремню на случай, если его похитят силы тьмы во время работы в сети? (Он явно слишком часто смотрел «Матрицу».) Или как Джо настаивал эликсир бессмертия в ванной (смесь муки и уксуса, как оказалось, когда Сима набралась храбрости и приоткрыла крышку). Или как он вел большой черный дневник, куда скрупулезно заносились данные о пришельцах, обосновавшихся в гигантском подземном бункере неподалеку?

– Что ты, – еще раз сказала я, даже слишком слащаво, – ты никогда не казался нам странным. Мне тоже нравилось жить с тобой.

– Что ж, у нас есть возможность это повторить. Я очень рад, что теперь мы сможем стать более близкими друзьями. Даже подругами! – воодушевился Джо. – Мы сможем ходить вместе по магазинам, болтать обо всем. Мы сможем даже давать друг другу поносить вещи!

Неслабо, особенно для парня, чьи носки были сожжены за вонючесть.

– Один вопрос, – не удержалась я. – Признайся, это ты тогда прожег дырку в моем пиджаке от Армани?

– Клянусь, я не притрагивался к нему. Лиз, тебе понравится в Америке, – продолжал Джо. – Здесь можно все начать сначала. Взгляни на меня!

– Я бы с удовольствием сменила ориентацию, если бы это помогло мне забыть Ричарда, – призналась я.

– Да, Ричард, – кивнул Джо. – Знаешь, он никогда мне особо не нравился.

– Неужели?

Это было не совсем то, что я хотела услышать.

– Что-то в нем было… – продолжал Джо, – но это теперь не важно. Ты приехала начать новую жизнь, так что ну его. Здесь твое прошлое не имеет значения. Значение имеет только твой потенциал. В Лос-Анджелесе все равны. Делай все что душе угодно.

Это вселяло надежду. Если уж Толстый Джо может заработать на жизнь, разрабатывая компьютерные программы в мини-юбке, значит, это правда… Конечно, позже я узнала, что на работу он ходит все-таки в костюме.

– Джо, – начала я. – Мне как-то не верится…

– Что ты здесь? – подсказал он. – Ну разве это не чудо?

Пожалуй, так оно и было. Мы ехали вдоль побережья океана. Теплый солоноватый бриз выдувал из моих легких мерзкий воздух самолета. Верх машины был опущен, и длинные светлые волосы Джо развевались, как флаг победителя.

– Добро пожаловать в мир новых возможностей! – прокричал Джо, взмахнув рукой, когда мы стояли на светофоре.

Я вжалась в сиденье. Я еще не совсем была готова к тому, что меня увидят в машине с открытым верхом в компании переодетого трансвестита. Одно дело – уехать из Англии, но совсем другое…

– Расслабься, Лиза! Ты в Калифорнии!

А ведь и правда, я была там.

В Калифорнии, в пригороде Лос-Анджелеса – в Венис-Бич, если быть точной.

Что ж, каналы там были. Но на этом сходство с Венецией заканчивалось. Никакого Дворца дожей. Никаких соборов, где охи да ахи туристов над шедеврами мастеров Возрождения разносятся под куполами. Зато множество собак. Множество полуразвалившихся домов. В том числе и по соседству с нашим.

Не знаю, что я ожидала здесь увидеть. Я одиннадцать часов летела через Атлантику, я устала, одурела от впечатлений и тоски по Ричарду. Я не знала, что меня ждет впереди и как я смогу жить без него. Вряд ли я смогу быть счастлива.

Ладно, давайте посмотрим правде в глаза. Признаюсь, мне хотелось увидеть хорошенькую виллу в стиле 20-х годов, на скале, с видом на океан. Что-то вроде дома Тома Круза и Николь Кидман, как я его себе представляю. В любом случае я совсем не была готова к хибаре вдали от океана, с грязными битыми стеклами и оградой, от которой осталось два колышка.

– А, это, – сказала Брэнди, наша третья соседка, когда я спросила ее о развалившейся ограде, – ее разломали прошлым летом, после футбольного матча. «Лос-Анджелес лейкерз» тогда выиграли, вот наши и бесились – выдирали колья и дрались, сама понимаешь.

Замечательно.

Поскольку я была новенькая, то и комната в прекрасной лачуге досталась мне самая маленькая. Кровати не было, только старая тахта без ножек, такая неудобная, что, помучившись пару ночей, я отодрала от нее матрас и стала спать на нем прямо на полу. Пока однажды ночью ко мне в нос не заглянул таракан.

Да. Тараканы! Раньше я никогда их не видела, теперь мне представился случай познакомиться с ними очень близко. Их были сотни, и вели они себя так, словно были здесь настоящими хозяевами дома. Они водились в ванной, на кухне. Иногда у них даже хватало наглости не разбегаться по углам, когда включали свет. Однажды ночью я вышла на кухню и увидела, как пара этих тварей самозабвенно жрет наше масло, забравшись в масленку.

Но соседство с тараканами – это еще не все. Весь дом – даже отклеивающиеся обои, даже штукатурка, сыплющаяся с потолка, – был пропитан кошачьей вонью. Целая колония бродячих кошек обосновалась у нас в подвале. Что бы мы ни делали, какие бы аэрозоли ни распыляли, какие бы освежители воздуха ни втыкали в розетки, коты метили и метили территорию, и свидетельства того, что они здесь живут, регулярно поступали к нам через сломанную вентиляционную систему.

Снаружи дело обстояло не лучше. Бывало, проснешься утром, а у дома, на небольшой площадке, выполняющей функцию лужайки, уже разбили лагерь бродяги, которых то и дело заносило в наши края, – с тележками, наполненными грязными одеялами и тупыми религиозными брошюрками. Сходить в магазин здесь было все равно что прогуляться по Каиру в шубе и с платиновым «Ролексом». Каждый просил подаяния. Некоторые вежливо, чаще – нет. Поначалу, когда я приходила в магазин, мне уже не хватало денег на молоко. Через месяц я вела себя, как все жители этого пригорода, и подавала только тем бродягам, которые всем своим видом показывали, что, хоть еду им и не на что купить, но пушка в кармане имеется.

«Зато у тебя рядом пляж», – утешала меня Мэри в одном из первых электронных писем.

Так-то оно так. Но этот пляж не был одним из тех чудесных тропических мест, где можно встретить Лео Ди Каприо. Венис-Бич – Венецианский пляж – называли еще Качковым пляжем. Представьте, что для того чтобы пробраться к полоске песка шириной с Оксфорд-стрит, вам нужно пройти через скотный рынок, где выставлены на продажу лошади-тяжеловозы и быки-производители. Чистотой и уединенностью этот пляж напоминает все ту же Оксфорд-стрит субботним вечером. Только здесь в два раза больше торговцев хватают вас за руки, уговаривая купить сногсшибательные шмотки или зернышко риса, на котором выведено ваше имя.

«Спасателей Малибу» точно снимали не здесь. Наш пляж походил скорее на дешевый балаган, чем на съемочную площадку телесериала с бюджетом в несколько миллионов долларов. Как ни отворачивайся, все равно уткнешься взглядом во что-нибудь шокирующее и скорее всего противное. Думаете, вы видели тела, покрытые татуировкой? Тогда посмотрите-ка вон туда, видите, парень выводит последнюю главу «Камасутры» у себя на члене – последнем живом месте на теле? Только не смотрите слишком пристально и долго, а то он решит, что вы хотите его обидеть, и схватится за пушку.

А вон там качки, в честь которых пляж так прозвали. Качаются они прямо здесь, на деревянных досках «спортзала» – огороженной части пляжа. Не очень-то сексуально они выглядят. Вдеть бы им по кольцу в ноздри и провести, демонстрируя народу, как быков. Сходство было бы полным. Если их вообще можно выпускать за ограждение. А ведь это только цветочки.

Венис-Бич выглядел как Лос-Анджелес сквозь призму донышка пивной бутылки – темным, страшно перекошенным и искривленным. Как лондонский Кадмен, Венис-Бич был Меккой для туристов, которые приехали, потому что слышали о нем, и обнаружили лишь, что красивые люди когда-то были здесь, но уехали, как и прекрасные представители молодежи, создававшие атмосферу в Кадмене в 60–70-е годы. Вслед за ними уехало большинство, остались лишь толпа циников, торгующих паршивыми кружками и футболками огромных размеров, которые туристы, побывавшие здесь, раздарят дома дальним родственникам и друзьям, хотя вряд ли те будут благодарны за эти подарки. Не важно, будь то Венис-Бич, Кадмен или Таймс-Сквер. Все равно все эти футболки делают в Тайване.

– Таймс-Сквер на побережье, – воодушевленно сказал Толстый Джо.

О-хо-хо, Венис-Бич так же далеко до курорта, как мне – до ведущей модели Кельвина Кляйна. Уверена, что печально известный лос-анджелесский смог был здесь гуще, чем в какой-либо другой его части. Очень скоро я не без изумления обнаружила, что единственными птицами, которых я слышала, были вертолеты, патрулирующие район по ночам. Брэнди называла их «птички гетто». Лучи прожекторов проникали в наши надтреснутые окна, а однажды мне послышалась пальба.

– Возможно, и стреляли, – буднично сказала Брэнди за завтраком.

Через неделю пребывания в Лос-Анджелесе я стала всерьез подумывать о том, сколько времени мне придется провести здесь, прежде чем вернуться домой. Я не хотела выглядеть трусихой и слышать от Колина: «Я же тебе говорил», но меня совсем не радовала перспектива так бесславно оборвать американские приключения. Однако все чаще являлась мысль: стоит ли рисковать, ведь здесь меня могут просто случайно пристрелить во время уличной разборки?

Но как ни ужасен был мой новый дом, солнце действительно светило здесь каждый день. И в будние дни, когда на пляже было не так много туристов и мускулистых молодых людей, привлекающих этих туристов как достопримечательность, можно было с удовольствием поплавать в океане. В Тихом океане. Даже произносить эти слова было приятно, я радовалась как ребенок. Это вам не Средиземное море.

Однажды утром я вышла из дому с твердым намерением найти хорошее турагентство, которое поскорее отправит меня домой, и тут, стоя на пирсе, увидела дельфинов. Их гладкие черные спины взмывали то тут, то там в переливающихся волнах, словно на водной карусели скакали детские лошадки. Потом я заметила, что в садике за домом, среди старых жестяных бочек, распустились розовые и пурпурные бугенвиллеи. Они пылали как пожар. В конце улицы кто-то обвязал ярко-желтую ленту вокруг пальмы. Навстречу попался знакомый бродяга, который каждое утро рассказывал мне новый анекдот, и не попросил денег. Что касается Толстого Джо и Брэнди – ну, о них вообще стоит рассказать отдельно.

От того Толстого Джо, которого я знала когда-то, не осталось и следа, кроме разве что пристрастия к компьютерам. Вскоре после приезда я обратила внимание, что, кроме костюма, который он надевает в офис, у него больше нет мужских вещей. Конечно, у Джо имелись брюки, но никто из знакомых мне мужчин не надел бы обтягивающие белые джинсы с вышитыми ярко-розовыми цветами, какие Джо нацепил на второй день моего приезда в Лос-Анджелес.

Он устранял неисправности компьютеров в большом международном банке, который располагался рядом с аэропортом. Честно говоря, платили ему за это неприлично много. Но, увы, все заработанные деньги Джо спускал на туалеты от Гуччи и от Версаче, вместо того чтобы переехать в более приличный район. Еще одной статьей расходов был развод. Венера с радостью согласилась на него, но тратить свои деньги не собиралась. Ни на развод, ни на формальности, связанные с получением Джо американского гражданства и новенького паспорта с орлом. Так что все эти расходы ему пришлось взять на себя.

Так или иначе, работа для Джо больше не была смыслом жизни.

– Помнишь, как я любил музыку? – спросил он меня в день моего приезда.

Я помнила только, что, когда мы жили вместе, Джо по пять раз на дню постоянно крутил сборники хитов «Queen». До сих пор при звуках «Богемской рапсодии» у меня начинается нервный тик.

– Я всегда мечтал петь, – заявил он.

Итак, все свободное время Джо посвящал новой мечте – стать величайшей оперной дивой со времен Марии Каллас.

«Или Дэнни Ла Ру!» – написала Сима в письме. Накануне я поделилась с ней своим открытием по электронной почте.

Короче говоря, три вечера в неделю Джо в свете прожекторов косил под Джоанну Буавер, французскую певицу (как вам это нравится?). Он исполнял знаменитые мелодии из мюзиклов, за что получал одно бесплатное место там же, в клубе для трансвеститов «Ледибойз». В выходные дни у них выступал хороший певец.

Брэнди тоже пыталась пробить себе дорогу в мир звезд. Ей повезло немного больше. Совсем немного. Брэнди Рената была актрисой. Или, точнее говоря, актрисой, моделью и не только. Она бралась за все. Когда у Брэнди возникал перерыв между съемками в сериале, где у нее были, как правило, роли без текста, или в рекламе, она подрабатывала моделью, но при росте метр девяносто и бюсте, на котором можно было бы накрыть фуршет, ей удавалось позировать только в рекламе нижнего белья. Или совсем без белья. За это платили хорошие деньги, но каждый раз, снимая лифчик, Брэнди рисковала нарваться на полицию нравов.

– На самом деле я актриса! – периодически восклицала она.

– Ты, безусловно, имеешь право обидеться на искусство, – отвечал Толстый Джо.

Когда я приехала в Лос-Анджелес, агент Брэнди как раз предложил ей контракт на участие в шоу Дрю Керри. Неделю спустя, когда выяснилось, что агент упустил этот контракт, нам было запрещено включать телевизор и смотреть что бы то ни было с участием Дрю Керри, если Брэнди была дома. Еще через неделю у нас украли телевизор. Больше всего расстроилась Брэнди – последнюю неделю она все свое свободное время крутила по видику клипы восьмидесятых и «учебные» фильмы с названиями типа «Как заарканить богача».

– У каждого человека должен быть план про запас, – говорила она.

План Брэнди заключался в том, чтобы удачно выйти замуж. Джо тоже хотел снова вступить в брак. А о чем мечтала я? Как я вскоре поняла, все, кто жили в Лос-Анджелесе, приехали туда за мечтой. А когда столько людей преследуют одну и ту же цель – подняться на первое место с кубком в руках, – шансы на то, чтобы завоевать долгожданный приз, неотвратимо тают, по мере того как становишься старше, толще и некрасивее.

В Лондоне таксисты развлекают пассажиров рассказами о том, каких знаменитостей им доводилось подвозить «вот в этой самой машине». В Лос-Анджелесе таксисты согласны говорить лишь о том, с кем им доводилось сниматься в кино. Когда я только осваивалась в городе, первый же таксист рассказал мне, что снимался с Клинтом Иствудом. Я уверена, он специально выбрал самую длинную дорогу из центра к Венис-Бич, чтобы поговорить об этом всласть.

– Я только подрабатываю таксистом, надо же чем-то занять себя в перерыве между съемками, – с широкой улыбкой сказал он и подмигнул.

Как выяснилось, последний раз он снимался в 1973-м. Тогда он совершил ошибку, сделал неверный шаг и полетел с крыши горящего небоскреба не на специально натянутый тент, а на крышу съемочного грузовика.

– И сломал позвоночник, – сказал водитель. – Но теперь-то я уже снова в строю! – И он предложил мне пощупать его бицепсы. – Говорят, я прекрасно играл.

– Ну надо же!

У таксиста был такой густой загар, словно он искупался в медной руде. Парик того же цвета, неплотно сидящий на голове, только усиливал впечатление того, что этого человека выстругали из красного дерева и отполировали. Водителю было лет восемьдесят. Вряд ли в ближайшее время его пригласят быть дублером Тома Круза.

Рестораны здесь кишмя кишели женщинами, которые однажды, похоже, дублировали Фарру Фосетт да так и продолжают с тех пор носить боевую раскраску и завивать волосы щипцами, хотя телефонные звонки со студии давно прекратились. Роскошные бары дорогих отелей (а Брэнди вечно таскала меня туда тусоваться, чтобы быть на виду, хотя мы не могли позволить себе напитки в этих местах) были битком набиты молодыми людьми, которых хоть сейчас помещай на обложку глянцевого журнала, – всегда улыбающиеся, неизменно приветливые.

Но я быстро просекла, что невероятная доброжелательность жителей Лос-Анджелеса лишь маска. Улыбки не были искренними, их приклеивали к лицу и носили с маниакальным упорством. Второй же вопрос, который вам задавали в любой компании, был: «А чем вы занимаетесь?» Да ладно, до этого вопроса чаще всего даже и не доходило. Если вы не были режиссером, продюсером или преуспевающим агентом, вас просто не замечали. Любой новообретенный «друг» в шесть секунд оказывался на другом конце зала в поисках новых знакомств. Более полезных. Такого бесцеремонного завязывания и расторжения знакомств я не встречала со времен начальной школы, когда все определялось тем, слушаешь ты Адама Анта или «Бакс физз».

Но, несмотря на все это, я вскоре почувствовала, что Джо и Брэнди стали моими настоящими друзьями. Близкими друзьями. К Джо я теперь относилась как к новому человеку, у которого не было ничего общего с тем старым Толстым Джо, от которого пахло так, словно он умер, и который вместо дивана спал в армейском спальном мешке. И хотя наш нынешний дом нельзя было назвать шикарным, они все же прибрались у меня в комнате в ожидании моего приезда и даже поставили на подоконник вазочку с желтой розой. В первое воскресенье после моего приезда, когда Джо не надо было выступать в «Ледибойз», а Брэнди решила сделать перерыв в ежедневных занятиях пилатесом, аэробикой, йогой и снова пилатесом, они повезли меня на экскурсию в Голливуд.

Сразу после обеда мы загрузились в «кадиллак» Джо (машина была вся в бело-розовых разводах; Джо красил ее самостоятельно, так что она выглядела так, словно столкнулась с фургоном «Мороженое») и понеслись по трассе на Сан-Диего.

Я думала, что знаю, что такое плотное движение. Насмотрелась на пробки на трассе М4, ведущей в Лондон. Но это было ничто по сравнению со скоростной трассой на Сан-Диего, известной также под номером 405. На некоторых участках она разделялась на семь полос в обоих направлениях, и даже в воскресный полдень все эти полосы были переполнены. Это была такая широченная дорога, что даже чемпион по спортивному ориентированию не смог бы перебежать ее. Мне стало страшно, несмотря на то что машину вела не я.

– Хочешь порулить? – спросил Джо.

– Не догадалась захватить права, – соврала я.

Я вжалась в мягкую кожу сиденья и сосредоточилась на том, чтобы не вздрагивать каждый раз, как мимо пронесется машина, едва не зацепив нас.

– Как в том фильме, – сказала я.

– «Беспечный ездок»?

– Нет, «Безумный Макс».

Словно в ответ на это в сантиметре от нас пронесся блестящий хромированный бок автомобиля; водитель яростно просигналил.

– Ты не можешь вести внимательнее? – набросилась на Джо Брэнди.

– Я его не заметил, – оправдывался он.

Как можно не заметить грузовик размером с круизный лайнер?

Чтобы не захныкать от страха, я стала смотреть на проносящиеся мимо пальмы и дорожные указатели. Бульвар Вашингтон. Санта-Моника. Пико. Олимпик. Уилшер. Бульвар Сансет. Тот самый! Едва ли менее известный, чем Бродвей или Пятая авеню – синоним шика, блеска и несбывшихся надежд.

– Да, несбывшиеся надежды, но еще и мечты, ставшие реальностью, – сказал Джо, резко перестраиваясь через пять полос вправо, чтобы не пропустить нужный поворот.

Едва съехав со скоростной трассы, мы сразу перескочили как будто в другой фильм. Прямо из «Безумного Макса» попали в более изысканное и изящное кино. Деревья по обе стороны дороги были аккуратно подстрижены. Мы проплыли мимо Бель-Эйр – района шикарных особняков голливудских знаменитостей, где даже башни для охранников были выстроены в стиле рококо, а сторожа щеголяли в офицерской форме.

– Вот здесь все они и живут, – сказала Брэнди. – Один мой знакомый доставлял как-то пиццу Тому Джонсу. Тот сказал, что анчоусов маловато.

У светофора мальчик продавал карты-путеводители для туристов, желающих посмотреть на дома, в которых живут избранные.

– Как это, наверное, раздражает, – заметила я, – когда на улице продают карту с указаниями, как пройти к твоему дому.

– Я так, например, была бы наоборот, счастлива, – сказала Брэнди. – Я только тогда пойму, что добилась своего, когда у ворот моего дома часами будут стоять люди в надежде увидеть меня, даже если при этом я спущу на них собак.

Вот оно, подумала я, вытягивая шею и глядя во все глаза на открывшийся вид на бульвар Сансет. Наконец-то я вижу город, о котором мечтала. И эта улица вобрала в себя весь Лос-Анджелес.

Бульвар Сансет. Дорога с запада на восток. Из рая в ад.

Он тянется от Малибу и тихоокеанских скал на западе, где звезды устраивают барбекю на золотых пляжах, где Дэвид Хассельхофф прыгал в воду с девушками-спасателями, которые были слишком хрупкими, чтобы продержаться хоть секунду в ледяной воде, не то что спасти тонущего моряка.

Дальше, по суше, до утопающих в зелени, потрясающих и недоступных каньонов Бель-Эйр, где единственные «цветные» – те, кто поливают сады, а в каждом доме – вооруженная охрана.

Мимо ухоженной территории Калифорнийского университета, где стайки молодых людей, так непохожих на неряшливых студентов у меня на родине, катаются на роликах, скейтбордах или просто бегают трусцой (в Лос-Анджелесе никто не ходит прогулочным шагом, даже оставив машину на парковке).

По краешку блистательного Беверли-Хиллз; пересекая верхний Родео-Драйв, где Джулия Робертс отомстила за всех девушек, когда-либо обиженных наглыми продавщицами; мимо на удивление ухоженного парка, где Джордж Майкл повстречался с полицией Лос-Анджелеса; мимо того угла, на котором Хью встретил свою Дивину.

Прямо на Сансет-Стрип – голливудскую версию площади Пиккадилли, где молодые люди в открытых машинах медленно проезжают мимо девушек, красивых как на подбор, девушек, которые только и мечтают найти приключений на свою голову, лишь бы засветиться в светской хронике.

Мимо магазина Ларри Флинта – секс-шопа, такого же эротичного, как «Маркс энд Спенсер». Мимо Бук-Суп. Мимо небоскреба звукозаписывающей компании «Рекордз», который кажется маленьким из-за собственных рекламных щитов. Здесь шикарные особняки уступают место корпоративным небоскребам, увешанным огромными изображениями красоток от Кельвина Кляйна.

Мимо нарочито простых белых ворот ультраэксклюзивного дворца Мондриан, знаменитого Дворца блюза, мимо перевернутой вверх ногами вывески «Стандарт».

– Почему надпись перевернута? – спросила я у Джо. – Чтобы душа могла прочесть ее, отлетая на небо?

Дальше – на зловещий Шато-Мармо, где Джон Белуши умер от передозировки. Потом на Вайпер-Рум, где Ривер Феникс умер от того же.

– Когда это случилось, я проплакала неделю, – сказала Брэнди.

Мимо рекламы «Мальборо», все так же изображающей ковбоя, хотя прошло уже столько лет, только теперь с сигаретой, опущенной концом вниз, – признали все-таки, что потенция от курения не повышается. Дальше небоскребы уступают место невысоким зданиям с плоскими крышами. Вывески уверяют вас, что именно здесь вы получите ссуду на самых выгодных условиях. Потом идут корейские винные магазины.

– Мне тут однажды приставили пушку к виску и ограбили, – объявила Брэнди.

– Не пугай ее, – перебил Джо.

– Поздно, – вздохнула я.

Дальше пошли бесконечные парковки, вокруг которых не было никаких зданий. Снова винные магазины. Фаст-фуды для автомобилистов, где покупают еду не выходя из машины. Салоны с предложением сделать французский маникюр всего за доллар. Суши-бары со спецпредложением заплатить пять долларов девяносто девять центов и есть без ограничений. И вдруг Сансет оборвался.

На одной улице мы увидели все. Двадцать миль от начала до конца, по холмам вокруг центрального Лос-Анджелеса. От американской мечты до кошмара.

Мы поехали назад по Голливудскому бульвару, притормозили у пагоды знаменитого Китайского театра, красного с позолотой, чтобы посмотреть на мраморные звезды с именами знаменитостей и на отпечатки их рук. Я приложила ладонь к отпечатку руки Арнольда Шварценеггера и удивилась, обнаружив, что моя рука не намного меньше.

– Да он вообще карлик, – сказала Брэнди.

– Интересно, попросят меня когда-нибудь прийти сюда и приложить руку к звезде? – спросила я.

– Надо твердо в это верить, – сказал Джо, – и тогда все обязательно сбудется.

– Загадывай желание, пока звезда в твоей ладони, так говорят в Калифорнии, – добавила Брэнди.

Я еще раз посмотрела на звезду Арни и улыбнулась Джо и Брэнди. Какие они оптимисты! Послушать их, так в жизни вообще нет ничего невозможного. Английские актеры рассматривали каждую неудачную пробу как провал, в то время как для Брэнди каждый провал был лишь шагом на пути к неминуемому успеху. Все придет, надо только поверить в себя. Так считали в Калифорнии. Таков был Голливуд.

В тот вечер, когда мы вернулись в Венис-Бич, я решила, что тараканы и полуразрушенный дом – невысокая плата за жизнь, которая похожа на кинофильм. Впервые после приезда в Лос-Анджелес я почувствовала, что приняла правильное решение, выбрав этот город. В конце концов, из гадких утят всегда вырастают прекрасные лебеди. Сколько звезд продавали гамбургеры и работали официантами, прежде чем получили первую роль! Хилари Суонк вообще жила в машине, пока ходила на пробы. А через пять лет уже держала в руках «Оскар». Что мешает мне добиться того же?

Брэнди сказала, что она слышала – английские актрисы в цене с тех пор, как Минни Драйвер и Кэтрин Зета-Джонс заявили о себе на весь мир. Джо добавил, что я выгляжу классно, как раз такие девушки сейчас в моде, только, честно говоря, неплохо бы немного поправиться и краситься побольше. Кажется, он просто искал подходящие слова, чтобы не обидеть меня и не назвать молью.

Вечером, лежа в ванной, я разглядывала руки, пытаясь решить, каким лаком накрасить ногти, когда мистер Манн пригласит меня оставить отпечаток ладони на звезде напротив Китайского театра. И что я тогда надену – платье от Версаче или от Армани? Потому что, разумеется, оба модных дома по такому случаю пришлют мне наряды бесплатно.

Глава девятая

Мы с Брэнди быстро подружились. Сперва она мне не очень понравилась. Мне казалось, вся ее жизнь крутится вокруг того, как похудеть, подкачать здесь и там, лучше уложить волосы и приподнять грудь. Я мечтала сыграть одну из героинь Толстого. Она – подружку Джима Кэрри.

Но у нас оказалось намного больше общего, чем я ожидала. Может, она и выглядела легкомысленно, но на самом деле была не такая. Когда Брэнди нужно было подписать контракт, она успешно изображала секс-бомбу, но дома была совершеннейшей лапочкой и всегда предлагала мне взять что-нибудь поносить, накраситься ее косметикой и не отказывалась поговорить по душам.

Разумеется, прошло немного времени и я рассказала ей о Ричарде. И Брэнди сочувствовала и сопереживала так, как Джо, увы, не мог даже после своей реинкарнации. Она вздыхала, когда я говорила, что мы с Ричардом духовно близки, и однажды, когда Джо был на работе, а Брэнди закончила дневные занятия пилатесом, она достала карты Таро.

– Моя бабушка была цыганкой, – поведала Брэнди, откидывая назад черные волосы, и протянула мне изрядно потрепанную колоду. – Она предсказала, что в один прекрасный день в Лос-Анджелесе со мной произойдет чудо! Я тогда была ребенком и даже не мечтала о Голливуде.

– Чудо? – переспросила я.

– Да. Именно чудо. Так она и сказала. И еще бабушка сказала, что после этого я смогу изменить мир к лучшему. Значит, я стану знаменитой, правильно?

Я кивнула. Толкование было немного притянуто за уши, но звучало заманчиво.

– Может, она хотела сказать, что ты станешь работать в ООН и предотвратишь мировую войну, – предложила я свой вариант.

– С моей-то внешностью? Да я тебя умоляю! Короче, в любом случае я унаследовала от бабушки дар предсказания, – продолжала Брэнди. – На маме природа отдохнула, а я сразу почувствовала, что могу гадать, когда бабушка умерла. Так, давай-ка посмотрим, что тебя ждет. Надо подуть на карты, прежде чем ты их перетасуешь, – наставительно сказала она. – Это для того, чтобы избавиться от чужой энергетики, которая могла остаться на этих картах. Если этого не сделать, получишь вместо своей судьбы судьбу Джо – как раз ему последнему я гадала.

– И что ему выпало?

– Что он не получит главную роль в римейке «Ангелов Чарли».

Я могла бы предсказать Джо то же самое, просто посмотрев в его свидетельство о рождении, но сделала вид, что способности Брэнди меня потрясли.

– Так, давай тасуй, – сказала она. – Теперь раздели колоду на три части.

– Одинаковые?

– Как хочешь. Следуй велению своего сердца, – многозначительно добавила она.

– Боюсь, оно давно ничего мне не велит, – попробовала я пошутить и вспомнила свой последний сеанс гадания на картах Таро. Я тогда наняла гадалку для Мэри, это входило в программу девичника перед свадьбой. Настоящая цыганка, по ее собственным словам, вела себя вроде бы прилично, пока не заявила мне вдруг, что к концу года я забеременею. Я несколько испугалась. Но тут она добавила, что скоро у меня начнется трехлетняя полоса сексуального воздержания. Прямо с завтрашнего дня.

«Тогда как же я забеременею до конца года?» – спросила я.

«Следи за тем, чтобы в декабре не встречаться с архангелами», – хихикнула Мэри.

Короче, не стоила гадалка тех денег, которые мы ей заплатили.

«Позолотите ручку, девочки, – сказала она нам с Мэри. – Если золота нет, так и „Виза Голд“ сойдет».

Если Брэнди плохо погадает мне, то, по крайней мере, бесплатно.

Я разделила колоду на три стопки. Брэнди велела мне снова сложить их вместе и перетасовать, после чего сама наконец взялась за карты и стала раскладывать «рубашкой» кверху.

– Сосредоточься на том, что ты хочешь узнать, – сказала она.

А что я хочу узнать? Я глотнула кофе. В голову полезли сотни, даже тысячи вопросов. Правильно ли я поступаю? Стану ли я знаменитой? Будет у меня своя звезда на Голливудском бульваре? Вернется ли ко мне Ричард?

Ричард. Ричард, Ричард, Ричард.

Глядя на «рубашки» карт с затейливым кельтским рисунком, я почувствовала, как вопрос о том, что ждет нас с Ричардом, сам собой всплывает в моем мозгу, словно обломок доски на поверхность мутной реки. Неудивительно. Ведь о Ричарде я только и думала на протяжении последних двух месяцев. Даже когда мне казалось, что не думаю о нем, я знала: все, что делаю, я делаю ради него. Ради него я стремилась стать актрисой (если прославлюсь, он захочет меня вернуть); из-за него специально не смотрела на дорогу, когда меня чуть не сбил грузовик (интересно, он почувствует себя виноватым, если я умру?).

Брэнди сидела с закрытыми глазами.

– Ну как? – не вытерпела я. – Видишь что-нибудь?

– Ого! Да еще как, – кивнула она. – Надвигается что-то грандиозное!

– Что? – я нетерпеливо подалась вперед. – Нет, если что-то плохое, лучше не говори, – тут же добавила я, взглянув на первую карту, которую Брэнди перевернула. Это был знак Смерти. Вот блин…

– Плохи мои дела? – вздохнула я.

– Необязательно. Ого, вот здесь я чувствую сильную вибрацию. У тебя мощное биополе.

– Что все это значит?

– Так, вот эта карта, – она указала на карту со страшными перекрещенными мечами, – говорит о разлуке, разлуке которая произошла совсем недавно.

– Это, безусловно, похоже на правду, – саркастически заметила я.

– Зато вот эта, – продолжала она, – указывает на новые встречи и начало новой жизни. А вот эта, – сказала Брэнди, взяв в руки карту с потрясающе красивым рогом изобилия, – эта карта означает замужество.

Разлука в недавнем прошлом. Новые встречи. Замужество. Интересно, это ответ на вопрос о нас с Ричардом? Неужели карты говорят, что хоть мы и расстались, но неизбежно встретимся вновь и, более того, поженимся? Сердце у меня радостно забилось.

– Говоришь, ты обладаешь настоящим даром предвидения? – спросила я шутливо, пытаясь тем самым не выдать, как отчаянно надеюсь, что ее предсказание сбудется. – Ты серьезно веришь, что именно это ждет меня?

– Карты нельзя воспринимать буквально, – обескуражила меня Брэнди. – Они не предсказывают судьбу слово в слово. Карты лишь говорят, что может случиться с тобой, если ты действительно этого хочешь и к этому стремишься.

Конечно, я этого хотела!

– И это не значит, что предсказанное произойдет с тобой само по себе, что тебе не нужно прикладывать усилий, – продолжала Брэнди.

О боже! Да я горы сверну, если понадобится, ради того чтобы вернуть Ричарда!

– И не значит, что, когда что-то произойдет, это обязательно окажется тебе нужно.

Что значит – не окажется нужно? Да это самое лучшее, что могло бы случиться в моей жизни!

– Но ведь скорее всего случится что-то хорошее?

Брэнди пожала плечами.

– А сколько осталось ждать? Это скоро произойдет?

– Ждать недолго, – сказала она и постучала ногтем по картам, – судя по всему, все произойдет здесь.

Я нахмурилась. Как же так? Как мы сможем воссоединиться с Ричардом, если я не уеду из Лос-Анджелеса?

– А ты уверена, что карты говорят о нашем с Ричардом воссоединении?

– Похоже на то. Разлука – это ваш разрыв.

– А свадьба?

– Вот эта карта.

Да, не ожидала я услышать такое, но, боже мой, только бы это сбылось!

– Будь осторожнее в своих желаниях, – сказала Брэнди, перетасовывая карты.

– Ты правда веришь, что мы можем запрограммировать себе будущее? – спросила я. – Что в один прекрасный день ты станешь знаменитой только потому, что тебе этого хочется?

– На все сто, хоть это и глупо звучит, – ответила Брэнди. – Я верю в это, и всегда верила. Даже когда еще ребенком жила в Нью-Джерси. Когда мама ругала меня за плохие оценки в школе, я отмахивалась и говорила, что мне плевать на них, потому что для актрисы это не важно. Я знала, что буду играть; я никогда не хотела заниматься ничем другим. Моей первой героиней была Кэрри Фишер.

– Лея Органа из «Звездных войн»?

– Мне нравились ее волосы.

– А я хотела быть Дрю Берримор в фильме «Инопланетянин».

– Да, мне она тоже нравилась. Я говорила маме, что, если будут снимать продолжение этого фильма, я буду играть ее роль.

– Я тоже так говорила родителям, – призналась я. – Когда они приставали ко мне: «Учись лучше, учись лучше!» – чтобы меня взяли в хорошую школу. Они все талдычили, что это так важно, чтобы поступить потом в университет и найти достойную работу. То есть стать врачом или юристом. И тогда я пообещала маме, что в один прекрасный день стану знаменитой актрисой, заработаю кучу денег и отправлю ее в кругосветное путешествие.

– Мне кажется, тебе это удастся, – сказала Брэнди. – У меня такое предчувствие. Может, не в этом году, но…

Я рассмеялась:

– Думаю, мама давно забыла о кругосветном путешествии. Боюсь, лучший подарок, который я могу сделать ей на Рождество, – это найти приличную работу или выйти замуж за достойного человека. И перестать покупать дорогую обувь, от которой только мозоли, взять кредит на жилье и начать откладывать на старость. Я слышала, как перед моим отъездом она жаловалась брату, что я так и не выросла. Мне словно все еще пятнадцать лет, и от этого она уже поседела раньше времени.

– Все мамы одинаковы.

– Твоя тоже до сих пор уговаривает тебя бросить все и начать жить нормальной жизнью, как все люди?

Брэнди опустила глаза и вздохнула.

– Нет. Уже нет. Дело в том, что она нас покинула.

– В смысле?

– Мама умерла три года назад, под Рождество. Тогда я и приехала сюда. До ее смерти я не могла уехать. Работала в салоне подержанных машин.

– Прости. Я сочувствую тебе. Ты знала, что она умрет?

– Да, это не произошло внезапно. Я знала, что она неизлечимо больна. У нее был рак. Перед смертью мама принимала столько обезболивающего, что говорила, ей легче станет, только когда она умрет.

– Ужасно.

– Ну, когда-то все умирают, – пожала плечами Брэнди.

– Да, но… она ведь была еще не очень старой.

– Сорок восемь.

– Совсем молодая…

– Умереть молодой – значит никогда не состариться, – процитировала Брэнди фразу, прочно приклеившуюся к Мэрилин Монро с тех пор, как она преждевременно ушла из жизни. Мэрилин была любимой актрисой Брэнди. – Это своего рода бессмертие. Ты остаешься на пленке в расцвете красоты. Ведь это лучше, чем дожить до девяноста лет и дождаться, когда тебе будут подтирать задницу в доме для престарелых.

– Да, звучит убедительно, – вздохнула я, подняла чашку с остатками холодного кофе и чокнулась с минералкой Брэнди. – За вечную жизнь в голливудском стиле!

– За вечную жизнь!

Но бессмертие на большом экране не собиралось так быстро настигнуть нас, невзирая на предсказания. По приезде в Лос-Анджелес я позвонила по всем телефонам, которые дала мне Мэри (и по двум, которые дала мне Бездарная Юнис, поджав губы, когда узнала, что я уезжаю из Лондона; эти номера, кстати, вообще не отвечали). Я боялась звонить людям, которых совсем не знаю, потому что могла нарваться на холодный ответ, но, напротив, все они оказались приветливыми, все обещали помочь, вот только почему-то не перезвонили. Договориться о встрече оказалось не легче, чем договориться о том, чтобы в ваш домик-вагончик поставили стеклопакеты.

Брэнди и Джо приложили все усилия, чтобы представить меня полезным людям, которых они знали (Джо знал одного такого человека – Брэнди). Брэнди заставила меня пнуть саму себя коленкой под зад и сходить наконец на пару-тройку вечеринок вместе с ней. Оказавшись там, мы разделили фронт деятельности, и каждая работала по одну сторону зала. Со своей офигительной грудью и живой широкой улыбкой Брэнди каждый раз возвращалась домой с полными карманами визиток и предложений от продюсеров немедленно отправить ее на ближайшие пробы. Что до меня, я каждый раз проводила вечер в компании бармена, нанятого подработать на светской вечеринке.

Постепенно я стала понимать, за счет чего в Голливуде добиваются успеха. Однажды Брэнди ворвалась ко мне в комнату и срывающимся от восторга голосом сообщила, что ей дают настоящую роль. Актриса, которая должна была ее играть, попала в автомобильную катастрофу и была так изуродована, что о съемках не могло быть и речи.

– Здорово!

Я и сама удивилась, как это вырвалось у меня. Я согласилась с Брэнди, что это – действительно редкая удача. Конечно, фортуна улыбнулась ей. Но только ей. А как же та актриса? Только сейчас я поняла присказку Джо, которую он повторял каждый раз, когда мимо проезжала «скорая помощь»: «Одним конкурентом меньше». А там каждый раз везли еще одного актера или актрису, чьи надежды теперь уже вряд ли когда-нибудь оправдаются.

Но мы с Брэнди умудрились нарваться на настоящие подводные рифы – я имею в виду посещение вечеринки одного продюсера, который оказался никаким не кинопродюсером, а спонсором порносайта в Интернете.

Мы ушли с вечеринки рано. Брэнди была уверена, что сомнительного вида фотограф, который мелькал на вечеринке то тут, то там, снимая гостей, окажется мошенником и использует наши фотографии на сайте, отрезав нам головы и приделав их голым женщинам. Мне, честно говоря, было наплевать, но Брэнди, которая всю жизнь утверждала, что она настоящая актриса, хотя у нее и тело порнозвезды, все казалось очень серьезным.

По дороге домой я попыталась объяснить подруге, насколько маловероятно, что ее страхи сбудутся. Она, должно быть, преувеличивает.

– Этим уже давно никто не занимается, – попыталась я успокоить Брэнди, – во всяком случае, не с такими девушками, как мы. Вот будь ты Камерон Диас или Дженнифер Лопес, тогда, возможно, тебе и стоило бы волноваться. А кому мы нужны? Кроме того, в наше время ценится реализм. Кому охота смотреть на одетых теток, пьющих шампанское из пластиковых стаканчиков, когда можно установить камеру, которая будет снимать обнаженных школьниц под душем. Или в туалете.

Брэнди резко затормозила.

– Вот блин! – Ее глаза округлились. – Точно! У них стояла камера в туалете!

– Ну да, – рассмеялась я. – Грандиозная затея! Не могу сказать, что мне это интересно, но говорят, на такие сайты каждую минуту заходит по сто человек.

– Лиз, я не спрашиваю, что ты думаешь об этом, – сказала Брэнди серьезно, – я, наоборот, объясняю тебе – у них там была камера. Я точно это знаю.

– Да ладно, – недоверчиво протянула я.

– Тогда почему хозяин спросил меня, заходила ли я когда-нибудь на сайт «поднатужься. ком»?

– Как? «Поднатужься. ком»? Нет, не может быть!

Я попробовала убедить себя, что Брэнди просто ослышалась, что это какой-нибудь безобидный сайт, в крайнем случае рекламирующий унитазы. Ситуация усугублялась тем, что я даже не могла сказать себе – да ладно, я и в туалете-то не была. Дело в том, что я очень нервничаю, попадая на вечеринку, где никого не знаю, а когда нервничаю, то каждые пять минут бегаю в туалет. Вот и сейчас я вспомнила, что, как только мы пришли, я первым делом спросила у хозяина, где находится дамская комната.

– Есть на первом этаже, – галантно ответил он, – но на вашем месте я воспользовался бы той, что на втором.

Теперь я поняла, что он не просто отправил гостью на более удобный горшок, а устроил мне съемку крупным планом.

Брэнди была в отчаянии. У нее вообще всю последнюю неделю был расслаблен желудок (ей требовалось сбросить десять фунтов перед важными пробами, так что она сидела на капустной диете, хотя проще было бы сходить пару раз на мониторную очистку кишечника).

– Мы можем подать в суд, – сказала я. Мы сидели в круглосуточном бистро и топили горе в крепком кофе.

– И продемонстрировать присяжным наши задницы в доказательство того, что это именно мы на пленке? – Брэнди со злостью разорвала салфетку и вздохнула. – Да пошли они все… Как меня это достало! Достало ходить на дерьмовые вечеринки, толочься там с дерьмовыми мужиками, у которых в башке одно… – она нахмурилась, подбирая нужное слово, – дерьмовейшее дерьмо.

Я не могла не согласиться. Моим лучшим собеседником на минувшей вечеринке был некто, хваставшийся тем, что однажды переспал с кем-то, кто переспал с кем-то, кто в свою очередь когда-то переспал с Кёрсти Элли. Он удивился, что я не пришла в восторг. Но он, по крайней мере, поговорил со мной, а не отрезал, как первый парень, которому я решила сама представиться: «Сегодня больше не знакомлюсь. Спасибо».

– Неужели это единственный способ попасть на пробы? – спросила я Брэнди. – Может, просто нужно найти агентов получше?

– Лиз, – вздохнула Брэнди и посмотрела на меня с чуть покровительственной улыбкой. – Для неизвестной актрисы единственный способ поговорить с известным агентом – это устроиться чистить его бассейн. В Голливуде нечего и думать о том, что агент сделает из тебя знаменитость. Здесь другие правила. Сперва получи роль. Добивайся этого любыми средствами, – добавила она. – А вот уж потом хорошие агенты сами начнут звонить тебе. Посылать цветы. Приглашать на ужин в бистро. А за съеденные спагетти ты будешь отдавать им десять процентов, хоть работу ты нашла сама, без их помощи. Это классика жанра.

Она опустила голову на руки и тяжело вздохнула.

– Скоро произойдет что-то важное, – заверила я ее. – Я чувствую.

– А я чувствую, что загнусь раньше, чем найду настоящую роль. Я так устала от всего этого дерьма.

– Брэнди, – сказала я строго и подергала ее за руку, словно будя ото сна, – ты не можешь так вот взять и сдаться. Ты должна вселять в меня мужество, ты не забыла? Вспомни карты Таро.

– Таро тоже дерьмо.

– Ну! Не надо так говорить, – заныла я, ведь все мои надежды были связаны теперь с ее гаданием, – у тебя просто был неудачный день. Близятся критические дни, да?

– Да, ты права, – встряхнулась Брэнди и извлекла из сумочки пудреницу. – У меня всегда портится настроение перед этими делами. – Она накрасила губы ярким блеском. – И кстати, раз уж мы заговорили о неприятном, нам завтра надо заплатить за дом.

– Ничего. Я обналичу парочку дорожных чеков.

Но, вернувшись домой, я обнаружила, что за один месяц на солнышке я потратила намного больше, чем мне казалось. У меня осталось двести долларов.

Глава десятая

И вот, преодолев опасения по поводу жизни в Венис-Бич и осознав, что прижилась в этом доме с Брэнди и Джо, я впервые по-настоящему испугалась. Я сидела на тахте без ножек и с изумлением пялилась на последние два чека по сто долларов каждый. Как это я так поиздержалась? Я же считала каждый доллар, разве нет? Куда все делось?

Я открыла шкаф. Да… Теперь кое-что проясняется. Передо мной высились горы шмоток и нижнего белья.

Когда я только-только приехала в Лос-Анджелес, то решила, что мне нужны новые вещи, чтобы ходить на пробы, которые устроит Юнис. Когда же стало ясно, что Юнис даже огня в аду не смогла бы добыть, мне потребовался шопинг, чтобы снять стресс и взбодриться. Потом, конечно, нужно было утешаться чем-то, когда меня захлестывали мысли о Ричарде, поскольку, в очередной раз открывая электронную почту, я не находила письма с долгожданными словами: «Ричард спрашивал о тебе» или «Дженнифер бросила Ричарда». Или лучше всего: «Ричард понял, каким он был ослом, расставшись с тобой, и бросил Дженнифер».

Да, мне нужно было себя утешать. Это вылилось в три пары почти одинаковых черных босоножек. Босоножек, в которых я даже не могла ходить! Я во всем обвиняла Джо, который подбил меня на покупку. Еще я купила три разноцветных купальника. Две пары солнечных очков. Блеск для губ – увесистую баночку за тридцать долларов. Где была моя голова?! Тридцать долларов – это же почти двадцать фунтов!

Неудивительно, что деньги, на которые можно было жить три месяца, испарились быстрее чем за месяц. Я жила не по средствам. «Денег – на пиво, а заказываешь шампанское» – так, бывало, говорила мама. И вот теперь пришло время расплаты. Нужны были деньги. И срочно.

Но мне не найти работу! По крайней мере, я так думала. Официально я приехала в Соединенные Штаты как туристка. Я поставила галочку в графе «не собираюсь работать». У меня не было рабочей визы, а без нее кто возьмет меня на работу? Никто из законопослушных граждан.

– В «Ледибойз» нужны официантки, – сказал Джо, когда за завтраком я изложила ему свои соображения. – Антонио плевать на визу. Он взял меня до того, как я получил грин-карту.

– Но это же «Ледибойз»! Разве не нужно быть… так сказать, мужчиной в женской одежде, чтобы работать там?

– Нет, – сказал Джо. – У нас есть официантки-женщины, которые только притворяются, что они мужчины, переодетые женщинами.

– Понятно, – кивнула я.

– Могу устроить тебя. Ты нам подойдешь.

– В каком смысле? Я что, похожа на женщину, которая притворяется, что она мужчина, который притворяется, что он – женщина? – спросила я.

– Иногда, – сказал Джо. – Но в хорошем смысле.

– Да какой тут может быть «хороший смысл»? Боже, какой кошмар! Неудивительно, что мне не дают роли в кино. – Я уставилась на пальцы. Неужели они такие же большие и волосатые, как у мужиков? Затем посмотрела на свои колени. Всегда ненавидела их. Они просто огромные.

– Но хоть колени-то у меня не похожи на мужские? – проскулила я.

– Я не говорил, что ты похожа на мужчину. Послушай, дело в том, что ты могла бы работать в «Ледибойз». В этом нет ничего оскорбительного. Все, кто там работают, очень красивые. По-настоящему красивы. Как гейши.

– Кто – гейши? – спросила Брэнди, зайдя на кухню за кремом для лица, который хранился у нее в холодильнике. Честно говоря, с тех пор как я нашла тараканов в масленке, это было единственное, что хранилось в холодильнике.

– Девочки в «Ледибойз», – сказал Джо. – Ты согласна, что они красивы, как гейши?

– М-м-м, – неопределенно промычала Брэнди и скорчила гримасу.

Мне этого было достаточно, чтобы отбросить затею. Какие еще гейши? Когда Джо шел в клуб, он был так же похож на гейшу, как и на Дюймовочку. Я отказалась продолжать разговор и отправилась прогуляться по пляжу.

Ну так или иначе, а пришлось признаться себе, что пора что-то делать. Если я хочу продержаться здесь хотя бы три месяца, которые официально мне разрешены, мне потребуются деньги, а значит, работа. И пока что других предложений, кроме как работа в «Ледибойз», у меня нет. Мне нельзя обратиться ни в агентство по трудоустройству, ни даже в другой, более подходящий, бар. Никто не станет рисковать и связываться с нелегалкой. С другой стороны, клуб «Ледибойз» внушал мне опасения. Снаружи, во всяком случае, он не выглядел респектабельным местом – металлические ставни на окнах, покрытые граффити, причем все слова написаны с ошибками. Может, конечно, это реклама такая на французском…

Я села на песок неподалеку от пирса и посмотрела вдаль, на океан. Итак, что мы имеем? Вариант первый: я не нахожу работы, в конце недели деньги заканчиваются, я возвращаюсь в Солихалл. В конечном счете, за месяц, проведенный в Лос-Анджелесе, я ни на шаг не приблизилась к осуществлению своей мечты стать голливудской актрисой. Несмотря на все усилия, количество проб равно нулю. Ни один из знакомых Мэри, чьими телефонами она меня снабдила, не перезвонил и не пригласил на обещанный ужин, а моим единственным появлением на экране будет разве что голова, приделанная к чужому голому телу, причем на мерзком порносайте. Я определенно не продвинулась на пути к успеху здесь, в Голливуде. А осень уже на пороге. Если вернуться в Англию сейчас, есть шанс, что Бездарная Юнис похлопочет за меня в Театре пантомимы и у меня будет работа на зимний сезон. Да и так ли уж плох Солихалл?

Я в задумчивости смотрела на одного серфингиста: вот он становится на доску, ждет приближения волны… Так люди в Лос-Анджелесе проводят обеденный перерыв. Они мчатся на пляж и ловят волны. В Солихалле во время ленча люди мчатся разве что в «Маркс энд Спаркс», по мокрой улице, под дождем, затем только, чтобы пообедать единственными оставшимися в продаже (если вы не успели купить обед до одиннадцати часов) бутербродами с яйцом. Альтернатива – особая штука под названием «бутерброд недели» – еженедельный эксперимент кулинаров, который никогда не повторяется, потому что эту еду никогда не раскупают – что-нибудь типа хлеба с жесткой уткой и холодной фасолью. Я даже улыбнулась, представив на секунду, что работаю поваром, который придумывает как раз такие вот экстремальные бутерброды. Может, я избавилась бы от депрессии, изобретя еще один бутерброд, который вгонит в депрессию того, кто его съест?

В Солихалле я, по крайней мере, буду рядом с родными людьми, в семье. За месяц, проведенный здесь, я не раз признавалась себе, что скучаю по маме с папой. Особенно я скучала по воскресеньям, когда хрустела капустным салатом, в то время как Колин поглощал знаменитое мамино жаркое.

А если воскресных обедов окажется недостаточно, чтобы удержать меня в Солихалле, я смогу ездить на выходные в Лондон, к Биллу и Мэри. Мне всегда с ними хорошо, а уж если я и с ними заскучаю, так возьму Симу – и отправимся зажигать в какой-нибудь клуб!

Но я тут же честно призналась себе, что на самом-то деле все будет иначе. Мама с папой доведут меня до белого каления прежде, чем мы успеем выехать со стоянки аэропорта. Билл и Мэри – что ж, этим, собственно, все сказано: Билл и Мэри. Они только что поженились. Очень им нужно, чтобы я зависала у них в гостях! А Сима, хоть она и хороший человек, все равно будет рассматривать каждую нашу вылазку как шанс познакомиться с новым парнем и предпочтет целый вечер целоваться с ним где-нибудь в подворотне, в то время как мне придется одной, среди ночи, добираться до Солихалла.

Положа руку на сердце, мне нечего делать в Англии без Ричарда. Кроме него, там не осталось людей, без которых я не могу прожить, а от тех, по кому скучаю, достаточно получить несколько строчек по электронной почте – и я снова в порядке, чувствую, как я их всех люблю, но в то же время и вспоминаю сразу, почему не смогу провести с ними бок о бок больше трех дней, не захотев снова улететь в другую страну.

Вот так я и сидела на берегу, взвешивая все «за» и «против», и чувствовала, что я как будто шла-шла по пути, предназначенному мне судьбой, и вот дошла до поворотной точки. Вернуться мне назад или продолжать идти вперед? По Солихаллу я не так сильно скучала, чтобы возвращаться. Но и Лос-Анджелес я не полюбила настолько, чтобы хотеть остаться здесь любой ценой. И все же… как же сбудется предсказание Брэнди, если я уеду?

Так, стоп. Я постаралась отодвинуть мысли о ласкающем слух предсказании на задний план. Не хватало еще принимать жизненно важное решение, руководствуясь картами. Особенно если это решение зависело от Ричарда. Все, он уже перестал быть направляющим вектором моей жизни, сказала я себе. Надо строить самостоятельные планы на будущее и, стало быть, руководствоваться только здравым смыслом.

Итак, вариант первый. Солихалл, Великобритания. Ад на отшибе, где постоянно моросит мелкий дождь. Вариант второй. Венис-Бич, Лос-Анджелес. Даже название звучит лучше. Конечно, здесь полно бродяг, хулиганов и наркоманов. Но еще здесь светит солнце, имеются песчаный пляж и сексуальные серфингисты. Здесь катаются на роликах по набережной. Здесь можно загорать прямо за домом. Здесь работает круглосуточное бистро «У Денни». Прикольная музыка. Блинчики на завтрак.

Я понимаю, это неправильно – принимать решение на голодный желудок, но, с другой стороны, еда – уже достаточный повод для эмиграции. Это же очевидно. Я должна остаться в Лос-Анджелесе. Единственным вопросом, на который все еще трудно ответить, остается: смогу ли я ради того чтобы занять свое место под солнцем, работать официанткой в баре, где все будут принимать меня за мужчину, переодетого женщиной?

Серфингист, за которым я наблюдала, вышел из воды и пошел по берегу, легко обхватив доску загорелой рукой. Проходя мимо, он широко улыбнулся и сказал:

– Как дела?

– Уже лучше, – ответила я.

Хм-м, мне нравится, что местные люди такие открытые. Если в Лондоне или Солихалле с тобой заговорит незнакомый человек, будь уверена: он – псих. Именно такие психи и присылали бы мне восторженные письма, если бы Юнис нашла мне второстепенную роль в театральной постановке «Детки в лесу».

«Я остаюсь в Лос-Анджелесе, – сказала я себе. – Другого пути нет».

Я пошла домой и попросила Джо позвонить своему боссу и сказать, что я хочу прийти на собеседование в «Ледибойз» тем же вечером. Я даже пообещала за это помочь ему подколоть рыжий парик «Джоанна Буавер» на французский манер.

– Только скажи мне честно, я не похожа на мужчину? – спросила я его напоследок.

– Лиза, ты похожа на персик, – сказал Джо.

Что надеть на собеседование, если ты претендуешь на работу в клубе, где все женщины притворяются, что они – мужчины, которые притворяются, что они – женщины.

– Пикантные штанишки, – сказал Джо с видом знатока. – Антонио обожает пикантные штанишки.

Я, честно говоря, надеялась, что он скажет: «Иди как есть». Не тут-то было. И Брэнди, и Джо заверили меня, что самый верный способ пройти как пробы, так и собеседование, – это играть.

– Играть, что я – женщина, которая притворяется мужчиной, который притворяется женщиной? – спросила я и приуныла.

– Именно. Смотрела фильм «Влюбленный Шекспир»? – спросил Джо. – Гвинет Пэлтроу прекрасно смотрелась в этой роли.

– Ты снова произнес это имя! – взвизгнула Брэнди, затыкая уши.

В нашем доме было запрещено произносить имя Гвинет Пэлтроу. Равно как имена всех, целовавшихся на экране с Беном Аффлеком, Брэдом Питтом и особенно с Джо Файнсом.

– Гвинет, Гвинет, Гвинет, – стал дразниться Джо, одновременно протягивая мне одежду, в которой, по его мнению, я должна была понравиться их боссу, Антонио.

– У Гвинет Пэлтроу штаны хотя бы прикрывали задницу! – завопила я, встряхивая перед собой предложенные Джо кожаные шорты, которые скорее подошли бы под определение «трусы», нежели «пикантные штанишки».

– Нужен бразильский стиль, – подмигнула Брэнди.

– Бразильский стиль?

– Так называется воск для удаления волос на интимном месте. «Бикини в бразильском стиле». Ребята, ну неужели я не рассказывала вам про Синти? Она пошла в салон красоты делать бикини, а там в этот день как раз тренировались стажеры, ну она и решила сэкономить деньги. Нанесла ей девушка-стажерка на то самое место горячий воск «Бразильский стиль», ну и все. Дальше – «скорая помощь», двадцать шесть швов, полтора литра крови. До сих пор не носит узкие джинсы.

– Слишком много информации! – Я протянула Джо шортики. – Я это не надену.

– Ну так в чем же ты пойдешь? – воскликнул он недовольно.

Через полчаса я стояла перед клубом «Ледибойз» в леопардовой мини-юбке, ярко-розовом топике цвета детской жевательной резинки и сапогах-ботфортах. На голове был рыжий парик, взятый из необъятной коллекции Брэнди. «Надеюсь, я похожа на Джулию Робертс до того, как она добралась до кредитной карточки Ричарда Гира и скупила половину магазина Фрэда Хэймана», – подумала я.

По крайней мере, я вполне походила на представительницу древнейшей профессии, которую играла Джулия. Пока я ждала появления босса, который проведет меня внутрь, мимо проехали два парня на самой раздолбанной машине, какую я вообще видела в Лос-Анджелесе. Они притормозили и крикнули:

– Заработать хочешь?

Я ответила на чистом британском английском, но моя пламенная речь потонула в реве самолета – клуб располагался прямо в конце взлетно-посадочной полосы аэропорта Лос-Анджелес Интернешнл. Для агента недвижимости важны и святы три вещи: место, место и еще раз место. Клуб «Ледибойз» с этой точки зрения был безнадежен.

Следующие пять минут я провела, отклоняя многочисленные предложения подзаработать. В итоге мне пришлось упереться носом в стену, чтобы только не подумали, что я заманиваю мужчин взглядом. Положение было, сказать по правде, идиотское. И когда босс открыл наконец-то дверь, я с радостью влетела в прокуренное помещение с облупленными стенами.

– Ты – Лиза, – с акцентом сказал Антонио Сарди, владелец клуба, пропуская меня вперед и слегка подталкивая под попку. Антонио был одет так, словно только что вышел из фильма «Старски и Хатч»: белый костюм, блестящая черная рубашка, остроконечные ботинки с набойками, которые громко цокали по танцполу, через который мы шли в офис.

– Джоанна сказала, ты хорошенькая, – сказал он, оглядывая меня с ног до головы, и усмехнулся. – Она наврала мне.

– Отлично, – пробормотала я. Только этого мне не хватало – чтобы меня в пух и прах разнесла какая-то сушеная ящерица и не только не взяла на работу, а еще и…

– Ты – красавица! – заключил Антонио и рассмеялся своей шутке. Немного взвинченная ожиданием на улице, я нервно засмеялась в ответ. Смех вышел каким-то жалким. Антонио жестом предложил мне присаживаться, и сам сел напротив. Потом он наклонился, облокотился на журнальный столик, стоявший между нами, и пристально посмотрел на меня.

– Ты мне нравишься, Лиз, – сказал он и кивнул. – Мне нравятся такие люди, как ты.

Заметьте, я при этом не сказала ни слова.

– Я знаю – я тебе тоже понравлюсь, – продолжал он.

Этот непонятный вывод показался мне несколько преждевременным.

– «Ледибойз» – это одна большая семья. Все – мои дети, обо всех забочусь. Другой семьи у меня больше нет, Лиз, была – и нет… Придет день – отомщу, – добавил он грозно. – Но речь не о том. Ты приходишь, ты работаешь у Антонио – он берет тебя в семью. Как принцесса будешь жить. Ну, Лиз, идешь ко мне? Будешь работать у Антонио?

– Я не знаю. А сколько вы платите? – осмелилась я спросить.

– Три доллара в час, спагетти – бесплатно, – быстро ответил он. – Как клуб закрываем в три часа ночи – так кушай сколько хочешь!

– Три доллара? – спросила я и состроила скептическую мину. – А это не меньше минимальной зарплаты?

– Детка, – улыбнулся Антонио, – без разрешения на работу три доллара в час и покровительство Антонио – хорошая сделка.

– Понятно, – вздохнула я.

– И чаевые – твои.

– Ну-ну, – хмыкнула я, можно подумать, это меняет дело.

Чаевые. Я мысленно перенеслась в недавнее прошлое, когда работала официанткой в бистро в Солихалле. Я получила там на чай дважды. Первый раз – горсть каких-то тугриков от компании подростков, только что вернувшихся из-за границы. Второй раз – нечто более основательное: мне посоветовали завязывать волосы в хвост, чтобы я видела, куда иду. Это сказал дядька в поддельных штанах от Армани, на которые я опрокинула тарелку томатного супа. То, что я споткнулась о сумку его спутницы, которую та небрежно бросила на пол, никого не интересовало. Услуги прачечной вычли из моей зарплаты, разумеется. Вот так я заработала на чай. Дважды попила чайку, так сказать. Поэтому, сами понимаете: обещание Антонио меня не особо вдохновило.

– Прямо даже и не знаю, – замялась я.

– Ладно, три доллара двадцать пять центов, – тут же сказал Антонио.

– Четыре? – попробовала я поторговаться.

– Разорить меня хочешь, детка? Три с половиной.

Три с половиной? Это чуть больше двух фунтов. Мне придется работать двадцать четыре часа в сутки, чтобы только за автобус заплатить. Нет, это безобразие. С другой стороны, гордость сейчас – слишком большая роскошь.

– Ладно, – сказал Антонио, видимо почуяв, что я колеблюсь, – даю три семьдесят пять, но знай; мои дети будут умирать с голоду!

– Вы же сказали, у вас нет детей, – напомнила я.

– Ах, умница! – улыбнулся он. – Люблю умных. Пойдешь работать к Антонио? У меня лучшая паста в Лос-Анджелесе. На колени бы встал перед тобой, если б не старая рана.

– Ну что ж. По рукам, – улыбнулась я.

А что мне оставалось делать? Даже три доллара семьдесят пять центов в час позволят мне какое-то время пожить вдали от Солихалла, а бесплатная еда даст возможность хоть немного сэкономить.

– Правильно решила, – сказал Антонио. – Когда можешь приступить?

– А когда надо? – спросила я.

– Хороший ответ. Сегодня? – предложил он. – Давина опять заболела, я проведаю ее. Часто она стала болеть по понедельникам. Загляну к ней. Волнуюсь, когда мои девочки болеют.

Несмотря на то что Антонио уверял, что его девочки – его семья, у меня возникло подозрение, что когда этот «родственник» придет к Давине, ей и в самом деле не поздоровится.

– Танцевать умеешь?

– Танцевать? Конечно. А что танцевать? – Но, еще не закончив фразы, я знала ответ. Слишком красноречивый взгляд бросил Антонио в сторону зала, где сквозь полуоткрытую дверь был виден блестящий шест. – Вы же не хотите сказать?..

– Подумай, – спокойно сказал Антонио. – Получать будешь в два раза больше. Сама будешь музыку выбирать. А пока так: открываемся через десять минут. На сегодня одежда подойдет, а в следующий раз показывай ноги больше. Пикантные штанишки есть?

Я потрясла головой.

– Купишь. И вот еще что.

– Что?

– Это, – он кивнул на мою грудь, – настоящие?

Глава одиннадцатая

Ускоренный курс обучения мастерству официантки я прошла за пять минут. Моей наставницей оказалась высоченная красотка Аталанта («Римская богиня спорта, в курсе?» – поинтересовалась она). Аталанта рассказала мне о правилах поведения в клубе – их оказалось больше, чем в Букингемском дворце и в особняке Хью Хефнера, вместе взятых.

– Мы же не обязаны спать с клиентами? – спросила я в ужасе.

– Нет, – сказала Аталанта. – Только если ты сама этого хочешь. Но Антонио нравится, если мы приносим счет вот так, – и она засунула бумажку в низкий вырез топика, усеянного блестками, – и вот так выгибаемся, чтобы клиент мог сам его достать, – она наклонилась назад и практически согнулась пополам. – За это дают большие чаевые. – Аталанта легко распрямилась, словно всю жизнь занималась этим. Я смотрела на нее во все глаза, с ужасом вспоминая, как хрустит у меня спина, даже если я наклоняюсь вперед.

– Еще бы за это не платили, – сказала я. – А что значит «большие чаевые»?

– Ну вчера, – доверительно прошептала Аталанта, – я принесла домой сумму, которой достаточно для последнего этапа операции.

– Какой операции? – наивно спросила я.

– Мне не хватало полторы штуки. На это, – она робко указала на промежность.

– А… – У меня просто челюсть отвисла. И не столько от предмета операции, сколько от размеров чаевых. Полторы штуки! И это в клубе, где танцовщицы сами кидают монету в музыкальный автомат, поднимаясь к шесту! Как-то не вяжется одно с другим.

– И это чаевые только с одного столика, – продолжала Аталанта. – Может, с виду это и не очень доходное место, но уж поверь мне, Лиз, здесь все перебывали. – И она таинственным шепотом поведала о таких голливудских звездах, что мне осталось лишь часто мигать, открыв от изумления рот. – Уж можешь мне поверить, в «Нэшнл энквайере» заплатили бы в сто раз больше, расскажи я им то, что тут видела и слышала.

– Так что ж ты не расскажешь и не уволишься? – спросила я.

– Ты думаешь, у Антонио случайно такой акцент? Он же итальянец, а они там все… помнишь «Крестного отца»?

– Понятно.

Да… Угораздило же меня! Итак, я теперь работаю официанткой в стрип-клубе для трансвеститов, и мой босс – итальянский мафиози. Мафиози, который так печется о богатых и знаменитых клиентах, что в случае огласки официанткам грозит пара цементных башмачков да прогулка до края пирса местного пляжа (где, кстати, ежегодно вылавливают больше тел, чем на любом другом пляже мира).

Значит, вот что случается с хорошими девочками, которые плохо себя ведут! А стоят ли щедрые чаевые такого риска? Я думала об этом так, словно выбирала – согласиться мне подработать в выходные в «Маркс энд Спаркс» или остаться дома и посмотреть воскресные телешоу.

Полторы штуки – хорошие деньги, тут, я думаю, никто не поспорит. Но что-то я сомневалась, что Аталанта заработала их так вот просто, обслуживая столики. Единственное, что немного утешало, это то, что с полицией у меня проблем не будет. Аталанта заверила, что Антонио знает районных патрульных и они смотрят сквозь пальцы на то, что у многих нет разрешения на работу, и еще тут можно курить внутри помещения.

– Разрешение курить стоило дороже, – признался мне потом Антонио.

– Я думала, в Лос-Анджелесе вообще не курят, и не только в помещениях, – сказала я, – здесь же даже на улице вообще не стреляют.

Антонио уставился на меня круглыми глазами.

– Я имела в виду не стреляют сигареты, – быстро пояснила я. – В смысле не просят закурить.

– Девочка, надо учиться говорить правильно, – наставительно произнес мой новый босс.

Тем же вечером, за несколько минут до открытия бара, я стояла в туалете перед зеркалом и прилаживала к глазам накладные ресницы – у Аталанты оказалась запасная пара. «Изысканные», – сказала она, протягивая их мне. Ресницы были ярко-розовыми, блестящими и создавали очень убедительное впечатление, будто у меня конъюнктивит.

Хорошо бы Джо был рядом, но он, как назло, выступал в этот вечер на свадьбе в другом месте. Надо было собраться с силами и справиться самой.

– Представь, что это просто роль, – сказала я своему отражению и в очередной раз ткнула в глаз карандашом. У меня почему-то дрожали руки. – Давай иди туда и зажги как следует! Потом приедешь домой, и все снова встанет на свои места.

В конце концов, что такое сыграть официантку по сравнению с тем, чтобы изобразить палку или камень? Это были самые частые упражнения, которые мы выполняли в драматической школе, а это, кстати, была лучшая школа в Лондоне. И у меня были лучшие оценки за камень. Для себя я определяла эту роль как «кварц, зажатый, как в бутерброде, между двумя ломтями гранита». Я неподвижно сидела с застывшим выражением лица.

Нет, это не помогло. Когда я вышла из туалета, у меня сердце ушло в пятки, и никакие воспоминания о том, как убедительна я была перед учителем в драматической школе, не могли помочь мне поверить в свои силы в тот вечер в «Ледибойз». Мгновенно заметив, что я нервничаю, Аталанта сжала мою руку, чмокнула в щеку ярко накрашенными губами и сказала:

– Ты выглядишь шикарно. Иди и задай им жару, детка.

Я ей не поверила. Шикарно? Вот Аталанта действительно выглядела как богиня, в честь которой ее назвали, в своем серебряном мини-платье. А я… Одежда Джо, парик Брэнди, макияж Аталанты. Эти румяна и помада идеально смотрелись на черной, отливающей глянцем, коже Аталанты. Но я, когда накрасилась, выглядела девочкой-подростком, которая неумело намазалась маминой косметикой.

– Ты тоже боялась в первый раз? – спросила я.

– Меня клиенты сами боятся, – хохотнула Аталанта.

Еще бы! Только представьте себе: смесь Опры Уинфри и двухметровой Барби-киллера. Вы бы не испугались?

– Лиза, все будет хорошо, – заверила она меня.

– Я все провалю.

– Брось. Ты зажжешь!

И я зажгла, в хорошем смысле слова, слава тебе господи.

Аталанта была права, в первый вечер оказалось не так уж трудно работать. К тому же был понедельник, не самый напряженный день, как сказали остальные «девочки», которые уже давно работали в «Ледибойз». Для начала мне дали обслуживать самые легкие столики: номер шесть и номер одиннадцать. Они стояли как раз между барной стойкой и дверью на кухню, так что мне не пришлось бегать на высоченных каблуках по всему залу, поднося тарелки. И потом, Антонио сам подобрал мне клиентов.

Сперва он посадил за мой столик трех мужиков, по которым было видно, что, узнай они, что там у наших официанток под юбочками, их хватил бы удар. Они были уже немолоды и выглядели несколько озадаченно. Они объяснили, что приехали в город на встречу с одноклассниками и что в этом клубе были последний раз где-то в пятидесятых годах. Правда, тогда здесь стояли бильярдные столы, а мужчины-официанты были и вправду мужчинами в мужской одежде.

Однако, несмотря на то что мои первые клиенты были шокированы тем, как изменился «Ледибойз», они решили остаться посидеть здесь какое-то время. И вели они себя как зайчики. Вежливые, приветливые, даже, я бы сказала, галантные. Хотя девушка в моем положении, как я считала, и не заслуживала столь галантного обращения.

Я заранее извинилась за возможные недоразумения, объяснив, что работаю здесь первый день, но оказалось, в этом не было необходимости. Я очень быстро вспомнила, как носят по три тарелки одновременно и открывают дверь спиной, когда руки заняты. За весь вечер не разлила ни капли спиртного. Более того, я без посторонней помощи открыла бутылку шампанского! Хотя, разумеется, в баре были официантки с мускулами покрепче моих.

Однако когда клиенты попросили счет, я все же уклонилась от правил «Ледибойз» и не стала засовывать его в разрез топика, а просто протянула одному из старичков. И, как оказалось, правильно сделала.

– Вы так похожи на мою внучку! – сказал он, протягивая мне чаевые.

Другой столик тоже был просто подарок. Антонио посадил за него парочку японцев, которых занесло в «Ледибойз» совершенно случайно, просто потому что это был ближайший клуб к гостинице, в которой они остановились, рядом с аэропортом. По крайней мере так они сказали. После я узнала, что никто из клиентов никогда не признается, что специально пришел в клуб трансвеститов, все находят какой-нибудь благовидный предлог, который извинил бы их случайное появление здесь.

В любом случае японцы были слишком маленького роста, чтобы создать мне какие бы то ни было проблемы. Слишком низенькие, чтобы пить, как высокие европейские мужчины. После трех порций виски они уже качались, сидя на стульях, из стороны в сторону, как мальчишки, которые впервые пришли в бар, соврав, что уже совершеннолетние. Когда один из японцев попытался ущипнуть за задницу Аталанту, проплывавшую мимо, словно Наоми Кэмпбелл на отдыхе, то не удержался на стуле и свалился на пол, где и пролежал, дергаясь и хихикая, минут десять, прежде чем собраться с силами и вскарабкаться обратно на стул. Я не могла удержаться от смеха, наблюдая, как друг пытается поднять его на ноги, щедро сует чаевые Аталанте, и как он лепечет: «Исьвините, что так слусилось», а сам все пытается заглянуть ей под юбку. Аталанта не возражала, поскольку каждый раз японец совал ей какую-нибудь купюру за чулок.

– Ну как, весело? – спросила она меня.

– Неплохо, – согласилась я.

И было, действительно, очень даже неплохо.

– Что-то ребята считать не умеют, – сказала Аталанта, доставая чаевые японцев из-под подвязки. – Сначала все совали по доллару, а тут один сунул сотку.

– Ты скажешь ему? – Я и сама до сих пор плохо различала американские купюры – все одного цвета, все одного размера.

– Ни за что, – ответила Аталанта. – Я уверена, он сам хотел дать мне побольше. К тому же я надеюсь, что тебе тоже что-нибудь перепадет.

К сожалению, мне сотки не досталось. Но все равно к концу смены я получила двадцать долларов от Антонио плюс чаевые в размере пятидесяти трех долларов. Круто! Не так круто, как чаевые Аталанты, которых могло бы хватить на операцию по смене пола, но тоже ничего для первого раза. Я была приятно удивлена. И честно говоря, гордилась собой. Я засунула с трудом заработанные деньги в кошелек и сняла наконец парик, под которым голова страшно чесалась. Да, я гордилась собой и была на удивление счастлива. Я пережила первый вечер в «Ледибойз» и ни разу не уронила тарелку, и никто на меня не нажаловался, и никто не обидел. И если я буду приносить домой каждый вечер больше шестидесяти баксов, то смогу жить в Лос-Анджелесе сколько угодно. Прощай, Солихалл!

К сожалению, эйфория, в которой я пребывала всю дорогу до дома, благо Аталанта вызвалась меня подвезти, улетучилась, как только я вошла и обнаружила на кухонном столе письмо со штампом «Солихалл».

«Дорогая сестра», – начиналось оно. Понятно, от Колина. Он был единственным из родственников, кто не признавал электронной почты, хоть и работал в сфере телекоммуникаций. На самом деле он даже гордился тем, что каждый раз как кто-то спрашивает у него электронный адрес, он дает ему номер факса. Колин все еще думал, что электронную почту ждет участь антидепрессанта «Бетамакс», на который все тоже поначалу возлагали слишком большие надежды. «Ну и что вытеснит электронную почту, – часто подкалывала я его, – почтовые голуби с ядерным двигателем?»

В любом случае его старомодная манера писать письма от руки и не звонить за границу дала мне возможность избежать братских наставлений на путь истинный в течение всего месяца. Хотя, судя по всему, сейчас это письмо все компенсирует.

«Еще надеешься увидеть свое имя на афише? – спрашивал он. – Если да, то, я думаю, тебе полезно будет прочесть вот это».

Далее прилагался листок из нашей местной церковной газеты «Вестник Святого Экспедитора», если ее вообще можно было назвать газетой. Она выходила четыре раза в год, и статей в ней было – разве что отчет об очередном мероприятии да пара-тройка необычных рецептов пирога.

Но на этот раз кто-то решил, что «Вестнику» не хватает поучительных историй. «Одна из нас столкнулась с настоящим злом в Лос-Анджелесе» – гласил заголовок. Это была статья о Сэнди Смит, которую я хорошо знала. Казалось, она обречена на то, чтобы стать знаменитой, после выступления в главной роли в спектакле «Энни», когда ей было двенадцать лет. Я слишком хорошо помню эту историю, потому что главная роль должна была достаться мне, у меня голос был лучше, но у Сэнди были белокурые волосы, а у меня нет. Так вот, позже Сэнди долго исполняла роль одной из семи жен в популярной пьесе «Семь невест для семи братьев», поставленной в театре, принадлежащем церкви. Потом она как-то поехала в Лос-Анджелес в Диснейленд, но провела весь день в «Юниверсал Студиос». Она заболела Голливудом и решила остаться, чтобы получить роль и приобщиться к миру звезд. Закончилось все тем, что, проработав три недели официанткой в кафе, Сэнди вынуждена была вернуться домой, потому что у нее закончились деньги. Это было возвращение блудной дочери под крыло преподобного отца, выславшего ей денег на билет, – священника церкви Святого Экспедитора.

«Я пошутил, когда сказал, что не дам тебе денег на обратную дорогу, – приписал Колин. – Позвони нам, как только поймешь, что хочешь вернуться. Салли поможет тебе с работой, если захочешь».

Я не хотела.

Я смяла письмо и бросила его в мусорное ведро.

Хочу вернуться? Да как он смеет?! У меня не было иллюзий насчет того, что Колин написал все это из братского участия, и я предпочла бы вообще не придавать значения его словам. Но работа в «Ледибойз» показалась мне вдруг не такой уж хорошей затеей. Что, если я иду по пути Сэнди Смит? Что, если я просто обманываю себя, надеясь, что в клубе меня заметит кто-то влиятельный и предложит роль? В этом-то городе, где каждый когда-то играл на сцене или снимался в эпизоде в кино, где каждому бабушка или кто-то еще нагадали карьеру звезды! Сколько еще я смогу продержаться, надеясь на то, что именно мне улыбнется удача, которая так и не улыбнулась Сэнди Смит?

– Да пошел ты, Колин! – произнесла я вслух. – Ты не заставишь меня отказаться от мечты. Во всяком случае пока.

Да, я буду надеяться! К тому же правила, по которым живет Колин, не распространяются на меня, сказала я себе. В мире Колина каждому человеку четко определено место в обществе, это все равно как принадлежность к той или иной касте в Древней Индии. Никто еще из жительниц Солихалла не стал известной актрисой, говорил брат. И для него это значило, что никто никогда и не станет. Я не переставала удивляться тому, как Колин, который часами мог рассуждать о том, что королевское семейство паразитирует на пролетариате, а палату лордов давно пора закрыть, как этот же Колин остается верен патриархальным традициям семьи и не желает перемен ни для себя, ни для близких.

«Давайте отправим на свалку истории сложившуюся классовую систему», – говорил он с полным ртом маминого пюре за обедом. А вечером, откусив огромный кусок маминого коронного блюда – шоколадного торта, – рассуждал «о простых людях, вроде нас с вами» и объяснял, почему нам нечего и надеяться стать чем-то большим, чем офисные служащие. Мы рождены, чтобы выполнять заурядную работу. Стоит сунуться во что-то большее – и тебя раздавят, таким был девиз Колина. Причем раздавят твои же собственные друзья. Бесполезно было пытаться указывать ему на явные противоречия в его суждениях. Бесполезно и сейчас пытаться объяснить ему что-то. Придется просто продемонстрировать, что брат заблуждается.

Скомканное письмо пролетело мимо мусорного ведра. Я подняла комочек и расправила его на столе, чтобы в последний раз взглянуть на послание Колина. С газетной вырезки на меня смотрела Сэнди Смит, словно предупреждая всех честных дочерей Солихалла об опасностях, которые кроются под блестящей вывеской «Лос-Анджелес». «Там зло на каждом шагу, – гласила цитата. – Можно пойти работать официанткой, а угодить в проститутки. Теперь Сэнди счастлива, снова работая в приходе».

– Но я – не ты, Сэнди Смит, – сказала я фотографии. – Я – другая.

Ну и гад же этот Колин! Несмотря на все попытки забыть про письмо брата, я все же чувствовала, как силы покидают меня. Я снова мысленно вернулась в Солихалл, к тому, от чего убегала прочь. От чего и от кого. От Ричарда.

Ричард. Опять. Ну почему я не могу забыть о нем дольше чем на пару минут? Я снова гадала, что он сейчас делает. В квартире ли он на Тафнелл-парк? Сколько там у них сейчас времени? Час дня? Может, он сейчас у себя в студии, заканчивает писать очередной шедевр? А может, все еще в постели? Сердце сжалось при мысли о том, что в постели Ричард, вероятно, не один. Стоп, сказала я себе. Он обычно встает рано.

Так было, когда он сбегал от тебя, напомнила я себе. Когда мы только начали встречаться, то проводили в постели столько времени, что у нас пролежни могли появиться. Все выходные напролет мы не замечали, день или ночь сейчас, мы не могли разомкнуть объятий, разве что выскакивали в туалет или вставали открыть дверь, когда нам приносили еду на заказ.

Интересно, проводит Ричард теперь дни и ночи напролет в постели с Дженнифер? Пьет йогурт из ее пупка? О чем они говорят, лежа под одеялом?

Бррр…

Если б только память была, как компьютер! Я бы выделила всю папку с надписью «Ричард» и нажала клавишу «удалить». Мне было так больно, словно вовсе не два месяца, один из которых я провела под целебным солнцем, прошли с нашей разлуки. Время отказывалось меня лечить. Стоило вспомнить о Ричарде, и мне, как и раньше, хотелось разбить тарелку с едой о стену, лечь прямо в одежде на диван, уставиться в потолок и лежать так дни и ночи напролет.

И дурацкие карты Таро все наврали. Поверив им в минуту слабости и представив, что мы с Ричардом снова будем вместе, я словно содрала корочку с ранки, и в первый момент мне стало легче. Но, как правильно говорила в детстве мама, сдирание корочки оставляет потом только еще более глубокие рубцы на коже. Надо было выкинуть его из головы. Надо было отпустить все мечты о будущем, связанные с Ричардом, как отпускает ребенок воздушный шар. А я пока что держалась за спасительную веревочку так крепко, что уже саднило ладонь.

Я легла в постель (предварительно стряхнув с подушки таракана, который, видимо, решил, что кто первый лег на подушку, тот на ней и спит; на этот раз таракан был таким огромным, что могу определенно сказать: у него была морда, причем наглая). Я легла и уставилась в потолок, на вентилятор, который уже очень давно не работал. Там, над нашим домом, лениво кружил полицейский вертолет, и свет его прожектора то и дело пронизывал комнату. Как же я устала… И не только от сегодняшней работы. Я устала бороться.

Дело в том, что впервые в жизни я решила сама осуществить свою мечту. Именно сама, без посторонней помощи. Родные были против – это ясно было видно из письма Колина. Они хотели, чтобы я вернулась в Солихалл, вышла замуж, устроилась на нормальную, с их точки зрения, работу и обеспечила себе нормальное, с их точки зрения, будущее. Мои друзья – Билл и Мэри – были в тысячах миль от меня, да и нечестно было бы отвлекать их от семейной жизни, которая едва успела начаться, телефонными звонками с другого конца света. Но самой большой пробоиной в моей душе оставался по-прежнему Ричард.

Когда я еще работала секретаршей и хотела поступить в драматическую школу, именно Ричард поддержал меня в осуществлении этой мечты. Я теряла веру в себя, возвращаясь с работы в офисе, я жаловалась, что мне не поступить, что у меня нет ни связей, ни нужных знакомств, но именно Ричард готовил мне чай, успокаивал и настаивал, чтобы я хотя бы продолжала ходить на курсы драматического мастерства, дабы иметь готовые номера для прослушивания. И когда я наконец поступила в драматическую школу, именно Ричарду, а даже не маме, я позвонила первому, чтобы сообщить эту потрясающую новость. И когда я пришла домой, он ждал меня с бутылкой шампанского в ведерке со льдом.

Что значила для меня его поддержка! В одиночку у меня ни за что не хватило бы храбрости осуществить мечту своего детства.

«Это неправда, – сказал тогда Ричард, – я был просто группой поддержки. Весь потенциал для поступления заключался в тебе самой. Ты сильная; рано или поздно это проявилось бы».

Я не верила в это тогда, не верила и сейчас. Я объяснила Ричарду, что, будь у меня даже миллион талантов, мне нужно, чтобы кто-то верил в меня, только тогда я смогу что-то предпринять. То, что я поступила, то, что я добилась своего, было лишь на один процент следствием таланта, а на девяносто девять – желанием произвести на него впечатление. Я сделала это ради Ричарда. Без него все стало бессмысленным. Я не могла больше идти за мечтой, потому что мечтой был он. Все, о чем я мечтала и что я делала за последние четыре года, я делала ради него. Ради нас.

Как странно, что Ричарда больше нет в моей жизни… Даже не верится, что я не знаю, где он и что делает сейчас. Четыре года я знала, что он съел на завтрак, в какой рубашке пошел в студию, что хочет посмотреть вечером по телевизору.

Теперь он стал чужим. Я не знаю, чем Ричард живет и о чем думает. Как ему новый русский премьер-министр? Нравится ли ему музыка, которую гоняют по всем каналам? Я не знаю, бросил ли он курить. Был ли у зубного врача? Звонил ли матери? Как было хорошо, когда он делился со мной всеми этими мелочами… И как трудно теперь проглотить горькую правду о том, что, хоть я и думаю о нем каждый день, каждую минуту моей жизни, хоть мне и приходится в голос запеть какую-нибудь бодрую мелодию, чтобы вытеснить мысли о нем хотя бы на секунду, – он, Ричард Адамс, не имеет ко мне никакого отношения. Он стал для меня чужим человеком.

И он не знает, что в эту самую минуту я лежу и смотрю на облупившуюся краску на потолке, слушаю шуршание тараканов в шкафу и все еще мечтаю, чтобы он, Ричард, обнял меня и вызволил отсюда. Забрал назад. Спас от моей собственной жизни.

Глава двенадцатая

Ночь была тяжелой. Да что уж там – я чуть не покончила с собой. Но солнечным утром трудно оставаться в мрачном настроении, а следующее утро выдалось очень солнечным, ведь это все-таки Калифорния!

В начале двенадцатого Брэнди ворвалась ко мне в комнату и принялась прыгать на кровати, словно девочка из группы поддержки, до тех пор, пока я не встала и не отправилась с ней в Голливуд на большой шопинг в дорогой магазин, где как раз в этот день была распродажа. Все чаевые, заработанные накануне, я истратила, купив пару коротких сапожек, в которых впору было позировать для клипа «Дюран-Дюран» году примерно в восемьдесят пятом. Когда мы приехали домой и я примерила их перед нормальным зеркалом, мне пришлось спросить Брэнди – она что, в плохом настроении была, когда я их покупала? Решила сорваться на мне, убедив купить обувь, в которой я выгляжу идиоткой?

– Ты что, спятила? Разве я могу так поступить? – обиделась подружка. – Да ты выглядишь на миллион долларов!

Ну не знаю, как насчет миллиона, а на сто долларов я выглядела точно. Потому что именно столько я получила в тот вечер на чай.

Да, я решила, что останусь работать в «Ледибойз». Я обо всем подумала, еще раз взвесила все «за» и «против» и пришла к выводу, что, возможно, у Колина были причины прислать мне статью об ужасной истории Сэнди Смит. Он просто пытался меня предостеречь, и вполне справедливо. Лос-Анджелес – это как автомат для игры в пинбол. Можно выиграть очень быстро, если вовремя нажимать на кнопки. Но стоит один раз пропустить шарик – и ты вне игры.

Глядя на меня со стороны, любой сказал бы, что я совершаю ошибку, соглашаясь работать у Антонио. Но я убедила себя, что поступаю правильно. Главное, не увлекаться этим всерьез.

Пожалуй, это похоже на слова будущего наркомана, который первый раз затянулся сигаретой с кокаином. Но я сказала себе, что не так уж страшно одеваться под проститутку и работать официанткой в бандитском клубе, чтобы заработать немного наличных, ведь все это временно. Я стану хорошей официанткой, я буду зарабатывать приличные чаевые. И, что еще важнее, буду откладывать б́ольшую часть этих денег. А если меня не пригласят на серьезные пробы в течение месяца, пообещала я себе, тогда на эти деньги я проедусь по Америке, попутешествую, так сказать, а потом вернусь в Лондон. Заметьте, у меня и в мыслях не было возвращаться в Солихалл.

– Молодчина, – сказал Джо, когда я поведала ему о своем плане. – Тебя пригласят на пробы раньше чем через месяц, я уверен в этом.

Прошел месяц.

День выдался неудачный, и вечер тоже не сулил ничего хорошего. Утром у меня начались месячные, и это объясняло, почему последние два дня я была похожа на пупырчатую пиццу Антонио. Настроение не улучшилось, когда в своем ботинке я обнаружила таракана.

Натягивая узкий топ и коротко обрезанные джинсы – мой обычный костюм по пятницам в «Ледибойз», – я чувствовала себя как пилот истребителя, влезающий в антиперегрузочный костюм. Пятницы были самыми ужасными днями. По пятницам в клуб заваливались менеджеры среднего звена, которые за неделю озверевали от работы в чистеньком офисе и мечтали теперь поскорее выпустить пар в грязном клубе. Они вели себя как сумасшедшие. Напивались, как женская команда регбисток на девичнике в Дублине (что значительно серьезнее, чем пьянка парней из команды регби на мальчишнике в Дублине, если вы не в курсе). Ругались так, что могли бы вогнать в краску даже бывалых матросов, а чаевые оставляли такие, словно провели вечер в Англии, а не в Америке. Даже Аталанта, которая была, бесспорно, самой классной официанткой-трансвеститом в Лос-Анджелесе, жаловалась, что по пятницам не зарабатывает больше сотни. Даже если танцует. Даже если надевает шикарный костюм Клеопатры и дает потрогать резиновую гадюку на своем плече за каждую заказанную текилу.

По пятницам, прежде чем Антонио откроет дверь и впустит своих обожаемых посетителей, мы собирались у барной стойки, как пилоты эскадрильи, готовящиеся к бою. Мы знали, что один из нас уже не вернется. Каждую пятницу кто-то увольнялся, не выдержав хамства клиентов. На прошлой неделе это был Фредерик (Фредерика), которому один посетитель пытался засунуть чаевые глубоко в вырез платья, а заодно и полапать. Я давно поняла, что единственный способ пережить вечер пятницы – это думать о том, что завтра суббота, и представлять, как же хорошо мне будет утром.

Джо, выступавший в этот вечер вместо Саши Тристель (Саша неплохо пела, но сейчас лежала со сломанной лодыжкой – жестокая расплата за полуметровые каблуки), тоже мечтал о субботнем утре. Он почти так же терпеть не мог выступать по пятницам, как мы не любили обслуживать столики. В отличие от доброжелательных посетителей, которые приходили на неделе и готовы были хлопать кому и чему угодно, пятничные клиенты никогда не стеснялись в выражениях, выкрикивая все, что они думают о вокальных данных Джо.

– Клянусь, я просто уйду со сцены, если они будут вести себя, как в прошлый раз, – сказал Джо.

– Завтра утром пойдем в «Блинный дом» и закажем целую гору блинов, – подбодрила я его.

– Мне вредно, – вздохнул Джо, – хотя, с другой стороны, надо же чем-то себя вознаградить за такой вечер! Пожалуй, я закажу даже кленовый сироп.

Я кивнула. Перспектива поесть блинчиков наутро после ужасной смены радовала ничуть не меньше, чем приглашение поужинать в «Ритце». Но сейчас даже это не могло спасти меня. Это была моя четвертая пятница в «Ледибойз». Прошел месяц, а на пробы меня так и не пригласили.

Ничего не изменилось. Совсем ничего. Ни одного звонка. Ни одного ответа на мои видеоматериалы, которые я рассылала постоянно. Было такое впечатление, что все знакомые Мэри упаковали чемоданы и дружно отправились отдыхать куда-нибудь на озеро Тахо. Даже Бездарная Юнис не отвечала на мои звонки. Выходило, что с тех пор как я заявила Колину о своем непреклонном намерении покорить весь мир, я ни на шаг не приблизилась к мечте сниматься в Голливуде. Гвинет Пэлтроу могла спать спокойно, не волнуясь о том, что у нее появилась конкурентка.

Нет, никто не гнал меня прочь, не заставлял собирать вещи и уезжать. Но я знала, что срок, который я назначила сама себе, вышел. Я так и не достигла цели, хотя она была вполне реальной. Но я дала себе слово, и надо было его держать.

Или потянуть еще месяцок?

Я боролась с искушением весь день. Что, если я сейчас уеду, а какой-нибудь агент позвонит мне в понедельник? Что, если на субботней вечеринке я познакомлюсь с хорошим режиссером?

А что, если нет?

Неделю назад мне на работе рассказали страшную историю. Друга одной официантки, испанца, который приехал в Лос-Анджелес сниматься в кино, но работал разносчиком пиццы, арестовали за просроченную визу и отправили в Бильбао. Он всего на неделю превысил разрешенный срок пребывания, но всем было на это наплевать. Теперь, похоже, его уже никогда не впустят в Штаты.

Моя виза заканчивалась через две недели. Зачем мне нарываться на очередные неприятности? Зачем мне отметка в паспорте, из-за которой у меня могут быть проблемы?

Я решила: вот отработаю сегодня – и скажу Антонио, что собираюсь уволиться.

– Девочки! Все готовы на выход? – гаркнул Антонио со своим неподражаемым акцентом.

Мы нацепили дежурные улыбки. Он распахнул двери.

Уже через три минуты я обслуживала три столика, и все посетители как один срочно требовали внимания. Две компании молодых людей вели себя относительно прилично для пятницы. А вот третий столик, оккупированный одиннадцатью кавалерами в сопровождении дам, не сулил ничего хорошего.

Будь у меня в тот вечер время остановиться хоть на секунду и проанализировать поведение кавалеров с психологической точки зрения, я поняла бы, что оно обусловлено поведением дам. Нет, мужчины не пытались произвести впечатление. Они скорее охотно поддавались науськиванию своих спутниц и каждый раз пытались задрать юбку проходившей мимо официантке, чтобы проверить, соответствует ли ее пол названию клуба. То, что они пришли с женщинами, как бы давало им право полапать трансвестита. Они же делают то, что дамы просят, стало быть, их самих нельзя заподозрить в нетрадиционной ориентации.

Но конечно, говоря дамы, я сильно преувеличиваю.

Итак, у этой компании был свой лидер – рыжий придурок в узкой рубашке, которая еле сходилась на толстом брюхе. Вырядился он так вовсе не потому, что не мог позволить себе новую рубашку. Денег у него куры не клевали – весь вечер, расплачиваясь за каждый новый коктейль, он швырял мне пятидесятидолларовые купюры, хотя потом собирал всю сдачу в размере тридцати баксов и совал в карман. А в следующий раз снова доставал пятьдесят долларов. И никаких чаевых.

Чем дальше, тем сложнее становилось мне улыбаться, видя его сальное, хрюкающее рыло. Я попросила Джо, который в промежутках между номерами работал за барной стойкой, лить поменьше алкоголя в коктейли для этого столика. К тому времени одна телка из их компании уже сидела у Рыжего Борова, как я его окрестила, на коленях. Тот одной рукой обнимал ее за зад, а другой держал толстую сигару, которой то и дело махал в сторону официанток, отпуская сальные шуточки. Очередной раз указав на Аталанту, он гаркнул, что не отказался бы поразвлечься с такой красоткой, знать бы только, девочка это или мальчик.

– Да она тебя съест с потрохами! – заржала девица, сидевшая у него на коленях.

«Пожалуй, она права, – подумала я. – Хотя Аталанта скорее всего не ест жирной пищи».

Такие клиенты, как Рыжий Боров, были для меня загадкой. Ну зачем идти в трансвестит-бар и визжать от притворного ужаса каждый раз, как трансвестит проходит мимо твоего столика? Наверное, над ним издевались в детстве. Дразнили за огненно-рыжие волосы, обижали, и в нем копилась горечь и желание отыграться на таких же уродах, которые не вписываются в традиционные рамки общества. В своей компании он был главным задирой. Остальные подыгрывали ему, они и пришли-то только для того, чтобы поржать над его выходками.

Я стояла у бара, курила ментоловую сигарету, которую стрельнула у Аталанты, и с грустью смотрела на Джо, завывающего на сцене. Вдруг Боров обернулся ко мне.

– Эй, иностранка! – позвал он. Очень смешно. Иностранка. Просто лопнуть можно со смеху! – Поди-к сюды!

Я затушила сигарету и повиновалась. Все равно не люблю ментоловые сигареты. Подойдя к столику, я услужливо улыбнулась. Работа в «Ледибойз» была самым серьезным испытанием моих актерских способностей. Я продолжала улыбаться даже тогда, когда внутри меня все клокотало от злости.

– Чем могу помочь?

– У нас тут возник спор, – подмигнул он. – Только ты сможешь его решить.

– И как же? – спросила я, невинно хлопая глазами.

Я была уверена, они спросят, откуда я приехала. Накануне два наших посетителя тоже поспорили: один думал, что я из Англии, другой – что из Австралии.

– Просто стой смирно, – сказал Боров, спихивая подружку с колен и разворачиваясь ко мне. – Вот так. Сейчас посмотрим.

И прежде чем я успела хоть что-то сообразить, он вцепился своими лапищами в мои груди и дернул на себя изо всех сил.

– Ого! Ни хрена себе! Они у нее настоящие! – завизжал он, к восторгу своих друзей.

На долю секунды я просто онемела от возмущения. Но только на долю секунды. В следующий же миг меня захлестнула такая ярость, что перед глазами в буквальном смысле заплясали красные круги. Кровь ударила мне в голову. И вопреки золотому правилу «клиент всегда прав» (а Антонио требовал, чтобы мы вели себя, как подобает истинным леди, и просто сообщали охраннику, если что не так; тот уж сам провожал потом нелюбезных гостей до машины), вопреки всему я схватила Борова за яйца и сжала с такой силой, что еще немного – и наследников у него уже никогда не было бы.

– Ну как, нравится? – прошипела я и сжала посильнее. – Там, откуда я родом, девушку угощают ужином, прежде чем потрогать за грудь, да и то спрашивают разрешения. Понял? – Я надавила посильнее. – Хорошие манеры – наука не из приятных, а?

Еще одно движение – и его богатство осталось бы у меня в руке. Он визжал как резаный. Все звуки потонули в его пронзительном крике. Ко мне подлетела Аталанта.

– Лиз, мать твою! – рявкнула она, забыв про то, что была леди, и силой заставила меня отпустить засранца.

В зале воцарилась мертвая тишина. Слышно было, как сыплются жетоны в игровом автомате. Джо оборвал песню Барбры Стрейзанд на полуноте. Анжелика, танцовщица, которая в прошлой жизни была автомехаником Томми, замерла у шеста. На меня уставились двести пар перепуганных мужских глаз (и несколько пар женских), словно ожидая, что я сейчас возьму открывашку, какую все официантки носят на поясе, и одним движением кастрирую своего обидчика. Кстати, он к тому времени сполз со стула и лежал на полу, поскуливая и стуча ногами. Посетители были в ужасе. Даже Джо отшатнулся, когда я посмотрела на сцену, рассчитывая на его поддержку.

– Вы же видели, что он сделал! – крикнула я.

К нам уже несся Антонио – он вылетел из комнаты, где наблюдал за залом через видеокамеру. Я почувствовала слабость, у меня задрожали колени. Я нарушила золотое правило клуба. Более того, с моим-то везением можно не сомневаться, что Боров окажется из местной мафии и следующее, что я увижу в жизни (и, вероятно, последнее), будут цементные сапожки. Утешает лишь то, что я все равно собралась увольняться.

Но когда Антонио подошел ближе, я увидела, что он совсем не сердится на меня. Напротив, его глаза метали молнии в Рыжего. Антонио подошел и воззрился на него сверху вниз, как гладиатор на поверженного врага.

– А ну вставай! – гаркнул он, пиная его сапогом в бок. – Проси прощения у девушки!

– Да ты чего, мужик, – завизжал тот, приподнимаясь на локтях, – она же мне чуть яйца не открутила!

– За то, что ты посмел лапать ее прекрасную грудь! Я все видел! – Антонио был в ярости и жестикулировал энергичнее, чем обычно. – У нас в «Ледибойз» нельзя вести себя так! Мои леди – истинные леди! Приходишь – веди себя как джентльмен. Деньги – не все. Сам отработаешь теперь.

С этими словами Антонио взял Борова за шкирку и потащил на кухню. Уже открыв дверь, он обернулся к залу и сказал:

– Смотрите все, как Антонио заботится о тех, кто работает у него!

Двери распахнулись и закрылись у него за спиной. Послышался звук падающих сковородок. Зал ахнул. Никто не шевелился, все ждали, что будет дальше. Все официантки знали, что на кухне находится Фабрицио, охранник; он как раз пробовал пасту. Фабрицио очень уважал это блюдо и поглощал его в таких количествах, что Шварценеггер рядом с ним показался бы просто шибздиком. Конечно, Фабрицио нужно было время от времени поразмяться, но не собирается же Антонио учинить бойню, когда в клубе столько народу?

Я закрыла глаза и помолилась. Конечно, Рыжий Боров оскорбил меня, но меньше всего мне хотелось бы выступать в суде свидетелем по делу Антонио. Не так уж я и пострадала. Телесных повреждений у меня нет. Может, и он отделается легким испугом да парой пинков под зад?

Вдруг дверь снова распахнулась, оттуда вылетел Рыжий и бухнулся на колени на глазах у изумленной публики. Рубашка-маломерка куда-то исчезла; вместо нее на Борова нацепили передник. В руке он сжимал щетку для мытья посуды. Его трясло от рыжей головы до толстой задницы. Следом появился Антонио, подошел к Борову и поставил ногу сверху.

– Он просит прощения, – сказал Антонио громко, – и хочет помочь нам с уборкой и мытьем посуды.

И тот помог. Весь вечер Боров провел на кухне. Время от времени он пытался угрожать, что сдаст нас всех в полицию, но одного взгляда Фабрицио было достаточно, чтобы слова застряли у него в глотке. Друзья, с которыми он заявился, ушли (скорее, сбежали), за исключением лысого мужика да девицы, которая больше не ржала и вообще предпочитала смотреть в пол.

Только когда последняя сковородка была вычищена, Рыжему разрешили снять передник. Он пулей вылетел из клуба и даже не оглянулся; лысый и девица кинулись следом, как пара терьеров.

– Приходите еще! – крикнул им вслед Антонио.

Но всем было ясно, что эта троица сюда больше не сунется.

– Простите, он просто слишком много выпил, – пролепетала девица напоследок, – обычно он совсем не такой.

– Ясно, ясно, – сказал Антонио, махнув рукой, – найди себе друзей получше! Как ты, Лиз? – обернулся он ко мне и положил руку на плечо. – Все хорошо?

Я кивнула.

– Я же говорил тебе, Антонио заботится о своих девочках.

Я тихонько вздохнула.

– В следующую пятницу тебе – двойная ставка! – радостно добавил Антонио и легонько ущипнул меня за ввалившуюся щеку.

«Нет, – сказала я себе. – Никакая двойная ставка не заставит меня работать здесь. Появление Рыжего с дружками – последняя капля. Мне ненавистна эта работа. Я никому не нужна в Голливуде. Я еду домой. В Англии, даже если я буду простой служащей в конторе, меня не станут хватать за грудь незнакомые мужики».

– Антонио, – начала я. – Мне нужно тебе кое-что сказать.

– Ты не беременна? – нахмурился он.

– Нет, – вздохнула я. Беременна? С чего это мне забеременеть? Вряд ли. Если только не предположить, что можно «залететь», когда меняешься шортами с трансвеститом. – Нет, я не беременна, – сказала я. – Но мне действительно пора…

– Лиз! – прервала меня Аталанта. Она летела к нам через весь зал, размахивая какой-то визитной карточкой. – Смотри!

– У тебя новый поклонник? – ответил Антонио и, пользуясь тем, что можно не продолжать начатый разговор, быстро ускользнул в офис. Я так и не успела сказать, что увольняюсь.

– Лиз, это просто невероятно! – Аталанта бросилась ко мне и сжала в медвежьих объятиях. – Только взгляни на эту визитку!

– Где ты ее нашла?

– На столике Рыжего.

Я тяжело вздохнула.

– И что, он хочет, чтобы я прислала цветы ему в больницу?

* * *

Я привыкла, что мужчины иногда оставляют на столике визитные карточки. К концу вечера у каждой официантки накапливается несколько визиток. Когда я только начала работать, Аталанта предложила мне поступать так же, как одна ее знакомая стюардесса. Если в конце полета кто-то дает визитку, стюардесса ему звонит. Когда пассажир из первого класса – звонит обязательно. Когда из бизнес-класса – только если человек ей приглянулся. Если из экономкласса – звонит одна из ее подружек и говорит жене ухажера, что ее беспокоят из клиники венерических заболеваний.

Конечно, залы клуба не делились на классы. Но у Аталанты была своя иерархия, в основе которой лежало, какое шампанское заказывают за этим столиком – марочное или из супермаркета, по самой низкой цене. Антонио просто наклеивал на него фирменные этикетки «Ледибойз».

Иногда Аталанта на выходных приглашала нас в гости. Мы смотрели «Тельму и Луизу», делали друг другу маникюр и слегка портили жизнь наглецам, которые смели заказывать самое дешевое шампанское, не оставлять чаевых и тем не менее надеяться, что Королева Официанток, Богиня, сама позвонит им.

В тот вечер друзья Рыжего были не самыми приятными посетителями, так что я не ожидала, что кто-то из них может меня порадовать.

Я уже собиралась порвать карточку, но Аталанта вырвала ее у меня из рук.

– Не вздумай! – крикнула она.

– Я не собираюсь встречаться ни с кем, кто имеет дело с этим рыжим уродом, – сразу предупредила я.

– А этому наверняка не откажешься позвонить, – сказала она.

Я снова взяла карточку.

– Да, дорогая визитка, – признала я, ощупывая хорошую бумагу, – и стильная. – Карточка была полностью белая, с вытисненными на поверхности, а не напечатанными, буквами. Против света казалось, что она вообще пустая. «Эрик Нордофф» – прочла я. И номер телефона. Код 310. Кажется, это код Малибу.

– Переверни, – сказала Аталанта.

Я посмотрела на оборотную сторону. Там перьевой ручкой, красивым почерком было выведено: «Прекрасное представление. Позвоните, и мы поговорим о вашей карьере».

– Какая честь! – притворно охнула я. – Неужели мне предложат поучаствовать в самодеятельности, выступая на костюмированных вечеринках в образе женщины с хлыстом в стиле садомазо?

– Да ты что, Лиз, не знаешь, кто это? – всплеснула руками Аталанта.

– Боюсь, что нет. Актер что ли?

– Стал бы актер приглашать тебя поговорить о твоей карьере. Их только своя интересует.

– Тогда не знаю.

– Ну надо же, я ведь так и подумала сначала, что это он. Но потом решила, что парень просто косит под него. Знаешь, сколько тут, в Голливуде, «близнецов»? Но на всякий случай я вся извертелась у шеста, стараясь привлечь к себе внимание, а карточку оставили тебе. Вообще-то это даже несправедливо.

– В каком смысле? Да кто он такой, в самом деле? – не выдержала я.

Рядом уже стояли Анжелика и Джо.

– Подожди-ка, – сказала Анжелика и полезла в сумочку, – у меня тут был где-то свежий «Голливуд». – Она стала лихорадочно листать журнал, который был настольной книгой для всех, кто мечтал взобраться на звездный олимп. Наконец она открыла нужную страницу и сунула мне под нос. – Вот, смотри!

Я и вправду узнала того лысого, который дождался конца вечера и ушел вместе с Рыжим.

– Ну и что? – сказала я. Симпатягой его никак назвать нельзя. Он был очень похож на жабу. – Вы уверены, что я должна ему позвонить?

– Дорогая, – пропела Аталанта, – да ты хоть прочти, что там написано! Я бы на твоем месте бросилась за ним прямо сейчас и ночевала у него под дверью. Это же самый перспективный режиссер в Голливуде! Так сказала сама Мадонна!

– А всем известно, что уж кто-кто, а Мадонна умеет выбирать рискованные роли! – добавил Джо.

– Да какая разница, рискованные или нерискованные! – вскричала Аталанта. – Главное, что тебя будут снимать! – обратилась она ко мне. – Лиз, это удача, это и есть твой счастливый билет. Эрик Нордофф хочет поговорить с тобой о карьере. Считай, что ты уже звезда!

Я присела на стул в некотором замешательстве. Так, должно быть, чувствует себя человек, который надеялся выиграть пару миллионов, а выиграл шесть миллиардов. Кто такой этот Эрик Нордофф? Я вообще ничего о нем не слышала.

Аталанта созвала всех официанток посмотреть на визитку и поздравить меня. Удивительно, но они все искренне радовались, несмотря на то что лопались от зависти. Когда новость докатилась до Антонио, он даже велел открыть фирменное шампанское «Ледибойз».

– Но он всего лишь предложил позвонить ему! – пробовала возражать я.

– Это только начало, – заверила меня Аталанта. Она взяла меня за руки и серьезно посмотрела в глаза. – Знаешь, я чувствовала, что сегодня произойдет что-то особенное.

– Я вляпалась в дерьмо.

– И тебя заметили, – напомнила Аталанта. – Ты же знаешь, я немного колдунья.

– Как и все в этом городе.

– Не забывай меня, когда прославишься. – Она не обратила внимания на мой сарказм. – Поверь, Лиза Джордан, удача теперь не покинет тебя.

Что действительно не покидало меня всю ночь, так это адская головная боль.

Хотя Мадонна и назвала Эрика Нордоффа самым перспективным режиссером, фильмов у него было немного. На следующий же день мы с Брэнди взяли в прокате его единственную короткометражку «Дамская комната» и уселись смотреть ее перед телевизором. Мы ждали потрясения. Увы, через пять минут нам стало невыносимо скучно и мы уже начали сомневаться, не подшутили ли над нами Мадонна с Аталантой, расхваливавшие фильм, где героиня сидит на горшке и ревет все полчаса – и больше ничего не происходит?

Я уже собиралась плюнуть на эту сомнительную личность, что с него взять – плохие друзья, мерзкая рожа, да и фильм идиотский, – как вдруг вернулся Джо, который во время скучных сцен в «Дамской комнате» (то есть сорок пять минут из пятидесяти) листал на кухне какой-то киножурнал, и сообщил:

– Этот парень набирает актеров, он собирается экранизировать «Нортенгерское аббатство». Денег выделяют на это до фига. На главную роль пробуются Рене Зеллвегер и Гвинет Пэлтроу! Но ему нужна настоящая англичанка. Вот почему он пригласил тебя, Лиз. Он услышал твой британский английский.

«Нортенгерское аббатство»? Вот об этом я что-то слышала. Мы с Брэнди прыгнули в машину Джо и помчались в ближайший книжный магазин.

* * *

В тот вечер я разослала по электронной почте письма, полные воодушевления, всем друзьям. Сначала Мэри. Если уж кто-то мог подтвердить, что Эрик Нордофф чего-то стоит, так это она.

«Офигеть! – пришел в воскресенье ответ. – Я уже несколько недель пытаюсь договориться с ним о встрече!»

Получив от нее это сообщение, я не удержалась и позвонила. Даже не побоялась разбудить ее. Я ожидала, что Мэри рассердится, но оказалось, ей и самой не терпится услышать, как я познакомилась с человеком, за которым она охотится по всем кинофестивалям от Канн до Монреаля.

– К нему не пробиться, – возмущенно сказала она.

– Но он же не снял ни одного фильма, кроме этой чуши в туалете.

– Ты имеешь в виду чушь, которую номинировали на «Пальмовую ветвь»? – саркастически хмыкнула Мэри. – Лиз, ты безнадежно отстала. Им восхищаются все критики, Мадонна хочет сделать римейк и сыграть плачущую девушку. Поверить не могу, что Нордофф хочет встретиться с тобой, – сказала она, сделав немного обидное ударение на последнем слове.

– А почему бы и нет? – недовольно спросила я.

– Милая, я вовсе не о твоем таланте, – опомнилась Мэри. – Просто ты же не знаменитость все-таки, правда? Да, признаюсь, я ошеломлена. Может, он как раз хочет снимать кого-то малоизвестного, чтобы все внимание было приковано к нему самому? – подумала она вслух.

– Ну, знаешь, я недолго буду числиться в малоизвестных, – сердито осадила я подругу. – Может, тогда ты сама захочешь стать моим агентом, а не будешь спихивать меня Бездарной Юнис.

– Лиз, – вздохнула Мэри, – ты же знаешь, я была бы счастлива представлять твои интересы. Просто я не думала, что стоит ставить на кон нашу дружбу. Скольких друзей поссорила совместная работа!

– Хорошая отговорка, – парировала я. – Можно подумать, мы и так не ссоримся. Ладно, как у тебя-то дела? – решила я перевести разговор в менее опасное русло.

– Ничего особенного. Встречалась с кастинг-агентом, который набирает актеров для нового фильма о Бонде. Премьера еще одной иностранной фигни во вторник. Какая-то церемония награждения в четверг – будут вручать премии художникам.

– Художникам? – навострила я уши. – А что это за премия?

– Премия Листера Бэдлендса, – неохотно произнесла Мэри так тихо, что почти проглотила последний слог. По ее голосу было слышно, как неприятно ей это говорить – видимо, она уже жалела, что упомянула церемонию награждения, и чувствовала себя виноватой.

– А, ну конечно, помню, та самая премия. И что, он?.. – вряд ли было необходимо договаривать фразу до конца.

Имя Ричарда было включено в список художников, вышедших в финал конкурса Листера Бэдлендса, всего за пару недель до того, как мы с ним расстались.

– Да знаешь, у меня и времени-то не было посмотреть в программку, – беззаботно бросила Мэри.

– Не ври. Просто скажи, будет он там или нет.

– Будет, – призналась Мэри. – Но обещаю тебе, я не стану с ним разговаривать, а уж если он действительно получит этот приз, клянусь тебе – лично я аплодировать ему не буду. Пойми, я вообще не пошла бы на эту дурацкую церемонию, но муж моей клиентки – одной из самых важных клиенток – тоже номинирован, и если я не проявлю достаточного энтузиазма по этому поводу…

– Я понимаю, – тихо и спокойно сказала я. – Более того, если все-таки ты заговоришь с ним – а я понимаю, что ты можешь оказаться в ситуации, в которой не заговорить будет просто невежливо, и я заранее прощаю тебе это, – ты можешь сказать ему, что спрос на меня вырос, и теперь меня хочет снимать один из самых модных режиссеров в Лос-Анджелесе.

– Молодчина! – похвалила Мэри. В ее голосе явственно слышалось облегчение. – Знаешь, я так рада, что слышу от тебя именно такой ответ. Наконец-то! Понимаешь, все мы очень боялись, что этот разрыв доконал тебя. Ты казалась совершенно раздавленной, мы опасались, что ты никогда не станешь прежней. Особенно если вспомнить, как ты вела себя до того, как решила лететь в Лос-Анджелес. Честно говоря, я уже отчаялась увидеть тебя прежней – талантливой и целеустремленной. Ты так страшно похудела перед моей свадьбой, а потом напилась, после чего дни напролет проводила в постели. Может, мне и не стоит тебе говорить, но Юнис уже подумывала, как бы избавиться от тебя как от бесперспективного клиента.

– Ты хочешь сказать, эта бездарность, которая за полтора года не нашла мне ни одной работы, считала меня бесперспективной? Вот дрянь, а? Нет, ты права, лучше бы ты мне об этом не говорила, – ответила я холодно. – Что ж, можешь передать Юнис, что теперь ей нечего рассчитывать на свои десять процентов, когда я буду подписывать контракт с Эриком Нордоффом. Мэри, ты же вроде как моя лучшая подруга. Разве не предполагается, что друзья более чутко относятся друг к другу?

– Предполагается, что друзья говорят друг другу правду.

– Только в том случае, если боль, которую эта правда причиняет, меньше, чем боль от неправды и недоговорок.

– Извини. Слушай, просто возьми и пройди эти пробы. Выбей очко одним ударом, ты же можешь! Я верю, что в тебе скрыт огромный потенциал, я всегда это говорила, скажешь, нет?

– Угу, – буркнула я.

– А если бы ты еще и намекнула мистеру Нордоффу, что Мэри Бэгшот с радостью пригласит его на ужин в любое удобное для него время, если он вдруг окажется в Лондоне, – ввернула она, – я пришлю тебе босоножки «Гуччи», которые только что оказались в моем офисе.

– Размерчик не подошел? – презрительно фыркнула я.

– Нет, просто на тебе они будут выглядеть идеально.

– Кому они предназначались? – спросила я.

– Джине Харрисон, – сказала Мэри. Джина была восходящей звездой телесериалов. Она подавала большие надежды. Джина уже вписалась в «Жителей Ист-Энда», появляясь в эпизодах, а теперь ей дали роль последней подружки Яна Била. – Я тут подслушала, как в туалете бара «Гручо» в Сохо она рассказывала какой-то актриске, что подумывает о смене агента – хочет перейти в Ай-си-эм. И это после всего, что я для нее сделала! Джина еще пожалеет, что решила сбежать от меня, когда узнает, что я веду переговоры с Эриком Нордоффом.

– Только если я соглашусь замолвить за тебя словечко.

– Я отправлю тебе босоножки завтра утром.

– Идет. Но только если ты пообещаешь подпалить волосы Дженнифер, если увидишь ее на церемонии награждения.

– Считай, что дело в шляпе. Я прихвачу с собой зажигалку от Тиффани. Обещаю, даю руку на отсечение.

Мы послали друг другу воздушные поцелуи.

Итак, моя лучшая подруга считает, что пришло время выбросить Ричарда из головы и излечиться от самой большой любви в моей жизни. И мой агент, Бездарная Юнис, думает так же! Предательницы! Подлые изменщицы! Разве не они должны были поддерживать меня? Нет, мне только испортили настроение, перечеркнули всю радость от предстоящих проб напоминанием о том, что Ричард номинирован на премию. Если бы Мэри действительно любила меня, она бы соврала, что не идет на эту проклятую церемонию. Я бы именно так поступила на ее месте.

Во мне все еще клокотала злость с болью пополам, когда в комнату зашла Брэнди и застукала меня тупо глядящей на телефон.

– Что сказала Мэри? – спросила она меня. – Плохие новости?

– Очень плохие. Она говорит, Ричард номинирован на премию как художник.

Брэнди недоуменно склонила голову к плечу.

– Ты о чем?

– Да как ты не понимаешь – Ричард получит эту проклятую награду, и тогда он станет действительно знаменитым и уже никогда не вернется ко мне.

– Лиз, – сказала Брэнди, – о чем ты вообще говоришь? Что Эрик Нордофф? Что она сказала про Эрика Нордоффа?

– А, это, – отмахнулась я, – сказала только, что на данный момент он самый крутой режиссер в мире и что она уже полгода пытается добиться встречи с ним.

– Так что ж ты сидишь с таким видом, словно у тебя любимая кошка умерла? Звони ему сейчас же!

– Что толку? – спросила я.

– Да что ты несешь, Лиз, в каком смысле – что толку?

– Что бы я ни делала, все без толку, все бессмысленно. Ничто не заставит Ричарда пожалеть о том, что мы расстались. Он уже никогда не захочет вернуть меня.

Ой-ой-ой. Я и не заметила, что, оказывается, топливо человеческого сочувствия, на котором я ехала уже достаточно давно, заканчивается и красная лампочка на панели приборов замигала.

Дело в том, что, когда я приехала в Лос-Анджелес с красными глазами, не просыхавшими от слез с тех самых пор, как Ричард бросил меня, и долго еще не просыхавшими после моего приезда, Брэнди добровольно и как-то лихо влезла в шкуру Мэри. В том смысле, что она безропотно повесила на себя обязанность утешать и успокаивать меня. Не один вечер провели мы в нашем пляжном домике, обсуждая мои беды и сомнения. Брэнди согласилась со мной, что я никак не могла предвидеть приближения катастрофы. Наши взаимоотношения с Ричардом были почти что сказкой. Это он повел себя как осел, позволив мне уйти.

– Помни, я всегда рядом и всегда готова выслушать тебя, – говорила она.

Но, похоже, у этого всегда наступил предел.

Терпение Брэнди лопнуло. Она изменилась в лице: теперь она уже не улыбалась, ее рот искривился.

– Ричард, Ричард, Ричард! – взревела она.

Если пару минут назад мне казалось, что Мэри говорит со мной слишком жестко, то теперь на меня просто наехали.

– Знаешь, Лиза, что я тебе скажу? Ты так забила этим Ричардом свои мозги, что ни о чем другом уже не можешь ни говорить, ни думать. Глупая курица!

Я была в таком шоке от ее внезапного выпада, что в ответ только мигнула.

– Сейчас ты можешь встретиться с одним из самых забойных режиссеров в Голливуде, но все, что занимает твои три извилины, – твой бывший там, в Лондоне. Так вот что я тебе скажу – пошел он в задницу! Пора уже забыть его и начать новую жизнь, свою жизнь, Лиз. Мы с Джо пытались быть терпеливыми, но ты не первая девушка на свете, которую бросил любимый, и не последняя. Честно говоря, меня уже достало слушать твои стенания.

Я была просто потрясена – никак не ожидала услышать такое от Брэнди.

– Да он же был смыслом всей моей жизни! – душераздирающе крикнула я.

– Правильно. Был! Вот ключевое слово. Он был смыслом твоей прошлой жизни. А теперь тебе надо жить дальше, идти вперед, найти себя заново.

– Как Толстый Джо? – саркастически выплюнула я в ответ. – Нацепив платье?

– Не суди о нем по одежке, – возразила Брэнди.

– Ну а ты не суди обо мне по… по…

– Беспрерывному скулежу? – подсказала Брэнди. – По твоему жалобному завыванию? По тому, как ты слоняешься тенью из угла в угол, словно вы – Ричард Бартон и Лиз Тейлор и другой такой любви уже не будет во всей мировой истории?

– Я…

– Как будто вы были так духовно близки – ближе, чем брат с сестрой? – Брэнди порывисто приложила руку к сердцу и состроила страдальческую мину. – Как будто никто больше тебя не понимает? Как будто никто уже не прикоснется к тебе так, как это делал Ричард Адамс? Жизнь без него потеряла смысл! Нет без него никакой жизни!

Сотрясаясь от воображаемых рыданий, она повалилась на матрац, словно душевная мука подкосила ее следом за героиней Бронте.

– Меня зовут Лиза Джордан, – пропищала она, подражая Дику ван Дайку. – Моя жизнь потеряла смысл.

– Все не так, – оборвала я.

– Именно так, – уверенно кивнула Брэнди. – И пришло время все это прекратить.

– Да как ты можешь? Думаешь, это так просто?

Брэнди вздохнула:

– Да, это так просто. И тебе выбирать, когда начать новую жизнь. Ты не обязана носить траур по ушедшей любви. Никому не важно, проплачешь ты полдня или нет. Честно говоря, мы с Джо предпочли бы, чтобы всемирный потоп, который ты тут устроила, остановился. Лиз, пойми, твои страдания – это не возмездие, не кара и не расплата. Ты сама можешь прекратить свои мучения в любую минуту. Или можешь прореветь всю оставшуюся жизнь.

– Ты даже ни разу не видела Ричарда, – буркнула я.

– А мне кажется, я знаю его с рождения, как сюсюкающая мамаша.

Брэнди сложила руки «тявкающими собачками» и принялась повторять на все лады: «Ричард! Ах, Ричард!..»

– Да пошла ты… – сказала я с чувством.

Но она ответила, твердо и сухо:

– Никуда я не пойду. До того как ты приехала, Джо рассказывал мне о тебе. О той Лизе, которую он знал в Лондоне. Я дождаться не могла, когда же наконец познакомлюсь с этой девушкой-легендой. Он говорил, что ты отважная, умная, упорная. И что же? У человека, которого я вижу перед собой, упорства не больше, чем у медузы. Это тряпка, а не человек. Что же до ума, то его хватает только на разговоры про себя да про своего бывшего дружка, остальные темы вообще обходятся стороной. Хочешь узнать, почему все так происходит?

– Не сомневаюсь, чт́о ты мне сейчас об этом скажешь.

– Потому что ты ограничила себя Ричардом, ты целиком погрязла в его жизни и лишила себя свободы. Так же, как Джо был несвободен, пока носил брюки.

– Не смей сравнивать мою любовь с портками Толстого Джо! – крикнула я.

– А ты перестань называть его толстым – он худой.

– Когда я с ним познакомилась, был толстый.

– Но теперь все изменилось. И это второе, о чем тебе стоит подумать. Как можно быть такой дурой, чтобы до сих пор называть его старой кличкой?

– Я же любя, – возразила я.

– Любя? И ты, значит, как бы любя все время напоминаешь другу о прошлом, от которого он имел мужество уйти таким нелегким путем? Ты не видишь в нем нового человека, которым он в действительности стал. Так же, как не признаешь саму себя, настоящую Лизу Джордан.

– Не тебе объяснять мне, кто я такая.

– Хочешь, я скажу тебе, кто ты такая в собственных глазах? Ты – бывшая девушка Ричарда Адамса. Девушка, которая сбежала в Лос-Анджелес от боли, на которую Ричард Адамс обрек ее. Девушка, которая, что бы она ни делала, думает только об одном: а что бы сказал на это Ричард? Как ты думаешь, Ричард оценивает себя как парня, который бросил Лизу Джордан? Думаешь, он вообще вспоминает о тебе? Да у твоего Толстого Джо хотя бы хватило духу отсечь прошлое, которое причиняло боль, и, сделав это, он нашел людей, готовых принять его таким, какой он есть. Говоришь, он носит платья? И что с того? Он просто понял, что нет других правил, кроме тех, которые мы сами себе устанавливаем.

– И каков твой рецепт? – спросила я с сарказмом.

– Отказаться от Ричарда, как Джо отказался от брюк. Да, без него ты чувствуешь себя голой, тебе кажется, что все смеются и показывают на тебя пальцем. Но на самом-то деле всем наплевать. Единственный человек, который страдает от того, что сейчас Ричарда нет рядом с тобой, это ты сама. Пойми, жить без него – не значит жить наполовину. Та Лиза, которая была девушкой Ричарда, – это еще не вся ты. А может, ты и не была самой собой, пока вы были вместе. Могла бы та Лиза взять и приехать в Лос-Анджелес?

Я пожала плечами.

– Да ни за что на свете! У тебя не хватило бы пороху. Ты продолжала бы подрабатывать секретаршей, обманывая себя тем, что Бездарная Юнис якобы вот-вот устроит тебе съемку в каком-нибудь ролике. А судя по ее достижениям на данный момент, самое большее, что она смогла бы тебе подыскать, – это реклама прокладок, где ты сама даже и не снималась бы вовсе, а озвучивала бы другую актрису! А вот Ричард преуспел бы на своем поприще и с тобой, и без тебя. И в результате он тебя обскакал.

Я хотела возразить Брэнди, хотела сказать, что у нее нет оснований рисовать такую унылую картину моего безрадостного будущего, но…

– Ричард не выбирал, не шел на компромисс. Лондон – именно то место, где художник может добиться успеха. Но ты, чтобы преуспеть, должна быть в Лос-Анджелесе. Не дай ему сбить тебя с пути. Ричард не знает, что, сам того не ведая, до сих пор тянет тебя назад. А ты должна двигаться вперед, понимаешь? Ему-то наплевать, а вот нам с Джо – нет. Мы же твои друзья.

– Тогда почему вам меня не жалко?

– Судьба посылает тебе сказочную возможность, а ты ищешь предлог, чтобы отказаться от нее. Ты придумываешь любые оправдания, чтобы только не использовать свой шанс.

Брэнди подняла трубку телефона и протянула мне.

– Десять минут, – сказала она. – Десять секунд, если быть точной, чтобы набрать номер телефона и сделать что-то для себя, а не для Ричарда. И для меня, – добавила она робко, – ты могла бы замолвить за меня словечко и оставить ему пару моих фотографий.

– Можно подумать, я чем-то тебе обязана, – резко бросила я.

– Как хочешь, – вздохнула Брэнди. – Хочешь быть задницей – пожалуйста. Тебе расхлебывать.

Я уползла в свою комнату зализывать раны. Брэнди унизила меня; от ее обличительной речи лицо горело так, что было больно. Кроме того, мою горечь усиливало то, что все это произошло, как назло, сразу после звонка Мэри, признавшейся мне в том, что она практически потеряла веру в меня, а самый бесполезный агент на свете (я имею в виду Юнис, конечно) решила, что я недостойна ее вшивой конторы.

Ну что за люди! В собственных глазах я оставалась нежным, чутким созданием, все отдавшим за любовь и получившим взамен лишь поцелуй Иуды. Сегодня меня трижды предали. А если учесть изначальное предательство Ричарда, получается, что я женщина, преданная четырежды. Я – олицетворение боли. Меня нужно жалеть, успокаивать. Да, пусть долго, пусть очень долго, раз мне это требуется!

Я присела к туалетному столику и вгляделась в свое отражение: вокруг печальных глаз залегли тени; волосы беспорядочно падают на лицо, словно я хочу отгородиться ими от мира и спрятать свою боль от людей. Если бы у меня было легкое косоглазие, я стала бы почти точной копией Дианы. Храброй принцессы Дианы. Я, как и она, страдала от любви и предательства. Меня тоже никто не понимал. И так же, как Диану, меня оклеветали, обо мне злословили…

Я сейчас была очень похожа на Диану в тот день, когда она давала интервью для «Панорамы». Оголенные нервы. Чуткая душа. Разбитое сердце.

Возможно, это немного раздражало… да…

Я резко выпрямилась. Я даже огляделась по сторонам, не видит ли кто, как меня «пробило». Меня пронзила простая мысль: а я ведь и вправду – точная копия Дианы во время интервью для «Панорамы». Но вот так ли это хорошо? И до меня вдруг дошло, что это совсем, ох, совсем не хорошо.

Бедной Диане казалось, что, если она разделит всю свою боль с народом, люди полюбят ее еще больше. Она и не догадывалась, что в тот момент большинство уже твердо решило, что ей давно пора прекратить лить слезы и научиться держать удар. Люди хотели видеть ее сильной.

Я снова посмотрела на себя. Нет, это не лицо сильной женщины. Круги вокруг глаз. Складки, обозначившиеся от того, что уголки губ все время опущены. Две морщинки между бровей – следствие постоянно хмурого выражения лица, боли и слез. Нет это не лицо прекрасной покинутой леди из Шалота, чьи страдания только подчеркивали ее красоту. Скорее это лицо леди Макбет. Безумной, одержимой, душевнобольной. Такая может замучить вас до глухоты однообразными бесконечными рассказами о своих печалях и страданиях. Вот почему Брэнди не выдержала: она была сыта этим по горло. И вот почему, вероятнее всего, меня не приняли в Голливуде и не набросились на меня с предложениями.

Я вдруг совершенно ясно поняла бедную принцессу Диану. Она была прекрасным, удивительным человеком. Люди любили ее. Но если вы сломали ногу, то рано или поздно врач попробует заставить вас встать на нее и начать ходить снова. Именно это пыталась сделать Брэнди с моим разбитым сердцем.

Телефон Эрика Нордоффа вдруг показался мне телефоном Армии спасения.

Итак, все ясно. Сейчас пойду извинюсь перед Брэнди. А потом позвоню Эрику.

Глава тринадцатая

Брэнди не терпелось познакомиться с Нордоффом. Пока я набирала номер, она стояла рядом со мной и жарко дышала в ухо. Но непосредственно с Нордоффом меня не соединили. Вместо этого я услышала голос приятного молодого человека, он назвался Жаном и пообещал в точности передать мое сообщение.

– Он не перезвонит, – убежденно сказала я, вешая трубку. – Он и думать забыл, что оставил мне визитку.

Однако полчаса спустя Жан перезвонил, чтобы сообщить, что мистер Нордофф хотел бы встретиться со мной в самое ближайшее время. Возможно ли пригласить меня на завтрак завтра в шесть тридцать?

– В шесть тридцать? – не поверила я своим ушам. – Утра?

– Да, разумеется, завтрак бывает утром.

Что делать? С тех пор как я начала работать в «Ледибойз», я перестала завтракать по утрам. В шесть тридцать я обычно еще спала глубоким сном. Завтракала я тогда, когда нормальные люди садились обедать. Но Брэнди бурно жестикулировала, давая понять, что надо срочно соглашаться. И я согласилась.

– Завтрак – это круто, – сказала Брэнди, когда я повесила трубку. – Не так круто, конечно, как ужин, но всяко интереснее дневного чая.

– Ну-ну, – вздохнула я. – Но, боже мой, какая же это рань!

– Не нуди, – сказала Брэнди. – Это удачный знак – то, что он решил встретиться с тобой так быстро и пригласил поесть вместе. Значит, настроен серьезно. Только не вздумай и вправду там есть! Еще не хватало сидеть с набитым ртом, когда режиссер будет тебя рассматривать. Вот Джо, например, не рассказывал тебе, как поперхнулся и выплюнул полный рот чипсов прямо на брюки Спилбергу в баре «Скай»?

Я отрицательно покачала головой.

– Ну раз не рассказывал, лучше и не напоминай ему. Думаю, Джо все еще больно вспоминать об этом. Итак, что бы там ни случилось завтра, главное – ничего не ешь. Если он предложит тебе выпить – откажись категорически, а то еще подумает, что ты алкоголичка. Даже если он сам будет пить, все равно откажись. То же относится и к сигаретам. Не кури, даже если тебе захочется покурить больше всего на свете. Потому что так они всех проверяют. Но если он спросит, почему ты ничего не ешь, объясни, что ты просто плотно позавтракала. А то еще решит, чего доброго, что у тебя анорексия, а это еще хуже, чем прыснуть недожеванной едой ему на пиджак.

– Ладно, я запомню.

Сколько мне еще предстоит узнать о Голливуде!

– И никакого кофе, – добавила Брэнди в заключение. – От него изо рта воняет.

– Тогда конечно. Никакого кофе. Спасибо, что предупредила.

– И последнее. Если он спросит, зачем ты приехала в Голливуд, не говори, что приехала забыть бывшего дружка. Потому что, хоть это и мило, когда ты откровенничаешь с друзьями, он-то сразу решит, что ты просто…

Брэнди даже не стала произносить это слово вслух, просто начертила в воздухе большущую букву «Д».

– Победа, победа, победа впереди, – напевала она ободряюще, отправляясь в ванную. Воскресные вечера были тем особым временем, которое Брэнди посвящала косметическим процедурам. Если мы с Джо не успевали воспользоваться ванной до восьми, попасть туда было нереально до самого понедельника.

Я легла в постель, прихватив с собой томик мисс Остин. Я когда-то читала «Нортенгерское аббатство» перед экзаменом, но сейчас, хоть убейте, не могла вспомнить, о чем там шла речь. Может, я и не всю книгу читала. Видимо, просто листала, чтобы найти правильные ответы на вопросы экзаменационных билетов. Но теперь я старательно вчитывалась в текст, ведь от этого зависело мое будущее, а не отметка на экзамене. Завтра я встречаюсь с Эриком Нордоффом, и я могу вытащить билет в Большой мир.

В любом случае я бы не заснула. Если бы я не ушла с головой в Остин, я погрузилась бы в другие, безрадостные, мысли. Мысли о Ричарде Адамсе. Меня ранили слова Брэнди, я пообещала себе, что не буду думать о нем, и все же…

Дойдя до восьмой главы, я, видимо, задремала. Я вдруг увидела себя на церемонии награждения Листера Бэдлендса. Я шла сквозь толпу элегантно одетых мужчин и женщин, не узнавая ни одного лица, но они смотрели на меня во все глаза. Когда я приблизилась к сцене, толпа расступилась, пропуская меня вперед.

Я опустила голову, оглядывая себя. Как раз в это время человек, которому снится сон, обычно обнаруживает, что он совершенно голый. Но нет, на мне было черное платье, вполне соответствующее случаю.

Нет, голой была не я.

«Представляем вам Ричарда Адамса!»

Гром аплодисментов. Я проталкиваюсь сквозь последний ряд зрителей у сцены, чтобы посмотреть, что вызвало такой бурный восторг. И вижу его. Ричарда. Обнаженного. Он стоит на сцене с Дженнифер. На ней тоже нет одежды, только на безымянном пальце блестит кольцо с бриллиантом. Ричард притягивает ее к себе, и они целуются.

– Так вот что называется «живой картиной»? – говорит какая-то женщина слева от меня.

И я бегу, бегу по галерее, захлебываясь слезами, и просыпаюсь в своей постели в Венис-Бич, в жару, в слезах, с пустотой в душе. Книга упала на пол – я выронила ее во сне.

Я механически подняла книгу, попробовала читать дальше, но сердце стучало, как молоточек. Только прочтя пять страниц, я осознала, что ничего не понимаю, потому что пропустила целую главу.

Да ладно, сказала я себе, это всего лишь сон. Глупый сон, рожденный разговором с Мэри, словами Брэнди и волнением перед встречей с Нордоффом. Но у меня было такое чувство, словно я и вправду увидела, как Ричард и Дженнифер занимаются любовью.

Я думала, что всю ночь теперь пролежу без сна, терзаясь видением, которое сама себе придумала, но все-таки, вероятно, заснула. Потому что вскочила в полшестого в полной уверенности, что я уже приехала на автобусе из Венис-Бич в Максвелл-Хилл, а не в Малибу, где, собственно, и жил Эрик Нордофф.

Что же мне надеть на свои первые в Голливуде пробы? К счастью, Брэнди и здесь помогла советом. У нее была на этот счет своя теория, которой она однажды уже поделилась со мной, когда я шла устраиваться в «Ледибойз». Теория эта заключалась в том, что надо выглядеть так, как будто тебя уже взяли на роль. Как будто.

– Ты должна прийти в таком виде, словно это уже первый день твоей работы или съемок, – говорила она. – Ты должна полностью поверить сама, что работа у тебя в кармане.

Наряд был очень важной составляющей теории «как будто». Чтобы получить работу в «Ледибойз», я пришла в костюме Мадонны, когда она записывала альбом «Словно девственница». Что, надо заметить, было очень далеко от образа девственницы.

– Чтобы получить главную роль в «Нортенгерском аббатстве», – сказала Брэнди, – надо выглядеть как персонаж того, другого, фильма. «Эмма», кажется, да?

– Ты имеешь в виду фильм с Гвинет Пэлтроу? – рискнул спросить Джо.

Но как же я смогу быть похожей на Гвинет Пэлтроу с ее неменяющимся выражением лица, что бы она там ни играла, и одновременно показать, что я способна на большее?

– Надень вот это, – скомандовала Брэнди.

Вот так и случилось, что в половине седьмого утра, в Малибу, у дома Эрика Нордоффа, я стояла в полупрозрачной сорочке времен королевы Виктории, локоны обрамляли мое лицо (одна палочка бигуди, которую я не заметила, осталась на затылке, и я так и проходила с ней до обеда), а на ногах – плетеные греческие сандалии.

– О! – только и вымолвил Эрик Нордофф, открыв дверь и взглянув на меня. – Простите, я не хотел вытащить вас прямо из постели.

– Я очень люблю романы Остин, – проникновенно сказала я, заглядывая ему в глаза.

– А… Я-то, хм… решил, что это ночная рубашка. Очень… да… мило.

Да уж, голову на отсечение даю, милее не придумаешь.

– Подружка, с которой мы вместе снимаем дом, очень увлекается модой, – поспешила пояснить я. – Этот стиль будет хитом следующего сезона.

– Ну, я не очень-то разбираюсь в моде, – примирительно сказал Эрик Нордофф, – так что мне придется поверить вам на слово.

– Этот стиль будет называться «ночнушки днем». Или «дневные пижамы». Поверьте, за этим стилем – будущее.

Эрик кивнул.

– Пожалуйста, входите. – Он сделал приглашающий жест рукой, и я вошла в холл. Ну что ж, по крайней мере меня не выгнали.

Снаружи владения Эрика Нордоффа не могли привлечь любопытного взгляда. Высокая стена, поросшая засохшим плющом, отгораживала дом от настойчивых взглядов туристов, которые толпами приезжали в Малибу в надежде углядеть, как Том Хэнкс выходит на крыльцо или Мишель Пфайфер вытряхивает мусор. Но на самом-то деле с дороги вообще ничего не увидишь. Оставаться незаметным – вот основная цель, которую преследуют все те, кто здесь живут. Снаружи можно в лучшем случае увидеть двустворчатые двери гаража в массивной стене дома и по ним определить, что здесь живет небедный человек. Не более того.

Но стоило попасть внутрь, и сразу становилось ясно, чем этот дом на побережье отличается от того, в котором жила, например, я. Ни один нормальный таракан не дерзнул бы выползти на мраморные плиты этого холла (плиты, специально доставленные сюда из Италии, как я узнала впоследствии).

Меня сразу потрясло освещение. В центре виллы, выстроенной в средиземноморском стиле, был широкий внутренний двор с садом, открытый горячим лучам калифорнийского солнца. Цветы полыхали всеми оттенками, какие только можно себе представить во вселенской палитре. Аромат роз и жасмина дурманил голову, и это был сладкий дурман, вовсе не похожий на смесь кошачьей мочи и освежителя воздуха, к которому я уже притерпелась в Венис-Бич. В центре сада даже был фонтан, и его струи нежно подпевали воробушкам, прыгавшим у воды.

Все было так красиво. Красивый сад. Красивые цветы. Красивые птички.

Вдруг их милое щебетание разорвал неуместный здесь громкий и неприятный крик.

– Это Пикассо, – сказал Эрик. – Мой павлин.

Мы подошли к металлической клетке. Пикассо сидел на жердочке в дальнем углу и неприязненно поглядывал на меня глазами-бусинками.

– Не любит женщин, – пояснил Эрик.

«А я терпеть не могу павлинов», – ответила я мысленно, глядя на Пикассо с ответной неприязнью.

Но подумать только – фонтан, павлин! И столько цветов, что на их фоне померк бы даже голландский цветочный рынок. А ведь это еще только внутренний двор. Сперва я старалась сохранять невозмутимое выражение лица, давая понять, что бывала и не в таких местах на прослушивании, но дом Эрика Нордоффа оказался так прекрасен, что вскоре я обо всем позабыла и только ахала и охала от восторга, как ребенок.

– Я подумал, что нам лучше позавтракать в саду, – сказал Эрик.

– Здесь? – Я огляделась. Пикассо сидел на единственной жердочке, больше сесть было негде.

– Нет, в нормальном саду. Это же так, палисадник.

Что, еще один сад? Я последовала за Эриком по мраморному коридору, мы вышли и оказались позади дома. Мы стояли на огромной, идеально постриженной лужайке, такой ярко-зеленой, что сразу становилось ясно: чтобы достичь такого цвета травы в Калифорнии, сюда потребовалось перекачать половину реки Колорадо. Дальше шел широкий пляж. А потом – вода. Тихий океан. Простирающийся небесной голубизной до самого горизонта. И все это у подножия сада.

– Смотрите, дельфины! – закричала я, не в силах удержаться. Переливающиеся черные спины мелькали в волнах то тут, то там.

– А, да… – рассеянно бросил Эрик. – Все время плещутся в это время года. А на Пасху и в октябре приплывают киты. – Он даже не посмотрел на пируэты, которые вытворяли дельфины. – Хотите кофе?

Белоснежный стол был уже сервирован на двоих. Я села лицом к океану, Эрик разлил кофе по чашкам.

– Нет-нет, спасибо, – вспомнила я предостережение Брэнди.

– Вот и правильно, – сказал Эрик. – Мне бы и самому от кофе отказаться, я от него дерганым становлюсь, нервным. А впрочем, мне нравятся люди, которые не спят на ходу.

– Ну что ж, тогда я, пожалуй, выпью чашечку, – решила я.

Может быть, Брэнди и права насчет запаха, но я была готова вести себя как угодно неправильно, лишь бы это пришлось Эрику по душе.

– Кексик? – предложил он.

А как же риск поперхнуться и заплевать крошками весь стол? Помнится, предупреждая меня о разных неприятностях, Брэнди особенно предостерегала от этого.

– Нет-нет, спасибо, – ответила я. Чувство долга взяло верх над голодом. – Я уже позавтракала по дороге.

– Правда? – Судя по тону, которым был задан вопрос, мои слова прозвучали не слишком убедительно.

В ответ я смогла лишь кивнуть. Само собой, со вчерашнего дня у меня маковой росинки во рту не было. Самым неприятным в этой ситуации было то, что кексики выглядели на редкость аппетитно. Эрик взял один из них, положил себе на тарелку и разрезал пополам. Кекс был еще теплым внутри, и в воздухе поплыл аромат свежего масла, тающего на тесте с черникой. Мой желудок прореагировал на это вполне естественно, но абсолютно некстати: он не просто заурчал, а выдал такую руладу, что слышно было, наверное, даже в доме.

– Что-что? – переспросил Эрик. – Вы хотели сказать, что если чуть напряжетесь, то сумеете протолкнуть в себя еще что-нибудь, например пару кексиков?

– Ну, если вам это доставит удовольствие…

С этими словами я схватила кекс с блюда и, откусив большой кусок, крепко сжала челюсти. Мысленно я приказала себе не раскрывать рта до тех пор, пока не прожую все до последней крошки.

– Ну вот… – произнесли мы с Эриком. Одновременно.

– Да-да, я вас слушаю, – оборвав себя на полуфразе, Эрик галантно предложил даме развить посетившую ее мысль.

– Нет-нет, это я вас слушаю. Я, в общем-то, собиралась всего лишь выдать какой-нибудь дежурный комплимент по поводу вашего сада.

Я едва успела прикрыть рот ладонью, не позволив полупережеванной чернике отправиться прямым ходом на белоснежную скатерть. Осознав, какого промаха мне с трудом удалось избежать, я покраснела как помидор. Эрик сделал вид, что ничего не заметил.

– Мне почему-то кажется, что вам было бы интересно узнать, зачем я вас пригласил и что от вас хочу, – тактично заметил он, направляя разговор в нужное русло.

В ответ я промычала что-то невразумительное, чтобы, не дай бог, не открыть рот с недожеванным кексом.

– Там, в клубе, я поспрашивал кое-кого из девушек о вас. Мне сказали, что вы – актриса и приехали сюда, в Голливуд, в надежде найти работу. Судя по тому, где мы с вами встретились, пока вы не слишком преуспели.

– Я приехала сюда всего пару месяцев назад, – выдвинула я единственный аргумент, который смогла придумать в свое оправдание.

– Да это, в общем-то, и неважно, – примирительно сказал Эрик, не желая вступать со мной в спор. – Если честно, мне просто очень понравилась ваша манера говорить и ваш акцент.

– Спасибо.

Мама порадовалась бы, узнай она, что деньги, вложенные в занятия по сценической речи, на которых из меня выбивали провинциальное бирмингемское произношение, были потрачены не совсем напрасно.

– Я и по-другому могу… Ну в смысле с разными акцентами. Хотите, я…

– Да нет, и так хорошо.

Отодвинув тарелку с кексом, Эрик наклонился над столом и сказал:

– Вы, наверное, уже догадались, что у меня есть для вас работа. Я хочу предложить вам роль – хорошую роль, – и начать работать над ней придется уже с завтрашнего дня.

– Лиза, вы меня слышите? Вы сможете приступить к работе с завтрашнего дня?

Прошло, наверное, уже полминуты, а я все так же неподвижно сидела перед ним с открытым ртом. Я была настолько потрясена, что не могла произнести ни слова. Какое там говорить? Я просто сидела с открытым ртом. Хотя и чувствовала, как крошки кекса скатываются у меня по подбородку. При этом я явственно слышала, как где-то в глубине моей души тысячеголосый хор поет: «Аллилуйя». Помимо хора там же, в дебрях моего подсознания, собралась целая толпа народу – еще тысяч десять. Все они радостно размахивали британскими флагами и по мере сил подпевали хористам.

Аллилуйя! Аллилуйя!

Интересно, это галлюцинация или реальность? Неужели мне действительно предлагают работу?

Ослышаться я не могла, это точно.

Хор, завывавший «Аллилуйя», сменил пластинку. У меня в ушах хрипло зазвучало «Видели б они меня сейчас» – ремикс одного из последних хитов Джоанны Буавер. Мысленно я уже подкатывала к дому своего брата в лимузине размером с хороший крейсер. При этом я названивала Джорджио, чтобы сообщить тому, что Кельвин уже прислал мне платье, в котором надеется лицезреть меня на церемонии присуждения «Золотого глобуса». Я уже распаковывала вечернее платье от Версаче и, не осчастливив своим присутствием церемонию вручения премий Британской академии кино и телевидения, прямым ходом направлялась за «Оскаром», на ходу сочиняя подобающую такому случаю речь.

«Я хочу поблагодарить своих родителей, брата, Бездарную Юнис, свою лучшую подругу, своего парикмахера… Когда я приехала в Лос-Анджелес, у меня не было ничего…» Интересно, а не слишком ли злорадно прозвучит моя речь, если я закончу ее такими словами: «Но больше всех я благодарна Ричарду Адамсу. Если бы он не разбил мое сердце на семнадцать кусочков, я бы не стояла сейчас здесь и мне не за что было бы благодарить почтенных членов киноакадемии».

Моя будущая жизнь, спроецированная на панорамный экран с шикарным звуком долби, завораживая, понеслась передо мной, как при ускоренной перемотке. Я уже прикупила себе отличную виллу, здесь, в Малибу, по соседству с домом Эрика Нордоффа. Джозеф Файнс преодолел свою извечную нелюбовь к Городу грез и прилетел в Голливуд, чтобы сделать мне предложение. Мы с ним поженились, и у нас родилось трое златокудрых ангелочков, которые, когда вырастут, обязательно напишут в своих мемуарах о том, какой я была замечательной актрисой и не менее, если не более, замечательной матерью. Я уже опускала ладони в цементный раствор на Аллее Звезд…

– Лиза? – Эрик смотрел на меня с беспокойством. Судя по всему, он решил, что я страдаю какой-то редкой формой эпилепсии. – Ли-за? – повторил он и пощелкал пальцами у меня перед глазами.

Неожиданно для самой себя я взяла его за руку и проникновенно сказала:

– Вы не пожалеете, мистер Нордофф. Я сумею доказать вам и всем остальным, что вы сделали правильный выбор. Да, конечно, сейчас я никто и мое имя никому не известно, но вы увидите, что во мне кроется талант большой актрисы, настоящей звезды. И эта звезда зажжется на небосклоне благодаря вашему дальновидному решению предложить мне сыграть роль… Роль…

– Моей девушки, – пояснил Эрик. – Мне нужно, чтобы вы убедительно сыграли роль моей девушки.

– Отлично. Просто здорово. Можно, я возьму сценарий домой? Текст я учу очень быстро. А кто будет моим партнером? Правда, что вы пробовали Джорджа Клуни на главную роль?

– Лиза, – перебил меня Эрик, – нет никакого сценария.

– Значит, импровизация? От начала до конца? Как у Майка Ли в «Вечеринке у Абигайль»? Мы ставили такие спектакли еще в колледже. Импровизация – это мой конек, никто не делает это лучше меня. Скажите, кого надо сыграть, и я мгновенно создам сложный многогранный образ! Давайте попробуем. Можно прямо сейчас. Назовите любое имя.

Эрик нахмурился и посмотрел на меня как-то озадаченно.

– Имя можете оставить свое, если вы, конечно, не против. Что же касается импровизации, то, боюсь, нам действительно придется заняться этим по полной программе. Причем учтите, речь идет не о дружеской вечеринке, а о поездке на свадьбу.

– Свадьба, банкет, да все что хотите!

– Вопрос о вашем гонораре мы, разумеется, обсудим. Можете не сомневаться, сумма вас не обидит. Но прежде чем мы перейдем к переговорам и обсуждению деталей, я хотел бы заручиться вашим обещанием. Могу ли я рассчитывать, что все это останется между нами?

– Между нами? Ну разумеется! До тех пор, пока вы не переправите проект контракта моему агенту, клянусь: я буду молчать как рыба.

– Лиз, мне не хотелось бы впутывать в это дело никаких агентов. Контракта, в общем-то, тоже не будет. Еще не хватало, чтобы об этом деле пронюхала желтая пресса.

– А что такого?

– Ну хорошо, а как вы себе это представляете? – спросил он меня. – «Эрик Нордофф нанимает официантку сопровождать его на свадьбу двоюродной сестры»?

– Что-о?

Хор, завывавший «Аллилуйя», сбился, попрыгал на месте, как иголка на поцарапанной пластинке, и замолчал. Мои дети убежали из дому. Джозеф Файнс ушел от меня к актрисе, которая прекрасно разбиралась в прозе Толстого. Премии Британской киноакадемии, как и предполагалось, вручили без меня. А Колин всласть посмеялся над моим велосипедом, на котором я приехала к нему в гости в Солихалл.

Обломись, Лиза Джордан. Никакой роли тебе не предлагают.

– Значит, вы хотите, чтобы я поехала с вами на свадьбу к вашей сестре и сыграла там роль вашей девушки? – уточнила я. – Иными словами, для этого вы меня и пригласили? Я-то, по правде говоря, подумала, что вы собираетесь предложить мне роль в «Нортенгерском аббатстве».

– В «Нортенгерском аббатстве»? – переспросил Эрик таким тоном, словно я действительно сказала что-то очень смешное. – «Нортенгерское аббатство»? О господи! Прошу прощения, Лиза, надеюсь вы не всерьез на это рассчитывали, а? Что, всерьез? Ну и ну… Лиза, дорогая, но как вам такое в голову пришло? На эту роль мне нужна была звезда, и я уже утвердил Гвинет Пэлтроу. Снимать вас в фильме у меня и в мыслях не было. А пригласил я вас для того, чтобы вы помогли мне выиграть пари.

– Пари?

– Да, – сказал Эрик, – помните того рыжего, который был со мной в вашем клубе в пятницу вечером?

Я нехотя кивнула.

– Его зовут Эд Строссер. Он – один из лучших агентов в Голливуде.

Мне даже плохо стало при мысли о том, что я чуть не кастрировала человека, в чьих руках находятся судьбы стольких звезд.

– Он, конечно, не подарок и вести себя не умеет, но дело свое знает. А еще у него недавно появилась очередная шикарная машина – предмет моей зависти. Лиза, как вы относитесь к «роликам»?

Я инстинктивно посмотрела под ноги, вспоминая, когда последний раз вставала на роликовые коньки.

Впрочем, Эрик быстро дал мне понять, что имеет в виду совсем другое.

– «Роллс-ройс», – с почтительным придыханием произнес он. – У меня слабость к этой марке. Всегда хотел иметь такую машину. А Эд Строссер только что получил заказанный редкий экземпляр «сильвер шедоу». Шестьдесят третьего года. Специальная сборка для какого-то шейха.

– Ну а я-то здесь при чем? – спросила я.

– Вы поможете мне выиграть ее.

Я и не знала, смеяться мне или плакать, когда наконец выяснилось, чт́о нужно от меня Эрику Нордоффу. Оказывается, он выбрал меня на роль соучастницы в пари с Эдом Строссером по той простой причине, что я – никто и меня никто не знает.

Я откусила большой кусок кекса. Что толку бояться теперь, заплюю я крошками стол или нет. Наверное, в тот момент мне следовало встать и с достоинством заявить: «Мистер Нордофф, я, между прочим, актриса, а не… эскорт-гёрл. Как вы смеете заставлять меня тратить драгоценное время на то, чтобы выслушивать всякие дурацкие предложения!» Как же глубоко он меня задел! Так унизить меня, так испортить настроение не удавалось даже моему родному брату, целью жизни которого было достать меня побольнее.

И все-таки я осталась и даже выслушала его до конца.

На самом деле я прекрасно понимала, что в ближайшее время мне вряд ли выпадет случай позавтракать и запросто побеседовать с кем-либо из голливудской тусовки. Бездарная Юнис предпочтет отослать мои письма обратно с пометкой «адресат выбыл», чем ответить на мой звонок и чем-либо помочь хотя бы на словах. Кроме того, у меня в голове продолжал звучать голос Брэнди, объяснявшей мне стратегию и тактику борьбы за место под солнцем в Лос-Анджелесе.

После той вечеринки, на которой, как нам с ней показалось, мы попали в объектив скрытой камеры, я спросила подругу, почему она не устроила скандал владельцу дома, почему она милейшим образом продолжала беседовать с ним и на прощание пожелала спокойной ночи вместо того, чтобы, повинуясь голосу праведного гнева, оторвать ему голову.

– Заруби себе на носу, – сказала мне Брэнди, – нельзя принимать всю эту гадость близко к сердцу. Ничего личного. Если на пробах режиссер предлагает тебе снять лифчик, можешь не раскатывать губу: скорее всего он уже поставил на тебе крест как на актрисе и роли ты не получишь. Таковы правила игры в этом городе. Хочешь здесь чего-то добиться, изволь их выполнять. Жрешь все это дерьмо и ждешь того момента, когда сможешь сам кормить им других.

В общем, я выслушала план Эрика от начала до конца. Я знала, что могу в итоге сказать «нет», но кексы были такими вкусными, что я воспользовалась возможностью доесть их все, пока он говорил.

– Видите ли, дело заключается в том, – начал он, выждав достаточное время, чтобы я пришла в себя после пережитого потрясения (я имею в виду тот облом, который испытала, узнав, что он коварно отдал Гвинет Пэлтроу ту роль, которую я уже считала своей), – что любой нормальный человек, познакомившись со мной, уже через две минуты делает недвусмысленный вывод о моей сексуальной ориентации. Я ношу серьгу в ухе, у меня высокий голос, а на заднице даже вытатуирован розовый треугольничек. Руперт Эверетт по сравнению со мной просто мачо. Да, я – гей. И это не является секретом ни для кого. Ни для кого, кроме моей мамы.

Вот, оказывается, в чем было дело. Эрик Нордофф скрывал от матери, что он голубой.

– Я вырос в пуританской семье, которая приехала в эту страну, сбежав из погрязшей в пороке Европы, и уж здесь-то мои родственнички смогли развернуться по полной программе. Мама, было дело, даже писала президенту, требуя, чтобы сериал «Династия» был запрещен к показу по той простой причине, что Рок Хадсон, как выяснилось, тоже сами знаете кто. Так что и речи быть не может о том, чтобы она вместе со своими сестрицами, будь они неладны, примирилась с тем, что ее сын и, соответственно, их племянник голубой.

– Очень вам сочувствую.

Пожав плечами, Эрик сказал:

– Меня это не особо беспокоило до тех пор, пока в один прекрасный день журналисты не постарались.

Он протянул мне открытый на центральном развороте журнал. На одном из снимков фоторепортажа с какой-то светской вечеринки был запечатлен мой собеседник под ручку с очаровательным молодым человеком, судя по всему тем самым Жаном, очень личным секретарем мистера Эрика Нордоффа.

– Делать вид, что она ни о чем не догадывается, стало больше невозможно. Этот журнал читают все мамины подруги. Куда бы она ни пришла в гости, на кофейном столике неизменно обнаруживался экземпляр этого номера с услужливо заложенной страницей. Все ее знакомые только об этом и говорят. Мама позвонила мне и сказала, что, судя по всему, сына у нее больше нет. Это было почти полгода назад. С тех пор мы с ней не виделись.

– Это, конечно, ужасно, – вздохнув из вежливости, согласилась я. – Но если она действительно так тяжело это воспринимает, стоит ли вообще мириться с ней и восстанавливать отношения? Зачем вам это?

– Просто я не хочу, чтобы люди думали, что кто-то, пусть даже моя мать, может так вот запросто взять и послать меня. Я никому этого не позволю. А кроме того, если мама пригласит меня к себе на День благодарения, Эд Строссер проиграет мне свою машину.

– Ну а я-то вам зачем?

– Ваше присутствие поможет мне убедить маму в том, что я – натурал.

– То есть вы ради какого-то пари собираетесь обманывать свою мать?

– Я – азартный человек.

– Но это же не игрушки. Это гадость какая-то…

– Не б́ольшая, чем непреодолимая гомофобия, из-за которой она готова отказаться от сына. Да вы не бойтесь. Обещаю вам, будет просто весело, – сказал он. – А уж свадебный банкет – так и вовсе высший класс.

Свадьба Бобби, двоюродной сестры Эрика, должна была стать самым важным событием для клана Нордоффов с 1992 года, когда отмечалась золотая свадьба его бабушки и дедушки. Приглашены были все, даже самые дальние родственники.

– Это будет показательное торжество, организованное с целью продемонстрировать всему миру, какие мы, Нордоффы, правильные, богобоязненные, нормальные и натуральные, – пояснил он, грустно усмехнувшись. – Лучшей возможности засветиться перед родственничками в образе гетеросексуала в ближайшие лет десять у меня не предвидится.

– И вы думаете, они поверят?

– А это уже зависит от того, насколько талантливо вы сыграете свою роль.

– Боюсь, вам дали заведомо ошибочную рекомендацию, и дружка вашего, Эда Строссера, я расколола раньше, чем вы. Неужели вы приняли его слова за чистую монету? Он ведь наверняка предложил вам мою кандидатуру, будучи уверенным в том, что эта девчонка скорее всего откажется в последний момент или выкинет что-нибудь такое, что пари сорвется.

– А по-моему, не самый плохой выбор, – пожав плечами, заметил Эрик. – С него сталось бы назначить мне в подруги уродину, которая в тот вечер пела на сцене. Вот уж чудовище так чудовище.

– Я ей передам, мы с ней как раз вместе снимаем квартиру.

– Да бог с ней, Лиза. Мне гораздо важнее, чтобы вы все поняли правильно и не обижались на меня. Думаете, Эд считает вас бездарной актрисой? Так вот вам шанс доказать ему, что это не так. Лично я почему-то в вас уверен. Темная лошадка должна выиграть.

– Вот уж спасибо на добром слове, – фыркнула я. – Шли бы на ипподром и ставили на лошадей, как все нормальные люди.

– Где вы видели нормальных людей в Голливуде? А мы с Эдом, между прочим, члены высшего голливудского общества.

– Насчет членов это вы правильно заметили.

Эрик посмотрел на меня прищурившись, по-моему, даже с одобрением.

– Лиза, давайте говорить начистоту. По-моему, с вашей стороны было бы глупо отказываться от моего предложения. Если наше дело выгорит и я получу свой «роллс-ройс», то я сделаю все, что в моих силах, чтобы вы не пожалели. Обещаю вам, что помимо гонорара, который вы получите в любом случае, я заставлю Эда внести ваше имя в список клиентов. Кроме того, как только в моем фильме появится подходящая для вас роль, вы ее получите.

– Роль-то будет со словами или без? – со смехом спросила я.

– Не бегите впереди паровоза, Лиза. И согласитесь, у вас ведь не так много интересных предложений. Вы здесь, в Голливуде, пока что никто. А я – уже кое-кто, и этот кое-кто просто-напросто хочет поразвлечься.

– Все это очень напоминает работу девочки по вызову.

– С той только разницей, что секса не будет. Это я вам гарантирую.

Я опять оказалась на распутье, как и во время устройства на работу в «Ледибойз». Снова нужно было выбирать. Ну что за жизнь такая? Я же считалась одной из самых способных студенток в нашей драматической школе. Я всегда готова была играть главные роли, и они мне доставались. Я срывала бурные аплодисменты однокурсников в спектаклях по пьесам Беккета и Ибсена. А теперь меня втягивают в какую-то сомнительную аферу, и лишь потому, что с работой в кино мне пока не везет и в лицо меня еще никто не знает.

Я щелчком запустила кусочек кекса в сторону павлина с гордым именем Пикассо.

– Обдумываете мое предложение? – спросил Эрик.

– Да, хотя душа у меня к этому не лежит.

Конечно, лучшее, что я могла сделать в создавшейся ситуации, это встать и спокойно уйти. Но Эрик взял меня на «слаб́о», предположив, что я смогу опровергнуть мнение Эда Строссера относительно моих артистических способностей. Эд, ясное дело, рассчитывал на то, что мамаша Эрика будет от меня в ужасе. И то верно. Какую мамочку не хватит удар при виде будущей невестки, которая одевается вульгарно, как трансвестит, пусть даже отношения с этой девушкой доказывают традиционность сексуальной ориентации ее сына. Эд все правильно рассчитал, но при этом допустил классическую ошибку: принял образ, в котором я выступала в тот вечер, за мое истинное «я». Теперь мне вдруг страшно захотелось доказать ему, что под маской официантки сомнительного клуба «Ледибойз» скрывается талантливая актриса и настоящая леди.

– А где будет свадьба? – спросила я.

– В Санта-Барбаре. Отель «Билтмор». Шикарное место.

– Много будет народу?

– Да уж понаедут! Бобби – единственная дочка тети Мэрион. Вся семья просто счастлива, что девочка перестала наконец встречаться с этой массажисткой Мелиссой, и на свадьбу они готовы истратить все приданое Бобби – пусть все знают, что она возвратилась в лоно гетеросексуальности.

– Так она тоже?..

– Как Дасти Спрингфилд. И хорошо скрывает это.

– Ну и семейка у вас… не соскучишься.

– Так вы мне поможете?

На этот раз в голосе Эрика прозвучало чуть меньше превосходства и чуть больше неуверенности и искренности.

– Может, и вправду помочь? – подумала я вслух. – Я же не дура отказываться от агентских услуг Эда Строссера…

– Вот и умница…

– И к тому же как минимум бесплатный фуршет в пятизвездочном отеле мне гарантирован.

– Как и роль в моем следующем фильме, – заверил меня Эрик. – Ну, может быть, для начала эпизод, без реплик, но…

– Ничего-ничего. Когда-нибудь вы еще умолять меня будете, чтоб я согласилась сняться у вас в главной роли. Короче, во сколько я буду нужна вам завтра?

Эрик вздохнул с видимым облегчением.

– В восемь. Поедем на свадьбу отсюда на моем «ягуаре». Если случится что-то непредвиденное, позвоните мне. А так – до встречи. Да, вот еще что…

– Нет-нет, не бойтесь, в ночной рубашке я не приеду.

– Да я не об этом. Я закажу вам платье от Армани.

– Можно будет оставить его себе после свадьбы?

– Разумеется. Напишите только на листочке ваш размер. Я вот что хотел сказать: я тут составил небольшую анкету. Может быть, пока вы здесь, заполните ее?

С этими словами он протянул мне листочек с набранным на компьютере текстом.

– Только отвечайте на вопросы честно. Не придумывайте лишнего. Это в наших общих интересах. Нам же будет легче, если придется меньше врать. Ставка в нашей игре велика: я очень хочу получить эту машину.

Я перевернула листочек. Вопрос номер один. «Сколько вам лет?»

– Мы должны вести себя так, как будто знакомы как минимум несколько месяцев. Вот, кстати, мои ответы на эти же вопросы.

Он протянул мне еще один лист бумаги.

– Это нужно выучить до завтра. Успеете?

– В прошлом году я за месяц выучила наизусть три пьесы Шекспира. Надеюсь, у меня хватит ума запомнить, какое варенье вы любите больше всего.

– Конфитюр, – поправил меня Эрик. – В приличных домах говорят «конфитюр».

С этими словами он проводил меня до двери.

– Утром я пришлю за вами машину.

– Обещаю, что не подведу вас.

– Лиза, я вам очень признателен, – сказал Эрик. – Я знал, что вы поймете меня.

На прощание мы пожали друг другу руки – серьезно и официально, как деловые люди.

– Желаю вам удачи. Надеюсь, вы выиграете машину.

– И вам удачи, Лиза. Надеюсь, что вас ждет блестящая карьера.

Эрик Нордофф закрыл за мной дверь, и я осталась стоять на крыльце с его анкетой в руках.

Машина Джо была на месте – там, где я ее и оставила. Однако за то время что мы с Эриком обсуждали условия нашего сотрудничества, кто-то успел смахнуть пыль с капота и багажника и даже пройтись по ним полирующей губкой. Вокруг никого не было видно, так что я не смогла поблагодарить неведомого благодетеля за эту любезность. Впрочем, голова у меня была занята другим, и, сев в машину, я поехала в сторону шоссе 405, вспоминая во всех подробностях разговор с Эриком Нордоффом и прикидывая, что и как буду рассказывать Джо и Брэнди.

Глава четырнадцатая

Брэнди пришла в ужас, услышав про пари, но согласилась, что унизительность участия в такой затее вполне может быть компенсирована достойной оплатой. Особенно если учесть возможность включения моего имени в списки клиентов агентства «ККК». «Креативная Компания Кристиансанда» считалась одним из самых крутых актерских агентств в Голливуде. Оно было основано сравнительно недавно, удачливым агентом, ушедшим из Ай-си-эм, но ему уже удалось перетащить под свое крыло немалое количество звезд и просто хороших актеров, недовольных условиями сотрудничества с другими агентствами. За короткое время в базу данных «ККК» оказалось включено столько имен, что они уже могли позволить себе не заморачиваться с проталкиванием на экран никому не известных новичков – таких, как я. Приходить на пробы будучи направленной к кастинг-менеджерам этой фирмой (пусть даже для этого мне придется снова видеться с Рыжим Боровом) означало гораздо большую вероятность получить желанную роль или эпизод и при этом избавляло от лишних унижений.

Возможность сотрудничества в будущем с актерским агентством не произвела на Толстого Джо большого впечатления. В сложившейся ситуации моим главным выигрышем он считал возможность прокатиться в Санта-Барбару и весело провести время на банкете в отеле «Билтмор». Особую ценность это мероприятие приобретало в его глазах в силу того что ни за еду, ни за выпивку мне платить не придется. Моральная сторона этого пари не особо волновала Джо. Главное, что, по его разумению, никакой подставы для меня в этой афере не было.

Итак, мне предстояло сыграть роль в своем первом голливудском спектакле, который режиссер Эрик Нордофф выносил на суд самой строгой аудитории – своей мамочки.

Несмотря на то что Джо и Брэнди благословили меня на участие в этом нелепом предприятии, я в тот вечер долго не могла уснуть, терзаемая муками совести. Я представила себе мать Эрика: этакий божий одуванчик, богобоязненная старушка, воспитанная в пуританском духе и уверенная в том, что семьей имеет право называться лишь скрепленный официально союз двух людей, причем обязательно разного пола.

С другой стороны, что же это за любящая мать, которая отказывается от сына лишь потому, что он – гомосексуалист? Неужели, дожив до таких лет, нельзя если не принять, то хотя бы смириться с тем, что нормы и правила, основывающиеся на догматах, дошедших до нас из прошлого тысячелетия, не охватывают всего разнообразия жизни?

Моя мама всегда говорила, что ей, в общем-то, все равно, кем мы с Колином станем и как будем строить свою жизнь. Главное, чтобы мы были при этом счастливы. Это, конечно, не избавляло меня от косых взглядов с ее стороны, когда я начала перекрашивать волосы каждые две недели или надевала юбку, которая, с точки зрения мамы, больше была похожа на носовой платок. Тем не менее я почему-то уверена, что мама не отступила бы от своих принципов толерантности, начни я приводить домой не парней, а девушек. В любом случае, я не могу себе представить такой ситуации, в которой она отказалась бы от нас – от меня или от Колина. Мы ее дети и связаны с нею не только прямым родством, но и настоящей любовью.

И если уж Эльспет Нордофф не любит сына настолько сильно, что может отказаться от него ради сохранения добрых отношений со своими нетерпимыми и упертыми родственниками и знакомыми, то, может быть, она и заслуживает того, чтобы ее обманули. Лично меня волновало совсем другое: сколько мне заплатят за участие в этом балагане? Сдержит ли Эрик слово, если получит свой «роллс-ройс»?

Ответ на этот вопрос можно было получить только одним способом.

На следующий день, как и было обещано, помощник и по совместительству любовник Эрика, Жан, заехал за мной и отвез в Малибу. Оттуда мы с Эриком должны были отправиться на свадьбу в Санта-Барбару.

На всякий случай я приволокла с собой целый чемодан шмоток, но, когда мы приехали на виллу, Жан отвел меня в одну из комнат на втором этаже, где меня уже ждал обещанный наряд. По крайней мере в этом отношении Эрик свое слово сдержал.

Это был комплект от Армани: простое шелковое платье шоколадного цвета и такой же прямой пиджак. То, что надо. Даже шикарные туфли с тоненьким ремешком на пятке оказались точно моего размера. Весь этот ансамбль почему-то напомнил мне Мэри, когда она улетала в свадебное путешествие. Кто его знает, может быть, на ней действительно был такой же наряд.

В первый раз в жизни я была одета от Армани.

Эрик в летнем льняном костюме выглядел не менее изысканно.

– Мы как шоколадные конфеты из коробки «Ассорти», – умилилась я.

Однако Эрик явно не разделял моих восторгов.

– Если бы у меня были такие бедра, как у тебя, я носил бы платья с юбкой-трапецией. Жаль, я не обратил на это внимания раньше, – хмуро сказал он.

Я с трудом удержалась, чтобы не ответить ему в том же духе. Например: «Если бы у меня была такая лысина, как у тебя, я бы вообще не выходила из дому без парика».

А впрочем, чего зря огрызаться? Я решительно настроилась провести этот день в свое удовольствие, тем более что начался он так же великолепно, как всегда: светило солнце, и лишь где-то на горизонте в небе висела – в чисто декоративных целях – пара белоснежных пушистых облаков. Мы сели в «ягуар» Эрика, он нажал на кнопку, и мягкая крыша кабриолета эффектно сложилась за сиденьями.

– А ничего машинка, – сказала я.

– Хочешь, подарю ее тебе, если поможешь мне выиграть «роллс-ройс»? – бросил Эрик в ответ.

Это было сказано тоном человека, который уже приобрел новую мягкую мебель, а мне предлагает свой старый диван. Мы оказались на шоссе Вентура, по которому нам предстояло ехать в Санта-Барбару. Я устроилась поудобнее на шикарном сиденье. Водители проезжавших мимо машин бросали уважительные взгляды на «ягуар» и, не побоюсь показаться нескромной, восхищенные – на элегантнейшую спутницу хозяина машины. Интересно, за кого они нас принимают? За блестящую голливудскую пару? И кто я, с их точки зрения? Звезда кино? Успешный продюсер?

На выезде из города мы попали в пробку и примерно полмили ползли бок о бок со стареньким «ниссаном-черри» синего цвета. На водительском сиденье скромной машинки восседал человек, живот которого подпирал руль наподобие столика. На этот «столик» он водрузил большой картонный стакан колы и время от времени, не отрывая рук от руля, шумно отхлебывал из него.

На пассажирском месте рядом с водителем сидела женщина примерно моего возраста. Нет, выглядела она, конечно, старше меня, но я уже научилась делать скидку на губительное воздействие калифорнийского солнца. Вот уж не думала, что мне когда-нибудь придется благодарить бесконечные дожди в летние каникулы, которые отравляли мое детство.

Так мы и сидели: я – в «ягуаре», а она – в «ниссане». За все то время, что машины метр за метром продвигались к перекрестку, ни я, ни она не перемолвились ни словом со своими спутниками. В какой-то момент я поймала на себе ее взгляд. «Вот повезло сучке», – читалось в нем. Еще бы! «Армани», богатый мужик, шикарная тачка…

Наконец мы выбрались за город, Эрик вжал педаль в пол, и через несколько секунд «ягуар» уже несся со скоростью сто миль в час.

* * *

Когда до Санта-Барбары оставалось полпути, мы решили обсудить стратегию поведения.

– Какая будет версия? – спросила я. – Как мы познакомились?

– Чем ближе к правде, тем лучше. Как ты считаешь? – спросил Эрик. – Познакомились мы в баре. Как, собственно, и было. Я сразу обратил на тебя внимание. Это тоже правда. Я оставил тебе свою визитку и предложил созвониться. Что мы и сделали. Никаких других подробностей от нас с тобой не потребуют. Да и это, собственно говоря, так уж… для подстраховки.

– А в каком баре мы познакомились? – спросила я. – Не говорить же мне твоим родственникам, что дело было в «Ледибойз»?

– Скажем, бар «Метеор», – предложил Эрик первое, что пришло ему в голову. – Надеюсь, не перепутаешь?

– Слушай, я же актриса, я Шекспира томами наизусть учила, а ты говоришь – запомнить название бара. Что я, дура, что ли? «Матадор» так «Матадор».

Эрик дернулся и с ужасом взглянул на меня.

– Спокойно, шучу! – рассмеялась я. – «Метеор». Я не перепутаю. И вообще я буду идеальной спутницей. Хочешь, поспорим, что к концу вечера ты задумаешься о смене ориентации и захочешь сделать мне предложение?

– Даже не мечтай. В страховку на «роллс-ройс» я тебя не впишу.

Дорога до Санта-Барбары заняла немногим более двух часов. Когда перед нами показались обрывающиеся у моря горы, изрезанные ветрами скалы и песчаные пляжи, я улыбнулась. Я в Санта-Барбаре, ну кто бы мог подумать! Городок, кстати, несколько отличался от того, каким я его себе представляла. Причем в лучшую сторону. Вместо безжизненных декораций к курорту для пожилых миллионеров я увидела живой и энергичный город. Туристов пенсионного возраста, глазеющих из машин на местные красоты, было не так много. И вообще Санта-Барбара меньше всего походила на морг при доме престарелых, как я привыкла считать.

Подъезжая к городу, мы миновали несколько полей для игры в поло, и тут я заметила, что «ягуаров» вокруг нас стало значительно больше. Хватало здесь и других дорогих машин, а на парковке у отеля «Билтмор» «ягуар» Эрика производил столь же сильное впечатление, как какой-нибудь «фиатик». Да, Санта-Барбара действительно была городом людей не только богатых, но и умеющих эффектно потратить свои деньги.

«Билтмор» оказался не просто отелем, а целым городком, на территории которого были выстроены коттеджи в средиземноморском стиле – белые стены, красные черепичные крыши. Эрик остановил машину, отдал ключи швейцару-парковщику и направился в холл гостиницы, явно забыв о том, что, если мы хотим придерживаться нашей версии, нам надо везде быть вместе.

– Эрик, – окликнула я его, дожидаясь, пока из машины выгрузят наш багаж. – Притормози!

Догнала я его уже только у стойки регистрации.

– Мог бы и подождать.

Эрик так посмотрел на администратора и так красноречиво закатил глаза, словно хотел сказать: «Как она мне надоела, эта баба!» Я явно недооценила его актерские способности – он уже успешно играл роль мужчины, изрядно утомленного капризами подруги.

Свадьба была назначена на вечер, ночевать предстояло в отеле. Пока Эрик получал ключи, я рассматривала холл. Да уж, просто копия парадного зала какого-нибудь тосканского дворца! Все было скопировано в точности, от мозаичного терракотового пола до сводчатого потолка. Вокруг стояла такая благоговейная тишина, словно мы находились в соборе, а не в отеле.

Проплывавшие по холлу люди напоминали массовку из очередного сериала. Все в них – от одежды до причесок и ухоженных рук – кричало о богатстве. На секунду я даже усомнилась, что смогу сыграть свою роль естественно и ничем не выдать себя. Я ведь впервые оказалась среди такой роскоши. А что, если вся эта светская публика, привыкшая отдыхать на курортах Санта-Барбары, догадается по моему виду, что последние два месяца я прожила в полуразрушенном сарае в Венис-Бич, а вовсе не на вилле?

По крайней мере, коридорный, кажется, ни о чем не догадался.

– Мадам? – обратился он ко мне, почти насильно отбирая у меня не слишком тяжелую дорожную сумку, которую я по привычке собиралась нести сама.

Мы проследовали за молодым человеком по лабиринту из коридоров и переходов к коттеджу, в котором нам предстояло жить. Будь я одна, я непременно бы заблудилась. Это был прекрасный домик с собственным садиком и видом на бассейн.

Я с восхищением посмотрела в окно. Коридорный вносил наши вещи и объяснял, как пользоваться ключами. Он был так неправдоподобно вежлив и обходителен, что я сперва даже удивилась, но тут он сказал:

– Простите, что беспокою, мистер Нордофф. А правда, что вы тот самый Эрик Нордофф?

В ответ Эрик обольстительно улыбнулся юноше и кивнул.

– Ну надо же! – воскликнул тот. – Мне так понравился ваш фильм, сэр. Честное слово, «Дамская комната» – это шедевр. Я даже выучил монолог водопроводчика и читаю его на кинопробах. Надеюсь, вы не против? Я мог бы и вам прочесть его, если вы, конечно, согласитесь. Может, сегодня вечером?

– Что ж, вы знаете, где меня найти… – сказал Эрик, протягивая ему визитную карточку. Точно такую же визитку он оставил мне на столе в «Ледибойз».

Юноша положил визитку в карман и игриво улыбнулся. Потом, грациозно качнув бедрами, он вышел.

– Недурно, – хмыкнул Эрик.

– Ты что, с ума сошел – приглашать парня к себе! – воскликнула я.

– А в чем дело?

– Ты хочешь выиграть машину или нет?

– Ах ты… совсем забыл… – нахмурился Эрик. – Да, пожалуй, если кто-то узнает, это покажется странным.

– Тебе надо продержаться всего один день! – напомнила я.

– Всего! Да я как подумаю о том, что мне предстоит, у меня башка кругом идет!

Эрик подошел к бару и налил себе утешительную порцию водки с тоником. Мне он не предложил ничего.

Днем мы поехали в ресторан. На протяжении всего обеда Эрик беспрерывно говорил по мобильному телефону, мне же оставалось только глазеть по сторонам. Один из официантов даже позволил себе пошутить насчет того, не скучно ли мне здесь одной и не хочу ли я, чтобы он составил мне компанию.

А уж когда Эрик громко пожаловался кому-то на другом конце линии, что не сможет приехать в бильярдный клуб в Бель-Эйр, потому что вынужден подыхать со скуки здесь, в Санта-Барбаре, я чуть не влепила ему пощечину. Да, я нанялась к нему на работу, но разве это дает ему право относиться ко мне как к пустому месту? Что я, не человек, что ли? Подрабатывая секретаршей, я встречала много таких типов, для которых сотрудник фирмы ничем не отличается от ксерокса или факса и, как и прочая офисная техника, требует внимания только в случае поломки.

Мне так и хотелось бросить Эрику в лицо, что, даже если бы он не был голубым, я все равно не стала бы встречаться с ним. Он вел себя так оскорбительно, что у меня зародилось сомнение: а не использует ли его мама неприязнь к сексуальной ориентации сына как предлог, чтобы просто не общаться с этим жлобом?

В общем, Эрик просто плевал на меня, так что я стала не без злорадства подумывать о том, а не подложить ли ему свинью. Вот уеду – и останется он без своего поганого «роллс-ройса». Но как я вернусь в Лос-Анджелес? В кошельке у меня не больше двадцати долларов, а кредитки давно пусты. Нет, самой мне отсюда не выбраться.

– Знаешь, тебе придется хотя бы изредка говорить со мной, если ты хочешь, чтобы люди поверили в наш роман, – предостерегла я его.

– Слушай, кто из нас режиссер? – огрызнулся Эрик.

Без пятнадцати четыре мы вернулись в отель, где на террасе с видом на море должно было состояться бракосочетание Бобби и ее жениха Грега. Пока мы отсутствовали, служащие отеля умудрились переделать шикарный ресторан в свадебную декорацию, достойную «Далласа» или «Династии». Кресла с позолоченными спинками и красной бархатной обивкой были расставлены по обеим сторонам алой ковровой дорожки, ведущей к небольшой сцене, где жених и невеста будут обмениваться клятвами.

На каждом кресле лежало по золотой коробочке с красным бантиком. Это были небольшие сувениры для гостей. Коробочки смахивали на те, что раскладывают дизайнеры на модных показах для издателей глянцевых журналов. По крайней мере, выглядели они в точности так же, как подарки, которые иногда перепадали мне от Мэри – постоянной гостьи подобных мероприятий.

– Нас хотят подкупить, чтобы мы дали хорошие отзывы об этой паре? – шепнула я, усаживаясь на положенное место.

Но Эрик слишком сильно нервничал, чтобы обращать внимание на мои шутки.

– Она уже здесь? – спросила я.

Эрик отрицательно покачал головой:

– Пока нет. Зато вон там ее сестра, тетя Кэтрин.

В этот момент, словно по сигналу, у нашего ряда остановилась женщина, которая, судя по всему, провела в своей жизни столько времени на солнце, что ее кожа приобрела оттенок точно в тон ее прелестной коричневой сумочки «Тэнн Кроль».

– Эрик, ну надо же! Очень рада тебя видеть.

Тетушка ухитрилась сказать эти слова так, чтобы у нас не оставалось сомнений: ни малейшей радости она не испытывает. И если глаза ее при этом были прищурены словно в добродушной улыбке, то винить в этом следовало лишь пластического хирурга, подтянувшего ей уголки глаз чуть сильнее, чем следовало.

– Тетя Кэтрин, познакомьтесь, это Элизабет, моя подруга, – представил меня Эрик.

– Ну-ну…

Недоверчиво покивав, тетя Кэтрин проследовала дальше.

– Честно говоря, я думал, будет проще, – со вздохом сказал Эрик.

– Да, бывали и в моей жизни случаи, когда меня встречали потеплее, – призналась я. – Зато вон та дама все время улыбается мне, – сообщила я ему, показав глазами в сторону.

– Да это Эрика, – отмахнулся Эрик. – Накачалась антидепрессантами, она всем улыбается с тех пор, как открыла для себя прозак.

Присмотревшись к гостям, я вдруг подумала, что быть богатым, судя по всему, дело опасное. Я немало позабавилась, пересчитывая криво подтянутые подбородки и непропорционально большие бюсты. На лицах некоторых женщин застыло странное безучастное выражение. Эрик объяснил мне, что это – побочный эффект модной косметической операции: тебе удаляют какой-то там нерв, сокращающий часть мимических мышц, и ты больше не хмуришься, а значит, и морщины не образуются. Правда, другие эмоции после этого на лице тоже не отражаются. А еще этим летом в моде были такие губы, словно у вас аллергия на морепродукты, а вы только что съели салат из креветок и теперь губы распухли и выворачиваются наизнанку. Прямо передо мной сидела женщина – на первый взгляд старшеклассница. С руками египетской мумии. Да что они все, больные тут, что ли?

Я посмотрела на Эрика. Не похож он что-то на своих родственников… Мой спутник пояснил, что он – единственный из всей семьи, кто еще не делал пластику носа. А все остальные так похожи лишь потому, что им делал операцию один и тот же хирург.

– Я так понимаю, это новый, современный способ приобрести общие фамильные черты, – заметила я.

– Нос перекроить легко. Жалко, мозги не поменяешь, – мрачно констатировал Эрик.

Он по-прежнему не отрываясь смотрел на входящих на террасу гостей и родственников. Неожиданно презрительное выражение на его лице смягчилось, взгляд потеплел.

– Вот она, – прошептал Эрик, – там, видишь? Это моя мама.

Он показал на невысокую седую женщину, одетую в голубой костюм в стиле королевы-матери. Она шла под руку с весьма интересным молодым человеком – действительно молодым, гораздо младше ее.

– Это кто, ее?..

– Кавалер? – хмыкнул Эрик. – Ха, она бы не отказалась! Да нет, это просто ее врач.

– Она пришла на свадьбу с врачом? Она что – больна?

– Боже упаси. Нет, просто мама – член попечительских советов нескольких клиник. Подозреваю, что он согласился сопровождать ее сегодня в надежде получить еще один новый томограф для своей больницы. Хорошенький, да?

Я не могла не согласиться. Мужчина, сопровождавший миссис Нордофф, обладал чувственностью, которая ощущалась даже на расстоянии. Черные вьющиеся волосы и красиво очерченный рот усиливали впечатление.

– Жаль, не удастся сегодня познакомиться с ним поближе, – посетовал Эрик.

– Только попробуй, – оборвала его я, – и останешься без «роллс-ройса».

Мать Эрика и сопровождавший ее мужчина поравнялись с нами. Когда она наконец нас заметила, Эрик вскочил со стула и предложил ей место рядом с нами. Мать поздоровалась с ним не более тепло и нежно, чем с парковщиком или носильщиком.

– Эрик, – бесцветным голосом произнесла она, – ты все-таки пришел…

– Да, мамочка. Не мог же я пропустить свадьбу Бобби. Да, кстати, познакомься, это Элизабет, моя девушка.

Я встала и протянула руку миссис Нордофф, улыбаясь и за себя, и за нее; ту гримасу, которую она скроила, взглянув на меня, вряд ли можно было назвать улыбкой.

– Элизабет Джордан, – представилась я. – Рада познакомиться, миссис Нордофф.

– Англичанка? – Миссис Нордофф посмотрела на меня более внимательно. – Неплохо. Во всяком случае любопытно.

– Мама, садись с нами, – пригласил Эрик.

Миссис Нордофф оценивающим взглядом посмотрела на предложенное сыном место и покачала головой.

– Пожалуй, я все-таки сяду там, откуда будет лучше видно жениха и невесту, – сказала она.

Не удостоив нас даже дежурным кивком, она прошествовала к первому ряду с такой скоростью, что ее высокий кавалер едва поспевал за ней.

– Она меня ненавидит, – жалобно проскулил Эрик.

– Брось, с чего ты взял? – попыталась я успокоить его. – Она просто хочет получше рассмотреть платье невесты.

На самом деле я, конечно, и сама не верила в такое объяснение. Эта мамочка оказалась действительно крепким орешком. Отказаться присесть рядом с сыном, с которым не виделась полгода, – не все родители смогли бы так. Я поняла, что нам придется столкнуться с определенными трудностями.

Больше всего меня удивило то, как Эрик отреагировал на презрение и холод, которыми окатила его мать. Учитывая, как он отзывался о своих родственниках во время вчерашнего разговора и сегодня по дороге в Санта-Барбару, я вполне обоснованно предположила, что никаких теплых чувств к своей матери он не испытывает, а весь этот спектакль устраивается только ради пари и машины. Но стоило маме Эрика показаться в пределах видимости, как этот железный человек, не удосужившийся перекинуться со мной даже парой слов за время обеда, дрогнул.

Внешних проявлений нежности в их отношениях, наверное, и раньше было не больше, чем у самки инопланетного чудовища и ее получеловеческого детеныша в «Чужом-3». В то же время у меня не оставалось сомнений, что Эрик связан с матерью настолько прочными родственными узами, что их разрыв для него равносилен смерти. Мне вдруг показалось, что рядом со мной сидит ребенок, которому больше всего на свете хочется к маме.

– Она меня ненавидит! – повторил он удрученно.

Я взяла Эрика за руку и тихонько сжала ее.

– Не бойся, выиграем мы твою машину, – сказала я тихо, прекрасно понимая, что для него речь идет о несравненно большем, чем просто пари, пусть даже это пари на «роллс-ройс».

В это время квартет музыкантов завершил исполнение произведений Вивальди и перешел к Мендельсону.

Роберта, или Бобби, как называли кузину Эрика, была, мягко говоря, не Дюймовочка. В своем свадебном балахоне она напоминала как минимум «Титаник» незадолго до столкновения с айсбергом. Семья Нордоффов явно не считала габариты членов своего клана чем-то чрезмерным; они скорее гордились этим и подчеркивали высокий рост. Под стать дылде невесте был и свадебный торт, возвышавшийся в одном из углов наподобие очередной скульптурной композиции Ричарда Роджерса.

За Робертой следовали три ее младшие кузины. К алтарю они протопали, как стадо слоников. Присмотревшись к их платьям, больше всего напоминавшим раскрывшиеся парашюты с прорезанными для головы и рук дырками, я пришла к выводу, что платье, в которое Мэри заставила меня вырядиться на ее свадьбу, было не таким уж и безвкусным.

Похоже, что родные отчаялись выдать Бобби замуж. Ей было уже тридцать два года. Эрик рассказал мне, что она была окружным прокурором в Сан-Луис-Обиспо и уже давно «дружила» с массажисткой по имени Мелисса, повернутой на низкокалорийной японской еде и прочей восточной экзотике. Когда Бобби стала встречаться с Грегом, все пришли в изумление, и больше всех – Мелисса. Грег тоже был юристом. Маленький, с редкими рыжими волосиками на голове, он, казалось, был Бобби по пояс, да и то если поставить их рядом, заставив Бобби снять свадебные туфли на полуметровых шпильках.

– Ерунда все это. Уверен, что брак фиктивный, – сказал мне Эрик еще по дороге в Санта-Барбару. – Женятся они, естественно, по расчету. Бобби это нужно для карьеры.

Эрик предполагал, что нетрадиционная сексуальная ориентация стала препятствовать продвижению Бобби по служебной лестнице. Грега же интересовало снижение налогов после официальной регистрации брака. Но вся свадебная церемония явно задумывалась с таким расчетом, чтобы вызвать у присутствующих бурю романтических чувств. На это работало все, включая высокохудожественное чтение на фоне моря фрагментов из «Пророка» Джебрана (это уже мне поднадоело; за один только прошлый год я слышала все то же самое по меньшей мере на трех свадьбах). Меня эти сладкие возлияния не тронули, я не прослезилась. Вряд ли я могла объективно оценить свадьбу Билла и Мэри, учитывая, в каком была состоянии, но почему-то мне кажется, что там все было искренне и честно. Эти же двое, Бобби и Грег, принесли друг другу клятву верности с такими физиономиями, словно давали присягу в суде перед тем, как объявить смертный приговор серийному убийце.

Эрику было не до подробностей церемонии. По правде говоря, мне показалось, что он вообще ни разу не взглянул на жениха с невестой. Его взгляд был неотрывно устремлен на голубую шляпку на голове той самой пожилой дамы, которая с полным правом обходилась с ним, как с нашкодившим мальчишкой. Эрик, видимо, решил, что если долго и упорно смотреть ей в затылок, то рано или поздно она обернется. Но этого так и не произошло. По окончании церемонии бракосочетания миссис Эльспет Нордофф прошествовала по террасе вслед за молодыми, прикрываясь от Эрика своим спутником, как щитом. Она так и не взглянула в сторону сына, как он ни гипнотизировал ее.

Эрик уже собрался уходить.

– Все напрасно, – сказал он. – Дурацкая была затея.

Я попробовала его успокоить:

– Она оттает на приеме.

Вместе с остальными гостями мы прошли на террасу, туда, где подавали шампанское. С нами никто не заговорил, хотя несколько раз я замечала многозначительные взгляды. Бобби в какой-то момент улыбнулась Эрику безнадежной улыбкой, но в ней читалось: «И ты с ними заодно». Бобби стояла на почтительном расстоянии от мужа; правильнее было бы сказать, что отступи она еще хоть на шаг от него, и сплетен о скором разводе было бы уже не избежать.

Во время ужина мы с Эриком оказались за одним столом с коллегами Грега и Бобби, юристами. Один сел справа от меня, и мы немного поговорили. Ему хотелось знать, правда ли, что в Англии адвокатов называют «проститутками». Эрик же не утруждал себя беседой с соседкой слева. Вскоре юристы зацепились языками – у них было много профессиональных тем для обсуждения. Мы с Эриком оказались предоставлены сами себе.

После того как гости произнесли поздравительные речи, музыканты заиграли джаз. Жених с невестой подошли друг к другу и изобразили некое подобие вальса под звуки песни «Да не покинет нас любовь». Жених танцевал так, что отдавил невесте обе ноги, но, похоже, это не доставило ей особых неудобств: Бобби была в стельку пьяна. Шампанское в немалом количестве наложилось на сильный стресс, который ее семейка, как я предполагала, обеспечила невесте по полной программе.

Свидетели и свидетельницы быстренько последовали их примеру и тоже пошли танцевать. В своих апельсиново-желтых платьях, в диадемах, которые делали «Питера Блю» Мэри просто скромным украшением, подружки невесты были скорее похожи на гигантские воздушные шары, которые то пытаются взлететь, то снова с размаху бьются оземь. Танцплощадка вскоре стала напоминать площадку для игры в «нокаут». Было непонятно, пытаются юноши держаться рядом с девушками или все же им больше хочется избежать столкновения? Не помните, сколько там в этой игре получаешь очков за то, что столкнешь противника на землю или перекинешь через стол?

– Может, и нам надо потанцевать? – спросила я Эрика, когда юристы оставили нас за столиком одних, оживив танцы исполнением того, что они называли твистом.

– Я не танцую, – сказал Эрик. – А ты иди, если хочешь.

– Ну и как ты себе это представляешь? – спросила я. – Что я вот так просто выйду и закружусь одна, без партнера?

Эрик никак себе это не представлял, ему было плевать. Он мрачно смотрел в сторону матери, которая по-прежнему сидела на другом конце в окружении бабы-яги Кэтрин и других ведьм-кузин. Эрик говорил, у их семьи имеются норвежские корни. Охотно верю – его кузины были сущими троллями.

– Твоя кузина Хелена специально попросила пластического хирурга сделать ей нос, как у Майкла Джексона? – поинтересовалась я с улыбкой, надеясь подбодрить Эрика.

Он не слушал меня.

– Она ни слова мне не сказала.

Видимо, он мог говорить только о матери.

– Ей надо пообщаться со столькими людьми, – попробовала я оправдать ее.

– Мама меня ненавидит, – упорно повторил Эрик.

– Нет, ты не прав.

– Значит, она возненавидела тебя.

– Меня? – возмутилась я. – Меня-то за что? Что я ей сделала?

– Я думал, ты ей понравишься. Особенно то, что ты англичанка. Она без ума от вашей королевы.

– Может, тебе надо было сказать, что я – ее родственница, голубых кровей? – с сарказмом спросила я.

Эрик как-то странно то ли хмыкнул, то ли шмыгнул носом. Надеюсь, он не собирается плакать? О господи…

– А что ты проиграешь Эду, если нас не пригласят на День благодарения? – спросила я.

– Пикассо, только и всего.

– Что? Этого мерзкого павлина? Так стоит ли переживать?

– Не павлина, – вздохнул Эрик. – Набросок к «Гернике», тот, что висит у меня в ванной.

– У тебя в ванной висит настоящий Пикассо?

– Временно, пока я не решу, что делать со стенами в кабинете.

Мы говорили на разных языках.

– Послушай, ну и отдай ты ему Пикассо! Отыграешь его обратно как-нибудь в другой раз, когда вы снова поспорите, а?

– Да плевать я хотел на Пикассо, – сказал Эрик. – Мне и на машину, честно говоря, плевать. Но я не вынесу, если мама так и не заговорит со мной! Я думал, если она увидит меня… особенно, если она увидит меня здесь, с тобой…

Что мне было сказать? «Эрик, твоя мать не хочет принимать тебя таким, каков ты есть. Она плохой человек. Забудь, что она тебя родила и продолжай жить дальше и двигаться вперед»?

Это было то, что я на самом деле думала. Но Эрику я сказала совсем другое.

– Знаешь, что толку глазеть на нее с другого конца танцплощадки? Никто не поверит, что мы с тобой влюблены друг в друга, если ты будешь весь день таращиться только на свою мать. Попробуй сделать вид, что тебе хорошо со мной, что мы прекрасно проводим время вместе, и ты ее заинтригуешь: она не выдержит и подойдет.

– Ты думаешь?

– Женщины все такие, – уверенно заявила я.

– Ладно, – согласился Эрик, немного оживая. – Давай притворимся, что нам весело.

Он придвинул свой стул поближе к моему и, развернувшись ко мне, изобразил подобие улыбки, которая больше была похожа на оскал.

– Боже мой, Эрик, ты так улыбаешься? Это же кошмар.

– Как могу, так и улыбаюсь. По тебе тоже не скажешь, что ты всем довольна.

– Ты прав. Давай о чем-нибудь поговорим.

– О чем?

– Ну хорошо, давай делать так, как нас учили в драмшколе, если мы в массовке изображали беседу. Смотри, ты просто несколько раз повторяешь слово «абракадабра», а время от времени вставляешь «сы-ы-ыр» и улыбаешься. Понял?

Эрик фыркнул.

– Нам никто не поверит.

– Да это всяко лучше, чем то, как мы ведем себя сейчас. Люди думают, что мы ссоримся, а предполагается, что мы влюблены, у нас роман, который начался, между прочим, не так давно.

– Ладно, – вздохнул Эрик. – Абракадабра, абракадабра… абракадабра-дабра. Сы-ы-ыр!

– Баракада, баракада… карабада… ерунда.

– Ты о чем? – спросил Эрик.

– Да так, ассоциации.

– Не понимаю.

– Какая разница? Сы-ы-ыр!

Но Эрик уже не обращал на меня внимания.

– О боже, – прошептал он. – Кажется, мама идет к нам.

И точно. Миссис Нордофф направлялась к нам через танцплощадку с решительностью Наполеона, готового бросить Веллингтону перчатку и вызвать его на дуэль.

– Эрик, – обратилась она к сыну, поравнявшись с нашим столиком, – нам надо поговорить. Пойдем в холл.

– Конечно, мамочка. – Эрик вскочил. – Я… э… Лиза, я ненадолго.

Он робко двинулся вслед за матерью. Я показала, что держу за него кулачки, и беззвучно, одними губами сказала: «Удачи!» Ох и понадобится же она ему сейчас…

Глава пятнадцатая

Эрик оставил меня за столом в одиночестве. Я с надеждой огляделась. Мой опыт на данный момент подсказывал, что стоит американцу или американке услышать мой британский акцент, как их уже никто и ничто не заставит побороть искушение заговорить со мной. Всем хочется послушать про историческую родину, даже если сами они ведут род от шведов, русских или китайцев. И все они рвутся поговорить о своем происхождении и родословной. Работая в «Ледибойз», я познакомилась по меньшей мере с тремя ребятами, утверждавшими, что они – прямые потомки короля Артура. Если вы думаете, что англичане одержимы разговорами о предках, так я вам честно скажу: увлечение моих соотечественников не идет ни в какое сравнение со страстью американцев. Американцы обожают поговорить о своем происхождении, и больше этого они любят только одно – смотреть телевизор.

Это напоминает разговоры про прошлую жизнь. Любая женщина, сменившая, по ее мнению, хотя бы однажды земную оболочку, будет уверять вас, что в прошлой жизни она была королевой Елизаветой или Клеопатрой. Ни одна из них не скажет, что была служанкой или рабыней. Вот то же самое и с генеалогией. Если человек завел разговор на эту тему – будьте уверены, он ни за что не скажет, что происходит от крестьян, возделывавших торфяные болота.

Но сегодня что-то никто не хотел обсудить со мной прародителей. Зато у меня возникло чувство, что кое-кто активно обсуждает меня. Я встретилась глазами с парочкой кузин Эрика, которые шептались, откровенно меня разглядывая, и явно недоумевали, чт́о такая славная девушка делает со стопроцентным геем. Я помахала им рукой. Представьте, это их нисколько не смутило и не побудило подойти и познакомиться со мной.

Я сидела и крутила за ножку бокал с шампанским. Похоже, даже официанты стали обходить меня стороной. Неужели так бросается в глаза, что я всего лишь притворщица, чужак в стае? В стае?.. Ха! Не смешите меня. Уж скорее тогда в своре, которая боится, что Эрик хочет ввести в их круг постороннего человека, который сочтет себя вправе претендовать на наследство.

Я обошла стол и встала так, чтобы огромная ваза с цветами заслонила меня от взглядов злобных кузин.

– Вас оставили в одиночестве?

Это был врач миссис Нордофф. Он неслышно вырос у меня за спиной. Я и не заметила, как он подошел: чуть-чуть выглядывая из-за ярко-желтых роз, я все смотрела на кузин, хихикающих надо мной.

– Ой, вы меня напугали! – воскликнула я. И, немного придя в себя, добавила: – Эрик пошел поговорить с мамой.

– Именно поэтому я решил, что мне стоит пойти пообщаться с вами.

– Благородный поступок. Спасибо.

– Не благодарите. Я очень этому рад.

Врач улыбнулся, и это была единственная искренняя улыбка, которую я увидела за весь день. Я уже успела убедиться в том, что семья Нордоффов обладает очень специфической мимикой. От того выражения лица, которое они называют улыбкой, не то что кровь стынет в жилах – ртуть, и та замерзла бы.

– Меня зовут Скотт, – представился врач. – Скотт Уолкер.

– Лиза Джордан.

Я протянула ему руку, и он энергично пожал ее.

– Чует мое сердце, что Эрику и миссис Нордофф есть о чем поговорить, – предположил мой новый знакомый, подсаживаясь ко мне. – Вообще на чужом семейном торжестве чувствуешь себя неуютно, особенно когда спутник на какое-то время оставляет тебя. Кругом незнакомые люди, все внимание которых поглощено пересказом друг другу новостей и сплетен о родственниках.

– А вы вроде бы не скучаете, – заметила я, – да и вниманием не обделены.

– И не говорите. Вот, например, замечательно провел последние полчаса, обсуждая с одним из гостей мучающий его геморрой. Сами понимаете, с докторами все хотят поговорить. Но только на одну тему: людям не терпится обсудить свое здоровье с врачом, пусть даже малознакомым.

– Да, кстати, не посмотрите мое колено? – пошутила я.

– Не отказался бы, – улыбнулся он.

– Вы на чем специализируетесь? – поинтересовалась я, и тотчас добавила: – Ничего, что и я спрашиваю вас о работе?

– Я онколог. Специалист по раковым заболеваниям. В основном занимаюсь раком груди.

– Понятно. Специалист по шарам? – улыбнулась я. Скотт посмотрел на меня изумленно и даже немного испуганно.

– Извините, – смутилась я. – Дурацкая шутка.

Он с облегчением рассмеялся и сказал:

– Да нет, это вы меня извините. Просто сразу не сообразил, что за шары.

– Скажите мне, пожалуйста, а что привело вас сюда, на свадьбу племянницы миссис Нордофф? – спросила я, чтобы поскорее сменить тему.

– Миссис Нордофф буквально только что провела благотворительный аукцион, на котором в пользу моей клиники было собрано полмиллиона долларов. За эти деньги я готов хоть на голову встать, лишь бы она была довольна.

– Да, нехилая сумма.

– Миссис Нордофф – потрясающая женщина. Среди ее друзей немало по-настоящему богатых людей, и мне почему-то кажется, что почти никто из них не сможет отказать ей помочь в финансировании очередного благотворительного проекта, если миссис Нордофф лично попросит их об этом.

– То есть вам с ней просто повезло?

– Именно. Таких людей в наше время встречаешь нечасто.

С нашего со Скоттом места была видна та часть гостиничного холла, где расположились Эрик и миссис Нордофф. Судя по их мимике и жестикуляции, разговор шел бурный. Некоторое время мы со Скоттом непроизвольно смотрели в их сторону. Скотт первым ощутил неловкость. Он сочувственно вздохнул и, обернувшись ко мне, завел разговор о другом.

– Ну и как вам Лос-Анджелес?

– А? – вздрогнув, переспросила я. – Что вы сказали? А, Лос-Анджелес! Здесь здорово. Калифорния – это вообще сказка. Наверное, это говорит о моем дурном вкусе или отсталости, – усмехнулась я. – Кажется, сейчас считается продвинутым любить Нью-Йорк?

Скотта это явно развеселило. Он улыбнулся:

– А по-моему, вы абсолютно правы. Здесь, на Западном побережье, действительно здорово. Я и сам перебрался сюда из Нью-Йорка.

– А что, здесь клиника лучше?

– Признаюсь вам, причины, по которым я сделал это, были не столь благородны. Если быть точным, то я попросту сбежал сюда.

– Было от кого?

Вместо ответа Скотт поднял бокал шампанского и сделал большой глоток.

– Можете не отвечать, – сказала я. – Я и сама сбежала. А неплохой отель, да?

– И вид замечательный.

Вид открывался действительно великолепный. Особое очарование ему придавала белоснежная яхта, как раз появившаяся на горизонте.

– Вообще вид из окна – это самое важное в доме, – продолжала я ворковать. – Непринципиально даже, как там внутри, главное – если в окно видно, например, море.

– Согласен. Это помогает почувствовать, что жизнь несоизмеримо больше нас самих, – сказал Скотт. – Пациентам, дела которых совсем плохи, я всегда советую побольше смотреть на море. Это помогает отвлечься от грустных мыслей.

– И понимаешь, как мало значат для мироздания все твои беды и проблемы, – вздохнула я.

– Да. Это мне и нравится. В конце концов, любой из нас не более значим для этого мира, чем, например, вон тот букет. Согласитесь, Лиза, наши судьбы – это всего лишь едва заметные мазки на огромном полотне жизни, и осознать все величие этого полотна нам просто не дано. Живы мы или умерли – волны не перестанут набегать на берег. Осознание этого дарит свободу.

– Как-то это мрачно…

– А может, потанцуем? – неожиданно спросил Скотт, и его улыбки оказалось достаточно, чтобы я вспомнила – не все в мире так уж плохо.

Оркестр как раз заиграл «Давай забудем обо всем». Эта песня была гимном нашего недолгого романа с Брайаном Кореном, свидетелем на свадьбе Билла и Мэри и вторым по значимости «бывшим» в моей жизни.

Мы со Скоттом вышли на танцплощадку. По правде говоря, я опасалась, что воспоминания нахлынут на меня и я не смогу сдержать эмоций. Но Скотт улыбнулся, и мы легко закружились в ритме мелодии. Все же это было как-то нереально: раньше, услышав эту музыку, я бы разрыдалась, а теперь вот танцую с первым встречным, и мне хорошо, и я не надрываю душу воспоминаниями о том, что было безвозвратно утеряно вместе с Брайаном. Значит, все и правда проходит рано или поздно… Неужели так будет и с песней…

– «Бруксайд», – прошептала я себе под нос.

– Что? – спросил Скотт.

– Да так, случайно вспомнила один ресторанчик, где мы с Эриком были на прошлой неделе, – выкрутилась я.

– Понятно.

– Не обращайте внимания. Танцуем!

Я сосредоточилась на ритме. Еще не хватало сбиться на мелодию «Бруксайда» и наступить Скотту на ногу. Танцевал он, кстати, просто великолепно: был прекрасным партнером и вел легко и непринужденно. Мы грациозно проплывали мимо все новых пар, выходящих на площадку вслед за нами.

– Где вы научились так хорошо танцевать? – спросила я.

– В школе. Нам предлагали на выбор бальные танцы или резьбу по дереву.

– Обожаю танцевать, – призналась я. – Я тоже занималась танцами в колледже и даже выступала на конкурсах.

– Здорово.

– К сожалению, моя танцевальная карьера закончилась довольно быстро – мы с партнером переругались.

– Он что, наступил вам на ногу?

– Не наступил, а сломал. Я оказалась в гипсе прямо накануне первого выступления.

– Понятно.

– Ну а после колледжа, сами понимаете, было уже не до фокстрота.

– Насколько я знаю, английские мужчины не очень любят танцевать?

– Вообще-то любят, но не такие танцы.

И тут, вальсируя со Скоттом под песню, которая ассоциировалась у меня с Брайаном, я почему-то вспомнила, как мы танцевали с Ричардом. Точнее, как я прыгала и скакала перед ним на дискотеке, пытаясь вовлечь Ричарда в танец, а он только неловко переминался с ноги на ногу и страдальчески закатывал глаза, моля отпустить его в бар.

Стойкая нелюбовь Ричарда к танцам оказалась для меня неприятным сюрпризом. Но я не позволяла себе делать из этого трагедию. В конце концов, жизнь – не одни только танцы. И все же как приятно, когда тебя ведет в танце красивый мужчина, бережно придерживая за талию, словно ты – хрупкая статуэтка. Ничего более романтичного я и представить себе не могу. Романтичного и эротичного.

А тем временем оркестр закончил «Давай забудем обо всем» и заиграл «Как ты красива сегодня». Должна признаться, я люблю старые песни. Те самые, которые Ричард называл «бабушкин сундук». Скотт повел медленнее, голова у меня слегка кружилась, и я вдруг поняла, что шампанского было выпито немало. Глаза сами собой закрылись. «Настанет день, когда…»

Голова моя склонилась на плечо Скотта. Какой приятный запах! Смесь отутюженного хлопка и дорогого одеколона, теплый и острый аромат, обволакивающая волна накрывала нас при каждом движении тел, согретых в танце. Я глубоко вздохнула, напевая про себя звучавшую в тот момент песню «Щека к щеке».

– О боже, какое блаженство…

– Простите…

Я мгновенно пришла в себя.

– Простите… тут… ваша сережка… Вы меня укололи.

– Ох, извините.

Я прикоснулась к сережке-гвоздику с острым циркониевым кончиком. Не холодное оружие, конечно, но не хотелось бы, чтобы такая в меня впилась. Во избежание дальнейших недоразумений мы немного отодвинулись друг от друга и продолжали танцевать на более почтительном расстоянии, что было здесь более уместно.

– Ну так вот, – сказал Скотт, – о чем мы говорили? Да, о миссис Нордофф. Должен вам сказать, что она – широкой души человек.

– Очень широкой, – поспешно согласилась я. Надо же было что-то сказать.

– Будет просто прекрасно, если они с Эриком помирятся.

– Конечно!

– Я полагаю, ваше присутствие здесь, на свадьбе, будет в некотором роде способствовать этому примирению. Вы с Эриком давно… знакомы?

– Сто лет, – соврала я.

– А где вы познакомились?

– В одном ночном клубе, – ответила я. – Есть у нас один такой… закрытый… только для своих.

– Что-то вроде университетского клуба? – спросил Скотт.

– Да, типа того.

– Эрику крупно повезло.

Я чуть было не брякнула, что это мне крупно повезло, но вовсе не потому, что судьба свела меня с Эриком Нордоффом. Скотт смотрел на меня в упор. Глядя в эти бархатные карие глаза, я провела языком по губам. Мне показалось, что он готов произнести за меня сокровенные слова.

– Извините, – послышалось рядом.

Ну вот и все – момент упущен.

К нам подошла одна из кузин Эрика. Одна из тех двойняшек, которых сам Эрик называл копиями сестер-курилок небезызвестной Мардж Симпсон.

– Извините, но мне показалось, Эрик сам не прочь потанцевать со своей девушкой, – встряла она в наш разговор в самый неподходящий момент. – Вы танцуете уже полчаса.

– Что? Ах да, конечно.

Скотт тотчас же выпустил мою руку, причем сделал это с такой поспешностью, словно обжегся.

– Прошу прощения, Лиза, я, кажется, украл вас у остальных.

– Я была только рада, – поспешила я заверить его.

Сельма втиснулась между нами.

– Теперь моя очередь, – сказала она с плотоядной улыбкой, хватая Скотта за руку и прижимаясь к нему всем телом.

К этому времени Эрик и миссис Нордофф уже вернулись из холла и сидели за столом. Я направилась к ним, но на полдороге не удержалась и обернулась. Скотт кружил с Сельмой в центре зала, обнимая ее за талию, но вовсе не прижимая к себе так близко, как меня. Только сейчас я поняла, как двусмысленно мы с ним смотрелись, когда танцевали практически в объятиях друг друга.

– Лиза! – обратилась ко мне Эльспет Нордофф и указала на соседний стул. – Садись к нам. Мы с Эриком как раз говорили о докторе Уолкере.

– Приятный человек.

– Тебе он тоже понравился? Ну хорошо, – сказала матушка и вернулась к любимой всеми пожилыми людьми теме собственного здоровья: – Доктор Уолкер настаивает на том, чтобы я не переутомлялась и как можно больше отдыхала. Похоже, он не совсем понимает, что у меня есть некоторые обязательства перед людьми. Что, спрашивается, станет с Женским библейским кружком, если я перестану им заниматься? Вот, например, в прошлый раз я доверила Мэрилин организацию очередного заседания, и что мы получили? Дискуссию на тему возможности рукоположения женщин в сан священника. Естественно, половина дам, состоявших в нашем кружке, уже сообщили мне о своем твердом намерении никогда в жизни больше не показываться в стенах этого «богопротивного заведения».

Эрик энергично кивал.

– А взять Попечительский совет галереи? Кто, кроме меня, сможет организовать курс лекций по истории искусства или ежегодный прием с балом? Попробуйте-ка убедить некоторых художников бесплатно предоставить свои картины в качестве призов для благотворительной лотереи.

– Столько работать? Вы же себя в могилу сведете!

Эрик уронил ложку в чашку с кофе, забрызгав белоснежную скатерть. Миссис Нордофф просто молча смотрела на меня.

– Лиза, – сказал Эрик страшным голосом. – Маме недавно поставили диагноз: у нее рак, очень редкая форма.

У меня не было слов. Я, открыв рот, в ужасе смотрела на миссис Нордофф, а та лишь кивала головой в подтверждение слов сына.

– Извините, – выдавила я наконец.

– Да нет, ничего, вы же не знали, – тихо ответила миссис Нордофф.

– Мама, ты уверена, что тебя лечат правильно?

– По крайней мере, они очень стараются. Доктор Уолкер лично проводил химиотерапию, но был вынужден признать, что на этой стадии болезни все лечение сводится только к снятию симптомов и приему болеутоляющих. О выздоровлении речь уже не идет.

– Должно же быть какое-то лекарство?

– Эрик, дорогой, не нужно сердиться ни на врачей, ни на судьбу. Гнев сжигает людей изнутри и не делает их лучше. Я свое пожила и не ропщу. Надеюсь, я была не самым плохим человеком. Я много трудилась. И всегда старалась быть хорошей матерью.

– Ты самая лучшая мать на свете! – воскликнул Эрик.

Миссис Нордофф просияла. В ее глазах стояли слезы.

– Стоило жить ради того, чтобы услышать эти слова. Я счастливый человек, Эрик. Если пришло мое время, я уйду достойно и со смирением в сердце. По крайней мере, судьба дала мне возможность попрощаться с близкими. Не то что бедной миссис Эддисон.

– Миссис Эддисон? А что с ней случилось?

– Ударило током. Короткое замыкание. Умерла прямо на массажном столе в центре коррекции веса. Ее будут хоронить в закрытом гробу.

К нашему разговору присоединилась тетя Кэтрин.

– Ну что, я вижу, ты уже познакомилась с очаровательной девушкой Эрика? – сказала она, обращаясь к миссис Нордофф. – Должна признаться, в нашей семье кое-кто уже стал сомневаться в том, что Эрик когда-то остепенится. Но вам, Лиза, удалось почти невозможное. Вы, должно быть, какая-то особенная, не такая, как все.

– Так и есть, – с энтузиазмом сказала Эльспет Нордофф. – Лиза, кстати, закончила Оксфордский университет.

– Ну надо же! С ума сойти!

– И она из очень хорошей семьи. Из доброй старой Англии!

Я закусила губу, чтобы не рассмеяться. Вот мама бы порадовалась!

– И чем же вы занимаетесь в Америке? – полюбопытствовала тетя Кэтрин.

– Да так… Живу… Хожу на кинопробы… Я, так сказать, актриса.

Тетя Кэтрин взглянула на меня удивленно и неодобрительно. Я наскоро стала сочинять, что рассматриваю только предложения сниматься в экранизациях Шекспира или Толстого, но тут мне на помощь подоспела Эльспет Нордофф.

– Она играет только классический репертуар. Кроме того, как только они с Эриком поженятся, Лиза собирается посвятить себя совсем другим вещам.

Эрик по привычке принялся с энтузиазмом кивать, но, как только до него дошел смысл маминых слов, голова его затряслась, как в истерическом припадке.

Жениться? Эрик с опаской взглянул на меня. Я с не меньшим изумлением посмотрела на него. Мы оба побледнели от ужаса.

– Ой, ты хотел преподнести сюрприз, а я все испортила?! – всплеснула руками мама Эрика. – Лиза, детка, ну прости. Он взял с меня слово, что я не выдам его, но я, как видишь, проговорилась. Дорогая, Эрик собирался сделать тебе предложение сразу после этой свадьбы. Но ведь ты скажешь «да», правда? Просто не верю, что у тебя могут возникнуть сомнения. Ведь одного взгляда на вас достаточно, чтобы понять – вы просто созданы друг для друга!

Тетя Кэтрин медленно подняла руку, чтобы поставить на место отвисшую челюсть. Эрик ошарашенно глядел на меня.

– Эрик, – строго сказала я, – ты это… всерьез?

Неожиданно Эрик Нордофф опустился передо мной на колено.

– Лиза… я тут подумал… ты, ну, так сказать… ты выйдешь за меня замуж?

Все звуки на террасе смолкли. Музыкантам махнули, чтобы они прекратили играть. Нас плотным кольцом окружили гости. Я все еще отказывалась верить, что этот кошмар происходит со мной наяву.

Эрик сжал мою руку. Его ладони пылали – мои щеки тоже. Он смотрел на меня снизу вверх с мольбой в глазах. Улыбка так и застыла на его лице. Чего он от меня ждет? Что я должна ему ответить? Я пристально посмотрела Эрику в глаза, пытаясь прочесть ответ. Молит ли он меня об отказе или пытается выразить: скажи «да», а там разберемся? Я еще немного подумала – и выбрала второй вариант.

– О да, да! Разумеется! – Мышцы на лице Эрика немного расслабились. Похоже, я угадала. – Эрик, конечно, я выйду за тебя!

Эрик поднялся с пола, схватил меня в охапку и закружил по залу.

– Ну что, я правильно ответила? – шепотом спросила я.

– Да, да, ты все сделала правильно. Потом разберемся.

А пока мы были вынуждены изображать счастливых влюбленных, решивших пожениться. Оркестр снова заиграл «Да не покинет нас любовь», и на этот раз мы с Эриком оказались в центре внимания. Мы закружились по залу в каком-то безумном, очень быстром вальсе. На наших лицах застыли идиотские улыбки.

– Во мама дает! Не ожидал от нее такого.

– Это ты ей сказал, что мы собираемся пожениться?

– Ну… Пришлось намекнуть ей… Так, между строк.

– Правда – если твоя мама ее узнает – просто убьет ее, – прошептала я, делая вид, что целую Эрика в ухо.

– Насчет этого можешь не беспокоиться. Она умрет раньше, чем все выяснится.

Глава шестнадцатая

– Поздравляю, – сказал Скотт сдержанно и протянул мне руку. Это выглядело как-то слишком официально, и мне показалось, что он тоже почувствовал фальшь своего жеста. Но мне оставалось только пожать ее.

– Спасибо, – сказала я. – Все произошло так неожиданно!

– Это просто прекрасно, а главное, благодаря вам сегодняшний день заканчивается очень романтично.

Мне хотелось сказать ему, что все это не более романтично, чем получить предложение руки и сердца под конец шоу Джерри Спрингера (темой которого, если помните, была особая любовь некоторых людей к своим домашним животным, по-научному называемая зоофилией). Мне хотелось сказать, что Эрик просто лишил меня возможности послать его куда подальше, устроив спектакль на глазах у гостей, а главное, своей любимой мамочки. И еще мне хотелось сказать, что единственной романтической нотой, прозвучавшей для меня за весь день, был танец с ним, Скоттом, под восхитительную музыку. Но ничего этого я не сказала.

– Надеюсь, что мы с вами увидимся на следующем благотворительном балу миссис Нордофф, – сказал мне Скотт и, кивнув на прощание, обернулся к Эрику. – Очень романтично, – сказал он, поздравив «жениха».

– А? Что? – переспросил Эрик. Он выглядел виноватым и пристыженным, как собачка, нагадившая за диваном. – Ну да, да. Настоящая любовь, так сказать.

План Эрика сработал. Мама простила сына, и он снова был принят в лоно семьи. Дорого же ему это обошлось! Вечером, когда мы возвращались в наш номер, я заметила, что Эрика просто трясет. Хорошо еще, что миссис Нордофф последовала рекомендациям врачей и решила не перетруждать себя общением. Вечером мы были избавлены от ее общества.

– Что же я наделал, что же я наделал, что же я наделал, – бормотал Эрик по дороге в номер. – Что же я наделал?

– Ты сделал мне предложение, – напомнила я ему, – за что я тебе очень благодарна. Нет, правда, Эрик, никто еще не предлагал мне руку и сердце. Да не пугайся ты так, это же шутка.

– Не вижу ничего смешного, – огрызнулся Эрик. – Тоже мне шуточки.

– Да ладно, зато ты получишь свою машину, – сказала я. – А я, как ты понимаешь, не буду настаивать на том, чтобы наша помолвка переросла в брак.

– Ты-то не будешь. Мама будет.

– Ну не заставит же она нас на самом деле пожениться. Слушай, есть идея: давай скажем ей, что мы поженимся в две тысячи пятом году. К тому времени она уже умрет.

Эрик посмотрел на меня взглядом щенка, которого пнули так, что он с визгом перелетел через забор.

– Ладно, извини, – вздохнула я.

– Да ничего. Ты тут ни при чем. Я и сам понимаю: она так больна… Если бы не это, я бы вообще чокнулся сегодня.

– Я только не уверена, стоило ли заходить так далеко, – заметила я.

– А что мне оставалось делать? Ты же сама все слышала. Мама смертельно больна. Понятия не имею, как…

– Да я не про это…

– Пойми, я просто хочу, чтобы она была счастлива. Вот и получилось, что, когда мама завела речь, что, знай она, что я наконец остепенился, ей было бы легче доживать последние дни на этом свете, я возьми да и брякни, что так оно и есть: я собираюсь жениться.

– Значит, ты простил ее? Простил, несмотря на то что она отказалась от тебя, узнав, что ты гей?

– Конечно простил. Я же люблю ее. Любовь, Лиз, чувство иррациональное. Логике любовь не подвластна, даже та любовь, которую мы испытываем к родителям. Вот скажи, бывало у тебя в жизни так, что ты любишь человека только сильнее, хотя он тобой все время недоволен и ты чувствуешь себя рядом с ним ничтожеством? Такое возможно лишь по отношению к родителям. Зато какая радость, когда им нравится что-то из того, что ты делаешь! Это же как солнечный луч, пробившийся сквозь черные тучи! Это как тающий по весне лед! Как костер, который тебе наконец-то удалось разжечь из сырых веток!

– Да ты прямо поэт.

– Именно так и я почувствовал себя сегодня, когда посмотрел на маму после того, как сделал тебе предложение. Она смотрела на меня и улыбалась. Понимаешь, Лиза, улыбалась! Мама не улыбалась мне с тех пор, как в первом классе я получил высший балл за хорошее поведение. Ты хотя бы понимаешь, как много это для меня значит? Я имею в виду ее улыбку, понимание того, что она гордится сыном. Она ведь отказалась прийти на премьеру моего дебютного фильма только по той причине, что сочла мой сценарий «Дамской комнаты» вульгарным и недостойным настоящего драматурга. А когда я пригласил ее на церемонию вручения «Золотой пальмовой ветви», она сослалась на то, что у нее, видите ли, неожиданно начался конъюнктивит. Все, что я делал последние двадцать пять лет, мама принимала в штыки. Не сын, а сплошное разочарование. Она и хотела-то от меня немногого: стань я достойным юристом с нормальной сексуальной ориентацией, она была бы вполне довольна. Но вместо этого мама получила извращенного режиссера-гомосексуалиста.

Эрик вытер нос рукавом. Оказывается, он уже плакал.

– Ты что, Эрик! – сказала я. – На вот, возьми, высморкайся.

С этими словами я протянула ему перчатку. Ничего более подходящего у меня не нашлось.

– Я не хотел расстраивать маму. Мне и сейчас нужно только одно – чтобы она не стыдилась меня и чтобы, умирая, вспомнила обо мне как о хорошем сыне. И если для этого мне пришлось в чем-то солгать ей, то… это, наверное, плохо? Скажи, Лиз, я очень виноват перед ней?

Что я могла ему сказать? Мне и самой не раз и не два приходилось обманывать маму, чтобы сохранить сложившееся представление обо мне как об идеальном ребенке. В первый раз я проявила чудеса изворотливости, сказав родителям, что все шоколадные конфеты из шикарного набора, который папа подарил маме на день рождения, когда ей исполнился тридцать один год, съела соседская собачка, каким-то чудом пробравшаяся к нам в дом. С тех пор обман родителей стал для меня привычным делом. Вот и накануне вечером, отправив маме письмо по электронной почте, я не удержалась от того, чтобы слегка не приукрасить действительность, и написала, что на выходных мне предстоит участвовать в театральной постановке, где режиссером будет Эрик Нордофф.

Я давно заметила, что лучше всего выглядит та ложь, в которой правда составляет не меньше семидесяти процентов.

– Разве ты никогда не обманывала свою маму? – дожимал меня Эрик.

– Конечно обманывала. Как и все.

– Вот и скажи, что мне теперь делать?

Моя способность рассуждать здраво, которая и так-то не была моей сильной стороной, практически исчезла под воздействием алкоголя. Самым логичным с моей стороны было бы посоветовать Эрику рассказать мамочке всю правду и не слишком заморачиваться на том, как старушка это воспримет. Кстати, я могла бы оказать ему моральную поддержку, находясь рядом в тот момент, когда «божий одуванчик» начнет поливать сына грязью. Дело вовсе не в жестокости таких признаний. Просто, на мой взгляд, любому человеку, включая миссис Эльспет Нордофф, лучше отправиться на тот свет, зная всю правду о близких, чем до последнего дня жизни пребывать в счастливом неведении. Увы, я почему-то не нашла в себе силы высказать все это Эрику. Да, я проявила слабость, сжалилась над ним и сказала:

– Ну что ж… Похоже, нам придется внести некоторые изменения по ходу пьесы. Будем играть счастливых жениха и невесту.

В тот момент весь мир казался мне ясным и простым. Мне было море по колено, я ощущала в себе колоссальный потенциал и могла играть кого угодно и столько, сколько потребуется.

– Как я понимаю, все твои родственнички пробудут здесь, в гостинице, до завтрашнего вечера?

Эрик утвердительно кивнул.

– В таком случае лучшее, что мы можем сделать, это проваляться в номере до обеда. Посмотрим телевизор, закажем шампанского – пусть все думают, что мы отмечаем помолвку! Никто ничего не заподозрит: ну отдыхают молодые, и бог с ними…

Да, подумала я, это те еще молодые и та еще помолвка…

– С твоей мамой мы встретимся только за обедом. Конечно, придется ломать перед ней комедию. Но ты не бойся, больше часа это не протянется. Придумаем что-нибудь. Скажем, например, что нам нужно срочно возвращаться в Лос-Анджелес, якобы мне необходимо успеть на ближайший самолет до Лондона, чтобы сообщить родителям великую новость.

Эрик вроде бы немного успокоился. Он внимательно посмотрел на меня и спросил:

– Лиза, ты и вправду не откажешься помочь мне еще немного?

– Знаешь что, я не позволю почтенному семейству Нордоффов лишить меня единственного в обозримом будущем шанса переночевать в настоящем пятизвездном отеле. А в качестве платы за сверхурочную работу ты проследишь за тем, чтобы Эд Строссер действительно включил меня в список своих клиентов.

– Идет, – согласился Эрик.

На следующее утро мне было так плохо от выпитого накануне шампанского, что заказать в номер еще одну бутылку просто не пришло в мою больную голову. Эрик пару часов провисел на телефоне, шепотом выясняя отношения с истинным предметом своей любви. Я набрала полную ванну горячей воды, вылив в нее всю халявную пену, которая взбилась чуть ли не до потолка. Потом погрузилась в нее и даже застонала от удовольствия. Я не принимала ванну с тех самых пор, как покинула Англию. Нет, я мылась, конечно, но только под душем. В заплесневелой ванне в нашем домике на пляже лежать, как вы сами понимаете, не хотелось.

Потом позвонила Эльспет Нордофф и предложила нам встретиться в ресторане в полдень. Она приглашала нас на обед.

– Жду вас, мои птенчики! Все уже заказано!

Все это время Эрик сидел обхватив руками голову и слабо постанывал.

– Это всего лишь обед, – сказала я. – Осталось продержаться совсем немного. Подбросишь меня до Лос-Анджелеса, позвонишь маме, скажешь, что я улетела в Лондон, а потом – свобода! Встречайся с кем хочешь! Ну с кем ты там обычно встречаешься…

Эрик согласно закивал головой.

– Но в данный момент, – напомнила я ему, – тебе придется вести себя как мужчине, который только что сделал предложение любимой женщине. А это, между прочим, если ты не в курсе, значит, что ты вполне можешь отнести к машине мои вещи. Тогда мы сможем сбежать отсюда сразу после кофе.

К сожалению, в намерения Эльспет не входило отпустить «птенчиков» на волю с пакетом бутербродов и парой воздушных поцелуев вдогонку. Я надеялась, что мы элегантно пообедаем втроем. Увы…

Когда мы с Эриком появились на открытой террасе, нас встретили звуки нестройного хора родственников и друзей семьи Нордоффов. Дурными голосами они запели «Вот идет невеста». Я успела заметить, что семейный хор выступал в обновленном составе: присоединившийся к клану Нордоффов муж Бобби подпевал наравне со всеми. Нам сообщили, что новобрачные сделали большое одолжение, отложив на день свадебное путешествие ради того, чтобы поздравить нас с Эриком с таким важным событием в жизни.

– Очень мило с вашей стороны, но право же, не стоило беспокоиться, – ответила я за себя и за «жениха». Эрик молчал как пень.

– Девочка, неужели ты думаешь, что я упущу возможность отметить помолвку своего единственного сына? – всплеснув руками, возразила мне Эльспет Нордофф, окончательно похоронив мои надежды смыться из Санта-Барбары с минимальными потерями и как можно скорее.

Нас с Эриком посадили по обе руки от его матери. Справа от Эрика восседала тетя Кэтрин, меня же засунули между «будущей свекровью» и тетей Мадлен. В общем, за столом сидела вся очаровательная семейка. Включая зловредных кузин. Мне почему-то не понравилось, что доктор Скотт Уолкер оказался зажат между ними.

– Мне не терпится познакомиться с тобой получше, – сказала мне Эльспет.

Она была настроена решительно и, судя по всему, давно готовилась к этому допросу. Причем список вопросов был составлен так, что я едва не решила, что меня нанимают в секретари, а не оценивают в качестве будущей невестки. Семья, образование, политические взгляды… Вредные привычки, аллергии, генетические мутации? Ладно, шучу, про мутации меня не спрашивали.

Тем не менее к тому времени, как подали копченого лосося (сама я терпеть не могу копченую рыбу, но Эльспет заказала ее для всех), я уже ответила на такое количество вопросов, что в любой телевикторине мне полагался бы главный приз. Вопросы сыпались на меня один за другим, только успевай отвечать. Утешало одно: Эльспет ни разу не нахмурилась и не посмотрела на меня недовольно. Судя по всему, мои ответы ее вполне устраивали. Наконец настала очередь главного вопроса – на миллион долларов. К счастью, пообщавшись накануне со Скоттом, я получила подсказку и теперь надеялась, что не проколюсь.

– Лиза, как вы относитесь к живописи?

Живопись. Слабость Эльспет Нордофф. Не зря она была членом попечительских советов едва ли не десятка музеев от Лос-Анджелеса до Долины Смерти. Скотт успел рассказать мне, что Эльспет даже согласилась выставить один из принадлежавших ей набросков Пикассо на аукцион и перевела полученные деньги на счет клиники для покупки нового оборудования. В общем, отвечать на поставленный вопрос можно было только утвердительно.

– Я люблю живопись.

Миссис Нордофф выжидательно посмотрела на меня.

– И что именно?

– Ну… Импрессионистов, например, – осторожно призналась я.

– Мазня, – отмахнулась миссис Нордофф небрежно. – У вас есть любимая картина?

Я обратила внимание, что Эрик отложил вилку с ножом и смотрит на меня почти так же напряженно, как его мать. Вот только в его взгляде помимо напряжения читалась еще и мольба: «Ну, не подведи меня – угадай, что маме нужно».

– Моя любимая картина? – задумчиво протянула я, стараясь выиграть время. – Какая же у меня любимая картина?

Вся эта ситуация напомнила мне один случай. Однажды я уже чувствовала себя так – в тот день, когда сдавала экзамен по французскому. Не в силах вспомнить, на нервной почве, как произносится по-французски слово «пианист», я возьми да и брякни перед комиссией что-то вроде «пенис». Вот и сейчас мне в голову не лезло ничего, кроме «Кувшинок» Моне. Учитывая, как миссис Нордофф перекосило при упоминании импрессионистов, называть эту картину было бы глупо. Я плохо запоминаю названия. «Мона Лиза»… «Подсолнухи» Ван Гога… Наконец я выпалила название той картины, которую вряд ли смогла бы забыть.

– «Мистер и миссис Кларк и кот их Перси», – сказала я. – Дэвида Хокни. В этой картине он переворачивает традиционное представление о портрете с ног на голову. Мужчина сидит, а не стоит. И тем не менее именно он является доминирующей фигурой на полотне – благодаря противоречивой агрессивно-безжизненной позе.

– Похоже, эта картина действительно врезалась вам в память, – заметила миссис Нордофф.

– Ну не знаю…

Мне показалось, что в голосе пожилой дамы прозвучала ирония, но, встретившись с ней взглядом, я поняла, что миссис Нордофф искренне и с одобрением улыбается мне – в первый раз за все время нашего знакомства.

Она и сама не понимала, насколько попала в точку, сказав «врезалась в память». Другое дело, что эта картина имела для меня такое большое значение вовсе не из-за художественных достоинств. Это была любимая картина Ричарда. Сколько раз он говорил мне о ней! Да-да, это была именно его любимая картина, а не моя. Лично мне куда больше нравился старый добрый Моне с его «Кувшинками». Впрочем, свои истинные предпочтения я вряд ли смогла бы внятно обосновать даже в том случае, если бы миссис Нордофф не раскритиковала их в пух и прах. Я всегда обходилась банальной фразой «мне просто нравится», в то время как Ричард мог привести тысячи доводов, как сугубо субъективных, так и строго академических, в пользу того, что этот известный портрет кисти Дэвида Хокни является величайшим произведением мировой живописи. Картина «Мистер и миссис Кларк с Перси» была источником вдохновения для Ричарда. Ему очень хотелось научиться схватывать образы своих моделей в той же манере, в какой Хокни удалось запечатлеть своего лучшего друга и его жену.

В общем, если уж говорить о том, чт́о врезалось мне в память, то, помимо самой картины, не меньшее количество воспоминаний у меня было связано с Ричардом: вот мы стоим в зале галереи Тейт перед портретом Кларков, он обнимает меня, кладет голову мне на плечо и шепчет на ухо какую-то ерунду о том, почему именно эта картина приводит его в восторг.

– Должно быть, вы знаете, что мистер Хокни теперь живет и творит в Лос-Анджелесе, – гордо сказала миссис Нордофф. – У меня, кстати, есть парочка его небольших работ. А еще одно его полотно висит дома у Эрика. Я подарила ему эту картину на восемнадцатилетие. Представляю, как вы обрадовались, увидев ее! Правда, замечательная работа?

Я охотно закивала. На самом деле никакой картины Хокни у Эрика я не видела, а если бы и увидела, то вряд ли обратила бы на нее внимание.

– Да ведь мы же опаздываем! – воскликнул Эрик, соизволив наконец прийти мне на помощь.

Удовлетворив любопытство и удостоверившись в том, что в качестве невестки у нее будет не какая-нибудь серость, миссис Нордофф («можешь называть меня Эльспет») соизволила наконец отпустить нас. К машине мы направились едва ли не бегом, не переставая при этом махать на прощание. Мы рванули прочь на такой скорости, что это было даже невежливо. Оказавшись на безопасном расстоянии от отеля «Билтмор» и очаровательных родственников, мы притормозили у первого попавшегося бара и заказали себе по двойному виски со льдом.

– За свободу! – поднял тост Эрик, распуская узел на галстуке. – Наконец-то я снова могу быть самим собой!

– Как насчет моего гонорара? – поинтересовалась я. – Надеюсь, я его заслужила?

– На все сто!

– Что скажешь, я ей понравилась?

– Да мама от тебя просто в восторге! – заверил меня Эрик. – Я даже не ожидал, что ты так здорово разбираешься в живописи.

– Да брось ты, – отмахнулась я, – должна признаться, мне просто удалось удачно вставить пару цитат из одного учебника по истории искусства.

– Так цитировать тоже нужно уметь. У тебя, по крайней мере, все было к месту. Лично я поверил в то, что ты знаешь, о чем говоришь. Мама тоже купилась. За что тебе спасибо.

Эрику явно стало легче. Ласковый взгляд и пара добрых слов от матери оказались для него идеальным антидепрессантом. У него даже морщины на лице разгладились.

– Знаешь, что во всем этом самое главное? – спросил он меня.

– Что?

– А то, что мама даже спросила, что я сейчас снимаю. Ты как раз ненадолго вышла перед самым отъездом, а она взяла меня за руку и сказала, что видела «Дамскую комнату». А потом добавила, что, с ее точки зрения, я вполне смогу стать великим режиссером. Представляешь себе, Лиз? Даже не просто хорошим, а великим!

– Здорово!

– Для меня это важнее, чем получить «Оскар». Да, слушай, видела бы ты глаза мамы в тот момент, когда я сказал ей, какой фильм собираюсь снимать.

– Ну и какой же?

– Буду экранизировать Толстого. «Воскресение».

– Ничего себе! Ну ты и замахнулся!

Я вспомнила, что подпирала какой-то толстой книгой дверь прошлым летом, чтобы в доме не было так душно, и у меня возникло глубокое подозрение, что это был именно этот роман.

– Вот и мама одобряет мой выбор. Она даже сказала, что всегда знала, что рано или поздно сможет гордиться мной.

Эрик вытер глаза салфеткой, и мне даже показалось, что сейчас мы оба разрыдаемся, как участники шоу Опры Уинфри. Но все же мы смогли взять себя в руки. Эрик первым собрался с мыслями.

– Хочешь, заедем ко мне по дороге, – предложил он, – посмотришь моего Хокни.

– Да нет, спасибо. Честно говоря, я не поклонница Хокни, – вежливо отказалась я. – Поеду лучше домой.

Сидя в роскошной машине, все еще в платье и пиджаке от Армани, я вспоминала разговор за обедом. Надо же, как все сложилось… «Мистер и миссис Кларк с Перси», Хокни. Хокни – любимый художник Ричарда, одну из последних работ которого можно посмотреть у Эрика дома. Ричард был бы в восторге, предоставься ему такая возможность. Одним тем, что я не поехала смотреть эту картину, я как бы показала Ричарду язык, пусть даже издалека. «Вот так, – словно говорила я ему, – плевать мне на все то, что тебе интересно и дорого. Плевать. Меня это больше не волнует. По крайней мере не должно волновать».

Это был маленький бунт. Пускай детский. Но, следует признать, легче мне не стало.

Глава семнадцатая

Эрик высадил меня в полумиле от моего дома. Он почему-то решил, что не стоит заезжать в наш квартал в открытом кабриолете. Пожалуй, он был прав. Помахав ему на прощание, я отправилась домой. Чувствовала я себя как Золушка после бала. Дома я убрала шикарные туфли в шкаф и переоделась. Наряд от Армани заменили кричащие разноцветные шмотки, в которых я пошла на работу, – в «Ледибойз» была как раз моя смена.

Джо все так же выступал вместо Саши Тристель. Под утро, когда мы возвращались, я рассказала ему про свадьбу. Джо от души посмеялся над тем, как я удостоилась предложения руки и сердца.

– Мне тут Брэнди нагадала скорое замужество, – грустно вздохнула я, – но, надеюсь, она имела в виду не это.

Мне не терпелось спросить ее об этом, а заодно и поделиться впечатлениями о поездке в Санта-Барбару. До работы мы с ней не виделись – Брэнди уехала куда-то на очередные пробы.

– Слушай, а как у Брэнди прошла последняя встреча? – спросила я Джо.

– Понятия не имею. Я еще не видел ее.

Когда мы с Джо подъехали к дому в шесть утра, Брэнди сидела на ступеньках крыльца. В руках у нее дымилась сигарета.

– Ты что, куришь? – удивилась я. – Ты же вроде бросила?

Джо стрельнул у Брэнди сигарету и, усыпив нашу бдительность, первым проскользнул в ванную. Опять вся горячая вода достанется ему, недовольно подумала я. Нам с Брэнди обычно хватало запаса в водогрее, чтобы помыться обеим. Другое дело Джо. Он, как «настоящая женщина», выливал всю воду из бака, если успевал влезть под душ первым, и мы вынуждены были мыться холодной водой. Раньше, когда мы жили в Англии, он мылся не чаще чем раз в месяц, да и то если ему вдруг приходило в голову, что ФБР пустило по его следу ищеек. Теперь Джо ударился в другую крайность и, как маньячка-чистюля, готов был чистить зубы после каждого драже «Тик-так». В общем, единственное, что не устраивало меня в новом образе Толстого Джо, это его чрезмерная страсть к водным процедурам.

В любой другой день Брэнди непременно крикнула бы ему вслед что-нибудь вроде: «Не забудь, что ты здесь живешь не один. Помни о ближнем!» Но сегодня она почему-то промолчала.

Вместо этого подруга посмотрела на меня снизу вверх и, не выпуская изо рта сигарету, изобразила жалкое подобие улыбки. Что-то с ней было не так. Я смотрела на Брэнди и не могла понять, что именно изменилось в ее лице. Вот так же было, когда мне в юности сняли скобки с зубов и все знакомые говорили: «Ты как-то изменилась», но не могли сообразить, в чем дело. Я снова взглянула на Брэнди, и меня осенило: она была не накрашена. Нет, я не могу сказать, что без грима она была некрасивой, но дело в том, что даже я, прожив с ней бок о бок почти полгода, еще ни разу не видела подругу без косметики. Брэнди всегда была при параде, даже в шесть утра (исключая те часы, которые она проводила с маской из авокадо на лице). Но дело было даже не в отсутствии макияжа. Брэнди была сама не своя, она выглядела усталой и измотанной.

Я подсела к ней на ступеньку и некоторое время мы молча созерцали открывавшийся с нашего крыльца вид. Видом, впрочем, был искореженный кузов сгоревшей машины, который неделю назад кто-то приволок к нашему дому и бросил здесь. В лучах рассвета и это смотрится неплохо, утешила себя я.

– Что-то случилось? – спросила я наконец у Брэнди.

– Да нет, ничего, – ответила она.

Когда человек так отвечает, становится ясно, что у него неприятности.

Я знала, что накануне Брэнди неожиданно вызвали на внеочередные пробы: шел отбор на эпизоды в одном комедийном сериале. Никакой важной роли, так, помелькать, помахать волосами, облизнуть губки.

– Что, плохо прошло? – спросила я.

– Можно и так сказать. – Она глубоко затянулась и щелчком отправила сигарету прямо в центр муравьиной дорожки, которая пролегала из сада через крыльцо к нам на кухню (последний месяц муравьи исправно и неутомимо перетаскивали к себе всю не спрятанную в холодильник еду).

– Да что случилось-то? – спросила я. – Опять раздеваться пришлось?

Брэнди кивнула.

– Ну что ж, – начала я, – ты ведь и сама понимаешь, чего можно ждать, если пробуешься на роль в фильме с названием «Куколки из спальни». Поговори об этом в агентстве. Пусть подбирают тебе другие предложения. В конце концов, не хочешь раздеваться – тебя никто и не заставит.

– Что значит «не хочешь»? Тоже мне, проблема – снять лифчик перед камерой…

– Ты серьезно?

– Да абсолютно. Если бы я не переживала из-за того, что мне не стыдно это делать, я вообще бы об этом не задумывалась. А так, сама понимаешь, отголоски католического воспитания…

– Тогда в чем дело? – бросила я беззаботно. – Какие проблемы могут быть у актрисы, которая не смущается сниматься голышом?

Брэнди отсутствующим взглядом уставилась в пространство и только покусывала верхнюю губу. Казалось, она меня не слышит. Я вдруг поняла, что подруга изо всех сил пытается не расплакаться.

– Тебе сказали, что ты плохая актриса? – сделала я еще одну попытку разговорить ее.

– Нет.

– Сказали, что ты уже старовата для этой роли?

– Нет, – отвечала она. – Нет.

Несмотря на то что Брэнди изо всех сил старалась держать себя в руках, у нее по щеке скатилась большая слеза.

– Не в этом дело, – повторила она, закрывая лицо ладонями. – Совсем не в этом.

Брэнди разрыдалась, плечи ее вздрагивали.

Я обняла подругу, погладила по голове, даже поцеловала в макушку. Бесполезно. Она продолжала плакать. Я не знала, что и думать. Все было не так, как обычно. В конце концов, Брэнди не впервые возвращалась с проб, не получив приглашения на роль. Обычно ее расстройство внешне выражалось максимум в том, что, пустив слезу-другую (чтобы только тушь не потекла), она выходила во двор и начинала бой с тенью, отрабатывая приемы джиу-джитсу на воображаемом режиссере. Продолжалось это до тех пор, пока невидимый обидчик не оказывался поверженным и втоптанным в землю.

Видимо, на этот раз неудача стала последней каплей. Брэнди жила в Лос-Анджелесе уже три года. Конечно, с некоторых пор ей уже не приходилось обитать в машине, но, положа руку на сердце, наша лачуга не сильно выигрывала по сравнению со старым «ниссаном». И хотя Брэнди сказала, что может запросто раздеться перед камерой, прозвучало это как-то неубедительно. По всей видимости, плакала она из-за того, что очередная роль ускользнула от нее к более молодой актрисе.

Дело в том, что Брэнди чаще всего доставались роли девочек-подростков и студенток. В таком амплуа она числилась и в агентстве. Естественно, что рано или поздно это должно было закончиться. Брэнди, видимо, просто осознала, что ее время истекло. В таком возрасте мечтать о начале серьезной актерской карьеры глупо. В общем, Камерон Диас может спать спокойно – Брэнди не станет ее конкуренткой. Равно как и конкуренткой Дженнифер Лопес. На пятки Брэнди и другим непробившимся актрисам в возрасте под тридцать наступает целый полк охотниц за удачей в возрасте слегка за двадцать. У них такие же ноги, такая же грудь, такие же волосы – только всё посвежее. А то, что они про «Дюран-Дюран» и слыхом не слыхивали, так что с того?

– Не расстраивайся, – попыталась я утешить Брэнди, – рано или поздно всем нам придется пройти через это. Тебе просто нужно поменять амплуа. Брэнди, у тебя еще все впереди. Поговоришь с агентом, пусть он вызывает тебя на пробы на роли женщин постарше. Хар́актерные роли. Рене Руссо до сорока лет вообще никто не знал. Зато потом… А ты, кстати, даже чем-то похожа на нее.

Брэнди подняла голову и посмотрела на меня. Похоже, мои попытки утешить ее были тщетны.

– Да не в этом дело, – тихо прошептала она. – Я не боюсь состариться, Лиз. Это хуже, намного хуже, – она глубоко и горько вздохнула. – О боже…

– Что может быть хуже?

Брэнди закрыла глаза, словно в очередной раз вспоминая о чем-то тяжелом, таком, что даже нельзя произнести вслух.

– На пробах мне велели раздеться, а потом ко мне подошел ассистент режиссера и сказал, что у меня с грудью что-то не так.

– Вот скотина! – вздохнула я с облегчением. – Сказал бы спасибо, что у тебя все настоящее, а не из силикона.

– Уж лучше бы из силикона, – процедила Брэнди сквозь зубы. – Тогда, возможно, у меня не было бы рака груди.

– Брэнди, ты преувеличиваешь, – пробовала я урезонить ее, проходя следом за подругой в комнату. Но когда мы вошли, она сняла футболку и показала мне складку на груди, рядом с подмышкой. Складка была похожа на шов или на старый шрам. Тут и мне тоже стало страшно.

– Потрогай, – скорее скомандовала, чем попросила, Брэнди. – Давай. Потрогай и скажи, преувеличиваю я или нет.

Я робко протянула руку и дотронулась до груди Брэнди. Это было легкое прикосновение, и я не почувствовала ничего, кроме острого смущения. Но Брэнди положила свою руку поверх моей, надавила посильнее, и тут действительно я, кажется, почувствовала нечто. Оно было похоже на маленький шарик. Крошечный, чуть больше горошины.

– Не надо делать преждевременных выводов, – авторитетно заявила я. В глубине души мне было очень стыдно за огромное облегчение, которое я испытала, когда Брэнди снова надела футболку. – Опухоли разные бывают. В первую очередь надо выяснить, злокачественная она или доброкачественная. Потому что в большинстве случаев опухоли доброкачественные.

– Это с моей-то наследственностью? Да у меня мать умерла от рака груди!

– Но она же была значительно старше тебя, – не сдавалась я. – Пока рано бить тревогу, – добавила я веско. Я скорее старалась убедить в этом себя, чем Брэнди. – Мы позвоним твоему врачу и запишемся на прием прямо сегодня днем. Если хочешь, я схожу с тобой.

– Да нет у меня никакого врача!

– Ты не закреплена ни за каким врачом в Венис-Бич?

– Да нигде я не закреплена! У меня вообще нет медицинского полиса.

До меня не сразу дошел смысл ее слов, но, когда я наконец поняла всю важность того, что Брэнди только что сообщила, мне стало страшно.

– Мы что-нибудь придумаем, – тут же сказала я уверенно. – Безвыходных положений не бывает.

Эту, последнюю, фразу я прочла на плакатике, который висел у Брэнди на стенке шкафа, с внутренней стороны дверцы. «Победа будет за мной» – говорилось на открытке, которую Брэнди прикрепила к зеркалу в своей комнате.

– Победа будет за тобой, – сказала я уверенно.

Брэнди издала неопределенный звук – то ли шмыгнула носом, то ли фыркнула.

– Правда, Брэнди, ты же непобедима!

Оказалось, что Брэнди даже в голову не приходило обзавестись полисом медицинского страхования и платить ежемесячные взносы. Она сказала, что ей это казалось пустой тратой денег. По ее мнению, полисами должны обзаводиться больные или семейные, то есть те, у кого есть реальная опасность угодить в больницу. Она же была еще молода, ничего у нее не болело. И зачем, спрашивается, отдавать деньги кому-то, когда самой нужны новые вещи, маникюр, педикюр и прическа для кинопроб? Каждый свободный цент она с готовностью тратила на наведение лоска, а лоск наводила, чтобы получить следующую работу, где можно будет заработать еще немного.

Я не собиралась читать Брэнди лекцию, прекрасно понимая, что на ее месте тоже задвинула бы медицинский полис на задний план. Мне просто повезло, что в той стране, откуда я приехала, страховка необязательна – если что, и так вылечат.

В тот же день мы с Брэнди поехали в ближайшую больницу и, проведя там некоторое время, я впервые в жизни почувствовала гордость за британскую систему здравоохранения. Нет, конечно, сидя в очереди к бесплатному врачу, особой радости в любом случае не испытываешь. Врачи и медсестры, работающие в государственных клиниках, всегда перегружены работой, в любой стране мира. Другое дело, что у нас, в Англии, у человека не возникает, по крайней мере, ощущения, что, не будь у него кредитной карты страховой компании, ему не видать бы медицинского обслуживания нормального уровня как своих ушей.

В приемном покое мы сидели в одной очереди с теми нищими и бездомными, которые обычно выпрашивали у меня деньги. В какой-то момент в одном из кабинетов раздались пьяные крики и, судя по звукам, даже началась драка. Брэнди сидела сжавшись в комок и подтянув под себя ноги. Никогда раньше не видела я ее такой напуганной. Она замкнулась в себе, словно залезла в ракушку. Как будто она, утратив характерную уверенность в себе, превратилась в беззащитного ребенка; от волевой женщины, твердо идущей к намеченной цели, не осталось и следа. Рядом со мной сидела маленькая девочка из провинциального городка, которой в этот момент больше всего на свете хотелось оказаться где угодно, только не в больнице.

Я понимала, что с ней творится. Этот страх знаком любой женщине. Практически у каждой из нас найдется подруга, знакомая или родственница, у которой врачи обнаружили рак груди. Конечно, в большинстве случаев это происходит с женщинами в возрасте. Впрочем, от этого не легче.

У нас в школе была учительница истории, мисс Блейн. Ученики ее не любили. Она явно старалась не столько добиться хороших отношений с нами, сколько хорошо подготовить к экзаменам. Нет, сейчас, конечно, я понимаю, что она из кожи вон лезла, чтобы вложить нам в головы хоть какие-то знания. Мы же ее за это просто ненавидели. Нам казалось, что мисс Блейн задает на дом едва ли не вдвое больше, чем все остальные учителя, вместе взятые. Естественно, мы придумывали ей одно прозвище за другим. Пожалуй, самым популярным было Тефлоновые Сиськи.

Мисс Блейн пережила операцию по удалению обеих молочных желез. Скрыть последствия подобной операции в то время было невозможно. Ее грудные протезы торчали под одеждой остроконечными пирамидками, как стаканчики из-под мороженого. Было это задолго до того, как Мадонна сделала подобный силуэт модным, надев свой знаменитый бюстгальтер от Жана-Поля Готье.

Тем не менее, даже хихикая в спину мисс Блейн и повторяя шепотом наше жестокое прозвище, мы делали это скорее из страха. Страха перед мастэктомией, перед самим даже словом. Это едва ли не самое страшное, что только может случиться с женщиной. Если не считать изнасилования, это самый жестокий и эффективный способ заставить женщину навсегда забыть о своей женственности. Даже возможность такого кошмара является постоянным напоминанием каждой из нас о том, какие мы хрупкие и уязвимые. Грудь для женщины – это не просто часть тела. Это своего рода символ. Символ зрелости, сексуальности, материнства. В общем, я прекрасно понимала, каково сейчас Брэнди и о чем она думает. Она уже представила себя с повязкой-бандажом на том месте, где всегда был эффектный лифчик. Она представила себе, каково это – жить и бояться взглянуть на саму себя в зеркало в ванной. А когда она сможет раздеться при ком бы то ни было – вообще неизвестно. Может быть, никогда.

А еще я чувствовала, что Брэнди думает о том, не накликала ли она каким-то образом это несчастье. Не наказание ли это за то, что она так гордилась своим телом. Своим телом она зарабатывала на жизнь – видит Бог, не в грязном смысле этого слова. Тем не менее колесо судьбы повернулось так, что у нее обнаружился рак груди – не то в наказание, не то в назидание.

Я крепко сжала руку подружки.

– Все будет хорошо, я тебе обещаю, – сказала я с напускной уверенностью. – Врач тебе все объяснит. Наверняка окажется какая-нибудь ерунда, в худшем случае – гормональные нарушения, – добавила я с умным видом. – Поедем домой, заберем Джо и устроим прогулку по барам. Отметим это дело как полагается.

– Спасибо, Лиз. – Брэнди выдавила улыбку, приподняв подбородок с колен. – Все обойдется, правда же?

Я снова кивнула. Но в клинике в тот день явно творилось что-то не то. У меня было ощущение, что, кто бы сюда сегодня ни обратился, у этого человека нашли бы целый букет самых страшных болезней. Так оно и получилось. Усталая женщина-врач сказала Брэнди, что придется сделать биопсию. Но по ее натужной улыбке я поняла, что как медик она практически на сто процентов уверена в том, что диагноз будет убийственным. Я крепко обняла Брэнди, словно это могло помочь ей легче принять дурные новости.

– Все равно нужно будет сделать анализы, – сказала я подруге. – Даже врач не может ничего определить только на основании осмотра.

Взгляд Брэнди скользил по пачке направлений на анализы, которые ей выписали.

– Знаешь, сколько мама сдавала таких анализов? – пробормотала она себе под нос. – Все эти бумажки я выкинула после ее смерти.

– Я бы тоже не стала их хранить, – сказала я.

Сменившая врача медсестра сумела найти для Брэнди хоть какие-то человеческие чувства. Она протянула ей пластиковый стаканчик с водой и даже ободряюще похлопала по плечу. К сожалению, мы у нее были не одни и ей пришлось переключить внимание на следующего пациента.

– У меня рак, – очень тихо, едва слышно сказала Брэнди.

– Ну, знаешь, этого тебе еще никто не говорил, – возразила я. – Биопсия запросто может показать, что у тебя все в порядке. А эти уплотнения в груди могут появиться совсем по другой причине. Ты еще молодая, и рак в таком возрасте маловероятен.

Брэнди приложила палец к губам, жестом показывая, что просит меня замолчать.

– Лиз, я все понимаю, ты пытаешься меня ободрить, и я тебе за это очень благодарна. Но я прекрасно понимаю, что все это значит. Мама умерла, когда ей было сорок восемь лет. Через два года умерла ее сестра.

– Ну и что? Тебе-то сколько лет, не забывай! – напомнила я подруге. – Всего-то двадцать семь!

– Мне уже тридцать четыре, – сказала Брэнди. – Когда мы познакомились, я имела в виду свой вечный возраст для Голливуда.

Глава восемнадцатая

Через неделю после посещения бесплатного врача Брэнди отправилась в ту же клинику на биопсию. Когда медсестра впервые упомянула при ней название процедуры – цитологическая аспирация, – Брэнди сказала, что это очень похоже на хруст чипсов во рту. Но потом выяснилось, это значит – биопсия тонкой иглой. Ничего общего с мирным и смачным поглощением жареной картошки.

Я всегда думала, что в Америке человека без медицинской страховки лечить вообще не будут. К счастью, я все-таки ошибалась. Пока мы с Джо ждали Брэнди в приемном покое, кто-то из сотрудников больницы выдал нам список медицинских организаций, где люди, у которых не было денег, могли получить помощь. Правда, там на все процедуры и уж тем более на операции были огромные очереди. Результатов анализов приходилось ждать по нескольку дней. Тем не менее, когда я набирала номер службы бесплатной помощи больным раком, у меня возникло ощущение, что меня сейчас соединят напрямую с каким-нибудь святым, не меньше. И волновалась я намного сильнее, чем когда звонила Эрику Нордоффу.

Буквально через неделю Брэнди предложили пройти обследование. Мы с Джо отвезли ее в клинику. Там мы собирались подождать ее, сколько потребуется, но Брэнди сказала, что вернется домой сама. Ей хотелось без свидетелей услышать то, что скажет врач.

В день, когда Брэнди должны были сообщить результаты анализов, мы с Джо сидели дома и ждали ее возвращения из больницы. Мы молчали. И без слов было понятно, о чем сейчас думал каждый из нас. Вопреки привычке Джо не накрасился.

– Не могу удержать карандаш – руки дрожат, – сказал он.

Выйдя из-под душа, я провела полотенцем по запотевшему зеркалу в ванной и посмотрела на себя. Потом дотронулась до груди и, испытывая смущение и вину перед Брэнди, почувствовала облегчение от того, что у меня все в порядке.

Небо в тот день было хмурое, затянутое облаками. Лос-Анджелес сам на себя не похож, если не светит солнце. Лондон – другое дело. Положа руку на сердце, Лондон как раз в плохую погоду и чувствует себя самим собой. Но не Лос-Анджелес. Он не может пережить пасмурный день просто так, воспринимая его как данность. И люди, поддаваясь смутной тревоге, тоже суетятся, бегут куда-то, испытывая дискомфорт и беспокойство. Лос-Анджелес похож на мамашу большого семейства: красивую, полногрудую, веселую, не знающую слово «депрессия». Так что, как только у нее начинаются месячные и портится настроение, это сразу бросается всем в глаза.

Солнце скрылось, и начинаешь понимать, что сам этот город – словно гигантская декорация. Стоит выключить специальное освещение, и сразу станет заметно, что слово «Голливуд» написано на гигантской занавеске, небоскребы – не более чем фанерные фасады, а люди – точно такие же, как в Солихалле, если смотреть на них без особой киношной подсветки.

Но в тот день плохая погода была как нельзя более кстати. Мне хотелось хорошенько обдумать все, что случилось со мной и с близкими мне людьми в последнее время. Пасмурный день куда лучше подходит для таких размышлений и копаний в собственной душе, чем солнечный, когда тебя окружают довольные, сияющие люди, радующиеся такому же довольному, сияющему солнцу.

– Пойду прогуляюсь, – сказала я Джо.

Он не стал напрашиваться в попутчики.

Выйдя из дому, я направилась к пляжу. Серые, как и небо, волны одна за другой набегали на берег. Песок, такой легкий и мягкий в обычные дни, сегодня еще не успел просохнуть.

Я взошла на дощатый настил и направилась на север, в сторону Санта-Моники. Полотенца, вывешенные около магазинчика, в котором продавались пляжные принадлежности, колыхались на ветру, как тибетские молитвенные флаги. Владелец магазинчика, обычно разговорчивый до навязчивости, сегодня молча проводил меня взглядом. Словно весь Венис-Бич ждал вместе со мной и Джо возвращения Брэнди. Даже гадалка, предсказавшая Толстому Джо, что когда-нибудь тот «выйдет замуж» за промышленного магната-миллионера, выключила неоновую рекламу на своем павильоне и не стала приставать ко мне с разговорами.

Я остановилась у баскетбольной площадки, где в обычные дни бывало так шумно. Сегодня ни игроков, ни зрителей не было. Я присела на парапет и уставилась себе под ноги. Погруженная в мысли о возможной болезни Брэнди, я не сразу обратила внимание на появившийся передо мной на песке влажный кружок. Я машинально вытерла щеку и вдруг поняла, что это не слезы.

Прошло еще секунд десять, и на песке передо мной появился еще один мокрый кружочек. Затем еще один и еще… Весь мир, повинуясь все учащающемуся ритму дождя, ожил и зашевелился. Прохожие, еще недавно лениво тащившиеся по улицам и жаловавшиеся на пасмурную погоду, очнулись и поспешили кто по домам, кто в магазины – ну точно муравьи перед ливнем!

Изменился и звуковой фон. С утра все звуки были словно приглушены нависшими над городом тучами. Люди подсознательно старались говорить тише, и даже автомобильные гудки звучали не так резко и громко. Начавшийся дождь, дробь капель, падающих на мощеные тротуары, – все это напомнило мне финал какого-нибудь концерта или спектакля, когда публика начинает аплодировать. Сначала посреди тишины раздаются отдельные, не слишком уверенные хлопки самого восторженного зрителя в зале; остальная часть публики еще некоторое время молча прислушивается к происходящему. Затем к первому зрителю присоединяются еще несколько человек, потом еще, и вот уже весь зал сотрясается от шквала аплодисментов. Дождь грохотал по тротуару, как неистовствующая публика, требующая выхода на бис. Восторженный зал, не в силах сдержать эмоций, усиливал аплодисменты топотом ног.

Вскоре вода затопила дорожку, по которой я шла, и она стала похожа на дно ручья. Поток нес с собой всякий мусор, то выбрасывая его на поребрик, то снова смывая, подобно маленькому цунами. Я ринулась к дому. Калифорнийские водители настолько не привыкли использовать дворники по прямому назначению (они называли их прищепками для парковочного талона), что требовать от них уважительного отношения к пешеходам в такой ливень уже не приходилось. Да и дороги не были приспособлены для дождливой погоды. В общем, меня то и дело обдавали водой проезжавшие мимо легковушки и туристические автобусы. Я была мокрой насквозь, казалось, что одежда, и та вот-вот стечет с меня.

И вдруг, так же неожиданно, как начался, дождь прекратился. Небо было все еще затянуто тучами, но в его сером покрывале уже мелькали голубые прорехи. Я откинула с лица мокрые волосы, и холодная вода потекла по спине. Моя светло-розовая юбочка прилипла к ногам и превратилась из розовой в красную. Сквозь маечку просвечивал лифчик. Увидев свое отражение в витрине, я вдруг вспомнила иллюстрацию к одной сказке: принцесса, застигнутая бурей в лесу, наконец вышла к замку и стучится в ворота.

Впрочем, насчет принцессы я сильно преувеличила. На самом деле я выглядела как бомж. Но вот что удивительно: чувствовала я себя при этом лучше, чем когда-либо в последнее время. Так иногда бывает: поплачешь – и становится легче. А судя по тому, как я промокла, нареветься мне удалось вволю. Даже не знаю, как описать то, что я чувствовала. Во мне вдруг словно развязался сложный узел, словно кто-то большой и сильный снял с моих плеч тяжелую ношу.

Городу дождь тоже пошел на пользу. Лос-Анджелес явно успел устать от того, что ему постоянно приходится улыбаться. И вот он плюнул на все, закатил истерику и теперь, выпустив пар, был готов вновь любезно приступить к исполнению своих обязанностей.

Я вспомнила слова Скотта, когда мы разговаривали на свадьбе. Действительно, наши жизни и судьбы – это всего лишь штрихи на огромном полотне жизни. Прошел дождь. Снова светит солнце. И все будет хорошо!

– Будем считать, что это счастливое предзнаменование, – сказала я вслух и пошла к дому. Подавленное состояние, в котором я пребывала с тех пор как Ричард бросил меня, куда-то исчезло. Все проблемы, еще недавно пригибавшие меня к земле своей тяжестью, вдруг оказались легче капли голубиного помета на капоте машины. Прошел дождь – и нет ее.

Именно в этот момент мне почему-то стало ясно, что, с какими бы новостями ни вернулась сегодня Брэнди, для нее еще не все потеряно. В конце концов, у нее есть я и Джо. Все вместе мы как-нибудь справимся.

– Все будет хорошо, – сказала я себе.

Я верила в это.

Раньше, когда Брэнди уезжала на очередные пробы, мы с Джо ждали ее возвращения, то и дело поглядывая в окно кухни, надеясь увидеть подругу еще на подходе к дому. По ее походке можно было сразу угадать, прошла она пробы или нет. Поэтому Джо называл дорожку к дому «путь правды». В те редкие минуты, когда Брэнди думала, что на нее никто не смотрит, она не скрывала своих чувств. Хорошие новости – и она шла бодрым шагом, плохие – еле плелась. В двери дома она всегда входила уже в образе – всегда собранная, в хорошем настроении. Брэнди Рената. Актриса. Высший класс.

– Ну, как ты думаешь? – спросил меня Джо.

Послышался шум подъехавшей машины. Мы выглянули в окно. Брэнди вышла из такси, захлопнула дверцу и протянула водителю деньги. Машина уехала. Брэнди постояла на тротуаре, сделала глубокий вдох и направилась к дому.

Обычно мы с Джо заключали шуточное пари по поводу того, с какими новостями возвращается Брэнди. Но на этот раз нам было не до того. Брэнди шла к крыльцу не торопясь, размеренным шагом. Спина прямая, подбородок вздернут. Лицо спокойно и ничего не выражает. Мы так ни о чем и не догадались до той самой секунды, пока она не вошла в дом.

– У меня рак, – простонала Брэнди. – Мне отрежут грудь!

– Нет, нет, не может быть! – бросилась я к ней со слезами.

– У меня вылезут волосы!

– Ну что ж, это не самое страшное, – сказал Джо, изо всех сил пытаясь сохранять видимость спокойствия, – чего-чего, а париков у тебя навалом.

Глава девятнадцатая

Маммограмма, которую сделали Брэнди, показала наличие у нее в левой груди опухоли диаметром с десятицентовую монету. Биопсия подтвердила худшие предположения – рак. Врач сообщил Брэнди, что клетки опухоли в основном относятся к типу недифференцированных. Она сперва решила, что это хорошая новость, но дальнейшие объяснения врача не оставили никакой надежды.

– Увы, – сказал врач, – чем больше опухоль отличается от нормальных внутренних тканей груди, тем хуже.

Мы с Джо сидели по обе стороны от Брэнди и держали ее за руки, а она объясняла, что еще ей сказали.

– Нужно было мне поехать с тобой, – заметила я.

Выслушивать диагноз со слов Брэнди было настоящей пыткой. Кроме того, я даже боялась представить себе чувства подруги, когда врач выносил ей приговор, состоящий сплошь из медицинских терминов, – так механик бесстрастно перечисляет накопившиеся в машине неисправности.

– Врач сказал, что придется отрезать обе груди. На всякий случай, как он выразился, – голос Брэнди дрогнул. – Он просто мясник, – всхлипнула она. – Не хочу, не хочу, чтобы он вообще ко мне прикасался!

Мы с Джо тревожно переглянулись.

– Я уверена, он предложил лучшее, что можно было в такой ситуации, – сказала я участливо.

– Что ты называешь лучшим? Лишить меня грудей? Да я скорее сдохну, чем дам это сделать!

Она вскочила с дивана и бросилась в свою комнату. Мы с Джо остались молча сидеть рядом. Нам обоим было ясно, что мы, как ни старались, не смогли подобрать тех единственных нужных слов, которые смогли бы утешить Брэнди.

– Плохо дело, – констатировал Джо.

– Плохо дело, – эхом отозвалась я.

– Что делать-то?

– Мне кажется, она преувеличивает, – сказала я. – Ну, не в прямом смысле преувеличивает, а просто зациклилась на плохом. Не верю я, что врач так все и сказал ей напрямую; слишком уж резко. А?

– Да, судя по ее рассказам, не похоже, что этот доктор отличается тактом.

– Знаешь, мне кажется, Брэнди просто не верит, что бесплатная медицинская помощь может быть не хуже платной. Может, ей кажется, что, будь она в состоянии заплатить, ей назначили бы какое-нибудь лечение?

– А разве есть разница? – удивился Джо.

– Ну, здесь все не так, как в Англии, – сказала я. – Понимаешь, у них тут мало что можно получить бесплатно. Если ты работаешь, то должен платить взносы и тогда получаешь медицинский полис. И право на личного врача, и персональный подход.

– А у Брэнди такого полиса нет?

– А ты сам как думаешь?

Нам было больно оставлять Брэнди в одиночестве этим вечером. Врач просил ее принять решение об операции как можно быстрее. Брэнди принесла домой целую пачку брошюр, рассказывающих о раковых опухолях и их последствиях; они и сейчас лежали на кухонном столе, а Брэнди сидела запершись у себя в комнате. Но нам с Джо надо было идти на работу.

В клубе я, видимо, еле двигалась, поглощенная невеселыми мыслями, и чаевых заработала всего десять долларов. Джо решил спеть «Я все же буду жить», песню в исполнении Селин Дион из фильма «Титаник», но голос его задрожал, и он чуть не расплакался прямо на сцене. Когда мы вернулись домой, Брэнди по-прежнему сидела у себя в комнате, но по некоторым признакам мы поняли, что она выбиралась оттуда, пока мы с Джо были на работе.

Разноцветные «веселенькие» брошюры (казалось, еще немного – и составители, в надежде подбодрить раковых больных, напишут: «Мастэктомия – ваш путь к экономии. Больше не надо тратить деньги на бюстгальтеры!») все еще лежали на столе. К ним никто не прикасался. Но Брэнди почитала без нас кое-что другое. Рядом с недопитой чашкой кофе лежал большой глянцевый журнал. Я присела за стол и стала перелистывать его, пока Джо готовил напитки на сон грядущий.

– Новые модели купальников, – простонала я.

Молоденькие манекенщицы с надутыми губками, на Карибском море, в купальниках на таких тонюсеньких шнурочках, по сравнению с которыми зубная нить и та толще, заставили бы даже Эль Макферсон устыдиться своих форм. Я перевернула страницу, и тут взгляд мой упал на нечто куда более интересное.

Журнал «Все о женщине» проводил акцию по борьбе с раком груди. Две страницы после разворота с обнаженными красавицами, едва прикрытыми так называемыми купальниками, занимал материал с фотографиями вполне реальных женщин. Женщин, переживших рак груди. Их было трое, мои ровесницы, не старше, и они улыбались со страниц журнала. В середине страницы крупным шрифтом были набраны слова одной из них: «…это самое лучшее, что было в моей жизни». Некто Шери Либерти в корне изменила свою жизнь: победила рак, развелась с мужем, который ее бил, и теперь начала жизнь заново в качестве психотерапевта, специализирующегося на гипнозе.

На следующей странице журнал разъяснял, на что пойдут деньги, вырученные в ходе проведения данной акции. В клинике Святого Экспедитора в Санта-Монике находится одно из лучших раковых отделений. Там используются новейшие методы лечения, там работают лучшие врачи. Судя по фотографиям клиники, это место сильно отличалось от унылого здания, где Брэнди делали биопсию. Там все было пропитано какой-то безнадежностью, а клиника Святого Экспедитора напоминала скорее дворец, над входом в который можно было бы смело написать: «Обрети надежду, всяк сюда входящий». Казалось, стоит только переступить ее белоснежные мраморные ступени, и ты уже спасен.

Джо поставил передо мной кружку «Хорликса». Мама недавно прислала ему из Англии целую банку этого молочного напитка.

– Что читаешь? – спросил он меня.

– Угадай.

Я пододвинула ему журнал со статьей.

– Так это же почти рядом с нами, буквально в нескольких кварталах. Разве Брэнди нельзя туда обратиться? – воскликнул Джо.

– Не по бесплатной медкарте, – вздохнула я.

– А если бы она могла заплатить за лечение в этой клинике… как ты думаешь, сколько бы это стоило?

– Не знаю точно. Несколько тысяч долларов… Может, десять, может, больше…

Джо безнадежно вздохнул.

– Она занимала у меня в прошлом месяце немного, чтобы внести свою часть платы за квартиру.

– Я знаю, Джо, у нее ни гроша за душой. И из-за этого Брэнди чувствует себя так, словно жизнь загнала ее в угол, понимаешь? Мне кажется, она думает, что, будь у нее капитал, ее можно было бы вылечить, а так она отправится под нож только потому, что этих вшивых денег у нее нет!

– А ты сама тоже так думаешь?

– Я даже не знаю. Но так считает Брэнди. А раз она так считает, у нее может не хватить сил бороться.

– И что же делать?

– Надо достать денег.

– Как?

– А кто его знает… Может, будем работать в «Ледибойз» по две смены?

– У меня есть небольшая заначка, – тихо сказал Джо. – Откладывал понемногу на эту… на свою операцию.

– Нет, Джо, что ты! Эти деньги трогать нельзя, – вздохнула я.

– Да ладно, ходил же я с членом всю свою жизнь, похожу и еще пару лет. От этого, во всяком случае, не умирают, так ведь?

– Сколько у тебя?

Мне было крайне неприятно задавать этот вопрос, но другого выхода просто не было.

– Около тысячи долларов.

– И все?

– Ну, знаешь, мне, между прочим, надо было еще на что-то одеваться, и вообще… – сказал Джо, оправдываясь, – я в отличие от тебя не имею возможности просто зайти в магазин и тут же подобрать себе пару туфель нужного размера.

– Прости. Но что же нам делать?! – в отчаянии воскликнула я. – Да я отдам все, что Эрик заплатит мне за эту проклятую свадьбу, только это вряд ли изменит дело. Ну будет у нас две тысячи, что с того? Так нечестно! Словно мы живем не в цивилизованном обществе! А ведь сколько здесь богатых, Джо! Эрик Нордофф тратит не меньше тысячи в неделю на одни только цветы для холла.

– Да, вот бы он пригласил тебя еще на парочку свиданий с оплатой по тысяче баксов, – мечтательно сказал Джо.

– Не знаю. Не уверена, что смогла бы выдержать еще раз такое, – призналась я. – Знаешь, эти люди… они живут словно в другой вселенной, Джо. Случись с ними нечто подобное, и лучшие специалисты примчались бы к ним в тот же миг. А бедные обречены просто подыхать, как воробьи.

– О боже, – шмыгнул носом Джо, – перестань, пожалуйста. Я вспомнил сказку про воробья, который клевал золотую статую, – маленькие кусочки золота, которые ему удавалось отколупать, он отдавал бедным.

– Жаль, я не отколупнула от Эрика Нордоффа. Он бы не обеднел, а я могла бы расплатиться за операцию Брэнди, продав одну только пепельницу из его гостиной.

– Так давай его ограбим! – оживился Джо.

– Не думаю, что это удачная мысль. Хотя… Нет. – Я покачала головой. – Даже если бы мы украли у него какую-нибудь картину, мы все равно не знали бы, кому ее загнать.

– Тогда можно его шантажировать.

– Да заткнись ты, Джо. Придумай лучше что-нибудь путное, – вздохнула я.

Я отпила глоток «Хорликса» и вспомнила, что терпеть не могу этот напиток.

– Просто фильм ужасов, – сказал Джо. – Я имею в виду, это просто нелепо, что Брэнди больна. Она так молода, в ней жизнь бьет ключом.

– Она и не собирается пока умирать, – напомнила я.

– Знаешь, что я тут подумал?

– Что?

– Что, возможно, мы живем в мире иллюзий. Возможно, никто из нас троих так и не добьется успеха. В Голливуде скорее снимут фильм о наших печальных судьбах, чем предложат нам сыграть в нем главные роли. Я хочу сказать, что если посмотреть на нас здраво, Лиза, то что увидишь? Я – жалкий трансвестит, который не поет, а дерет глотку, как мартовский кот.

– У тебя есть голос, – попыталась возразить я.

– Да ладно тебе… Я тут подслушал, как Антонио звонил Саше по телефону и умолял ее вернуться скорее, пока я не распугал всех посетителей своим воем. Он именно так и сказал.

– Да Антонио представления не имеет, что такое хороший голос!

– Зато он знает, что такое плохой. Лиз, я – карикатура. Стереотип. Высокий толстый мужик, который решил, что может просто нацепить платье и превратиться в примадонну. А у Брэнди, как теперь оказалось, рак. Ну чем не сценарий для кино? Девушка, которая зарабатывает себе на жизнь только тем, что хороша собой, заболевает самой страшной болезнью, какую можно вообразить! Ее грудь – ее самое большое достояние, и именно она становится ее самой большой проблемой. Представляешь, какие кассовые сборы будут у такого фильма? – Я пожала плечами, но я прекрасно понимала, что Джо имеет в виду. – Это похоже на телесериал. Брэнди будет играть та брюнеточка из «90210». Она будет кусать губки и заламывать руки, когда узнает, что больна. А потом умрет красивой смертью. Меня же будет играть тот рыжий из «Ночей Буги», и в конце фильма я буду плавать в бассейне лицом вниз.

– Что за мрак, Джо? Ну перестань, – взмолилась я. Но не удержалась и все-таки спросила: – А какую роль ты отводишь мне?

– Тебя будет играть Сара Джессика Паркер. Она будет рассказывать за кадром, как приехала в Лос-Анджелес, спасаясь от несчастной любви, и встретила здесь этих странных людей. Но ты – тот герой, который всегда выживает. Это ты найдешь мой труп в бассейне и напишешь книгу о моей короткой и такой несчастливой жизни. Она станет бестселлером в Нью-Йорке, и ты больше никогда не захочешь возвращаться в Калифорнию.

– Ты правда видишь меня такой? Видишь во мне простого наблюдателя?

– Ты можешь позволить себе просто наблюдать, Лиза. Ты – счастливый человек. Это мы с Брэнди живем в плену у собственного тела.

– Но вы стали бы свободны, будь у вас достаточно денег.

– У нас их нет, – грустно констатировал Джо.

Говорят, проблемы – штука относительная. Например, для топ-модели порванное платье – ничуть не меньшая проблема, чем для крестьянина одной из стран третьего мира дырка в мешке с зерном. Но я почувствовала себя пристыженной и присмиревшей после разговора с Джо. Мои сердечные дела были скорее психологической проблемой. Проблемы же Джо и Брэнди носили характер физический и тем более очевидный. Так что в определенном смысле Брэнди была права, когда говорила, что я сама, волевым усилием, могу взять и перестать страдать по Ричарду. У них же все было иначе.

В нашем доме поселилось несчастье. На следующий день Брэнди продолжала сидеть у себя в комнате. Я пару раз просовывала голову в дверь в надежде вызвать подругу на разговор, но та лежала, уставившись в потолок, и было ясно, что она хочет побыть одна. Джо тоже закрылся в своей комнате и безостановочно крутил песню «Я все же буду жить». Хотел ли он поддержать Брэнди таким образом? Меня эта музыка определенно не утешала.

Если бы о нас сняли настоящий художественный фильм, а не телесериал, вся эта сцена заняла бы не больше пары минут, после чего моя героиня придумала бы гениальный способ раздобыть денег на лечение Брэнди. Но, к сожалению, это было не кино. И сколько бы всевозможных вариантов я ни прокручивала в голове, сколько бы ни подсчитывала сумму, которую мы втроем сможем скопить за месяц, ничего путного у меня не получалось. Даже если я умножу количество получаемых чаевых, работая в стиле Аталанты; даже если мы вообще не будем тратиться на еду. Нет, нужную сумму так не наскрести. А продать нам совершенно нечего… Я налила в чай немного молока – так, буквально пару капель – и тут же ужаснулась тому, что понапрасну перевожу продукт, на котором можно было бы сэкономить.

«Я бу-у-уду жи-и-ить!» – очередной раз истошно донеслось из комнаты Джо. Он подпевал громко, но, в отличие от Селин, не вытянул последнюю ноту – зарыдал.

– Все, больше не могу, – пробормотала я себе под нос, пошла и позвонила Антонио.

Я спросила, можно ли мне выйти на работу сверхурочно, и он просто пришел в восторг, потому что Аталанта, вопреки своим правилам, взяла отгул якобы из-за болезни, но Антонио подозревал, что она проводит время с русским продюсером, посетившим «Ледибойз» вчера вечером.

Так или иначе, я была рада возможности отвлечься от проблем, обступивших меня дома. Я работала в два раза усерднее: взялась обслуживать целых четыре столика. Времени на грустные мысли не осталось. Я еле поспевала разносить коктейли, убирать недоеденные куриные крылышки и собирать чаевые, которые посетители, уходя, оставляли на столе. Кроме того, я вынуждена была постоянно улыбаться, и, хотя эта улыбка поначалу была вымученной, я постепенно срослась с ней и почувствовала себя и вправду лучше. Ответная реакция мозга на сокращение мимических мышц лица. Вот о чем, кстати, надо будет напомнить Брэнди, когда я вернусь домой. Она всегда говорила, что самое главное – не терять оптимизм и веру в себя. «Веди себя так, как будто все прекрасно!» Стоило мне вспомнить Ричарда и затосковать, она всегда находила способ рассмешить меня.

«Господи, – молила я, – помоги мне, сделай так, чтобы я тоже могла ей чем-нибудь помочь!» Удивительно, как мы сблизились с Брэнди всего за пару месяцев. А ведь когда я только приехала, то в глубине души считала ее пустышкой, прокладывающей себе дорогу не актерским мастерством и талантом, а с помощью смазливой мордашки; вертихвосткой, готовой в любой момент обнажиться на кинопробах. А она, пожалуй, думала, что я – злобная англичаночка, вечно скулящая и жалующаяся на несправедливую жизнь.

А теперь ближе Брэнди у меня не было подруги, она стала мне даже роднее Мэри. Мы шли к одной и той же цели, но не были соперницами. Она так искренне радовалась за меня, когда думала, что Эрик Нордофф пригласил меня на роль в кино. Теперь и я жалела ее от всего сердца. Мне, как и ей, было страшно: что же дальше?

Я прекрасно представляла себя на ее месте, я понимала, что это за кошмар – ждать результатов анализов, изводиться в неведении, в то время как, будь у нас деньги, все это заняло бы лишь несколько часов. А в перспективе – самый низкий уровень лечения, какой только можно представить. Да, есть пластические хирурги, которые работают за небольшие деньги или вообще бесплатно, но к ним такие очереди, что записываться надо за год.

Ждать – ужасно. Даже для женщины, у которой есть семья, муж, на которого можно опереться, дети, дом, – даже для такой женщины ожидание невыносимо. Но для Брэнди, что бы она там ни говорила в свое время, найти любовь было не менее важно и значимо, чем найти работу. И для нее каждая секунда ожидания превращалась в час, каждый день – в вечность. Вечность в аду.

Я дважды звонила домой в тот вечер. Брэнди даже не подходила к телефону.

– Как будто у нее сели батарейки, – сказал Джо.

– А ты как? – спросила я.

– Весь день слушаю Селин Дион.

– Понятно.

Глава двадцатая

Святой Экспедитор – это не обыкновенный святой. Уж я-то знаю. Когда я была маленькой, родители водили меня в воскресную школу в ближайшую церковь. Там историю этого святого нам рассказывали с завидной регулярностью – как минимум раз в год.

Воскресную школу я, честно говоря, просто терпеть не могла. Занятия там вели страшные, бородатые, до ужаса похожие на ведьм старухи. Они были настолько противными, что их, по всей видимости, не подпускали даже к тому сборищу нечистой силы, которое представлял собой преподавательский коллектив начальной школы, куда ходили мы с Колином. Сами воскресные занятия были еще скучнее, чем те проповеди, которые приходилось слушать вместе со взрослыми непосредственно в церкви. Даже яркие открытки с изображением библейских сюжетов, которые раздавали нам в конце каждого занятия, не могли убедить меня в том, что очередное воскресное утро я потратила не зря. То ли дело моя лучшая подруга Сиана – по воскресеньям родители водили ее в бассейн.

«Когда-нибудь, дочка, ты еще скажешь нам спасибо за эти уроки», – не раз говорила мне мама.

Тогда, в начале восьмидесятых, я лишь презрительно фыркала, слушая эти, как мне казалось, дурацкие прогнозы. Но теперь, двадцать лет спустя, я была вынуждена признать, что воскресная школа, по крайней мере, оставила в моей голове хотя бы общее представление о библейской истории и вполне четко сформированный список святых, которым нужно молиться в случае тех или иных неприятностей. Едва прочитав, что клиника, где лучше всего в мире лечат рак, названа в честь моего любимого святого, я сразу поняла, что это знак свыше.

В XIX веке католическая община Нового Орлеана собрала некоторую сумму на покупку в Риме церковных статуй. В первой же партии гипсовых скульптур, полученных из Италии, была обнаружена фигура молодого человека в форме римского центуриона. Одной ногой он попирал какую-то птицу; некоторые считали, что это голубь, но она с таким же успехом могла относиться и к любому другому отряду пернатых. В руке этот воин сжимал древко знамени, на котором было выведено слово «hodie», что по-латыни значит «сегодня». Никто из местных священников не знал имени этого святого воина, бравого и красивого. Никто и понятия не имел, за что его причислили к лику святых. На ящике, в котором эту статую доставили в собор, среди прочего было крупно написано слово «экспедитор». Так за этой статуей и закрепилось имя Святого Экспедитора.

Святой Экспедитор вскоре стал очень популярен: у него появилась слава святого, который исполняет желания и являет чудеса, не откладывая это дело в долгий ящик. Если чудо требовалось «hodie», то обращаться следовало именно к нему. Уж кто-кто, а Святой Экспедитор не испытывал веру и долготерпение людей, моливших его о чуде. В общем, все были довольны до тех пор, пока на адрес руководства церковной общины не поступило письмо из Ватикана: «Насколько нам стало известно, в вашем приходе совершаются молитвы, адресованные некоему Святому Экспедитору, – говорилось в послании. – Такого святого в папских списках нет, равно как и нет такого имени в святцах». Выяснилось, что слово «экспедитор» обозначало итальянского перевозчика.

В послании также содержалось распоряжение немедленно убрать из храма статую самозванца. Но к тому времени этот не скупившийся на чудеса святой успел сделать столько добрых дел, что прихожане попросту взбунтовались. В итоге Ватикан был вынужден оставить римского легионера в покое, и с тех пор на Святого Экспедитора никто не покушался.

В последний раз, когда я молилась этому святому накануне свадьбы Мэри, он не внял моим просьбам. Тем не менее я решила сделать еще одну попытку. В ближайшей лавке старьевщика я нашла открытку с изображением Святого Экспедитора, и мы с Джо, дождавшись момента, когда Брэнди все-таки заставит себя выйти из дому и прогуляться по берегу океана, встали на колени перед открыткой с изображением Экспедитора.

– Яви нам чудо, нам срочно нужна твоя помощь, – попросили мы.

После этого мы сели и стали ждать.

Глава двадцать первая

Я отработала очередную смену в «Ледибойз» и ждала Антонио, который обещал подбросить меня домой. Я ждала, пока он закроет кассы и пересчитает выручку, и курила мерзкую ментоловую сигарету, которую стрельнула у Аталанты. Глядя на пачки банкнот в несколько дюймов толщиной, я все думала, как бы попросить у Антонио дать мне в долг. Я даже не знала, сколько именно денег потребуется для лечения Брэнди в клинике Святого Экспедитора, но догадывалась, что сумма будет немалой. Кстати, если уж вообще брать в долг у Антонио, делать это надо именно сейчас. Дела клуба шли хорошо как никогда. «Ледибойз» вдруг стал модным местом среди голливудской «золотой» молодежи, а уж эти ребята умели прожигать деньги. В буквальном смысле слова: я своими глазами видела, как один парень прикуривал сигарету от стодолларовой купюры.

Брэнди уже назначили дату, когда ей следовало лечь в больницу на операцию по удалению опухоли и, по всей видимости, правой груди целиком. За последние две недели она превратилась в бледную тень себя самой. От той Брэнди, которую я знала, – веселой, жизнерадостной, уверенной в себе, – не осталось и следа. Она стала похожа на привидение, потому что ничего не ела. Вообще-то врачи посоветовали ей питаться перед операцией как следует, но ей было не до того. Я притащила Брэнди целую груду видеокассет с программами о том, как заставить себя взглянуть на жизнь под другим углом и найти силы бороться с бедой. Но Брэнди к ним даже не прикоснулась.

– Похоже, она уже сдалась, – шепотом сказал мне Джо.

Поначалу я пыталась отвлечь подругу от грустных мыслей всякой болтовней. Вскоре стало понятно, что это не помогает. Когда Ричард бросил меня, я не верила никому, кто говорил мне, что со временем боль утраты утихнет. Брэнди точно так же не верила в то, что у ее истории может быть счастливый конец.

– Ты хоть сама себя слышишь? Неужели ты думаешь, что меня это может утешить? – оборвала меня как-то Брэнди, когда я цитировала ей ту самую статью из журнала, где Шерри Либерти говорила, что рак груди изменил ее жизнь к лучшему.

Как-то вечером к нам в гости заехала одна женщина, у которой лет десять назад тоже обнаружили рак груди. Ее к нам направила медсестра из больницы, где должны были оперировать Брэнди. Звали эту милую женщину Георгина. Мы предложили ей чай, и она стала рассказывать о своей жизни. Брэнди выслушала все, что касалось сердечных дел нашей гостьи, но наотрез отказалась участвовать в обсуждении ее здоровья. Более того, очень скоро Брэнди ушла к себе, сославшись на усталость, и мне пришлось выслушивать советы Георгины в одиночестве.

– Если врач говорит тебе, что в девяноста девяти случаях из ста эта болезнь оказывается смертельной, нужно обязательно поверить в то, что ты попадешь в тот самый единственный процент выживающих. Как только мне сообщили диагноз, я сразу же сказала себе, что у меня все будет не так, как у других. Мне в жизни еще было чем заняться. И за те полгода, что оставались у меня до мастэктомии, мне с этими делами было никак не управиться.

Георгина говорила обо всем этом с уверенностью в собственной правоте – как проповедник. Я выслушала долгий и подробный рассказ о пути, пройденном ею от порога смерти до порога нашего дома. Я узнала, что, среди прочего, она недавно участвовала в благотворительном забеге в пользу больных раком. Пробежать ей пришлось целых пять километров. При всем желании помочь Брэнди я просто физически не смогла бы преодолеть такое расстояние бегом, пусть даже за мной по пятам гнался бы лев.

– Внутренний настрой имеет не меньшее значение, чем лекарства, – веско сказала Георгина. – Все дело в ПОПе.

– Позитивном отношении к проблеме? – осторожно предположила я.

Кстати, в свое время этот девиз Брэнди написала на стикере и прилепила к зеркалу в ванной.

– У меня такое ощущение, что ваша подруга не хочет бороться с болезнью, – высказала Георгина свое мнение.

Когда она ушла, я решила поговорить с Брэнди всерьез.

– А какой смысл бороться? – сказала подруга. – Борись не борись, грудь уже все равно отрежут. Предположим, опухоль дальше не пойдет, но мне-то что с того? Какой смысл жить дальше, если я не смогу заниматься любимой работой?

В той больнице, куда направили Брэнди, ей не могли без медицинской страховки предоставить постоперационное восстановление молочной железы. Брэнди же считала, что любой дефект внешности поставит крест на мечте ее жизни точно так же, как паралич, внезапно развившийся у профессионального спортсмена.

– Может, ты попробуешь заняться чем-нибудь другим? Иди поучись, например, на парикмахера. Откроешь со временем собственный салон красоты…

– Не для этого я сюда приехала. Работать в парикмахерской можно было бы и дома. А я пошла на все ради того, чтобы стать актрисой. Для меня актерская профессия – это и есть сама жизнь. Сколько лет я к этому шла! Мне ведь даже пришлось дождаться, пока умрет мама, чтобы бросить все и приехать сюда. Пойми ты, пока я не была актрисой, я просто медленно умирала.

Я ждала Антонио и размышляла над тем, что, по всей видимости, Брэнди намного больше, чем я, хотела стать актрисой. Для нее добиться успеха в Голливуде было действительно делом жизни. От этих мыслей меня отвлек стук в запертую уже дверь клуба.

– Закрыто!

Стук повторился. Фабрицио открыл дверь и перекрыл вход в «Ледибойз» огромным животом, еле вписавшимся в дверной проем.

– Мне нужно поговорить с Лизой Джордан.

– Приходите завтра.

– Я не могу ждать до завтра. Дайте пройти!

Настойчивый посетитель, голос которого показался мне знакомым, изловчившись, пнул Фабрицио по колену и мигом проскочил внутрь мимо скорчившегося от боли вышибалы.

– Лиза!

Это был Эрик Нордофф.

– Лиза! Слава богу, я застал тебя здесь. Я же не знаю, где тебя еще искать, а ты мне так нужна! У меня горе!!!

– Эрик, неужели… твоя мама…

Я решила, что миссис Нордофф умерла и Эрик примчался ко мне, потому что я была одной из тех немногих его знакомых, кто знал ее лично. Выглядел он действительно как человек, на которого обрушилось большое несчастье. Он был в мятом костюме; глаза у него покраснели, как будто он проплакал всю ночь; взгляд был блуждающим и безумным. Мне показалось, что он почти не спал, лишь под утро прилег, не раздеваясь, но тут же проснулся от кошмарного сна и бросился искать меня.

– Все еще хуже! – воскликнул он.

Господи, что же может быть хуже, чем смерть матери?

– Что случилось? – спросила я, подводя Эрика к креслу и делая Аталанте знак, чтобы она принесла ему коньяка.

– Эрик, что случилось? – повторила я после того, как он залпом его выпил.

– Она… она… – с ужасом бормотал Эрик.

Я было подумала, что его мать действительно только что скончалась, а он все еще не в силах заставить себя смириться с этой мыслью. Мне даже пришло в голову, что еще не остывший труп Эльспет Нордофф лежит сейчас на заднем сиденье его машины.

– Эрик, соберись, – требовательно сказала я, положив обе руки ему на плечи. – Давай успокойся. Вдохни и выдохни. А теперь рассказывай.

– Она… она… Она сказала, что переедет ко мне, – выдал наконец Эрик. – Понимаешь, она собирается жить у меня.

– Что?!

Теперь уже у меня затряслись руки, подкосились ноги, и я рухнула в соседнее кресло.

– То есть ты хочешь сказать, что она не умерла?

– Нет, – сказал он, – по крайней мере пока.

Дела Эльспет Нордофф шли своим чередом. Зная о том, что дни ее сочтены, она решила оставшееся время пожить в свое удовольствие – так, как она это понимала. Матушка решила проводить как можно больше времени со своим единственным сыном и его невестой.

– Ну кто мог предположить, что ей придет в голову переехать ко мне?

К большому сожалению Эрика, эта мысль показалась Эльспет просто великолепной. Одним прекрасным утром она проснулась, обвела печальным взглядом свой дом в Беверли-Хиллз и спросила себя: «С какой стати немолодая одинокая женщина, угасающая на глазах от тяжелого недуга, должна проводить последние дни своей жизни в огромном, пустом и бездушном доме, где тишину нарушает лишь тиканье настенных часов?»

«Я решила воссоединиться с семьей», – заявила она Эрику.

Затем она поведала ему, что уже передала на хранение все свои вещи за исключением нескольких любимых картин. Вилла в Беверли-Хиллз была выставлена на продажу. А для перевозки всякой мелочи, которую госпожа Эльспет Нордофф решила взять к сыну в Малибу, уже был заказан грузовой фургон.

– Ну хорошо, все это, конечно, печально, но я-то тут при чем? – поинтересовалась я у Эрика, когда он поведал мне свою грустную историю.

По правде говоря, у меня были к нему свои счеты. Он свой «роллс-ройс» получил, а я пока что так и не дождалась звонка из агентства Эда Строссера. Если Эрик намерен пригласить меня на очередной дубль эпизода с невестой на банкете, это обойдется ему дороже, чем в прошлый раз. Но на самом деле я даже не подозревала, насколько я нужна ему в этой ситуации.

– Я ведь сказал маме, что мы живем вместе, – проблеял Эрик. – Помоги мне хоть как-то выкрутиться, иначе я просто пропал.

Мать Эрика объявила ему о своем решении буквально за несколько часов до того, как он явился ко мне. В первый момент он даже не испугался. В любом случае у него, как он считал, была отсрочка. Эрик уезжал на Гавайи на пару недель. Разумеется, речь шла не об отпуске, а о съемках – в ожидании начала работы над «Нортенгерским аббатством» он согласился снять какой-то рекламный клип. Само собой, Эльспет не стала настаивать на том, чтобы сын отложил работу и сидел с ей. Вдвоем они решили так: она переезжает к Эрику, и Жан присматривает за ней. Что же касается меня… Эрик собирался сообщить матери, что я уехала в Англию к родителям.

Все шло замечательно до тех пор, пока не выяснилось, что Жан (в силу своей особой близости с Эриком он стал многое себе позволять в последнее время) отказывается присматривать за «этой старухой». В качестве условия пребывания с ней под одной крышей он потребовал от Эрика рассказать маме об их с Жаном любви. Убедившись в том, что Эрик ни под каким предлогом не намерен признаваться матери в подобных отношениях, Жан устроил скандал, собрал вещи и заявил, что уходит.

Таким образом, проблем у Эрика заметно прибавилось. Во-первых, ему не с кем было оставить мать. Во-вторых, не на кого было бросить любимого павлина. А в-третьих, от него ушел… то есть ушла… в общем, он поссорился с любимым человеком. В этом отношении я ему помочь ничем не могла. Другое дело, что, не согласись я пожить некоторое время на его вилле в Малибу, ему пришлось бы отменять съемки на Гавайях. О том, чтобы пожить в каком-нибудь отеле до тех пор, пока Эрик не вернется, Эльспет Нордофф и слышать не хотела. В то же время она не собиралась сидеть на вилле в Малибу в одиночестве. Эрик, естественно, позвонил в несколько агентств, предоставляющих самых лучших сиделок, но ни в одном из них не смогли подыскать подходящую кандидатуру. Дело в том, что в обязанности сиделки, помимо ухода за больной старушкой, входил и присмотр за павлином, который в последнее время повадился залезать в гараж и проклевывать дыры в дверцах и крыльях машины Эрика.

– Тебе и делать-то особо ничего не придется. Присмотришь за мамой, ну а заодно и за павлином.

– Видела я твою мамочку, – напомнила я Эрику, – да и твою очаровательную птичку тоже.

Услышав эти слова, Эрик пришел в ужас. Он решил, что я таким образом даю понять, что не собираюсь выручать его из беды. На самом деле я просто тянула время, чтобы решить – сколько же мне запросить за помощь на этот раз? У меня в голове уже как будто щелкал калькулятор. Так, решаем задачу. Дано: за то, чтобы я прокатилась в Санта-Барбару и попила шампанского, Эрик заплатил мне тысячу долларов. При этом сам он выиграл машину стоимостью в сто раз больше. А в случае проигрыша был готов расстаться с Пикассо (не с павлином, а с наброском, сделанным рукой великого мастера, – тоже, извините, вещь недешевая). Спрашивается: сколько он готов заплатить за то, чтобы именно я сидела с его мамой и присматривала за павлином в течение двух недель? По тысяче долларов в день? Или по две? А может быть, три тысячи, при условии, что я позабочусь о том, чтобы птичка не гадила ему на «роллс-ройс»?

Эрик стал меня уговаривать, и у него от волнения даже задергались ноги.

– Ты так понравилась моей маме, – сказал он, – да и Пикассо тебя тоже сразу полюбил.

– Что? Да твой Пикассо мне все ноги исклевал!

– Ты поверь, с ним вообще не будет хлопот. Пусть гуляет себе целый день в саду. Ты только не забывай кормить его. Маме в любом случае еду будут возить из гостиницы «Беверли-Уилшер», так что с ней возни тоже не предвидится. Она просто не хочет быть одна. На тот случай, если вы захотите куда-нибудь съездить проветриться, я оставлю тебе «мерседес». Естественно, я позвоню в агентство «Армани», чтобы тебе привезли целый гардероб. Да, кстати, Эд Строссер тебе уже звонил?

– Нет.

– Замотался совсем, наверное. Ничего, Лиза, я ему напомню. Он тебе завтра же позвонит. Слушай, я тебя просто умоляю. Ты – моя единственная надежда.

Теперь я уже и сама это понимала.

– Ладно, – кивнув, сказала я. – Сколько?

Дети почему-то пребывают в святой уверенности, что, как только они вырастут, то смогут делать все что захотят, никому ничего не объясняя и не доказывая. Впрочем, в возрасте семи лет человек действительно представляет себе свободу весьма своеобразно. В первую очередь свобода, как они думают, заключается в том, чтобы иметь возможность есть конфеты и сладости до тех пор, пока не станет плохо. И тратить все деньги на жевательный мармелад, загребая его если не экскаватором, то уж точно лопатой. «Вот это жизнь! – думает ребенок. – Когда вырасту, буду делать все что захочу!»

Но вот мы выросли. И жизнь уже успела дать нам понять: если потратишь все деньги на жевательный мармелад, то обязательно найдется какой-нибудь мерзавец, который пинком под зад выставит тебя из дому за просрочку арендной платы. Выясняется, что вместо свободы и возможности ни перед кем не отчитываться взрослый человек получает сплошные ограничения и обязательства. Нужно отчитываться перед начальством, родственниками, любимыми. Не успеваешь порадоваться тому, что можно с полным правом наплевать на авторитет родителей, как уже приходится думать о том, каким образом заработать на то, чтобы пристроить их в приличный дом для престарелых, когда придет время.

Жизнь полна противоречий, которые давят на человека, заставляя его принимать решения. Как сиюминутные желания, так и высокие принципы всегда являются предметом переговоров и торга. Вот и сейчас я отчаянно торговалась с собственной совестью. Эрик Нордофф был согласен заплатить мне семьдесят тысяч долларов – это по пять тысяч в день – просто за то, чтобы я жила у него дома и развлекала его умирающую от рака маму до тех пор, пока он не вернется со съемок. Само собой, в условия контракта входило и «навешивание лапши на уши» миссис Нордофф. Не самое богоугодное дело, призналась я себе. С другой стороны, Брэнди требовалась как раз такая сумма, чтобы оплатить лечение, благодаря которому можно попытаться избавиться от рака, не кромсая себя на куски. Откажись я от предложения Эрика, и он, по всей видимости, найдет кого-нибудь другого, не столь щепетильного, и тогда не видать мне этих денег.

У меня не было времени на споры.

Буквально через пять минут мы уже ехали в Венис-Бич за моими вещами на том самом «роллс-ройсе», который я помогла ему выиграть.

С моральной точки зрения это предприятие выглядело весьма сомнительно. С другой стороны, нам с Эриком все могло сойти с рук, если мы сами не допустим какого-нибудь промаха. В результате все останутся довольны: Эрик добьется своего, Брэнди получит возможность лечиться в нормальных условиях, а мне всего-навсего придется пожить в доме с бассейном и без тараканов, заодно заработав кругленькую сумму.

Когда я сказала Брэнди, что нашла деньги на ее лечение, она рассмеялась – сначала от недоверия, а затем от счастья. Мы с Джо вообще в первый раз видели ее смеющейся с тех пор, как врачи вынесли ей приговор. Потом мы втроем пустились в пляс. Эрик, стоявший в дверях на кухне, выждал пару минут и обратился ко мне:

– Все это, конечно, очень трогательно, но нельзя ли немного отложить праздник? Мне еще маму перевезти нужно. А ее, между прочим, уже никакие деньги не спасут.

Для начала Эрик отвез меня к себе на виллу, чтобы я хоть немного успела привыкнуть к роли женщины, которой в ближайшее время предстоит стать полноправной хозяйкой всей этой роскоши. К тому же Эрику нужно было собрать вещи для поездки. Он скромно завалил своим барахлом три шикарных чемодана на колесиках. Мне вполне хватило одной полки из тех, что он освободил, чтобы разместить весь свой «богатый» гардероб, который я привезла в единственной дорожной сумке. Весьма убого выглядел и мой набор косметики и парфюмерии, который я выставила на полочку в ванной рядом с целой косметической лабораторией Эрика. Что же касается обуви, то мне пришлось вообще нелегко. Я считала, что умею шикануть, хотя бы потому, что у меня было три пары практически одинаковых черных туфель. Эрик меня переплюнул: я увидела целый ряд из семнадцати пар одинаковых черных модельных ботинок – это не считая тех, что он взял с собой.

Затем мы обошли дом. Больше всего времени было, естественно, потрачено на осмотр кухни. Соковыжималка, блендер, специальная штучка, в которой готовят поп-корн… Похоже, здесь была собрана вся мыслимая и немыслимая кухонная бытовая техника. Вот только сомневаюсь, что большую часть этих агрегатов включали хотя бы раз в жизни.

– Чистильщик бассейна приходит по понедельникам, средам и пятницам, – наскоро объяснял мне Эрик. – Садовник – по вторникам и четвергам. Уборщица – каждое утро примерно в девять – четверть десятого.

– А как у вас тут с мусором? – поинтересовалась я. – В какие дни нужно выставлять мешок за дверь?

– Какой мусор? Какие мешки? – удивился Эрик. – Откуда я знаю?

Похоже, Эрик, действительно принадлежал к тем людям, у которых есть возможность из всей домашней работы делать только одно – подтирать себе задницу.

– Слушай, если что-нибудь вдруг сломается, просто позвони куда-нибудь, вызови мастера – пусть починит.

С этими словами Эрик протянул мне кредитную карту.

– Здесь тридцать тысяч долларов, – сообщил он.

От меня, как я поняла, ничего особого не требовалось. Знай себе следи, чтобы Пикассо не сдох от голода и чтобы Эльспет Нордофф не умерла от скуки.

– Деньги с карточки можешь тратить по своему усмотрению. Главное, чтобы мама не скучала.

– Не волнуйся, маме понравится. Со мной не соскучишься, – заверила я его.

Когда экскурсия по дому была наконец закончена, Эрик со вздохом убрал с почетного места – с рояля в гостиной – своего рода семейный портрет: фотографию в серебряной рамочке, на которой он был запечатлен вместе с Жаном. На это место я водрузила свою семейную фотографию – я, родители и Колин с Салли. Этот снимок был сделан на пляже, когда мы всем семейством ездили отдыхать на море.

Взглянув на фотографию, Эрик поморщился.

– Твоя мама непременно захочет узнать, в каком болоте ты увяз, – едко заметила я.

– Слушай, а может быть, эту фотографию все-таки не надо выставлять на рояль?

– На рояль, на рояль. Куда же еще? Почетное место. А я, как твоя невеста…

В общем, все было готово к тому, чтобы достойно встретить мамочку Эрика.

Эрик поехал в Беверли-Хиллз к девяти часам. Я же решила прогуляться еще раз по дому, в котором мне предстояло прожить ближайшие две недели. Я аккуратно трогала старинную мебель и рассматривала дорогие картины. «Представь себе, что ты действительно вышла замуж за человека с такими деньгами, – усмехнулась я. – Подумать только – покупать трусики не в „Маркс энд Спаркс“, а в „Ла Перла“!»

Я переоделась в костюм от Армани – тот, в котором была на свадьбе в Санта-Барбаре, и подошла к старинному – наверное, XVIII века – французскому зеркалу. Посмотрев на свое отражение, я не смогла сдержать улыбки. Да, девочка, сказала я той, что смотрела на меня из зеркала, так зарабатывать деньги на операцию подруги куда приятнее, чем пахать в «Ледибойз» по три смены. Знай себе меняй шикарные наряды, вкусно ешь, корми павлина и болтай со старушкой о том о сем. Например, о деньгах, которые достаются просто так, за красивые глаза…

Глава двадцать вторая

Как оказалось впоследствии, несколько безмятежных часов в доме Эрика, проведенных мною в одиночестве и покое, пока он ездил за матерью, были единственным временем, когда я была предоставлена самой себе. Впереди меня ждал абсолютно другой ритм жизни.

Эрик бросил меня на ступенях дома наедине с мамочкой и ее невообразимым, неподъемным багажом, который мне предстояло самостоятельно затаскивать в дом под аккомпанемент нескончаемых жалоб пожилой дамы. Но я широко улыбнулась Эльспет и напомнила себе вполголоса: «Семьдесят тысяч долларов!»

– Осторожнее, – громко командовала она, – в той коробке у меня маленький бюст работы Родена!

Разумеется, ее ни капли не волновало, что я чуть не сломала ногу, оступившись на лестнице под тяжестью этой статуи.

Когда же я наконец одна-одинешенька перетаскала все тяжести в комнату для гостей, она рухнула на диван и нагло заявила, что чудовищно устала от всего этого. Она, а не я! Что ж, урезонивала я себя, в конце концов, женщина неизлечимо больна, надо проявить терпение. И я чуть ли не на руках отнесла ее наверх, в комнату, – миссис Нордофф желала видеть свои новые покои. Чего же мне стоило сохранить любезное выражение лица, когда она заявила, что ее не устраивает вид из окна («слишком много океана», как она выразилась), и мне пришлось отвести ее обратно на первый этаж! Ладно бы только ее, но мне велено было перенести всю небольшую, но почему-то весьма увесистую коллекцию картин, которые гостья привезла с собой, в другую часть дома!

Пришло время ланча. Вопреки обещанию Эрика, что любимый повар Эльспет из «Беверли-Уилшира» станет самолично готовить ей еду, которую будут привозить к нам на мотоцикле, старушка захотела перекусить простым домашним бутербродом.

– Простой маленький сэндвич, с яйцом и майонезом, – так она выразилась.

Что ж, это звучало не так уж и сложно. Я сварила яйцо – это был предел моих кулинарных способностей – и тут только заметила, что как раз майонеза-то у нас и нет.

– А ничего, если я сделаю вам бутерброд с яйцом, листиком салата, но без майонеза? – любезно спросила я.

– Даже речи быть не может, – последовал ответ.

Итак, я села в машину и поехала в ближайший супермаркет. На самом деле вряд ли его можно было назвать ближайшим, потому что я плохо знала район, в котором жил Эрик, и мне пришлось проехать полпути до Сан-Франциско, прежде чем я нашла магазин, в котором помимо настоящих американских сувениров и купальников продавалась еще и еда. Когда я вернулась, Эльспет капризно сказала, что меня только за смертью посылать. Действительно, подумала я, что может быть проще, чем найти супермаркет, в котором продается ее любимый домашний майонез под названием «Волшебная легкость» с пониженным содержанием жира? Вареное яйцо к этому времени, разумеется, остыло, а Эльспет предупреждала меня, что оно должно быть обязательно теплым. Я сварила другое яйцо и яростно растерла его с майонезом – представляя себе, что это не яйцо, а ее череп.

– Хлеб не тот, – вот все, что я услышала, когда с лучезарной улыбкой подала Эльспет аккуратненькие сэндвичи со срезанной хлебной корочкой, тоненькие, украшенные маленькими листиками салата.

– Эрик специально для вас покупал этот хлеб, – заметила я. – Он сказал, вы предпочитаете зерновой.

– Да, но не с яйцом, – объяснила гостья. – Эти бутерброды надо делать с белым хлебом.

– Понятно.

Я подхватила тарелку и покорно отправилась на кухню.

– Старая карга говорит, что этот хлеб слишком черен, – пожаловалась я холодильнику.

– С кем это ты разговариваешь? – донеслось с противоположного конца дома.

Я отметила про себя, что впредь надо быть начеку – слух у Эльспет значительно лучше, чем я предполагала.

– Ни с кем, – крикнула я, – просто порезалась разделочным ножом!

– Смотри, чтобы кровь не попала на бутерброд! – донеслось в ответ.

И это было только начало. В тот день до самого вечера Эльспет вела себя, как девочка из сказки про трех медведей, только привередничала в два раза больше и не по-детски. Чай оказался слишком горячим. Потом слишком холодным. Потом слишком теплым… В спальне, на которой она наконец остановила свой выбор (и куда я на собственном горбу в очередной раз перетащила ее вещи), гостье сначала показалось слишком темно, потом – после того как я собственноручно отцепила крючок за крючком шторы, оставив только тюль, – слишком светло. Подушки были слишком мягкими, а постель – слишком жесткой.

– Удивляюсь, зачем я вообще приехала? – сказала старуха, в то время как я взбивала ей подушки.

– И зачем? – спросила я не без скрытого ехидства.

– Хотела побыть с сыном, хоть немного. И узнать поближе тебя, – добавила она с удивительно обезоруживающей улыбкой. – Надеюсь, утром я буду чувствовать себя лучше. Трудно приспособиться к жизни в незнакомом доме. Ах, если бы только Эрик был здесь!

Да, хорошо бы, подумала я. Хотя теперь я начала догадываться, почему он свинтил на две недели. Я кивнула, всем своим видом выражая сочувствие Эльспет, – в конце концов, за это мне и платили – и протянула ей стакан воды, теплой, не выше и не ниже тридцати двух градусов, как и было велено. Только потом я смогла наконец отправиться в свою комнату. Я ведь тоже впервые ночевала в этом доме. Ладно, сказала я себе, это ведь только на пару недель. Потом Эрик вернется, а я притворюсь, что мне надо в Англию к родителям. Ну и, в конце концов, я же не бессердечная тварь: сделаю все, что от меня зависит, чтобы скрасить последние недели жизни Эльспет Нордофф.

А в это время, на другом конце города, Брэнди тоже укладывалась спать в незнакомом месте. Ее первая встреча с личным врачом в клинике Святого Экспедитора в Санта-Монике была назначена на следующее утро. А пока что первый же осмотревший ее врач решил, что будет очень хорошо, если ночь перед консультацией она проведет в клинике. Выглядела она действительно ужасно – после посещения бесплатной клиники, где ей грубо вынесли приговор, она ничего не ела и почти не спала.

Но когда Брэнди позвонила мне из клиники, прямо из своей отдельной палаты с видом на океан, ее голос дрожал от возбуждения, и я поняла, что она вняла наконец словам Георгины.

– Я решила, что так просто не сдамся, – радостно сообщила мне Брэнди, – я прямо чувствую, как мне уже становится лучше!

– Возможно, это на самом деле так. Как-никак, ты выбралась наконец из нашего мерзкого дома, а там даже я чувствовала себя больной. Как тебя кормят?

– На ужин дали обалденный салат из морепродуктов, – сказала Брэнди, – давно я не ела с таким удовольствием. А ты как?

– Я съела сэндвич с яйцом и черным хлебом.

– Что-то не очень соблазнительно звучит. Я думала, у Эрика есть собственный повар.

– Есть. Я. А настоящий повар сбежал еще вчера – и правильно сделал.

– А ты сегодня еще не звонила Джо?

– Нет.

– Он привез меня в клинику и сидел здесь со мной, пока его не выгнали, чтобы я могла поспать. Мне показалось, что он не хочет возвращаться домой один.

– С радостью пригласила бы его сюда, но, боюсь, на Эльспет его мини-юбочки произведут слишком сильное впечатление.

– Как она тебе?

– Сложный человек. Знаешь, учитывая, что я вроде как ее будущая невестка, она ведет себя странно. Обращается со мной хуже, чем с прислугой в «Билтморе». Мне приходится все время напоминать себе, что она больна. Представляешь, старуха заставила меня достать градусник и на полном серьезе измерить температуру воды в ее стакане!

– Здесь у меня тоже спросили, какую температуру питьевой воды я предпочитаю.

– В следующий раз спросят, хочешь ли ты, чтобы она была мокрая, – вздохнула я.

– Когда ты сможешь приехать сюда посмотреть, на что уходят деньги, которые ты зарабатываешь с таким трудом?

– Не знаю. Когда Ее Величество соизволит меня отпустить. Она не хочет, чтобы ее оставляли дома одну.

– Ну, она может пообщаться с павлином…

– Павлин! О боже!

Я совершенно забыла про Пикассо. Я не покормила его, а теперь голодная птица, возможно, уже клюет какое-нибудь бесценное полотно в холле!

– Брэнди, я позвоню тебе завтра. Спокойной ночи!

– И тебе.

– Ну, меня в любой момент могут вызвать звонком колокольчика, так что вряд ли мне удастся спокойно поспать.

Мне пришлось вылезти из постели и отправиться на поиски павлина. Я охотилась за ним по всему саду. Эрик предупреждал меня, чтобы я не выпускала Пикассо по ночам – вдруг им решит полакомиться случайно забредший сюда койот? Из всех указаний, которые Эрик давал мне перед отъездом, приказ «беречь павлина» был, возможно, самым важным; непосредственно за ним следовала настоятельная просьба «не дать маме умереть на большом ковре в гостиной от Версаче». Помотавшись с полчаса по саду, я решила, что, вероятно, уже опоздала и бесценная птица давно съедена кровожадным койотом. Или пернатый друг (скорее, недруг) подошел слишком близко к краю скалы и свалился в океан? Стоило мне об этом подумать, как я вдруг осознала, что сама стою почти на самом краю скалы.

– Пикассо! Пикассо! Цып-цып-цып! Смотри, каких зернышек я тебе принесла!

Я принялась шумно трясти коробкой с кормом в надежде, что знакомый звук пробудит птичий аппетит и привлечет внимание. Я не очень хорошо разбиралась в домашних животных. Когда мы с Колином были маленькими, нам не разрешили завести питомца, хотя мы каждый день умоляли родителей подарить нам собаку.

– Вы не будете за ней ухаживать, – говорила мама.

– Будем! Будем! – уверяли мы, но без толку. Мама оставалась непреклонна.

Зато однажды летом мы принесли домой школьного хомячка; нам разрешили взять его к себе на время каникул. Но Колин решил его дрессировать и, насмотревшись цирковых трюков по телевизору, устроил представление. Он раскрыл зонтик и, перевернув, поставил его на пол. Получилось некое подобие центрифуги. Внутрь был запущен хомяк. Он спокойно принялся лазить между спицами, изучая новый ландшафт. Все шло хорошо, пока Колин не раскрутил зонтик изо всех сил. Хомяк, не ожидавший такого стремительного развития событий, не успел даже выпустить коготки, чтобы удержаться за ткань. Не в силах долго противостоять могучей центробежной силе, он вылетел из зонта, пролетел через открытое окно и шмякнулся о клумбу. Впоследствии Колин, разумеется, сказал маме, что это я все придумала. Собаку нам так и не купили.

Много лет спустя моя начальница попросила как-то приглядеть за ее собакой, пока она будет в отпуске на Майорке с любовником. Геркулес, английский спаниель, поглощал еду постоянно и где попало, и так же постоянно и где попало испражнялся. Я перепоручила его Симе, а она в свою очередь доверила его Толстому Джо. Джо решил испытать новый прибор слежения, который сам изобрел. Он прикрепил датчик к собачьему ошейнику и отпустил Геркулеса на волю вольную. Пес рванул куда глаза глядят и больше не возвратился. Прибор слежения не сработал.

Нет, отношения с чужими домашними животными, в которых сами хозяева души не чаяли, у меня определенно не складывались. Похоже, Пикассо тоже не станет исключением.

– Аааа-руууу!!!

То ли это выла соседская собака, то ли койот, но, так или иначе, у меня мурашки побежали по коже.

– Пикассо! – отчаянно позвала я еще раз и потрясла коробкой с кормом. – Иди сюда! Ну ладно, тогда торчи здесь всю ночь! – грозно добавила я, так и не дождавшись его появления. Ну где его, спрашивается, носит, петуха проклятого? – И имей в виду, птичка, здесь в горах водится столько всякой мерзости, что до утра тебя слопают с потрохами! Ну и катись! Хочешь накормить койота – пожалуйста! Хоть мне и трудно будет объяснить боссу, почему от тебя осталась лишь горстка костей да перьев.

Что ж, я сделала все, что от меня зависит. Я уже целую вечность бегаю по саду – в пижаме, с коробкой корма в руках, как с погремушкой, – и все это только для того, чтобы заманить в дом эту клювастую тварь! Кстати, вечер выдался прохладный. Несмотря на то что днем стояла жара (в такой день хорошо поваляться в шезлонге у прохладного бассейна, а не прислуживать «будущей свекрови», как рабыня), с наступлением темноты с океана потянуло холодом. Я стояла в одной пижаме посреди продуваемой со всех сторон огромной лужайки и дрожала.

– Ну все, – сказала я, – мне надоело, я иду спать.

Я обернулась и двинулась к дому, уже представляя себе, как вернусь сейчас в тепленькую комнату и заберусь в огромную, прямо-таки необъятную постель и усну, но тут…

– Ой-ой-ой!!!

Я споткнулась обо что-то. Разумеется, это оказался проклятый петух! Я упала и уткнулась лицом прямо в кучу бьющихся перьев и лап. Мы сплелись в какой-то клубок; я даже не сразу сообразила, что происходит, а только изо всех сил старалась хоть как-то прикрыть глаза, чтобы павлин не угодил в них клювом.

– Ррр-аааа-уууккк!!! – Пикассо издал неестественный, даже какой-то потусторонний крик.

– Слезь с меня! Пошел вон! – кричала я. Мы продолжали бороться. Пикассо шипел, я материлась на чем свет стоит. А уж когда он клюнул меня изо всех сил в коленку, я решила, что сейчас не выдержу и сверну его мерзкую птичью шею.

Но сперва надо было поймать павлина. Я твердо решила: когда войду в дом, птица должна быть у меня под мышкой. И я добилась своего. Но прежде чем это произошло, павлин клюнул меня в щеку; верхний край раны был в нескольких миллиметрах от глаза. Я сломала три ногтя и порвала пижаму. И все это – в борьбе с огромным петухом, подумать только! Ну ничего, я его все же победила, хоть наградой мне и было разве что птичье дерьмо, которое сдавшийся, но все еще злой Пикассо оставил на моей руке.

Зато теперь, по крайней мере, его не съест койот.

– Что тут происходит? – Эльспет стояла у подножия лестницы, когда я с трудом вошла в дом, неся под мышкой грязную птицу. – Мне послышалось, кого-то убивают.

– Это я уговаривала Пикассо идти домой, – объяснила я.

Эльспет посмотрела на меня внимательно. Я была растрепана, из рассеченной щеки сочилась кровь, обе коленки разбиты.

– С ним надо обращаться очень бережно, Лиз, имей в виду. Пикассо – очень дорогая птица.

Пикассо посмотрел на меня с чувством превосходства и глубокого презрения, потом повернулся, прошел по красивому кафельному полу и встал рядом с Эльспет как равный с равным. Она опустила руку и с любовью погладила его по крошечной глупой головке.

– Она напугала тебя, милый? Противная Лиза…

«Противная Лиза» мечтала в этот момент только об одном: взять топор и отрубить проклятой птице ее мерзкую голову. Я могла бы запросто скормить Пикассо соседской собаке и сказать потом, что его съел койот.

– Помоги мне подняться наверх, – отрывисто приказала Эльспет.

Я поспешила ей навстречу.

– Да ты что, моя дорогая?! – Она возмущенно отпрянула. – Сперва иди и помой руки!

В ванной, соскребая птичий помет, намыливая руки несколько раз, прежде чем осторожно дотронуться до раны в щеке, я подумала, а не продешевила ли я? Пять тысяч долларов в день – соответствующая ли плата за то, что мне пришлось пережить?

Наутро меня разбудил тихий, но настойчивый звон колокольчика. Я не сразу вспомнила, где нахожусь. Я уже привыкла спать практически на полу, в комнате, где все стены увешаны плакатами, чтобы скрыть следы пуль. Поэтому открыть глаза и обнаружить, что ты находишься в спальне, которая напоминает будуар Марии-Антуанетты в Версале, было несколько странно. Это мешало собраться с мыслями. Все комнаты в доме Эрика делились на две категории: от Гуччи и от Версаче. В комнатах от Гуччи – дорогая замша и полированный металл – хозяин предпочитал находиться там, когда хотел почувствовать себя буддийским монахом. Комнаты от Версаче с их роскошью и буйством красок предназначались для приема гостей и наслаждения жизнью.

Мне была отведена розовая спальня для гостей от Версаче. Широкий диван утопал в розовых подушках, и это напомнило мне сказку про принцессу на горошине. Помнится, там королева-мать положила горошину под сто матрасов, чтобы проверить, достаточно ли невеста сына хрупка и нежна, чтобы называться принцессой. Настоящая принцесса почувствует горошину даже через сто матрасов и не сможет уснуть.

Мама Эрика тоже устроила мне проверку на выносливость. Проснувшись тем утром, я наконец вспомнила, где я, и до меня дошло, что звук колокольчика доносится из комнаты Эльспет.

– Лиза! Лиза! – звала она меня слабым голосом, когда я подлетела к двери в ее спальню.

Старуха вытащила меня прямо из постели, мне и в голову не могло прийти сначала привести себя в порядок, а уже потом откликнуться на ее зов. Она звонит в колокольчик! Я понимала, конечно, что мать Эрика находится на грани смерти, но надеялась, она протянет до возвращения сына. Очень не хотелось самой обнаружить ее труп, честно говоря. «Господи, только бы она была еще жива!» – подумала я, распахивая дверь в комнату Эльспет.

Но та и не думала умирать. Она сидела в постели, опираясь прямой спиной о подушки, и была похожа на аккуратного худенького пупсика в белом кружевном платьице. То ли она легла спать не раздеваясь и не умываясь, то ли проснулась уже давно и успела причесаться и накраситься. Она взглянула на меня, всклокоченную и заспанную, с таким ужасом, словно я ворвалась в дом с улицы и хотела похитить ее Родена.

– Что случилось? – спросила я. – Вы звонили в колокольчик.

– Да, приготовь мне тостик, пожалуйста. Я готова позавтракать. Надо поджарить белый хлеб, но только с одной стороны. Да, сегодня, пожалуй, так. И намазать тост маслом. С одной стороны, той, что не поджарена.

– А? – только и вымолвила я. Было шесть часов утра.

Эльспет посмотрела на меня, и в ее глазах мелькнуло нечто, похожее на сочувствие.

– Лиза, ты что, плохо спала?

– Нет, спала-то я хорошо. Просто маловато. Хотелось бы еще.

– Сон – пустая трата времени, – бодро сказала Эльспет.

Я уже чуть было не съязвила, что готовить ей завтрак в шесть утра – это пустая трата моего времени, но тут вспомнила, что бедная женщина больна. Не так много у нее осталось времени, чтобы тратить его впустую. Если бы мне оставалось жить всего пару недель, я, вероятно, тоже старалась бы спать как можно меньше.

– Хорошо, я сейчас приготовлю вам тост.

Я очень надеялась, что на следующий день Эльспет не проснется в такую рань, но, похоже, это было ее обычное время подъема. Через три дня я обнаружила, что, с тех пор как Эльспет приехала в Малибу, я сплю по четыре часа в сутки. Вечером она, как правило, хотела поболтать, и разговор затягивался за полночь. Потом я по меньшей мере час охотилась в саду за Пикассо. С той нашей драки первой ночью он почему-то старательно избегал меня и никогда не приходил на мой настойчивый зов. Я ложилась спать не раньше двух часов ночи, а в шесть уже автоматически просыпалась – за несколько секунд до того, как Эльспет принималась звонить в колокольчик.

И ладно бы хоть днем она сидела в кресле и ни о чем меня не просила. Так ведь нет! Еще с первой нашей встречи мне стало понятно, что Эльспет Нордофф ведет весьма активную общественную жизнь. Она была членом нескольких благотворительных комитетов, которым до всего было дело – от порока сердца до кастрации бездомных щенков в Южной Индии. Сразу после завтрака я приносила в спальню Эльспет ноутбук Эрика, и она все утро диктовала мне письма, адресованные поп-звездам, премьер-министрам и президентам. После чего я тратила несколько часов на исправление ошибок. «Слово „пожалуйста“ пишется с буквой „й“».

В двенадцать к нам на чай приходили дамы преклонного возраста из различных комитетов. «Общество борьбы с жестокостью рыбалки». «Художественный проект округа Оранж». «Библия для варваров англичан». Для меня они слились в один нескончаемый поток. Это был ежедневный парад Добра, которое несли миру ухоженные пожилые леди. Все они были безупречны – от туфель-лодочек «Феррагамо» на низком каблуке до причесок, столь безукоризненных, словно их волосы каждое утро заново, в виде укладки, вырастали у них на голове. Они жаждали делать добро – и делать это стильно.

Если я не готовила чай «Эрл Грей» («Что в Англии считается правильным, Лиз, – сначала наливать в чашку чай или молоко?»), я занималась цветами. Дамы приносили такое количество букетов, что, ежедневно обрезая стебли белых и красных лилий, я невольно вспоминала фильм «День триффидов». Потом от меня требовалось, чтобы я присоединялась к дамам и сочувственно вздыхала, слушая рассказы о том, как, например, одна из них застукала служанку из Мексики за поеданием хозяйского печенья.

– Мы платим ей сто пятьдесят долларов в неделю, вы только подумайте! И каждое воскресенье отпускаем ее на несколько часов навестить детишек в Лонг-Бич.

Потом разговор неизбежно возвращался к нашей с Эриком свадьбе.

– Вы уже назначили дату?

– Ну, видите ли, – говорила я, – он сейчас, как вы, вероятно, знаете, очень занят.

И каждый раз Эльспет хмурилась и перебивала меня:

– Вот вернется – скажу ему, что негоже оставлять эту милую юную леди так надолго одну.

– Все эти гавайские девицы… – покачала как-то головой одна из дам.

– Уверена, Эрику нет до них никакого дела, – холодно ответила Эльспет.

Я была с ней полностью согласна. Хотя не могла бы с уверенностью сказать то же самое о гавайских юношах.

Потом Эльспет, как правило, вздыхала и говорила:

– Может, мне уже и не суждено обнять Лизу как свою невестку.

Кудахтанье пожилых дам затихало, лица печально вытягивались, они сочувственно кивали, а Эльспет продолжала:

– Никто не знает, сколько мне осталось. Мадлен (или имя какой-нибудь другой дамы, с которой она говорила в этот момент), когда меня не станет, обещай, что будешь контролировать работу «Библейского общества» («Общества любителей искусства», «Общества защиты бездомных собак») так же ответственно, как делала это я, полностью отдаваясь любимому делу.

Разумеется, они обещали, а в довершение ко всему Эльспет добавляла:

– Я знаю, что могу доверить Эрика Лизе. Она будет любить его и заботиться о нем так же, как сделала бы это я.

Дамы уходили, тихонько шмыгая носами. Но они не плакали, никогда. Чтобы тушь не потекла. В первый раз я и сама немного расклеилась, но в четвертый – просто нацепила грустную мину.

Мы оставались одни и снова брались за дело. Вторую половину дня Эльспет посвящала изучению рынка ценных бумаг. Для человека, который стоит одной ногой в могиле, у нее было просто море энергии. «Последний рывок на прощание», – говорила она с грустной улыбкой.

«Как бы мне не загнуться первой», – вздыхала я в те редкие минуты, когда удавалось ненадолго остаться одной.

Шел четвертый день пребывания Эльспет в доме Эрика. Вечером, после того как я помогла ей подняться наверх и лечь в постель, она жестом пригласила меня присесть рядом.

– Расскажи, – сказала она, – как вы познакомились с моим милым Эриком? Я хочу знать все: от того, как ты первый раз взглянула на него, и до того, как ты осознала, что это любовь.

Я поняла, что настал момент, когда мне пригодится все то, чему научили меня в драматической школе.

– Ну, – начала я, – я расскажу вам то, как все это запомнилось мне. Хотя я не уверена, что Эрик повторит вам то же самое слово в слово, – добавила я, оставляя Эрику путь к отступлению на случай, если мать попросит его рассказать свою версию знакомства.

– Не волнуйся, – Эльспет похлопала меня по руке, – я знаю, что мужчины менее эмоционально воспринимают все это. Мой муж, например, никогда не мог ответить на вопрос, какого цвета у меня глаза, хотя его неоднократно спрашивали об этом. Он никогда не замечал, что я купила новое платье, пока ему не приходил счет. Так что, Лиза, просто расскажи мне, что ты помнишь. Ты сразу решила, что он – красавец, как только его увидела?

Я опустила голову и принялась рассматривать свои руки в надежде, что Эльспет не заметит моего выражения лица и решит, что я просто задумалась. На самом деле я изо всех сил старалась не рассмеяться. Нет, это только мать может решить, что ее сын, у которого голова лысая, как коленка, а череп имеет форму помятого грейпфрута, долго лежавшего на самом дне корзины в супермаркете, что этот человек – красавец.

Когда я подняла голову, Эльспет смотрела на меня пристально и сосредоточенно. Она явно готова была выслушать долгий и подробный рассказ, а не просто – «наши глаза встретились, и мы поняли, что это любовь». Надо было срочно придумать правдоподобную историю.

– Был день рождения моей хорошей подруги Симы, – начала я.

* * *

Конечно, я рассказала ей историю моего знакомства с Ричардом. Я перенесла действие из простого лондонского паба в роскошный голливудский бар. Первое свидание было не в пиццерии, где мы с Ричардом съели по тарелке спагетти, а в превосходном ресторане под названием «Тихоокеанский Рим». Но все подробности я взяла, разумеется, из настоящей истории любви.

– А когда ты поняла, что любишь его?

– На выставке. Мы стояли у той самой картины кисти Хокни, «Мистер и миссис Кларк и кот их Перси», в галерее Тейт.

К тому времени я уже рассказала Эльспет, что Эрик приезжал в Лондон познакомиться с моими родителями.

– А каким образом все вообще началось?

– Он просто рассказывал мне, что ему нравится в этой картине. Эрик подошел ко мне сзади, обнял за талию и положил подбородок мне на плечо. Меня вдруг поразило, какой же он пылкий и тем не менее глубокий человек, как он чуток и восприимчив. Мне захотелось посмотреть на мир его глазами. Захотелось отдаться ему целиком, без остатка, слиться с ним в одно целое и остаться так навсегда.

– И теперь это скоро случится, – сказала Эльспет восхищенно и счастливо.

– Да, я надеюсь.

Слава богу, на сегодня ей этого оказалось достаточно. Эльспет получила свою сказку перед сном, а я отправилась на ежевечернюю охоту на Пикассо.

– Пикассо! – позвала я. В моем голосе было меньше энтузиазма, чем обычно.

Сад тонул в тишине; только шум волн, ласкающих песок, доносился с пляжа. Я понимала, что вспоминать историю знакомства с Ричардом было не самой блестящей мыслью, но, как ни странно, на этот раз воспоминания не повергли меня в обычную меланхолию. Плакать не хотелось. Еще совсем недавно, стоило мне воскресить в памяти хоть миг нашего счастья, как слезы сами наворачивались на глаза. А сегодня вечером – нет…

Я потрясла коробкой с птичьим кормом и с удивлением обнаружила, что Пикассо стоит рядом со мной.

– Ну что, пошли в дом? – сказала я.

Павлин спокойно пошел следом за мной. Я перестала орать. Он перестал прятаться.

Неужели то же самое произошло с моими воспоминаниями о Ричарде? Я перестала прятаться от них, так неужели и они отпустят меня? Неужели боль наконец уходит?

Глава двадцать третья

Эльспет не слишком утомляла меня рассказами о своей болезни. То есть она постоянно напоминала мне о том, что вот-вот собирается покинуть этот мир, но какой именно недуг терзал ее, для меня оставалось неведомо. Даже через неделю после того, как мы с мамой Эрика поселились под одной крышей, я не знала, какой у нее диагноз. Мне оставалось только гадать. Уж не рак ли груди и у нее, как у бедной Брэнди? Только в очень запущенной форме?

Кстати, что касается Брэнди, то мне за всю неделю так и не удалось съездить к ней. Впрочем, я звонила подруге каждый вечер (как только из комнаты Эльспет доносился первый храп) и не могла нарадоваться ее хорошему настроению. Сделав дополнительные анализы, врачи с большой долей уверенности локализовали опухоль, но окончательные выводы можно было сделать только во время операции, проведя полное лабораторное исследование опухолевых тканей. Операцию собирались делать в ближайшие дни. К огромному облегчению Брэнди врач, который занимался ею в больнице Святого Экспедитора, считал, что в удалении молочных желез нет необходимости. Как он сказал, на таких ранних стадиях заболевания этого делать не требуется. Более того, вся операция должна была свестись к удалению части ткани из правой груди и, при удачном стечении обстоятельств, можно было рассчитывать на косметическое восстановление этого участка.

– Мне показывали фотографии женщин, которых оперировали в этой клинике, – сказала Брэнди, – знаешь, в большинстве случаев я бы и не догадалась, что им что-то вообще оперировали! Представляешь, как сейчас это делают? Приподнимают сосок, просто как крышечку на заварочном чайнике, выскребают из груди всякую гадость и закачивают вместо этого какие-то там синтетические материалы типа силикона.

– Ну так это же просто классно! – обрадовалась я. Что еще тут можно было сказать? А Брэнди продолжала:

– Я тут даже подумала, а не попросить ли доктора, если это, конечно, возможно, подкачать мне заодно и вторую грудь? Помнишь, тот парень из «Пипхоул Пикчерз» сказал, что у меня грудь начала обвисать?

– Мудак он, этот парень.

– Это да. Ну ладно, я теперь им покажу, что у кого отвисло. Даже не знаю… Вообще-то немножко страшно, все-таки лишняя операция… Но если уж они одну грудь все равно будут резать, почему бы не привести в порядок и вторую?

– Ну и ну! Узнаю наконец Брэнди! Вот это уже на тебя похоже! – воскликнула я. – Рада, что ты умудрилась найти во всем этом и забавную сторону.

– Знаешь, Лиза, – сказала Брэнди, вдруг переходя на шепот, – признаюсь тебе честно, на самом деле я страшно трушу, просто… Но ты помнишь, что нужно делать, когда не так уверен в себе, как хочется? Принцип тот же, что и перед пробами, – действовать как будто. Как будто роль уже у тебя в кармане, как будто тебе все в жизни ни по чем. Вот и сейчас я веду себя так, как если бы, очнувшись от наркоза, стала бы выглядеть как Анна Николь Смит.

– Тогда, надеюсь, тебе достанется более симпатичный муж, – усмехнулась я.

– А здесь, в клинике, кстати, есть на кого глаз положить, – доверительно сообщила Брэнди. – Один только лечащий врач чего стоит! Просто мужчина моей мечты! Вот уж в жизни не подумала бы, что встречу мужчину, в которого можно влюбиться, в тот момент, когда он вводил мне в вену катетер.

Брэнди уже рассказывала мне, что у нее в вене на предплечье зафиксирован катетер для введения жидких лекарств.

– Я, наверное, попрошу, чтобы его не снимали, когда будут меня выписывать, – засмеялась Брэнди, – можно будет сэкономить на спиртном. Закачаешь мне через катетер пару рюмок водки прямо в кровь – и я уже веселенькая, если не пьяная в стельку.

– Слушай, а эта штучка, она тебе не мешает? Все-таки игла в вене…

– Да плевать мне на катетер. Я как-то больше про врача думаю. Красивый какой! Приезжай, посмотришь. Должна же ты полюбоваться на предмет моих воздыханий.

Проведать Брэнди? Мысль хорошая, вот только когда? Судя по всему, Эльспет не собиралась выпускать меня из виду ни на секунду. И, честно говоря, я считала, что не имею морального права требовать у нее час-другой отгула, поскольку получала за работу пять тысяч долларов в день. В то же время мне очень хотелось повидать Брэнди до операции. Родственников у нее не было, а что касается Джо, то при всех его достоинствах сиделка из него никудышная. Даже в лучшие времена с чувством такта у парня было не очень, а теперь его неуклюжие шутки ранили больную перепуганную Брэнди еще сильнее. Вот, например, недавно он приперся к ней в палату и так, между дел, спросил: может ли он рассчитывать на лифчики Брэнди после операции, если они ей больше не понадобятся.

Я уже стала подумывать, не сбежать ли мне к Брэнди на пару часиков ночью, под покровом темноты, когда Эльспет крепко спит. Но тут вдруг Эльспет сама сообщила, что собирается съездить к врачу.

– Может быть, стоит пригласить доктора домой? – предложила я. В конце концов, старушке, которая не может без посторонней помощи подняться на второй этаж, наверное, не следует лишний раз выходить из дому.

– Ни в коем случае, – категорически отказалась Эльспет. – Не хочу быть никому обузой. А уж врачам – в особенности. Другое дело, если бы ты смогла подбросить меня до больницы и подождать, пока врач меня примет. Я была бы тебе очень признательна.

– Ну разумеется, я вас отвезу. А куда именно вам надо?

– В больницу Святого Экспедитора.

Ну да, собственно, чему я удивляюсь? В эту клинику обращаются по поводу и без повода все самые богатые женщины Лос-Анджелеса. О том, что и у меня самой вскоре будет такая возможность, Эльспет не раз и не два напоминала мне в наших разговорах: «Когда ты станешь членом семьи Нордоффов…» Эту фразу она повторяла как заклинание по нескольку раз на дню. Впрочем, и ежу понятно – никто из этого клана в жизни не пойдет к врачу в бесплатную больницу, вроде той, куда ездили мы с Брэнди.

По дороге в клинику я прикидывала, удобно ли будет, если я спрошу у Эльспет, чем именно та больна. Она постоянно вскользь упоминала о своем тяжелом состоянии, но никогда даже намеком не выдавала, что именно и где у нее болит. Волосы у старухи были в отличном состоянии (в ее возрасте все могло быть значительно хуже, даже у здоровой женщины), так что я сделала вывод, что по крайней мере химиотерапию ей не делали. Чтобы завязать разговор на эту тему, я спросила, а не надо ли по дороге домой заехать в аптеку, чтобы купить лекарства. В ответ на это Эльспет лишь отвернулась к окну и сухо ответила:

– Я не принимаю лекарств. Какой смысл? Незачем тратить деньги на все эти снадобья, когда врачи единодушны в одном: до Нового года я буду в могиле.

Когда мы приехали в больницу, я предложила пойти на прием к врачу вместе с ней. К счастью, Эльспет отказалась. Думаю, ей не хотелось, чтобы в такой момент рядом с ней был практически незнакомый человек. Ведь правда, если разобраться, то мы и виделись-то с ней всего два раза до того, как она переехала к Эрику. И хотя сейчас она и привыкала ко мне как к будущему члену семьи, еще какой-то месяц назад мы вообще не подозревали о существовании друг друга. Впрочем, каковы бы ни были причины, по которым Эльспет отказалась от моего общества на время встречи с врачом, мне это было только на руку.

В отношениях с Эльспет Нордофф я, сама того не заметив, стала играть роль гейши. В смысле покорности и умения предугадывать желания. Нет, сама миссис Нордофф была волевым и уверенным в себе человеком. Вот только почему-то в жены своему сыну она искала женщину совсем другого типа. Эрик действительно был для нее центром мироздания, и она была готова смириться с существованием в этой вселенной какой-то там невестки только при одном условии: та будет лишь спутником светила. Знаете, этакой актрисой второго плана при всемирно известной звезде. Вечная как мир история отношений матери, сына и невестки. Я вспомнила тех девушек, которые бывали у нас в доме, в Англии, до того, как Колин остановил свой выбор на слащавой Салли. Стоило девчонкам раскрыть рот, как мама тут же вешала на них ярлык назойливых болтушек, которые только и норовят захомутать ее замечательного сына. Что же касается меня, то, как бы маме ни хотелось пристроить дочку куда-нибудь – хоть в интернат, хоть замуж, – она честно и неутомимо наставляла меня, что ни в коем случае, ни при каких обстоятельствах нельзя позволять мужчинам помыкать собой. Они не должны иметь права командовать. И им нельзя ни в чем подчиняться. Ни при каких обстоятельствах!

Отношения с мамой Ричарда у меня тоже, помнится, складывались не самые теплые. Нет, она очень старалась быть любезной и приветливой. Когда мы с Ричардом заезжали к ней, она мило улыбалась мне и почему-то всегда подавала к обеду что-нибудь вегетарианское. Но как бы Ричард ни убеждал меня в том, что его мама искренне полюбила меня, я в этом сильно сомневалась. Сомнения терзали меня еще в самом начале нашего с ней знакомства, а потом неожиданно оказалось, что я права. Дело было так. Под Рождество мама Ричарда подарила мне золотой кулон в форме нарцисса на старинной цепочке.

– Эта вещь досталась мне от матери, – сказала она проникновенно.

Я уж чуть было не поверила в то, что мне удалось растопить ледяное сердце. Надо же – мне преподнесли в подарок семейную реликвию! Дополнительный смысл этого подарка виделся мне так: раз мама пошла на это, значит, она считает меня членом семьи, а стало быть, Ричард намекал ей, что собирается сделать мне предложение. Просто так, кому попало, не дарят фамильное золото, так ведь? Цепочка должна остаться в семье. Значит, скоро?..

Но тут она словно вылила на меня ушат холодной воды:

– Этот кулон всегда приносил моей маме несчастье.

– Спасибо… – только и выдавила я.

Теперь-то я понимала, что золотой цветок был подарен мне не как амулет, не как знак любви и предстоящего брака, а скорее уж как наводящий порчу шаманский символ. Дьявольская подвеска, как в «Ребенке Розмари». Я засунула кулон с цепочкой подальше и стала присматриваться к дурным предзнаменованиям. Перед отъездом в Лос-Анджелес я спустила «реликвию» в унитаз вместе с ключами от квартиры Ричарда.

Итак, мать Эрика тоже не считала, что мы с ней достаточно близки для того, чтобы я сопровождала ее на прием к врачу. Что ж, это было кстати. Потратить свободный час в клинике Святого Экспедитора на свое усмотрение – именно то, что мне было нужно. Наконец-то я смогу хоть ненадолго заглянуть к Брэнди.

Все мои познания о клинике Святого Экспедитора в Санта-Монике ограничивались тем, что я прочитала в журнале «Все о женщине». Шикарное, отделанное мрамором здание я узнала с первого взгляда. Но для меня оказалось настоящим сюрпризом то, что архитектурный шедевр Сэшмейера Уинга представлял собой лишь небольшую часть больничного комплекса. Выполняя указания Эльспет, я подвезла ее к другому входу, более скромному.

– Это для амбулаторных больных, – объяснила Эльспет.

Главный приемный покой располагался как раз во дворце Уинга. Туда я и направилась узнать, где находится палата Брэнди.

Шикарный фасад – это было еще не все. Внутри здание было еще роскошнее. Холл приемного покоя выглядел именно таким, каким я представила его себе, рассматривая фотографии в журнале, с той только разницей, что в действительности он оказался больше. Попав сюда, под этот сводчатый потолок, я поняла, почему у Брэнди, как и у других пациентов, стало легче на душе, когда она оказалась здесь. Помещение чем-то неуловимо напоминало церковь. У посетителей и пациентов подсознательно просыпалась в душе вера, что Бог не оставит без своей помощи тех, кто молится в этом храме. Медсестры и другой обслуживающий персонал клиники был похож на монахинь и монахов. В своих безупречно чистых белоснежных халатах и комбинезонах они напоминали массовку из научно-фантастического фильма семидесятых годов, в котором режиссер снял будущее человечества так, как мечталось ему и его современникам (Брэнди уже рассказывала мне, что тут даже обувь для медсестер была разработана специальная – их шагов не было слышно, чтобы лишний раз не беспокоить пациентов). В общем, не успела я попасть в этот сверкающий храм медицины, как у меня возникло чувство, что здесь могут мгновенно пришить человеку отрезанную руку или ногу, да так, что конечности будут двигаться еще лучше, чем раньше. Все здесь излучало уверенность в торжестве медицины над всеми известными человеческими недугами.

Брэнди прописали курс радиотерапии, чтобы по возможности уменьшить размеры опухоли перед операцией. Когда я заглянула к ней в палату, она как раз только что вернулась с очередной процедуры. Выглядела подруга усталой, но улыбалась вполне искренне.

– Через пару минут врач обещал заглянуть, – сообщила она мне тоном заговорщика. – Ну, помнишь, тот онколог? Я тебе рассказывала!

– Тогда я, может, пойду? Погуляю пока где-нибудь, – предложила я.

– Да нет, ты что! Оставайся! – сказала Брэнди. – Он же только на секунду зайдет, проверить, жива ли я после очередной дозы облучения. Да ладно, шучу. Это я так. Оставайся, заодно посмотришь, на что идут твои деньги. Даже если меня не вылечат, то, признаюсь тебе, сюда стоило попасть хотя бы ради того, чтобы познакомиться с этим врачом. Знаешь, Лиз, по сравнению с ним Джордж Клуни выглядит потрепанной дворняжкой.

– А мне всегда в «Скорой помощи» нравился тот, худенький, врач, – сказала я.

– Нашла с кем сравнивать! Да по сравнению с моим врачом тот – просто моль. Ради того чтобы увидеть такого красавца, как мой доктор, не жалко и заболеть.

– Брэнди! – взмолилась я.

Впрочем, Брэнди меня уже не слышала. Она подтянулась, оперлась на подушки, откинула со лба прядь изрядно поредевших волос и при этом даже стала похожа на ту Брэнди, какой была еще совсем недавно – девушкой, которая лихо заигрывала с голливудскими продюсерами, случайно пробравшись на светскую вечеринку. Вот только лоску поубавилось…

– Доктор Уолкер, – с улыбкой произнесла она. – Или позволите называть вас по имени?

– Вы, Брэнди, можете называть меня так, как сами захотите. Равно как и звать в любое время, когда я вам понадоблюсь, – галантно ответил ей доктор Уолкер.

Брэнди продолжала кокетничать, а я тем временем стала медленно оборачиваться.

– Ну что ж, я позволю себе вольность называть вас по имени, но с ученой степенью, – заявила Брэнди. – Вы для меня будете доктор Скотт. Что скажете? Всегда питала слабость к мужчинам с научными званиями.

– Звание доктора просто прилагается к стетоскопу, – отшутился доктор Скотт.

Он вносил какие-то изменения в список назначений, прикрепленный в ногах кровати Брэнди. Голова его была опущена, я не видела лица. Но скажите мне, много ли в этом городе врачей по фамилии Уолкер, которых зовут Скоттами и которые являются лучшими специалистами в области рака груди? Ошибиться было невозможно. Это был он.

– Кстати, доктор, познакомьтесь, это моя подруга Лиза, – представила меня Брэнди.

Доктор Скотт протянул руку для рукопожатия, даже не глядя на меня, погруженный в свои записи.

– А мы, кажется, уже встречались, – сказала я.

Он поднял голову и с удивлением посмотрел на меня.

– Неужели? Ах да, – улыбнулся он, узнав меня. – Ну конечно знакомы! Что ж, мисс Джордан, как ваши ноги?

– Ноги?

– Да, если вы помните, после танцев на той свадьбе…

– Не знаю, вы мне на ноги ни разу не наступили, – сказала я. Мне было удивительно и радостно, что он помнит и меня, и то, как мы танцевали.

– Я имел в виду вашего жениха, – уточнил Скотт.

Мгновение-другое я смотрела на него, не понимая, о ком это он.

– А, жених, – рассмеялась я, заметив, как Брэнди ехидно усмехнулась. – Да, пожалуй, Эрик – не лучший танцор на свете.

– Давайте говорить откровенно: вряд ли вы найдете человека, который танцевал бы хуже его, – уточнил доктор Скотт. – Да, кстати, вы-то сами, девочки, как познакомились?

– Да снимали квартиру вместе, – сказала я.

– Давно это было. Пока Лиза в свет не выбралась, – добавила Брэнди. – Чует мое сердце, Лиза, что в Малибу тебе живется лучше, чем в Венис-Бич. Или я не права?

– Я переехала к Эрику, – пояснила я Скотту.

– Вот как? Очень мило.

– Он сейчас уехал на Гавайи. Так что я ухаживаю за его мамой.

– Подрабатывает, так сказать, сиделкой, – рассмеялась Брэнди.

Мне пришлось многозначительно посмотреть на подругу, чтобы та заткнулась.

– А что, Эльспет уехала из Беверли-Хиллз? – с неподдельным интересом спросил Скотт.

– Да, она решила, что им с Эриком нужно быть рядом, потому что… В общем, вы понимаете, – уклончиво сказала я.

– Да-да, конечно, – кивнул Скотт с таким видом, что мне стало ясно: он-то как раз ничего не понимает.

– Я только что завезла ее в отделение для амбулаторных больных.

– Правда? – спросил Скотт.

– И по правде говоря, я думала, что она собирается повидаться с вами.

– Нет-нет, мы с Эльспет с той самой свадьбы не виделись. Что ж, передайте ей от меня большой привет. Очень рад был повидаться, – сказал доктор Скотт. – К сожалению, вынужден покинуть вас. У меня еще обход. Хотя, по правде говоря, я с большим удовольствием провел бы весь день в компании своей самой очаровательной пациентки, – добавил он, улыбнувшись Брэнди.

– Доктор, а вы будете любить меня, когда я совсем облысею? – томно спросила она.

– Вас отличает внутренняя красота, Брэнди, – в тон ей подпел Скотт. – До свидания, Лиза. Не забудьте передать Эльспет мой привет и наилучшие пожелания.

– Конечно не забуду.

Скотт быстро дописал что-то в медицинской карточке Брэнди и быстро вышел из палаты.

– Так вы, оказывается, уже были знакомы, – завистливо простонала Брэнди.

– Ну что значит знакомы? Виделись один раз на той свадьбе, вот и все. Он хорошо знает мать Эрика. Ну да, было дело, станцевали мы с ним пару танцев, но не более… Знаешь, как классно он танцует!

– А ты хоть понимаешь, что все это значит? – многозначительно подмигнула мне Брэнди.

– Как «что»? Я так понимаю, это значит, что он где-то учился танцевать.

– Не строй из себя дуру. Ты что, не видишь, как он на тебя смотрит?

– Как? – спросила я.

– Можно подумать, ты не заметила, – фыркнула Брэнди недоверчиво. – В следующий раз, когда придешь меня проведать, сделай одолжение: постарайся выглядеть не так шикарно. Все-таки не забывай, что через пару недель я облысею, так что составить тебе конкуренцию мне будет трудно. А уж тем более когда ты выглядишь как Барби из Малибу. Куда уж мне тягаться!

– А что, тебе уже точно сказали про волосы? – нахмурилась я.

– Да нет, на самом деле еще ничего непонятно. Есть, кстати, шанс, что химиотерапия вообще не понадобится. Если все не зашло слишком далеко, я вполне могу отделаться курсом тамоксифена.

– Это еще что?

– Лекарство. Блокирует эстрогены. Как-то это влияет на то, что опухоль дальше не растет. Судя по всему, у меня какая-то внутренняя аллергия на этот самый эстроген.

– Хорошо, если все обойдется, – сказала я.

– Да ладно, если даже не получится, я всегда смогу подобрать подходящий парик. По-моему, так даже веселее будет.

В этот момент в палату ввалился Джо. В руках он держал букет изрядно помятых и уже поникших гвоздичек.

– Ну и причесочка! Симпатяга ты наш, – не без ехидства рассмеялась Брэнди.

Джо, следуя последним веяниям моды, напялил дикий парик: темные негритянские волосы, стоящие дыбом.

– Что скажете? Идет мне? – спросил он.

– По-моему, для тебя это шаг назад, – заметила я.

– Нет, – не согласилась Брэнди. – А ну-ка, Джо, садись сюда. – Она показала на край кровати. – Просто парик надо немного поправить и закрепить так, чтобы он не елозил на голове.

Я решила не мешать ей превращать Джо из молодого Майкла Джексона в Клео Лейн. Если честно, я считала, что ни тот ни другой образ Джо не подходят.

– Пойду-ка я лучше посмотрю, как там моя будущая свекровь, – сказала я ребятам на прощанье.

– Позвони вечерком, – бросила мне вслед Брэнди, даже не обернувшись. Ее внимание было целиком поглощено париком Джо.

Когда я вернулась на стоянку, Эльспет уже сидела в машине.

– Ты не закрыла дверь, – сообщила она.

– Неужели? – удивилась я.

На самом деле я действительно еще не освоилась с новой сигнализацией и запросто могла оставить машину открытой, просто дважды нажав на кнопку.

– Да я, в общем-то, ненадолго выходила, – сказала я в свое оправдание. – Дошла только до туалета в приемном покое.

Я решила не рассказывать Эльспет о Брэнди. Мне показалось, что так может замкнуться до поры до времени невидимый круг: а вдруг выяснится, что смертельно больная Эльспет косвенным образом оплачивает лечение другой больной в той же клинике? Все это изрядно увеличивало вероятность того, что афера Эрика раскроется, а вместе с тем выяснится и моя неприглядная роль во всем этом деле.

– Что говорят доктора? – поинтересовалась я словно бы невзначай. – Они заметили улучшение вашего состояния?

– Какое там улучшение? – мрачно вздохнула Эльспет. – Все идет хуже и хуже. Я умираю.

– Мама, может быть, тебе все же пожить дома? Вдруг тебе там будет лучше?

Эльспет говорила с Эриком по телефону. При этом она включила громкую связь, думая, что мне будет приятно услышать «любимый голос». Когда Эрик позвонил, я сидела рядом с ней, записывая под диктовку письмо к куратору одной художественной галереи в Айове, который собирал деньги на организацию ретроспективной выставки Хокни.

– Что? Ты предлагаешь мне вернуться домой? Да как ты можешь?! – взорвалась Эльспет. Она была просто вне себя! – Хочешь, чтобы я умерла несчастной и разочарованной в жизни? Эрик, мне, между прочим, завтра к врачу ехать! Учти, если я начну нервничать и у меня испортится настроение, мне и недели не протянуть.

– Мама!

– Нет, может быть, ты решил, что так будет лучше? Поможешь мне отправиться на тот свет, а уж потом вернешься со своих Гавайев, – подначивала Эльспет Эрика. – Тогда тебе, конечно, вообще не придется терпеть меня в своем доме. И можешь не утруждать себя похоронами. Положи мой труп в ящик и выброси в море.

– Мама!

– Эльспет, давайте я завтра отвезу вас в клинику, – предложила я, надеясь хоть как-то отвлечь ее от темы смерти. – Вам будет не так одиноко. Если нужно, я могу подождать сколько потребуется.

– Нет-нет, спасибо, – гордо заявила Эльспет. – Я явно утомляю вас, молодых, своим присутствием. Спасибо за предложение, Лиза, но я вполне управлюсь со своими больничными делами сама.

– Точно? – настойчиво переспросила я.

– Абсолютно точно. Впрочем, если тебя это действительно не затруднит, отвези меня утром в клинику. Ну а потом, после обеда, я тебе позвоню, и, если это не нарушит твои планы, ты меня оттуда заберешь.

– Ну конечно, с удовольствием.

– Вот видишь! – обратилась Эльспет к телефону так, словно перед ней сидел живой Эрик. – Видишь, слава богу, хотя бы у твоей будущей жены сердце не каменное.

– Мамочка, я просто хотел, чтобы тебе было удобнее, – оправдывался Эрик. – Я ведь предложил тебе вернуться обратно домой только потому, что ты сама говорила: по вечерам здесь, на самом берегу моря, тебе бывает прохладно. Кроме того, тут ведь и влажность высокая. Если хочешь, Лиза могла бы пожить с тобой и там, в Беверли-Хиллз.

Если она хочет! Интересно, а меня спросить не надо, а? Что я вам тут, действительно в сиделки нанялась?

– Лиза не хочет переезжать в Беверли-Хиллз, – строго сказала Эльспет, прежде чем я успела произнести хоть слово. – Она изо всех сил пытается превратить твою холостяцкую нору в нормальный дом. И кстати, раз уж мы заговорили о семейном доме, давай обсудим вот какой вопрос: когда ты наконец соизволишь жениться?

– Я думаю, в этом деле не стоит торопить его, – мягко вступилась я за Эрика.

– Да, можешь не торопиться. Но если ты все же считаешь, что твоя мать заслужила честь присутствовать на свадьбе единственного сына, то я бы посоветовала тебе не слишком откладывать это мероприятие.

– Мама, я просто…

– Да нет, нет, все нормально, – театрально закатив глаза, заявила Эльспет. – В конце концов, после жизни, полной утрат и разочарований, чего я могла ожидать на пороге смерти?

– Но мамочка, я ведь…

– Я одна растила тебя после смерти отца. Двадцать пять лет! Я могла устроить свою личную жизнь, могла завести еще детей, но решила посвятить себя тебе и памяти твоего отца. И теперь, когда дни мои сочтены, я хотела бы быть уверена в одной малости – в том, что род твоего отца не прервется на тебе, сынок.

Ну ничего себе! Не хватало еще, чтобы она заставила Эрика срочно лететь сюда, чтобы осчастливить меня верной беременностью!

– Мама, мы займемся организацией свадьбы, как только я вернусь с Гавайев, – примиряюще сказал Эрик.

Затем в трубке что-то затрещало. Мне показалось, что кто-то специально хрустит пакетиком с чипсами, сминая его. Эрик уверенно изображал помехи на линии.

– Мама, тут что-то со связью, – сказал он. – Я же на острове, а с этой стороны вулкана связь вообще плохая. Я постараюсь…

Короткие гудки… Ну скотина! Я-то сразу поняла этот трюк с «помехами на линии»!

Эльспет откинулась на подушки и приложила ладонь ко лбу.

– Нет, он меня точно в гроб вгонит, – пожаловалась она. – Лиза, успокой хоть ты меня. Ты же хочешь выйти замуж до того, как я умру?

– А? Ну да, да, конечно. Я просто не хочу торопить Эрика, – на всякий случай уточнила я.

– Слушай, а что говорит по этому поводу твоя мать? Она, кстати, не хочет со мной познакомиться? Лично мне очень хотелось бы успеть встретиться с ней, пока я еще жива. Ты же понимаешь? Семья, близкие люди – это самое важное, что есть у нас в жизни.

– Да, конечно, но…

– А давай начнем заниматься свадьбой прямо с завтрашнего дня? Организуем все к приезду Эрика! – Эльспет ласково улыбнулась мне, явно считая, что нашла просто гениальное решение. – Что мы, с тобой вдвоем не управимся? И ему не придется отвлекаться на всякие мелочи. Вот приедет он со съемок, а тут у нас все уже готово. Только останется прийти в церковь в назначенное время. Сколько у нас осталось? Неделя? По-моему, достаточно, мы вполне управимся. Приезжает он в субботу, а значит, в воскресенье ты уже вполне сможешь называться не невестой, а женой Эрика Нордоффа.

– Эльспет, понимаете…

– Обо мне не беспокойся.

Она, конечно, пребывала в полной уверенности, что больше всего я волнуюсь за ее драгоценное здоровье.

– Я прекрасно понимаю, ты не хочешь, чтобы я переутомлялась, тем более ради тебя. Но поверь, я готова потратить свои последние силы на то, чтобы должным образом подготовить свадьбу своего единственного сына.

Я живо представила себе Эрика, которому, едва он переступит порог родного дома, сообщают, что завтра он уже будет женатым человеком. Он ведь просто убьет меня! И доказывать, что я этого не хотела и, более того, всячески этому противилась, будет уже бесполезно.

– Срочно звони родителям: пусть они заказывают билеты. А я сейчас же позвоню отцу Дэвиду из церкви Святого Экспедитора. Лиза, ты ведь крещеная?

Никаким родителям я, разумеется, звонить не стала. Они по-прежнему пребывали в уверенности, что я живу в Венис-Бич с Толстым Джо. Я давно убедилась в том, что общаться с ними лучше в письменной форме. Так меньше вероятности сболтнуть что-нибудь лишнее. Каждое электронное письмо я перечитывала дважды, прежде чем отправить, чтобы ненароком не проговориться о чем-нибудь.

Взять, например, мою маму: она бы в ужас пришла, расскажи я ей всю правду о своей жизни в Лос-Анджелесе. Пришлось кое-что изменить, кое-что приукрасить. Так, Венис-Бич в моих письмах был уютным курортным городком наподобие Сент-Ива. Наш дом-развалюха превратился в уютный коттедж. Ну а клуб «Ледибойз» был, разумеется, не клубом трансвеститов, а вегетарианским кафе. Я была уверена, что так лучше. По крайней мере, для моей мамы. Такой уж она человек: ее охватывает паника, если до ближайшего магазина «Маркс энд Спаркс» надо ехать больше двадцати минут. Что там «Макдоналдс», «Кока-кола» или «Майкрософт»! Любую страну, где нет сети магазинов «Маркс энд Спаркс», мама считала слаборазвитой и относила к странам третьего мира. В общем, мне и в голову не могло прийти позвонить родителям и заявить, что меня практически насильно выдает замуж старуха, у которой денег в кошельке больше, чем не тронутых раковой опухолью мозговых клеток. Телефон мне, впрочем, все же пригодился. Только позвонила я не родителям, а Эрику. Я прекрасно понимала, что там, где он сейчас находится, со связью все в порядке. Он сам звонил мне каждый вечер после того, как Эльспет ложилась спать. Эрик во всех подробностях расспрашивал о ее здоровье, а затем, словно невзначай, интересовался, не связывался ли со мной его ненаглядный Жан.

На этот раз, набрав номер Эрика, я попала на автоответчик. Я произнесла всего лишь одну фразу: «Эльспет занялась подготовкой к свадьбе». Эрик перезвонил буквально через минуту.

– Ее нужно остановить во что бы то ни стало, – заявил он. – Сделай все, что в твоих силах.

– Нет уж, это ты постарайся. Вряд ли я смогу на нее повлиять. Она, кстати, уже позвала какого-то отца Дэвида из церкви Святого Экспедитора.

– …твою мать… твою мать… твою мать…

– Ты уж поговори с ней, – сказала я.

– А почему я? – огрызнулся Эрик.

Я понимала, что он в отчаянии.

– Да потому что она – твоя мать! – напомнила я. – Так что сделай одолжение, попытайся вразумить ее.

Слава богу, долго объяснять Эрику, какой опасности мы с ним подвергаемся, не пришлось. Действовать нужно было срочно. Сразу же после нашего разговора он перезвонил Эльспет по домашнему телефону. Я оставалась на кухне, но не стала при этом закрывать дверь. Сперва из комнаты Эльспет не доносилось ни звука. Затем ее словно прорвало: сначала она кричала, а затем, как мне показалось, расплакалась. Через пять минут после того, как мать Эрика повесила трубку, он сам перезвонил мне.

– Ну? – спросила я.

– Что «ну»? Придется… это…

– Придется – что?!

– Пожениться. Свадьба в эти выходные.

– Что?!

– Понимаешь, Лиз, тут такое дело… Мама только что пригрозила мне, что если мы не поженимся до ее смерти, то она завещает все свое состояние одному из своих обществ, на благотворительные цели.

– Слушай, она это сказала просто так, чтобы припугнуть тебя. Не сделает она этого.

– Не хотелось бы рисковать.

– Эрик, тебе что, денег не хватает? – накинулась я на него. – Тоже мне, нищий нашелся! Не помрешь с голоду! Возьми да и скажи наконец мамочке всю правду. Признайся, что ты голубой и что ни о какой женитьбе на мне не может быть и речи.

– Лиза… – со вздохом произнес Эрик. – Взбунтоваться, конечно, можно. Но, по-моему, это было бы глупо. Ты когда-нибудь видела человека, который бунтует против того, чтобы ему достались сто миллионов долларов?

Глава двадцать четвертая

Вот так. Меня просто хотят купить. Я вспомнила всех своих родных, друзей и знакомых, я перебрала их в памяти и поняла, что даже если сложить в общий котел все деньги, которые они нажили за свою жизнь, это все равно будет несравнимо меньше, чем состояние одной-единственной Эльспет Нордофф.

Но, кроме денег, был и еще один момент – моя виза истекала через несколько дней. Эрик не постеснялся напомнить мне, что это «туристическая виза», а она дает лишь право на пребывание в Америке в течение трех месяцев, без права работать.

– А мы с тобой познакомились при каких обстоятельствах? – напомнил он, гнусаво растягивая конец фразы. – Когда ты работала, дорогуша, так-то. Мне достаточно сделать всего один звонок куда следует.

– Ах ты сволочь, – прошипела я в трубку, – да я скажу им, что работала на тебя!

– Что ты говоришь? И где же твой контракт? – полюбопытствовал Эрик. – Как ты думаешь, Лиз, кому они поверят на слово – подозрительной иммигрантке или представителю богатейшей семьи Нордоффов?

Я понимала, что он прав, и даже если я попытаюсь рыпаться в такой ситуации, ничего хорошего из этого не выйдет.

– Ты самый настоящий… ты ненасытный… ты хапуга! – выпалила наконец я, заменяя этим словом куда более емкий эпитет, крутившийся на языке.

– А что бы ты сделала, реши твои родители оставить семейное состояние собачьему приюту?

– Была бы рада, что могу честно исполнить их предсмертную волю, – сказала я, чувствуя, что права и снова могу говорить с высоко поднятой головой.

– Не думаю, что ты смогла бы так поступить; в любом случае наш спор теряет смысл, если учесть, что тебе досталась бы какая-то мелочь. Но я-то говорю про сто миллионов долларов, Лиза! На эти деньги можно снять голливудский блокбастер! Да на них всю вашу Англию можно купить! Но если эти деньги попадут в лапки кумушек из благотворительного комитета, те еще до конца года спустят их, потому что станут отправлять группы искусствоведов в Тоскану для исследований и реставрационных работ. Я же потратил бы эту сумму на создание современного шедевра мирового масштаба!

– Да неужели? – хмыкнула я.

Я стояла посреди модной кухни от Версаче – вульгарной, кричащей о роскоши хозяев, сплошь в позолоте. Боже мой, у Эрика в доме даже полотенца от Версаче, вы только представьте! Просто денег у него больше, чем ума. Он из той породы людей, что спускают целое состояние на ерунду, а я должна помогать ему в этом? Не дождется.

Но тут я услышала нечто такое, что заставило меня всерьез призадуматься.

– Помнишь, по дороге из Санта-Барбары мы говорили об экранизации романа Толстого «Воскресение»? – сказал он. – Помнишь, я говорил, что понадобится целое состояние, если я буду снимать лучших звезд в этом фильме, чтобы люди действительно пошли его смотреть? Ну так вот, Лиза: сто миллионов долларов – именно та сумма, которую я имел в виду. И я хочу, чтобы ты знала: я прошу тебя помочь мне не ради того, чтобы потом все наследство спустить на «Версаче».

Он что, читает мои мысли?

– Послушай, я прошу тебя помочь мне для того, чтобы этот фильм был снят и остался в истории для будущих поколений. Разве это – не цель жизни: экранизировать книгу, в которой речь идет главным образом о борьбе за самые основные права человека?

– Эрик, я…

– Ты будешь играть в нем главную роль.

Это был нокаут.

– О боже, я не могу… Эрик, дай мне подумать хотя бы один день.

Итак, Эрик изложил мне даже не одну, а три вполне убедительные причины, по которым я должна была остаться и выйти за него замуж в ближайшее воскресенье. Если я не соглашусь, лечение Брэнди будет прервано, меня депортируют из страны, а величайший кинопроект XXI века сузится до реставрации одной-единственной картины XVI века в Тоскане. Но что выиграю лично я, если соглашусь принять его условия? Конечно, можно подписать контракт, но Эрик со своими адвокатами, разумеется, так составит его, что денежки по контракту я смогу получить только тогда, когда он сам захочет, и ровно столько, сколько он сам решит. Насчет этого у меня иллюзий не было. Что же касается его обещания снять меня в главной роли в «Воскресении», то он уже обещал однажды, что поможет мне с карьерой – один звонок Эда Строссера. И что же, позвонил мне Рыжий Эд? Дудки. Эрик обещает, что я стану гражданкой Америки. Но надо ли мне это?

Одно было совершенно ясно: замуж я не хочу. Во всяком случае, не за Эрика Нордоффа.

Потому что если вдруг… да, что мне делать, если вдруг Ричард поймет, что Дженнифер – стерва и дура, и решит разыскать меня, чтобы мы снова были вместе? Вдруг он приедет за мной и сделает мне предложение? Что я скажу ему тогда: «Извини, дорогой, но я тут уже ненароком вышла замуж»? Как я смогу объяснить ему это?

Эрик дал мне время подумать – двадцать четыре часа.

Кто хочет выйти замуж за миллионера?

В той игре, когда не знаешь ответа, есть последний шанс – «звонок другу».

«Здравствуйте, это Мэри и Билл. Нас сейчас нет дома…»

«Добрый день, с вами говорит Брайан Корен. Меня сейчас нет на работе, но…»

«Привет, с вами говорит автоответчик Симы Пэтел…»

«Оставьте сообщение для Колина и Салли Джордан после звукового сигнала…»

Боже, я и сама не знаю, зачем позвонила Колину и что бы я ему сказала, окажись он дома. Тем вечером мне так и не удалось ни до кого дозвониться – ни до родственников, ни до друзей, ни до знакомых. Я уж даже подумала, а не позвонить ли мне своей бывшей начальнице, Мэд Гарриет, и не спросить ли ее, как бы она поступила на моем месте. Но эта мадам из древнего аристократического рода, где все браки совершались только с целью увеличить и приумножить состояние. Так что ее выбор в данном случае был бы очевиден. Конечно, она посоветует мне принять предложение Эрика.

Я положила трубку и замерла. Потом снова сняла ее и быстро набрала первые несколько цифр домашнего номера, чтобы услышать голос мамы или папы…

– Лиза! – требовательно донеслось в этот момент из спальни. Эльспет позвала меня, как всегда, вовремя. – Иди сюда, мне нужно обсудить с тобой, какие цветы мы поставим в холле в день свадьбы.

На следующее утро я высадила Эльспет у входа для амбулаторных больных в клинике Святого Экспедитора. Я предложила ей пойти вместе, но старуха опять сказала, что легче переносит осмотр, когда она одна. Я не хотела ей навязываться. Честно говоря, мне было чем заняться. Время шло, Эрик ждал моего ответа, а я все еще не решила, как мне поступить.

К тому же я устала от Эльспет. Никогда в жизни не приходилось мне так много времени проводить с человеком, от которого нельзя отойти ни на шаг. Разве что однажды, когда соседка в Солихалле попросила меня присмотреть за ее детьми. Детей было двое: Шону два года, Кристоферу – пять. Я на одну минуту оставила их одних поиграть в песочнице, чтобы сходить в туалет, а когда я вернулась, Шон сидел на крыше сарая, а Кристофер уже чебурахнулся оттуда головой вниз и лежал плашмя на земле. Оказалось, он хотел показать младшему брату, как действуют настоящие рейнджеры. Вот тогда я и пообещала себе, что своих детей у меня никогда не будет.

Ухаживая за Эльспет, я только убеждалась в своей правоте. И то, что она разыгрывала мученицу, не могло меня не раздражать, хоть я и чувствовала себя виноватой. Вы, разумеется, понимаете, о чем я. Мученики и страдалицы – это особый тип людей; они отказываются от вашей помощи и считают себя при этом очень добродетельными. Но дело в том, что им не столько нужна помощь, сколько нужно поджать сухонькие губки и демонстративно продолжить свой путь, преодолевая боль и трудности. Нет, дело не в получении помощи, а в том, сколько раз в день мученики напомнят вам, как они от нее отказались и от чего им вообще приходится отказываться. Может, этим людям и не нужно, чтобы за ними ухаживали, но им просто необходимо, чтобы их слушали. Им нужна аудитория, и важнее для них ничего нет.

И вот теперь Эльспет хочет, чтобы я вышла замуж за ее сына. Ну что ей, спрашивается, не жилось спокойно? И почему бы старухе спокойно не умереть, зная, что мы поженимся в ближайшем будущем? Почему надо обязательно увидеть это своими глазами? Разве не достаточно было убедиться в том, что Эрик – не голубой?

Когда Эльспет скрылась за дверьми клиники, я быстренько припарковала «мерседес» Эрика («машинка на каждый день», как он его называл; «машинка» стоила больше, чем дом моих родителей) и кинулась к Брэнди. С ней, хотя она тоже была больна и страдала, я общалась с несравнимо большим удовольствием.

– Как жизнь? Как свекровь? – спросила подруга, как только я вошла.

– Получает полное медицинское обслуживание на самом высоком уровне, – сказала я. – Только что подбросила ее до клиники, и она отправилась не то на анализы, не то на процедуры. Во всяком случае, старуха заявила, что пробудет здесь весь день. Я предлагала побыть с ней, но она сказала, что ей проще одной. Решила пойти без сопровождающих. А потом ныла всю дорогу, как одиноко целый день сидеть в очередях в больнице. Так что я снова предложила составить ей компанию. И она снова отказалась. И снова принялась ныть. И так далее, и так далее… Я изо всех сил стараюсь понять ее и пожалеть. Чувствую себя просто стервой: я же вижу, как тяжело тебе приходится, а она проходит через то же самое, только ее никто не может вылечить. Все, что могут сделать врачи, это облегчить ее муки перед смертью. А я… – Я уронила голову на руки.

– Ничего, не расстраивайся, – заговорила Брэнди. – Болезнь никого не красит, а уж рак тем более. Тут у нас есть одна больная – лежит через две палаты от меня, – так и хочется сделать ей смертельную инъекцию, до того по-скотски она ведет себя с персоналом.

– Я просто хотела, чтобы Эльспет была счастлива перед смертью, а она… – Я не выдержала и разрыдалась. – Брэнди, ты не представляешь, она хочет, чтобы мы с Эриком поженились!

– Не плачь! Я знаю, она думает, что вы помолвлены, – сказала Брэнди.

– Ничего ты еще не знаешь, – всхлипнула я, – она хочет, чтобы мы поженились в это воскресенье!

И я рассказала подруге, как все это было, во всех жестоких деталях и с кровожадными подробностями: настойчивое желание Эльспет, чтобы мы поженились прежде, чем она умрет; наследство; проблемы с визой; обещанные мне деньги и роль – короче, подкуп.

– А мне кажется, я уже видела фильм с таким названием. Ну точно, видела – с Арнольдом Шварценеггером.

– Да нет, Эрик собирается ставить фильм по Толстому, – протянула я. – Нет, ну что, ну что мне делать?

Брэнди пожала плечами. А потом сказала:

– Знаешь, а для тебя это было бы не так уж и плохо. Если ты выйдешь замуж за Эрика, то получишь грин-карту и сможешь работать официально.

– Знаю, но…

– И может быть, он даже сдержит слово и даст тебе роль в этом фильме – как его там, «Воскресный…»?

– «Воскресение».

– И деньги он тебе заплатит, это уж точно. Не сомневаюсь, что Эрик обезопасит себя всякими там юридическими документами и предварительными соглашениями, но раз уж он платит тебе пять тысяч баксов в день только за то, чтобы нянчиться с его матушкой, значит, за то, чтобы ты побыла его женой, он готов заплатить больше. Хотя бы в два раза.

– Знаю…

– Ты могла бы не тратить эти деньги, а снять собственное кино. Может быть, мы даже занялись бы этим вместе. Когда я поправлюсь, а? Вообще, можно было бы снять кино про меня.

Я улыбнулась, вспомнив, что говорил мне Джо. «Если бы про нас снять кино…»

– Да, вот это было бы классно, – согласилась я.

– И у этого фильма обязательно будет хороший конец. Знаешь, что я тебе скажу, подруга? Соглашайся. Что тебе терять?

Мне показалось, сила гравитации в комнате удвоилась. Тяжелый груз этих слов просто придавил меня к полу. Что мне терять?

– Брэнди, я знаю, ты скажешь, что это глупости, но я просто не могу не думать о том, что, стоит мне только выйти замуж за Эрика, мой настоящий любимый примчится за мной на белом коне и предложит руку и сердце. И что я ему скажу? «Э… я в общем-то не против, только вот я как-то того… уже замужем»?

– Вот делов-то! Разведешься, – отмахнулась Брэнди.

– Да, но вот как бы ты себя чувствовала, если бы влюбилась в человека, а тут вдруг оказалось, что он женат? Ведь согласись, в этом случае тебе будет не важно, являлось ли это просто деловым соглашением, тебе будет плевать на то, что муж и жена даже голыми-то друг друга ни разу не видели. Просто почувствуешь боль, что сказки уже не будет. Сказки, где выйти замуж – это значит начать новую, ни на что другое не похожую жизнь. Я хочу дать согласие на брак один раз, одному человеку, окончательно и бесповоротно.

– Лиза, в наше время сказки так и так не будет. У всех, кто старше двадцати одного года, уже есть прошлое, и в этом прошлом есть что-то, о чем они жалеют и не хотят вспоминать. Если прямо после свадьбы с Эриком Нордоффом ты встретишь свою настоящую любовь, для вас не будет иметь значения, замужем ты или нет. Ты просто подашь на развод, а любимый подождет немного, пока ты снова не станешь свободна. Вот и все.

Я кивнула. Брэнди все говорила правильно, но убедить меня ей не удалось. Мы с Ричардом как-то никогда не обсуждали, с кем мы встречались до того, как полюбили друг друга. Да, мы не были девственниками, но я интуитивно чувствовала, что Ричард не хочет знать, где и с кем я овладела некоторыми знаниями и навыками.

– А вот и Джо! – просияла Брэнди.

В дверях стоял Джо. В руках у него был букет светло-розовых роз.

– Ну зачем ты их купил? – упрекнула его Брэнди. – К чему такие траты?

– Я их не покупал. Это новый поклонник Аталанты прислал ей штук двести сегодня утром. Она сказала, чтобы я отнес букет тебе – мы все желаем, чтобы операция прошла успешно.

Я посмотрела на розы, и мне вдруг стало так тошно, ну просто сил нет! Эльспет тоже заказала такие розы на свадьбу. «Для нашей английской розочки», – сказала она.

– Плохо выглядишь, – сказал мне Джо, – совсем укатала тебя старушка?

– Лиза выходит замуж! – объявила Брэнди.

– Да не торопи ты меня, – отмахнулась я, – еще ничего не решено. Я знаю, вы оба возненавидите меня за это, но я не могу выйти замуж ни за кого, кроме Ричарда. Даже понарошку. Я все еще верю, что Ричард захочет вернуть меня.

Брэнди и Джо тревожно переглянулись.

– Я понимаю, что, если откажусь выйти замуж за Эрика, это поставит под угрозу лечение Брэнди. Я понимаю, что мне придется уехать из страны, чтобы Эрик не сдал меня иммиграционным службам. Но я просто не могу согласиться на эту свадьбу. Поймите меня! Я знаю одно: мы с Ричардом созданы друг для друга. Может быть, пройдет полгода. Может быть, много лет. Но я не хочу быть замужем, когда Ричард вернется ко мне.

– А что если он сам уже женился? – спросил Джо.

Мне захотелось заткнуть уши.

– У меня предчувствие, – продолжала я упавшим голосом, – он снится мне каждую ночь. Брэнди, помнишь, ты же сама нагадала мне на картах Таро, что мы снова будем вместе.

Джо взял меня за руки и заставил посмотреть на него, чтобы я сосредоточилась наконец и послушала, что он говорит.

– Лиза, сегодня утром я получил письмо от Симы по электронной почте. В пятницу она встретила в баре Дженнифер. Сима пишет, что у Дженнифер появилось кольцо.

* * *

У меня подкосились ноги. Я сползла на пол – точно так же было, когда Ричард признался, что бросил меня ради Дженнифер.

– Скажи, что это неправда, – взмолилась я.

– Сима не стала к ней подходить, – продолжал Джо, – но все и так очевидно. Новое кольцо на безымянном пальце левой руки. С бриллиантом, как уверяет Сима.

– Помолвка, ясное дело, – уверенно кивнула Брэнди.

– Но к-как же так? За-зачем? – проговорила я, заикаясь. – Почему он так поступил со мной?

Джо сгреб меня в охапку и прижал к себе. Он держал меня так, пока я не заколотила кулаками по его накладной груди в толстом бюстгальтере.

– Зачем? Зачем? – кричала я. – Как он мог?

– Лиз, что толку теперь убиваться? – резонно заметила Брэнди.

– Да не может он на ней жениться! Этого нельзя допустить! Он любит меня, меня!!!

– Плюнь на него, – сказал Джо. – Теперь уже ничего не поделаешь.

– Я хочу умереть. Я покончу с собой, – решительно заявила я. – Моя жизнь больше не имеет смысла.

Брэнди внимательно посмотрела на меня. Наверное, она уже тогда знала, как мне будет стыдно за эти слова, когда я приду в себя и вспомню эту ужасную и нелепую сцену, которую сама устроила в палате больной подруги накануне операции.

– Давай-ка выйдем на воздух, – предложил мне Джо.

Он заботливо накинул свой пиджак на мои подрагивающие плечи и вывел из палаты. В коридоре нам навстречу попался Скотт Уолкер, который как раз совершал обход пациентов.

– Лиз? – обратился он ко мне, но Джо легонько подтолкнул меня, и мы пролетели мимо, словно подозреваемые, выпущенные на свободу из зала суда.

– Все в порядке, – бросил Джо на ходу, – мы просто идем в сад подышать воздухом.

Мы вышли из здания и присели на скамеечку. Перед нами был сад из кактусов. Его создавали те же люди, которые занимались дизайном великолепных садов музея Поля Гетти. Кактусовый сад – строгий, с видом на Тихий океан – был задуман как самое живописное место в клинике, которое должно поднимать настроение пациентов. Но для того чтобы поднять настроение мне, не хватило бы мощи даже всех четырех двигателей семьсот сорок седьмого «боинга».

Джо просидел со мной полчаса, не сказав ни слова. Что тут можно было сказать? Я думаю, ему было даже досадно, что он вынужден сидеть тут со мной, в то время как Брэнди осталась в палате одна; а ведь завтра утром она будет первым пациентом, которого отправят на операцию. В конце концов он пошел к ней. Я осталась в саду. Но долго сидеть одной мне не пришлось.

– Прекрасный вид, не правда ли? – раздался рядом голос доктора Скотта.

– Да? – Я впервые за все это время подняла голову и посмотрела перед собой мокрыми от слез глазами.

– Смотрите, смотрите, там, на горизонте! Мне кажется, там русалочка!

– Что? – Я шмыгнула носом и прищурилась, вглядываясь вдаль. Разумеется, он пошутил.

– Вы потеряли много жидкости. Хотите, я поставлю вам капельницу, которая восстановит водный баланс в организме?

– Все нормально, – сказала я. – Разве у вас сейчас не обход?

– У меня серьезная пациентка в палате шестьдесят семь. Она находится в состоянии крайнего возбуждения, что очень вредно, и не успокоится, пока я не принесу утешительные новости о ее подруге. Кто умер? – спросил Скотт. – Не Эльспет ли?

– Человек, которого я люблю, женится.

– На вас, надеюсь?

– Я говорю не об Эрике.

– А… Вот как…

– Он женится на другой, бросил меня ради нее. Всего лишь безмозглая красотка с пышным бюстом, модель, которая готова стянуть лифчик по первому требованию, которая с ним только потому, что он – перспективный художник. Она водит его за нос, а он собрался на ней жениться. А я… я не знаю, что будет со мной. Я больше никогда не буду счастлива.

– Облом, – констатировал Скотт. Он протянул мне салфетку. – Возьмите. Высморкайтесь.

Я послушно высморкалась и отдала ему салфетку.

– Спасибо. Так это тот самый парень, от которого вы сбежали в Лос-Анджелес?

Я кивнула. Странно, что он помнит.

– Сколько это уже длится?

– Четыре месяца и три дня, – без труда назвала я точный срок.

– Не так уж и долго, – сказал доктор Скотт и посмотрел куда-то в сторону. – Знаете, разбитое сердце чем-то похоже на сломанную кость. Внешне кажется, что все уже в порядке, но пройдет еще очень много времени, прежде чем перелом действительно срастется и на больном месте появится нарост.

– Что вы пытаетесь мне объяснить? – спросила я.

– Я и сам толком не знаю, – пожал он плечами. – Просто показалось, что вам нужны поддержка и понимание. Видимо, у меня плохо получается говорить о тонких материях. Давайте лучше просто потанцуем.

– Нет музыки, – сухо сказала я.

– Я спою, только улыбнитесь. Хорошо?

– Скотт, я сейчас как-то…

– И… раз-два-три… раз-два-три… – Он потянул меня за руку и попытался закружить в вальсе вокруг кактусов. – Вы так прекрасно танцевали в прошлый раз.

– Извините, – вздохнула я. Я совершенно не могла попасть в ритм. – Сегодня не получается. Не до танцев мне.

Я снова села на скамеечку. Скотт опустился рядом со мной.

– Я все неправильно делаю. Извините, Лиза.

– Ничего, вы старались меня развеселить.

– Послушайте, я хочу, чтобы вы поняли: ваши друзья, там, в палате, переживают за вас. Им совсем не безразлично то, что с вами сейчас происходит. Вы вдали от дома, и, конечно, когда вы получаете новости, подобные той, что получили сегодня, то чувствуете себя покинутой и несчастной. Когда моя невеста заявила, что выходит замуж, я уехал в Биг-Сюр и два дня собирался с мужеством, чтобы броситься в море со скалы. Знаете, почему я этого не сделал?

– В штаны наложили?

Скотт сделал вид, что не услышал.

– Я вгляделся в окружающий мир. Потрясающая картина! Я вдруг понял, что, если брошусь вниз, пройдет, может быть, полгода, и большинство людей забудут обо мне. А если я еще и правильно подгадаю, чтобы, прыгнув, упасть в море, то от меня вообще ничего не останется. Не будет даже тела, которое можно оплакивать. Море сомкнет надо мной свои волны, и все останется как есть. Ничто не изменится в этом мире. А вот если не бросаться вниз, можно уехать домой и увезти с собой воспоминание об этих волнах и скалах. Я понял тогда: даже если я покончу с собой, Лора все равно выйдет замуж за другого и будет счастлива с ним.

– Я не покончу с собой, – прервала я его неуклюжие излияния.

– Вот как? Я рад, – сказал Скотт. – Брэнди будет счастлива.

– Не могли бы вы передать ей, что мне очень стыдно и я прошу прощения за сцену, которую устроила у нее в палате? – попросила я.

– Разумеется.

Скотт кивнул и тут же неловко поднялся, внезапно осознав, что я прошу его уйти.

Он стоял передо мной, решая, видимо, как бы завершить наш разговор, и я подумала: как жаль, что мы не встретились с ним при других обстоятельствах! Он был все так же красив, как тогда, в Санта-Барбаре, когда мы танцевали, выпив шампанского. В своем белом халате он был немного похож на Кэри Гранта, особенно когда потирал ямочку на подбородке – признак того, что нервничает. Сейчас он как раз это и делал.

– Лиза, все, что я хотел вам сказать, – это то, что в жизни бывают моменты, когда кажется, что счастье уже невозможно. Но это не так. Вы еще будете счастливы. Однажды вы заметите чью-то улыбку и вдруг поймете, что, хотя это улыбка уже совершенно другого человека, а не того, кого вы когда-то любили, она нужна вам ничуть не меньше.

– Спасибо, Скотт, я запомню ваши слова.

– Ну что ж… Тогда я, пожалуй… пойду?

– Хорошо. А мне надо к Эльспет. Я сегодня снова привезла ее в клинику и обещала встретить.

– А что случилось?

Передо мной снова был врач.

– Сама толком не знаю. Она не хочет обсуждать это. Просто просила забрать ее попозже и отвезти домой. Но я пойду подожду, посижу с ней, может быть, – решила я. – Моя мама часто ведет себя так же: никогда не говорит мне или Колину, что ее расстроило, только намекает, намекает, а потом так радуется, когда мы сами поймем, что случилось.

– Понятно. Что ж, еще раз передайте ей привет. И скажите, я рад буду встретиться с ней, если нужно. Даже если потребуется просто поговорить.

– Вы можете переквалифицироваться в психоаналитики. Спасибо, – добавила я. – Я чувствую себя гадиной за то, что расплакалась при Брэнди.

– Ничего. Ей полезно подумать о ком-то другом и не зацикливаться на завтрашней операции.

– Все будет хорошо, как вы думаете?

– Ей будет делать операцию лучший хирург клиники.

– Что ж, всего доброго, – сказала я бодрым голосом. – Надеюсь, вы придете на нашу свадьбу в воскресенье.

– В это воскресенье? – изумился Скотт.

Но я уже шла к амбулатории.

– Здравствуйте, не подскажете, где я могу найти Эльспет Нордофф? – спросила я девушку-администратора.

– Кого-кого?

– Нор-дофф.

Я уже привыкла к тому, что в Америке меня частенько не понимают. Это из-за британского акцента. Как-то раз, когда я только-только приехала, я зашла в «Макдоналдс», чтобы купить бутылку воды. Какое там! Пришлось ткнуть пальцем в картинку, чтобы продавщица меня поняла. При этом у нее было такое возмущенное лицо, словно она хотела сказать: «Понаедут тут всякие, а по-английски говорить не умеют». Это я-то!

Итак, девушка-администратор, нахмурившись, второй раз пробегала глазами список больных.

– Нордофф, – повторила я еще раз на всякий случай. – Она должна была прийти еще утром, я сама привезла ее к вам. По предварительной записи. Она должна была провести здесь весь день. Я – ее невестка. Будущая, – уточнила я.

Девушка уже вносила имя Эльспет в компьютер.

– Простите, у нас нет больной с такой фамилией.

– Вы уверены?

– Абсолютно.

Странно, подумала я. Но, с другой стороны, даже хорошо, что у меня есть время посидеть в машине и поплакать. Да и Эльспет, я думаю, все равно будет приятно потом, когда она узнает, что я волновалась за нее и искала.

Я забралась в «мерседес», закрыла все окна, которые, к счастью, были тонированными, и дала волю слезам. Так, мокрая от слез и от жары в запертой машине, я просидела до трех часов, пока Эльспет не показалась в дверях амбулаторного отделения. Я видела, как она вытащила мобильный телефон и стала набирать номер. Через несколько секунд зазвонил мой мобильник, валявшийся на пассажирском сиденье.

– Я освободилась, – сказала Эльспет.

– Я уже жду вас в машине, – ответила я.

Когда она открыла дверцу, то сразу заметила, что я плакала.

– Лиза, не надо так убиваться, – сказала она, – врач говорит, уж до свадьбы-то я всяко дотяну. Да и после еще немного успею на вас порадоваться.

– Я заходила, хотела посидеть с вами, но администратор не нашла вашего имени в списке пациентов.

Я посмотрела на Эльспет. В машине было очень жарко, и я заметила, что у нее даже лоб покраснел.

– Ну, должно быть, девушка просто выполнила мою просьбу, – пояснила она. – Я предупредила ее утром, чтобы ко мне никого не пускали. Так и сказала – никаких посетителей.

– Я же ваша будущая невестка. Неужели и мне нельзя?

Эльспет взяла меня за руку и легонько сжала ее.

– Ты хороший человечек, Лиза.

– Что сказал врач на этот раз? – спросила я. – Не хотите со мной поделиться?

Эльспет приподняла очки и устало потерла переносицу.

– Не сейчас, дорогая. У меня был трудный день, я переутомилась.

Всю дорогу до Малибу мы молчали, а едва вошли в дом, Эльспет тут же отправилась спать.

Я пошла в сад, нашла Пикассо и уселась неподалеку от него, глядя, как садится солнце. В кои-то веки мерзкая птица, кажется, почувствовала мое настроение и ни разу не нарушила тишину и величественность заката своим противным криком, от которого обычно закладывало уши.

Когда сегодня утром Джо сообщил мне о Дженнифер, о том, что они с Ричардом помолвлены, во мне что-то перевернулось. С тех пор прошло не так много времени, но я чувствовала, что я уже не та, что прежде. Мой мир рухнул. Я была как Джульетта, увидевшая Ромео мертвым. От отчаяния у меня опустились руки, и я отдалась на волю судьбе. Нет, я не покончу с собой, но и бороться больше нет смысла. Пусть все идет так, как суждено. Я выйду замуж за Эрика. И это будет хуже физической смерти – это будут похороны любви.

Глава двадцать пятая

День, когда Брэнди должны были делать операцию, выдался пасмурным и унылым – как и тот день, когда врачи сказали, что у нее рак. Пикассо тоскливо бродил по саду с таким видом, словно влажность, повисшая в воздухе, проникла глубоко в его перья, они отяжелели и теперь ему не хватало сил поднять и раскрыть свой роскошный хвост. Я сидела в оранжерее и безучастно смотрела на океан. Тяжелые серые волны одна за другой накатывались на берег. Джо обещал позвонить мне, как только операция закончится.

Эльспет совершенно не замечала моей тревоги. Возможно, впрочем, просто не хотела замечать. Подготовка к свадьбе поглотила ее целиком, и она не хотела отвлекаться ни на что другое. Заручившись согласием отца Дэвида из церкви Святого Экспедитора провести обряд бракосочетания на дому, чтобы ей не пришлось тащиться далеко, она разработала план срочных действий по подготовке виллы к свадьбе. На все про все у нее оставалась неделя.

За банкетную часть и меню должен был отвечать ее любимый шеф-повар из отеля «Беверли-Уилшер». Цветы заказали у флориста, который обслуживал последнюю церемонию вручения «Оскара». Светло-розовые розы. Сорт – «застенчивая невеста». Каждому приглашенному в качестве знака внимания была отправлена серебряная коробочка с бутоном такой розы внутри. Список гостей Эльспет, естественно, составила сама. В первую очередь в него вошли – не считая родственников, конечно, – те дамы, с которыми она устраивала деловые обеды и чаепития. Естественно, были среди приглашенных и владельцы музеев и художественных галерей. Нашлось место и врачам. В частности, приглашения были отправлены кое-кому из клиники Святого Экспедитора. Пробежав взглядом по списку, я нашла того, кого искала: «Доктор Скотт Уолкер, приглашение на два лица».

– Если хотите, я могу принести из кабинета адресную книгу Эрика со списком его знакомых, – совершенно искренне предложила я Эльспет.

Она лишь надула губы и сказала:

– По-моему, список и без того получился слишком длинным. Нет, не то чтобы я собираюсь в чем-то ограничивать вас, молодых. Более того, свадьба должна быть настолько шикарной, чтобы утереть всем нос на долгие годы. Но все дело в моем здоровье. Боюсь, я просто не выдержу, если здесь будет слишком много народу.

От себя я внесла в список всего четыре имени: Джо, Брэнди, Антонио (хозяин «Ледибойз») и Аталанта. Не пригласить Аталанту я просто не имела права: она ведь была готова по-пластунски ползти через весь Лос-Анджелес, ломая свои шикарные ногти, лишь бы ей дали шанс побывать на светском мероприятии такого масштаба, как свадьба Эрика Нордоффа. Впрочем, учитывая отсутствие в списке приглашенных друзей и коллег самого Эрика, это событие, при всей своей светскости, переставало быть столь привлекательным для того, кто хотел завести знакомства среди голливудских режиссеров и продюсеров.

Как же долго тянулся этот день! Брэнди забрали в операционную в семь утра. С трех часов пополудни я уже не отходила от телефона, ожидая новостей и всеми силами надеясь, естественно, на лучшее. Телефон звонил непрерывно, но не этих звонков я ждала. Начиная с половины четвертого приглашенные, получившие свои розочки из ателье «Флер Фантазия», принялись отзваниваться и благодарить за приглашения.

– Как же ждала этого дня вся наша семья! – ворковала Эльспет в трубку телефона в ответ на дежурное поздравление от одной из мерзких кузин-двойняшек. – Ну разве это не чудесно?

Я, как и положено скромной невесте, покорно кивнула. Тут Эльспет наконец заметила, что приклеенная к моему лицу улыбка как-то не очень соответствует выражению глаз и вообще моему настроению.

– Я знаю, о чем ты думаешь, – сообщила она мне словно по секрету. – Конечно, тебе грустно. Вся семья Эрика будет в сборе, а ты останешься одна, без родственников. Но поверь, это дело поправимое.

Она ласково, я бы даже не побоялась сказать «любя», погладила меня по щеке.

– Надеюсь, мой маленький сюрприз сможет развеселить нашу грустную красавицу.

Эльспет дотянулась до верхнего ящика прикроватной тумбочки и извлекла оттуда большой конверт. Я догадалась, что лежит внутри, еще до того, как открыла его. Ну конечно, два билета Лондон – Лос-Анджелес первым классом туда и обратно. С открытой датой.

– Иди и срочно звони родителям, – с улыбкой скомандовала Эльспет. – И пусть только попробуют отказаться! Никакие отговорки не принимаются. Они должны быть на свадьбе – и точка.

В тот же день ближе к вечеру я получила по электронной почте письмо от мамы с папой. Впрочем, писала, разумеется, мама. Именно она всегда звонила мне или, когда звонила я, немедленно забирала у папы трубку.

«Дорогая Лиза, – писала мама, – у нас всю неделю идет дождь. (Весьма традиционное начало для английского письма: первым делом – о погоде. О плохой погоде.) Папа не работает в саду, и к тому же у него сорвалась игра в гольф. Поэтому он целыми днями занят только тем, что сидит дома да изводит меня. Единственным нашим развлечением за это время была поездка в гости к Колину и Салли. Они пригласили нас на чашку чая в честь окончания ремонта на веранде…» Веранда, ремонт… Просто средневековье какое-то. «…Нам здесь тебя очень не хватает. Ты пойми, Лиз, мы все желаем тебе удачи, но не могу не признаться, что мне было бы спокойнее, найди ты свое счастье и успех здесь, в Солихалле. Лос-Анджелес – это ведь так далеко! Мы с отцом даже стали включать телетекст, чтобы лишний раз посмотреть, какая там у вас погода».

– Тепло здесь, мама, тепло и солнечно, – пробормотала я себе под нос.

«…Ты уж там следи за собой. Смотри не простужайся. Когда выходишь гулять, укрывай поясницу, чтобы почки не застудить. Это только кажется, что там у вас все время жарко, а вот миссис Митчелл сказала мне, что по вечерам, когда ветер дует с моря, в этом Лос-Анджелесе очень даже сыро и можно простудиться. И еще: не вздумай выходить из дому, не намазавшись солнцезащитным кремом! Это только кажется, что у вас там облачно, а на самом деле можно запросто обгореть.

Папа тут даже вышел в Интернет на днях – выяснял, рейсом какой авиакомпании дешевле лететь до Лос-Анджелеса. Если ты задержишься там до Рождества, мы, наверное, соберемся и приедем к тебе в гости. Правда, миссис Митчелл говорит, что долгие перелеты в эконом-классе, там где и ноги-то вытянуть негде, очень вредны в нашем возрасте. Сосуды-то у нас капризные, вот у нее и тромбофлебит начался как раз после того, как она слетала в Америку.

Наверное, к тому времени, как ты получишь это письмо, мы уже ляжем спать. Кстати, на этой неделе по телевизору повторяют „Гордость и предубеждения“. Миссис Митчелл утверждает, что этот сериал пользовался большим успехом и в Америке. Видишь – значит, и в Англии могут снимать хорошие фильмы. Колин говорит, что он как-то раз видел съемочную группу даже у нас в Солихалле.

Мы тебя очень любим. Целуем, обнимаем. Мама и папа».

Прочитав о том, как папа выискивает в Интернете самые дешевые билеты, а мама переживает из-за своего варикоза, я почувствовала себя страшно виноватой перед ними. Вот я тут держу в руках два билета первого класса из Хитроу прямо до Лос-Анджелеса, они просто жгут мне руки; родители могли бы прилететь в любой момент. Они просто поспали бы в удобных креслах да попили бы вволю шампанского – вот и весь перелет. Но… Ткнув курсором в кнопку «ответ», я принялась за письмо домой. В строчке «тема письма» написала: «От любящей дочери Лизы». На этом дело застопорилось. Вроде бы как просто написать: «Хватит выискивать дешевые билеты. Пакуйте чемоданы – я уже все устроила». Эльспет купила билеты с открытой датой, и папа с мамой были бы здесь уже через пару дней. Оставалось объяснить им сущий пустяк: откуда я взяла эти дорогущие билеты. «Дочка, это же такие деньги!» – «Ой, мамочка, забыла тебе сказать: мне оплатила их будущая свекровь».

Нет, поступить так я не могла. И дело даже не в том, что я обманываю родителей. С одной стороны, мама страшно рассердилась бы за то, что я не сказала ей про свадьбу. С другой стороны, я прекрасно понимаю, что она была бы на седьмом небе от счастья за меня. И за себя, впрочем, тоже. У меня давно сложилось впечатление, что мама не стала бы возражать, реши я выйти замуж хоть за убийцу с топором, – лишь бы она могла, встретив на заседании муниципального совета миссис Митчелл, у которой «все три дочки замужем и внуки уже есть», сообщить, что Лиза наконец-то пристроена в хорошие руки.

Я представила себе, как восприняли бы новость о моем замужестве у нас дома, в Солихалле. Мама с папой по такому случаю достали бы из холодильника бутылку шампанского, которая лежит там с тех пор, как отец выиграл ее в лотерею в миллениум. Мама сделает глоток, почешет нос, икнет и попросит разбавить шампанское лимонадом. Скорее всего родители пригласят и Колина с Салли. Салли будет искренне радоваться за меня. С ее точки зрения, ни одну женщину нельзя считать полноценной (того и гляди улетит через форточку в стеклянном потолке веранды), пока она не прикована толстой цепью к пушечному ядру. Обязательно надо приковать ее понадежнее – и женщина будет крепко стоять на земле. Колин тоже поднимет бокал вместе со всеми, но, возможно, он будет единственным, кто заподозрит, что тут что-то не так, и не поверит до конца в мою историю замужества. Скорее всего, он даже догадается, что это за брак, что я просто влипла в какую-то историю. Но даже и он, несмотря на весь свой цинизм, не осмелится намекнуть маме на некоторые нестыковки в моей «сказке со счастливым концом».

Вот и все. Не смогла я рассказать родителям про эти билеты. Я не нашла в себе сил даже упомянуть о том, что переехала из «коттеджа на берегу» на настоящую виллу.

«Погода у нас здесь хорошая, – начала я набирать письмо, – тепло и солнечно. Но поясницу я все равно прикрываю. Ты, мама, насчет варикоза не волнуйся. Лететь в такую даль вам не придется. К Рождеству я, наверное, уже вернусь домой».

А Эльспет я все объяснила тем, что моя мама якобы страшно боится летать на самолетах.

Шесть часов вечера. Очередной телефонный звонок. К этому времени я уже перестала надеяться на то, что Джо позвонит и скажет, что у Брэнди все в порядке. Я звонила домой в Венис-Бич, но там никто не брал трубку. Скорее всего Джо по-прежнему ждал в больнице. Мне оставалось лишь успокаивать себя тем, что, узнай он что-то плохое, он тотчас перезвонил бы. Что касается звонков «так, на всякий случай, чтобы ты не волновалась», то ожидать их от Джо особо не приходилось. Успокаивать друзей по телефону было не в его правилах.

– Лиза?

Голос, звучавший в трубке, был мне знаком, но это явно не Джо.

– Извините, с кем я говорю? – спросила я.

– Это Скотт Уолкер. Доктор Скотт, – сообщил он немного смущенно.

– Скотт? Это вы? Как Брэнди?

– Все нормально, – успокоил он меня. – Все прошло именно так, как мы рассчитывали. Она, кстати, уже снова в своей палате. Помимо медсестер, от нее ни на шаг не отходит ваш приятель, Джо.

– Он же должен был мне позвонить!

– Я думаю, он просто забыл. Переволновался, наверное.

– А я, значит, не волнуюсь? – рассердилась я.

– Не будьте слишком строги к нему. Ему сейчас тоже тяжело. Он даже пришел сегодня в больницу в брюках.

Надо сказать, в последнее время я тоже стала замечать изменения в поведении Джо. С тех пор как у Брэнди обнаружили рак, он стал одеваться иначе – более традиционно, чем раньше. Я бы даже сказала, консервативно. Будто без ежедневных заверений Брэнди в том, что он выглядит шикарно, он перестал чувствовать себя уверенно в образе Джоанны.

– Если он вдруг явится в клинику в армейском камуфляже, да еще к тому же в зимнем, дайте мне знать, – хмуро попросила я Скотта.

– А что, такое возможно?

– С него станется. Но надеюсь, до этого все-таки не дойдет. Ладно, это мелочи. Значит, вы говорите, что у Брэнди все в порядке?

– Да, можете не волноваться. Конечно, ей еще предстоят неприятные процедуры, например снятие повязки. Да и то, что она под бинтами увидит, в первый момент не порадует ее. Но, уверяю вас, с врачебной точки зрения операция прошла просто идеально. У вашей подруги действительно все будет хорошо.

– Спасибо, что позвонили. А то я уж вся извелась.

Скотт прокашлялся и продолжал говорить, явно преодолевая некое смущение:

– Я, в общем-то, звоню не только чтобы рассказать про Брэнди.

– Да? Что случилось?

– Ну, я тут… э… получил приглашение. Очень мило оформлено. Я бы сказал, стильно. – Он нервно усмехнулся: – Нет, вы вроде бы говорили там, в саду, что у вас в воскресенье свадьба. Но я решил, что ослышался. Мне это показалось как-то… неожиданно.

– Не знаю, в наше время не принято долго тянуть от помолвки до свадьбы.

– Да я, в общем-то, понимаю… – Он снова прокашлялся. – Это вообще, наверное, не мое дело, но…

– Что «но»? – преувеличенно спокойно уточнила я.

– Просто меня все это удивило, ну… помните… тот разговор в саду…

– А, вы имеете в виду, что я никак не могу забыть былую любовь и при этом собираюсь замуж?

В трубке повисло молчание: я поняла, что именно это он и хотел сказать.

– Что ж, попробую вам это объяснить. Выйду я замуж или не выйду, моему «бывшему» от этого ни жарко ни холодно. Вы согласны с этим? Он встретил другую женщину, полюбил ее, и судя по всему, полюбил всерьез и надолго. Я же нашла себе толстый кошелек. Пусть оплачивает мои прихоти. Если для этого нужно выйти замуж – пожалуйста, от меня не убудет.

– Как-то все это не похоже на вас.

– Вы меня совершенно не знаете. Между прочим, вы и видели-то меня всего два раза, – напомнила я ему.

– Вообще-то я привык считать, что немного разбираюсь в людях. Кроме того, судя по тому, что рассказывала о вас Брэнди, вы никак не подпадаете под определение прагматично и по-житейски трезво мыслящей девушки.

– Знаете, Скотт, я, кажется, поняла, что вас смущает во всей этой истории. Вы решили, что я срочно собралась замуж, потому что мой бывший молодой человек тоже намеревается жениться. Вы, наверное, считаете, что, раз я выхожу замуж за нелюбимого человека, то и брак этот долгим не будет. Может быть, вы и правы и наш с Эриком развод не за горами. Если честно, то да, нам с ним стоило бы хорошенько все обдумать и не торопиться. Но вы при этом забываете о том, что у Эрика есть мать. Я бы даже сказала – пока есть. Жить ей осталось, может быть, всего две недели, а вы спрашиваете, почему мы торопимся. Так что сделайте одолжение, если вы придете на свадьбу не для того, чтобы порадоваться за меня, порадуйтесь хотя бы за Эльспет.

– Подождите, сколько, вы сказали, ей осталось жить?

Я не выдержала и повесила трубку.

Не хватало еще, чтобы Скотт лез ко мне с нравоучениями и предупреждениями! Тоже мне советчик нашелся. «Подумайте, может быть, вы совершаете ошибку». А то я не знаю, во что я ввязываюсь. Жаль, все сложилось так, что даже ему я не могу объяснить истинные причины, толкнувшие меня на этот поступок.

– Кто звонил? – крикнула Эльспет из своей комнаты.

– Доктор Уолкер, – ответила я.

– Он придет на свадьбу?

– Наверное.

– Что значит «наверное»?

– Я хотела сказать – придет. Он сказал, что обязательно будет.

– Вот и замечательно. Лиза, ты не могла бы зайти ко мне? Мне вроде бы полегчало, и я чувствую себя вполне сносно, чтобы выйти и немного прогуляться.

* * *

К тому времени, как я поднялась на второй этаж, Эльспет уже встала с постели и стояла перед туалетным столиком. Она держала перед собой шикарное черное платье, прикладывая его к себе так и эдак и затем пристально рассматривая свое отражение в зеркале. Это было платье от Шанель, и сшито оно было, разумеется, на заказ, специально для миссис Нордофф.

– Даже не знаю, – сказала она, – наверное, в этом платье я буду смотреться лучше всего в гробу. Но прежде чем умереть, Лиза, я хочу еще заехать в одну галерею. Отвезешь меня?

– Что, прямо сейчас, сегодня?

– Ну да, прямо сейчас. У меня, между прочим, этих «сегодня» осталось не так уж много, – обиженно напомнила она. – Сегодня вечером будет открытие выставки в галерее моего друга, Александра Вольпера. Восходящие звезды двадцать первого века. Перед смертью я хотела бы еще хоть раз побывать на вернисаже.

Через полчаса я помогла Эльспет спуститься по лестнице и усадила ее в «мерседес». По правде говоря, в последнее время она день ото дня выглядела все лучше и лучше. По крайней мере, до машины она смогла дойти без моей помощи. С одной стороны, я не могла не порадоваться за нее. С другой – мне пришла в голову печальная догадка: а что если подобный прилив сил – не что иное, как последняя судорога умирающего? Такое ведь часто бывает. Вспомните, сколько раз вы слышали, как люди отказываются верить в то, что такой-то или такая-то, оказывается, на днях умерли. Даже если человек долго болел, но в последнее время стал чувствовать себя лучше, его смерть оказывается полной неожиданностью для окружающих. «Да что вы говорите? Я ведь видела ее в „Маркс энд Спаркс“ буквально на днях!» Или «Да он же еще вчера сидел с нами в пабе, и мы еще видели из окна похоронную процессию».

Я так и не могла понять, что происходит с Эльспет Нордофф, действительно ли ей стало лучше или такая вспышка активности – это просто-напросто ее лебединая песня? При этом больше всего меня волновало, как же мне вести себя с ней, чтобы она подольше продержалась и отложила прощальный канкан до приезда Эрика.

В тот вечер Эльспет настояла на том, что беречь силы ей ни к чему. Итак, мы поехали на выставку и вскоре присоединились к целой толпе ценителей искусства, стекавшихся к «Арахне» – галерее Александра Вольпера. Мне показалось символичным, что галерея названа в честь лживой, хвастливой и бросившей вызов самим богам женщины, которую эти же боги превратили за дерзость в паука.

Глава двадцать шестая

Первое время после того, как Ричард меня бросил, я то и дело натыкалась на него. Повсюду. То есть мне так казалось. Где угодно, в любой толпе на улице, обязательно находился человек с такой же прической, такого же роста, в такой же куртке или с такой же походкой. Сердце у меня замирало, и я отказывалась верить в то, что опять ошиблась, хотя понимала, что порой вижу Ричарда там, где его быть просто не могло: вряд ли его когда-нибудь занесет на автобусную остановку в чужом районе, в торговый центр «Булл Ринг», на торжественное заседание общины методистской церкви в Солихалле, где было самое место моим родителям, но уж никак не Ричарду.

Мало-помалу эти галлюцинации стали посещать меня реже. Зрительный образ Ричарда стирался из памяти. И даже когда время от времени меня застигали врасплох случайно увиденная знакомая прическа, черный кожаный пиджак или даже ботинки вроде тех, что любил носить Ричард, я терялась в пространстве и времени уже ненадолго. А значит, это причиняло меньшую боль.

«Это же Ричард!» – кричало сердце.

«Никакой это не Ричард», – трезво отвечал разум.

По крайней мере, в последнее время я перестала увязываться за совершенно незнакомыми людьми и преследовать их до тех пор, пока не станет очевидно: я вновь обозналась.

В тот вечер у галереи «Арахна» было не протолкнуться. Когда мы с Эльспет приехали туда, некоторые гости стояли у входа и не торопились приступать к осмотру самой выставки.

– В последнее время Алекс и его галерея вошли в моду, да еще как! – сообщила мне Эльспет. – А вообще он веселый и доброжелательный человек, с ним так легко общаться!

Едва она сказала это, как к нам, пробираясь через толпу восторженных гостей и поклонников, направился сам владелец галереи.

– Эльспет, вы выглядите просто великолепно – какой цельный, законченный образ! – воскликнул он, целуя ее в обе щеки.

– Верно подмечено, мой дорогой, – сказала Эльспет, – я уже решила, что надену это платье на свои похороны.

– Да что вы говорите? Что ж, в таком случае, когда вы решите покинуть нас, завещайте мне своего Родена.

– Противный мальчишка, – сказала Эльспет, погрозив Алексу пальчиком, – скверный мальчишка и скверные шуточки!

– Так ведь за это вы меня и любите, – лихо подмигнул художник.

– Это точно, – сказала мне Эльспет, когда Алекс обернулся к другим гостям. – Нравятся мне эти голубые ребята! У них такое замечательное, извращенное чувство юмора…

Я удивленно посмотрела на нее. Ах вот как! Выходит, чужие голубые – это хорошие ребята, а собственный сын, значит, вовсе и не сын, если у него нетрадиционная ориентация?

– Бенни! – позвала Эльспет, заметив в толпе гостей еще одного знакомого.

– Эльспет, дорогая, я уж думал, что вы…

– Умерла? – подхватила Эльспет. – Уже почти, но не совсем. Вы, кстати, получили приглашение на свадьбу?

Я предоставила миссис Нордофф заниматься любимым делом и огляделась. Казалось, все посетители галереи только и дожидаются возможности перекинуться с ней парой слов. Интересно, с чего бы это? Они действительно ее так любят или просто пытаются в последний момент напомнить о себе, чтобы, если повезет, урвать хоть кусочек от ее коллекции произведений искусства? Если так, то Алекс, по крайней мере, будет точно разочарован. Я-то знала, что Роден уже завещан музею Поля Гетти.

Судя по всему, очень немногие гости пришли на открытие выставки для того, чтобы посмотреть новые картины. Для большей части посетителей это была всего лишь возможность повидаться и посплетничать. Один парень стоял опершись локтем о холст стоимостью в пятьдесят тысяч долларов и пьяным голосом посвящал в детали своего очередного кинопроекта оказавшегося очень благодарным слушателя – какого-то адвоката, которому страсть как хотелось приобщиться к богемной жизни творческой интеллигенции Города грез.

Я взяла у официанта бокал вина и прошла внутрь галереи. Там, в залах, было куда меньше народу, чем у входа. Оно и понятно – далеко до официантов с шардоне и подносов с канапе.

В дальних залах все было по-другому. Люди, которые все же забрели сюда, даже говорили тише, как и подобает разговаривать в музее. Гости рассматривали картины и инсталляции, кто молча, в одиночестве, кто негромко переговариваясь. На одной из стен я увидела портрет девушки со свадебным букетом в руках, с печальными глазами.

«Как я тебя понимаю», – подумала я, глядя на портрет.

В глазах девушки стояли слезы. Такие же слезы душили меня с тех пор, как я позволила себе расплакаться у Брэнди в больнице.

В центре зала стояла скульптурная композиция из двух шлакобетонных блоков и велосипедного насоса. «Три вещи» – называлась она. Внизу на табличке была проставлена цена – тринадцать тысяч долларов. Мне пришло в голову – уже не в первый раз, кстати, на этой неделе, – как нелепо может богатство отразиться на человеческом сознании.

Что подумает этот художник, если кто-то возьмет да и выложит тринадцать тысяч долларов за скульптурную группу, обошедшуюся творцу всего в несколько центов? Решит ли он, что у этого покупателя больше денег, чем ума (я сама подумала бы именно так), или он скажет: «Вот истинный ценитель моего искусства, моего индивидуального, творческого переосмысления действительности»?

Ричард не воспринимал всерьез тех современных художников и скульпторов, которые демонстрировали на выставках содержимое своих мусорных ведер, называя это «композицией», и приклеивали ко всему ценник с большим количеством нулей. Он расстраивался, когда средства массовой информации пели дифирамбы таким художникам, как Херст и Трейси Имин. А если я забывала убрать разбросанное по спальне нижнее белье в корзину, он спрашивал, уж не собралась ли я завоевать Тернеровскую премию[1].

Но Ричард был уверен, что публика вскоре насытится подобным искусством и вернется к живописи. Это лишь вопрос времени. «Люди захотят увидеть отражение своих страстей в произведениях искусства – в душе художника, вывернутой наизнанку. А это нечто иное, чем вывернутые наизнанку грязные трусы».

Может, именно из-за того, что я очень ясно вспомнила сейчас слова Ричарда, я оторопела, увидев мужчину, стоявшего у картины, изображавшей огромного бультерьера. У мужчины были коротко подстриженные каштановые волосы, приподнятые гелем так, что «пики» торчали в разные стороны. В голове пронеслось знакомое: «Ах, это Ричард! Нет, это не Ричард!»

Правда, на этот раз мужчина как-то уж слишком был похож на Ричарда. Я пялилась ему в затылок, не в силах отвести взгляд. Наконец он почувствовал что-то и, отвлекшись от разговора со своим собеседником, обернулся. Наши глаза встретились.

«Боже мой! – крикнуло сердце. – Ну совершенно как Ричард!» – «Это не… не может… не может…» – запнулся разум.

Сердце замерло. Мужчина слегка нахмурился, и я поняла, что он меня узнал.

«Это Ричард!!!»

Мы стояли в разных концах зала и смотрели друг на друга, как призраки, невидимые ни для кого – только друг для друга. Потом я заметила, как губы его шевельнулись и начали образовывать такой изгиб, словно собирались произнести страшное ругательство. Я не стала ждать, пока услышу это. Я развернулась и бросилась вон из галереи.

Эльспет нашла меня на парковке. Я сидела в «мерседесе» с поднятыми тонированными стеклами, потому что боялась, что меня увидят. В салоне была невыносимая духота. Если бы Эльспет вспомнила, что я вылетела с выставки под предлогом «подышать свежим воздухом», она бы несказанно удивилась. Но Эльспет этого не вспомнила.

Что делает Ричард в Лос-Анджелесе?! Я видела любимого всего несколько секунд, но его образ, то, как он повернул голову, как взглянул на меня, – все это словно отпечаталось на сетчатке моих глаз. Эльспет болтала о картинах, которые понравились ей больше всего, а я вглядывалась в Ричарда, который так и стоял перед моим внутренним взором: черные джинсы, плотно облегающие длинные ноги; мешковатый свитер с небрежно приподнятыми рукавами и глубоким вырезом на шее; новая ультрамодная короткая стрижка – все это придавало ему юный, немного мальчишеский облик. Это был новый стиль, и Ричард выглядел просто умопомрачительно! Интересно, он сам к этому пришел или Дженнифер помогла? В любом случае, он стал похож на модель Кельвина Кляйна. На красивый постер с рекламой быстрорастворимого кофе: свободный художник с дымящейся чашкой в руке – «Хочешь?». В нем появился лоск, ничего не осталось от Тафнелл-парка.

А я? В каком виде я предстала перед ним? Я немного вытянула шею, чтобы взглянуть на себя в зеркало заднего вида, но оно сильно увеличивало изображение, и с такого близкого расстояния я увидела только собственный лоб, перечеркнутый двумя тревожными морщинками. Рассматривая эти морщинки, я чуть не съехала с обочины.

– Лиза, очнись! – воскликнула Эльспет.

Я вывела машину обратно на дорогу.

– Ты так возбуждена сегодня! – заметила Эльспет наконец. – Что случилось?

– Ничего, – сказала я и тут же взмолилась про себя: только бы она не задавала больше вопросов.

Я чувствовала – стоит ей только спросить меня о чем-то еще, и я выложу все как на духу. Ричард. Боль опять была невыносимой. Словно с раны, которая только-только стала заживать, содрали тонкую корочку и она снова кровоточит. Вдох – выдох, вдох – выдох, повторяла я про себя. Главное – успокоиться. Может быть, тот мужчина в галерее вовсе не был Ричардом. Просто галлюцинация. Я обозналась, как случалось уже много раз. Да Ричард ни за что на свете и не разоделся бы как педик! Нет, это был не он. Это был не он. Это был не он.

– Кстати, Алекс рассказал мне об одном новом английском художнике, подающем большие надежды, – начала Эльспет…

Бум!!!

Все, приехали. Я въехала в зад какому-то «порше».

Слава богу, никто не пострадал. Но Эльспет настояла на том, чтобы мы поехали в клинику Святого Экспедитора и прошли осмотр. Доктор, который осматривал меня, решил, что у меня легкий шок: глаза блуждают, дыхание прерывистое, вид безумный.

– Похоже, вы здорово испугались, – сказал он.

Эльспет отправили на рентген. Она жаловалась на боль в ключице. Когда ее уложили на каталку и повезли в лабораторию, я жестом остановила врача.

– Знаете, она уже числится в вашей клинике как амбулаторная пациентка.

Врач изумленно поднял брови:

– Вы уверены? У меня нет никаких записей о ней.

– Посмотрите в файле онкологии. У нее рак.

– Что вы говорите? – сказал врач с той же интонацией, что и Скотт.

– Да, только я, правда, не знаю, рак чего.

– Хорошо, я проверю, – кивнул врач и направился вслед за каталкой Эльспет в лабораторию.

* * *

Меня трясло. Я толком даже не понимала, из-за чего: из-за аварии или из-за того, что я, как мне показалось, видела Ричарда. Я решила, что, если я выйду и немного пройдусь, мне станет легче. Эльспет еще какое-то время продержат в лаборатории. Может, я успею сбегать к Брэнди?

– Уже поздно, – сказала медсестра на входе, – прием посетителей закончен. Вы родственница?

– Почти.

– «Почти» недостаточно для этого времени суток.

Я поняла, что она меня не пустит.

– Все в порядке, Габриелла, – раздалось у меня за спиной. – Это моя знакомая.

Скотт вышел из своего кабинета и подошел к нам.

– Что с вами? – обратился он ко мне. Меня трясло так, что это было заметно.

– Я попала в аварию.

– Вы ранены?

– Нет, думаю, у меня просто шок. А у Эльспет, возможно, сломана ключица.

Скотт неожиданно обнял меня и повел в кабинет. Там он снял со стула пачку папок с медкартами пациентов и усадил меня на свое место за столом. Как только я села, слезы брызнули сами собой. Я тут же рассказала ему о привидении, которое увидела в галерее.

– Вам показалось, потому что в последнее время вы часто о нем думали, – резонно заметил Скотт. – Эльспет назвала вам его имя?

– Нет, но она как раз собиралась это сделать, когда мы попали в аварию. Собственно, именно поэтому я и налетела на машину.

– Лиза, вы даже не знаете, что собиралась сказать вам Эльспет. Вы перевозбуждены и расстроены.

Он посмотрел на меня более внимательно. В кабинете был полумрак, горела только одна настольная лампа. Мне это напомнило один фильм, «Буги и Бэколл»: там девушка приходит в гости среди ночи, ища спасения, а юноша так скован и эмоционально зажат, что не может сказать ей о своих чувствах.

Скотт открыл рот, и я подумала уже, что вот сейчас он скажет мне что-то такое, что спасет меня. Но он передумал. Вместо этого Скотт предложил:

– Идемте. Я провожу вас к Брэнди.

Мы шли по темным коридорам. Потом Скотт тихонько приоткрыл дверь в палату Брэнди и впустил меня внутрь.

– Днем она приходила в себя, но сейчас снова спит, – прошептал он.

Голова Брэнди покоилась на высоких белоснежных подушках. С проводом капельницы, тянущимся от забинтованного запястья к штативу, с небольшим мигающим монитором у изголовья она была похожа на космонавта, погруженного в сон на время перелета Земля – Марс.

В кресле у окна громко храпел Джо. Из его рук выпал и лежал на полу очередной букет.

– Ей будут делать химиотерапию? – тихонько спросила я.

– Пока нет. Я только что получил результаты анализов из лаборатории.

Мы вышли в коридор, и Скотт прикрыл дверь.

– Лимфатические узлы у Брэнди в порядке, так что мы начнем курс тамоксифена, и будем надеяться, что как пациентка она больше сюда не вернется. Это лучший исход операции, на который только можно рассчитывать. Пока шов не заживет, будет больно, но в целом, я надеюсь, Брэнди вылечится.

– Вот Джо обрадуется, когда узнает!

– Они близкие друзья, как я заметил… Заботятся друг о друге.

Я не удержалась и вновь расплакалась. Они заботятся друг о друге. Я забочусь об Эльспет. А обо мне кто-нибудь когда-нибудь позаботится?

– Я отвезу вас в Малибу, – сказал Скотт. – Мне так и так надо кое-что обсудить с Эльспет. Вот заодно и поговорим.

Мы пошли обратно по темным коридорам. Скотт снова обнял меня, моя голова склонилась к нему на плечо. Я вдохнула его запах и снова вспомнила, как мы танцевали вальс. Раз-два-три…

Глава двадцать седьмая

Эльспет в аварии не пострадала. Рентген не показал никаких повреждений. Ни одна, даже самая маленькая, косточка не треснула. Тем не менее, учитывая ее «состояние», я была уверена, что врачи не отпустят ее домой в тот же вечер. Отпустили! Скотт отвез нас домой на своей машине. У него был «вольво». По-моему, здравый выбор для врача – машина, внушающая уверенность в своей надежности. Когда мы наконец добрались до Малибу, я сразу же пошла к себе и легла спать. Скотт заверил меня, что побудет с Эльспет, пока ее не станет клонить в сон. До меня еще некоторое время доносились их приглушенные голоса, но вскоре я отключилась.

Уж не знаю, сколько времени они просидели вечером, но Эльспет проснулась, как обычно, в шесть утра. Кроме того, ей явно не терпелось заняться делом, и о том, чтобы провести день в тишине и покое, не дергая окружающих, не могло быть и речи. Впрочем, к тому моменту, когда прозвонил ее колокольчик, возвещая новый день моей каторги, я и сама уже полчаса как не спала.

Как ни странно, вчерашние события отступили куда-то на задний план и казались теперь чем-то далеким, словно они не имели ко мне отношения. Операция Брэнди, художественная галерея, авария… Я лежала в постели, тупо уставившись на херувимчиков по углам потолка, и чувствовала себя на удивление спокойно. У Брэнди все будет хорошо. Машина? Ну, это не проблема. Починят – и будет как новенькая. Что же касается призрака в галерее… Может быть, Скотт и прав: вполне возможно, Ричард мне просто почудился – с меня станется. Что уж скрывать, когда я узнала о его помолвке, то чуть с ума не сошла, постоянно думала о нем, вспоминала. Так что нет ничего удивительного в том, что галерея оказалась самым подходящим местом для того, чтобы подсознательные страхи и переживания выплеснулись наружу в виде галлюцинации. Надо же было нарисовать себе Ричарда в таком виде! Да он сроду не станет так одеваться! Скорее всего, это был кто-то из местных лос-анджелесских художников в прикиде от Донны Каран. Вот я озадачила беднягу, могу себе представить! Не часто, наверное, встречаясь взглядом с незнакомой девушкой, он видит, как она меняется в лице и с визгом убегает прочь.

– Лиза! – повторно и потому, разумеется, более настойчиво позвала Эльспет.

Я, словно заводная кукла, механически встала, накинула халат и проследовала в ее спальню. Эльспет сидела опершись спиной на подушки и, как всегда в такой позе, напоминала игрушечного пупсика, с той только разницей, что была умудренной жизненным опытом и не такой упитанной. Я в очередной раз подивилась, сколько же силы духа сохранилось у этой смертельно больной женщины. Для человека, побывавшего накануне в автомобильной аварии, она выглядела слишком уж хорошо, а настроению ее я могла только позавидовать.

– Я хочу сделать тебе свадебный подарок, – сказала Эльспет.

– Может быть, стоит подождать возвращения Эрика?

– Нет, этот подарок ждать не может, если, конечно, мы хотим, чтобы он был закончен вовремя – к самому важному дню в твоей жизни.

– Закончен? В каком смысле? Эльспет, признайтесь, что вы задумали?

Довольная собой, Эльспет улыбнулась и торжественно произнесла:

– Я заказала твой парадный портрет. В свое время, после моей помолвки с отцом Эрика, его мать, а уж она-то понимала толк в искусстве и знала лично лучших художников, заказала портрет жениха и невесты самому Кабриолани. Теперь, после смерти отца Эрика, этот портрет стал моим главным достоянием. Не считая, конечно, самого Эрика. Стоит мне взглянуть на эту картину, и я не только вспоминаю прекрасное молодое лицо своего мужа, которое осталось в моей памяти неизменным с тех далеких времен, я вспоминаю и те дни, которые мы провели вместе, пока Кабриолани писал наш портрет. Я вспоминаю, как, позируя, муж по нескольку часов подряд обнимал меня за талию, помню тепло его дыхания, помню, как он шептал мне что-то на ухо, пока художник споласкивал кисть… Я даже помню, о чем мы тогда с ним говорили. Мы говорили о том, как в один прекрасный день, когда у нас будут уже взрослые дети, мы на них «отыграемся» – закажем их свадебный портрет и заставим их и их «половинок» так же мучиться по нескольку дней ради того, чтобы сохранить на всю жизнь не только свадебные фотографии, но и настоящее произведение искусства в память о том замечательном дне.

Выпалив все это на одном дыхании, Эльспет рассмеялась.

– Почти все в жизни, что хоть чего-нибудь стоит, заставляет нас страдать и мучиться, – продолжала она. – Это касается самых разных вещей. Портрет, например. Рождение ребенка… Приходится потерпеть, даже когда тебе прокалывают уши, чтобы потом иметь возможность вдеть в них сережки с первыми в жизни бриллиантами.

Сжав мою руку, Эльспет еще раз улыбнулась и даже подмигнула мне.

– С сегодняшнего дня начинаем позировать. Ну что, ты довольна? Утром привезут твое свадебное платье, и позировать ты сможешь уже в нем. Я-то в свое время позировала в другом платье, ведь жениху не положено видеть наряд невесты до свадьбы. Но раз уж Эрика все равно дома нет и ты будешь позировать одна…

– То есть как это – привезут мое платье? – перебила я. Мне казалось – я даже была в этом уверена, – что свадебное платье я еще не выбирала.

– Я дала твои размеры в мастерскую Альберта Гольдштейна, – радостно сообщила Эльспет. – В свое время он и мне шил свадебное платье, а теперь согласился сделать для тебя его точную копию.

Старушка была просто в восторге. Я же пришла в ужас.

– Ну согласись, Лиза, я здорово все придумала! А главное – какой сюрприз для тебя! Уверена: уж этого ты отрицать не станешь. Если бы ты знала, девочка, как я жду этого дня! Как я о нем мечтала всегда! Скажу тебе по секрету, Лиз, ты даже иногда напоминаешь мне меня саму в те далекие годы, и мне очень хочется сравнить два свадебных портрета: тот, старый, кисти Кабриолани, и этот, который напишет для нас Ричард Адамс.

Ричард Адамс! Это имя, произнесенное вслух, прозвучало как взрыв. Страх, шок, ужас – все эти слова лишь приблизительно и тускло передают мощную волну чувств, которая захлестнула меня в тот момент. Я даже прикрыла рот ладонью, потому что на миг к горлу подкатил тошнотворный ком. Я подлетела к окну – якобы мне понадобилось срочно глотнуть свежего воздуха – и высунула голову на улицу.

– Это тот… – выдавила я, – тот англичанин?

– Угадала, Лиза, именно он, – просияла Эльспет и даже захлопала в ладоши от удовольствия.

Я посмотрела из окна вниз: земля качнулась и бросилась мне навстречу.

– Ты, значит, о нем уже слышала? – продолжала Эльспет, явно не замечая того, что я не в себе. – Вот и отлично. Я впервые заметила этого художника, когда в прошлом году ездила в Лондон. Его работы выставлялись в галерее «Октябрь».

Я тоже хорошо запомнила ту выставку. На вернисаже я умудрилась опрокинуть бокал красного вина на пиджак владельца галереи.

– А вчера в «Арахне» я познакомилась с ним лично.

Услышав эти слова, я вздрогнула.

– У него такая интересная манера письма! Он работает настолько живо и современно, но в то же время сохраняет верность традициям классической живописи.

Эльспет беззастенчиво цитировала краткую аннотацию из каталога, изданного к выставке в галерее «Октябрь», – аннотацию, которую написала я по просьбе Ричарда. Но откуда Эльспет было знать об этом?

– Живопись Ричарда Адамса просто пленила меня, – продолжала Эльспет восторженно, пока я возилась с фрамугой. – Очень многие современные художники, особенно молодые, уделяют слишком большое внимание тому, чтобы любым способом удивить, а еще лучше – шокировать публику. В работах же Ричарда Адамса есть что-то такое, что принадлежит не столько современности, сколько вечности. Он вполне мог бы состояться как художник хоть в шестнадцатом веке, хоть в двадцать шестом. У него есть дар поймать и удержать на холсте человеческие чувства, причем выражает он эти чувства в своих картинах таким образом, что те становятся понятны любому человеку. Этот художник крайне остро воспринимает действительность и умеет отобразить ее в произведении искусства с редкой в наше время пронзительностью и искренностью.

– Да-да, конечно, – не могла не согласиться я.

– Знаешь, Лиза, что во всем этом деле самое странное? Едва лишь я увидела работы Ричарда Адамса, я сразу же сказала себе: «Как только Эрик надумает жениться – закажу портрет его невесты этому художнику». Это решение я приняла, глядя на одну из его картин. Тоже женский портрет. Как ты думаешь, на кого больше всего была похожа та женщина на холсте? Ни за что не догадаешься, Лиза. Она – просто твоя копия!

Ну что тут поделаешь! Ох, не знала Эльспет, что на том портрете была изображена вовсе не похожая на меня девушка, а я сама. Вообще-то я позировала Ричарду для трех картин из тех, что были выставлены в галерее «Октябрь». На двух я была похожа на саму себя скорее внутренне, по общему настроению картины. Третий же портрет, запечатлевший меня у окна нашей квартиры на Тафнелл-парк, был единодушно признан всеми моими знакомыми точной копией Лизы Джордан. Этот портрет был самой большой картиной из всех, что Ричард написал в тот год. Вполне естественно, что он стал своего рода смысловым центром выставки. Более того, репродукция этой картины была помещена на обложке каталога. Того самого каталога, который Эльспет достала из папки, лежавшей на столике у кровати.

– Вот, посмотри, каталог с той выставки, – сообщила она мне. – Ну разве не удивительно? Вы же с этой девушкой просто двойняшки.

Я не видела «Возлюбленную, № 1», как Ричард назвал картину, с тех самых пор, как ее продали одной фирме, занимающейся дизайном интерьеров. В тот момент эти ребята скупали произведения искусства оптом – вроде бы для того, чтобы «напичкать красотой» офис одного коммерческого банка. Ричард еще шутил, что скорее всего его картина висит теперь где-нибудь в туалете для членов правления.

– Да, некоторое сходство есть, – осторожно согласилась я.

– У нее нос, пожалуй, крупнее, чем у тебя, – сказала Эльспет, – но, в общем-то, не в этом дело. По-моему, это больше, чем простое совпадение. А для тебя, согласись, это и вовсе знак судьбы. Надо же было такому случиться, что мое внимание привлекла именно эта картина! А затем оказалось, что у меня появилась очаровательная невестка, как две капли воды похожая на девушку, позировавшую для этого портрета.

– Потрясающе.

Я приложила руку ко лбу. Мозги у меня закипали. Мне было душно, у меня начала кружиться голова. Нужно было срочно выбираться из комнаты Эльспет.

– Ну что, нравится тебе? – спросила Эльспет, ткнув пальцем в репродукцию.

Нравится ли мне портрет? Раньше нравился. Я была в восторге от него, равно как и от каждого мазка, который наносил на холст Ричард, – в каждой его картине, в каждом наброске я видела его любовь ко мне. А то, что на картине я получилась красивее, чем в жизни, я, естественно, списывала на то, что он, влюбленный, видит меня такой. Я готова была позировать ему до потери сознания, даже когда у меня раскалывалась голова и болел живот перед этими делами, когда на лице высыпали прыщи и я выглядела так, словно не спала как минимум месяц. Я верила, что Ричарду удается проникнуть в мою душу, увидеть за несовершенством внешности по-настоящему красивый внутренний мир. Сейчас, впрочем, я уже не смогла бы с уверенностью сказать, что он там видел, когда смотрел на меня. Вполне возможно, что я была для него лишь одним из объектов, которые существуют для того, чтобы как-то сформировать композицию очередной картины. А то, что он превратил меня на картине в красавицу, так это еще ни о чем не говорит. Портрет красивой женщины можно продать быстрее и дороже, чем реалистичное изображение девицы двадцати с лишком лет, страдающей от предменструального синдрома, с прыщами и прочими недостатками.

– Ричард Адамс приедет в половине первого, – сказала Эльспет. – Я обещала ему, что к этому времени ты уже будешь готова. Так что, дорогая, отправляйся в свою комнату и начинай приводить себя в порядок. Прическа, макияж – ты должна быть неотразима.

Вот уж не думала, что это произойдет именно так. Я имею в виду свою первую встречу с Ричардом. Первую с того кошмарного дня, когда мы виделись с ним в кафе «Руж». Кто бы мог предположить, что в следующий раз судьба сведет нас за тридевять земель, на шикарной вилле в Малибу, куда его пригласят писать мой свадебный портрет?

Когда я думала о том, что мы с Ричардом можем снова встретиться, мне всегда приходили на память ситуации, знакомые по горькому опыту. В тех случаях, когда меня бросали приятели, мне в течение какого-то времени удавалось избегать встреч с ними. Затем все происходило по одному и тому же сценарию. Я натыкалась на них в самый неподходящий момент, какой только можно себе представить. Естественно, я оказывалась одетой в самый дурацкий, бесформенный, к тому же не очень чистый комбинезон, который уже отлежал свое на дне корзины для грязного белья ровно столько, сколько было нужно, чтобы с уверенностью констатировать: старинное народное поверье, гласящее: «Если грязную вещь засунуть поглубже и дать ей там полежать, она рано или поздно сама собой станет чистой», в корне неверно. Что же касается лица, в этот день на нем, естественно, не бывало и следа косметики. Зато цвета – хоть отбавляй. Парочка-другая прыщей, красноречиво говоривших о наступлении определенных дней месяца, позволяла безошибочно угадать, в какой фазе цикла я находилась. Волосы оказывались, разумеется, грязными и в лучшем случае затянутыми в уродливый хвостик на затылке. Впрочем, бывало, что на голове красовался ободок, надетый для того, чтобы сальные пряди не лезли в глаза. Кроме того, на животе у меня, естественно, болталось фунтов шесть лишнего жирку, а вот грудь каким-то чудесным образом одновременно усыхала и отвисала.

И вот в таком виде я обязательно натыкалась на «бывшего». Например, в тот момент, когда выходила из аптеки, читая инструкцию на мази от бородавок. Или того хуже: я могла налететь на него на пороге книжного магазина, потому что шла, опустив голову, читая аннотацию на обложке своего последнего приобретения – брошюры «Десять шагов от трагедии к счастью: что делать, если вас бросил мужчина и вы не можете выйти из депрессии».

Увидев меня, «бывший» удивленно восклицал: «Лиза! Ты… Ты выглядишь… ну…»

Ну, выглядишь ужасно, читалось на его лице, уродина какая-то. Хорошо, что я вовремя тебя бросил.

Но это полбеды. При худшем варианте он оказывался еще и не один. Какая-нибудь Кандида или Бьянка, сопровождавшая парня, выглядела полной противоположностью его бедной «бывшей». При этом очень быстро выяснялось, что она успела сделать успешную карьеру фотомодели, но решила взяться за ум и, бросив это вульгарное дело, вознамерилась послужить людям, работая, например, адвокатом. Теперь она абсолютно безвозмездно представляла интересы множества несчастных детей-сирот в деле против каких-то международных корпораций, работа на которые привела их родителей к болезни и преждевременной смерти. Впрочем, совсем не обязательно эта девушка была юристом. Она, например, могла находиться на переднем крае науки и заниматься поиском лекарства против СПИДа, а по выходным – опять же абсолютно безвозмездно, просто для души – давать мастер-классы солистам Королевского балета.

В общем, на этот раз грех было винить судьбу. У меня даже осталось какое-то время, чтобы привести себя в порядок перед встречей с Ричардом. Кроме того, я прекрасно понимала, что выгляжу несколько лучше, чем в тот проклятый день, когда он ушел, а я так и осталась сидеть на тротуаре в Ричмонде. Теперь я стала стройнее, загорела, мои волосы выгорели на солнце. Кроме того, у меня имелся целый шкаф фирменной одежды от самых модных дизайнеров. Жила я на шикарной вилле у самого океана, ездила на «мерседесе» и готовилась к свадьбе, одни лишь приглашения на которую стоили по пятьдесят долларов за штуку. Пожалуй, лучшей встречи с бросившим тебя когда-то мужчиной и представить себе нельзя. Посмотреть на меня в то утро и сказать, что время, проведенное без Ричарда, не пошло мне на пользу, значило бы сильно погрешить против истины.

И только я одна знала, что грош цена всему этому благополучию. Если бы не Эд Строссер и его дурацкое пари с Эриком, сидела бы я сейчас в нашем тараканьем питомнике в Венис-Бич, а может быть, уже вернулась бы в Солихалл и даже устроилась работать секретаршей по рекомендации Салли. Ричард – другое дело. Он-то как раз всего сам в жизни добился, и его успехи не были фальшивыми. Выглядел он тоже отлично, одет был дорого и со вкусом, в Лос-Анджелес его пригласил владелец одной из самых модных галерей. Ну и к тому же у Ричарда была невеста, которая действительно хотела выйти за него замуж.

Нет, глядя со стороны, любой нормальный человек сказал бы, что я проделала большой путь и многого добилась с того ужасного воскресенья, когда валялась на тротуаре, умоляя Ричарда вернуться. Другое дело, что себя не обманешь.

– О господи, – выдохнув, произнесла я, усаживаясь перед зеркалом и вглядываясь в свое отражение.

Я мысленно перебирала варианты фраз, с которых можно было бы начать разговор с Ричардом.

«Ну вот мы и снова встретились».

Это слишком уж походило на кадр из фильма о Джеймсе Бонде, где он здоровается со своей секретаршей.

«Рада тебя видеть».

Ну да, так, пожалуй, сказала бы Мэри, столкнись она в туалете со звездой сериалов, нюхающей кокаин.

Ничего, что-нибудь само придет на ум, попыталась я успокоить себя. Интересно, а что я ему говорила, когда мы встретились вообще в первый раз? Насколько я помню, слов в тот вечер прозвучало немного. Вот как было дело.

Пьяная как сапожник, я просто скатилась по лестнице прямо в объятия Ричарда. Он продолжал целовать меня даже после того, как первая же попытка погладить меня по голове обернулась тем, что у него в руках остались мои накладные золотистые локоны (я была одета и загримирована под Агнетту из «ABBA»). Как моего кавалера зовут, я поинтересовалась только на следующее утро. В общем, нельзя сказать, чтобы я как-то готовилась к первой ночи, проведенной с Ричардом. Все получилось как-то само собой. Я просто набросилась на него и к утру успела продемонстрировать ему весь свой постельный репертуар.

Сейчас меня эти воспоминания почему-то не радовали. Пока мы с Ричардом были вместе, я в глубине души даже немного гордилась тем, что наши отношения так быстро стали – как бы помягче выразиться? – предельно близкими. Я убедила себя в том, что это доказывает простую истину: не обязательно месяцами держаться за ручки и не подпускать мужчину близко к себе, чтобы добиться его уважения. Можно в первый же вечер вступить во «взрослые» отношения, которые впоследствии выльются в долгий серьезный роман. Теперь мне почему-то пришло в голову, что началом конца стал тот момент, когда я в самый разгар любовных утех прервалась на миг, чтобы спросить, какая у него, собственно говоря, фамилия. Увы, слишком многое было пройдено слишком быстро и слишком мало осталось нам на потом. В общем, чем больше я над всем этим думала, тем хуже становилось на душе.

В дверь позвонили. Меня опять замутило. К счастью, это был не Ричард. Девушка из ателье Альберта Гольдштейна привезла мое свадебное платье.

– Мистер Гольдштейн передает мистеру и миссис Нордофф свои искренние пожелания долгой и счастливой совместной жизни, – прочирикала она.

В руках девушка держала огромную длинную коробку, в которой, как я поняла, и лежал мой свадебный наряд.

– Спасибо, – сказала я и чуть было не закрыла дверь перед носом не кого-нибудь, а самой Эбби Гольдштейн. Да-да, оказалось, что мое платье привезла не простая работница из ателье, а правнучка его основателя, будущая наследница семейного бизнеса. Несколько удивленная моим легкомысленным подходом к столь серьезному делу, она позволила себе заметить:

– Я должна убедиться, что размер подошел и платье хорошо на вас сидит.

Эбби поднялась ко мне и помогла облачиться в платье. Я встала на табуретку, чтобы она могла немного подшить подол. Не могу не признаться, что узкий корсаж с тонкими бретельками сидел на мне просто великолепно.

– В мои годы так обнажать руки и плечи считалось весьма рискованным, – сказала Эльспет, входя в комнату.

Чуть ниже талии корсаж переходил в длинную – до полу – шифоновую юбку, расшитую жемчугом и стразами. Немало жемчуга украшало и лиф платья. Более того, Альберт Гольдштейн расположил целую россыпь сверкающих камушков в виде сердечка прямо по центру выреза на груди. Приглядевшись, я увидела, что внутри сердечка читаются две переплетенные буквы «Э».

– Это судьба, – завила Эльспет. – На моем подвенечном платье тоже две буквы «Э», одна – «Эльспет», другая – «Эрнест».

Эрнест. Впервые она произнесла вслух имя мужа. До сих пор она называла его не иначе как «отец Эрика». Старушка чуть не расплакалась, глядя, как Эбби потуже затягивает на мне корсет и возится с целой паутиной шнуровки на спине. Когда все было закончено, Эльспет попросила Эбби оставить нас ненадолго одних. У нее был для меня еще один подарочек, который она обязательно хотела вручить именно сейчас. Как только Эбби скрылась за дверью, Эльспет протянула мне небольшую розовую коробочку.

– Как говорится, на свадьбу надо дарить что-то старое, что-то новое и что-то взятое взаймы… Пусть это будет «старой» частью подарка.

Я открыла коробочку. Внутри лежала тончайшая, просто волшебная диадема! Невесомая золотая проволока, жемчужины и алмазы – все это было аккуратно уложено в форме сердечка. И так трогательно перекликалось с вышивкой на платье. Эльспет закрепила диадему на моей голове, и я вспомнила, как в свадебном салоне продавщица водрузила на Мэри позолоченную «дуру» размером чуть ли не с велосипедное колесо. Другое дело – эта диадема. Такого дорогого, изысканного украшения у меня не то что никогда не было – я ничего подобного и в руках-то не держала.

Поправив диадему, Эльспет набросила мне на голову фату. Наконец я встала перед зеркалом и посмотрела на себя в полном свадебном облачении. Да, прямо настоящая невеста…

– Прелесть! Прелесть! – мурлыкала Эльспет.

«Ужас!» – думала я.

Изображать безмерную радость по поводу этого маскарада я больше не могла. Придумать что-либо больнее и обиднее для меня в тот момент было бы трудно. Да какая там свадьба, если мне все равно суждено провести остаток дней, проклиная человека, который променял меня на другую. Я не в силах забыть этого подлеца.

Дзынь-дзынь, донеслась до нас веселая трель звонка.

– Ах, это, наверное, Ричард Адамс! – всплеснув руками, воскликнула Эльспет. – Ну что ты стоишь, Лиза? Иди открывай.

Чтобы не упасть, я вынуждена была ухватиться за спинку стула, снова почувствовав тошноту. Больше всего на свете мне хотелось, чтобы время в этот миг остановилось. Мне нужно было срочно собраться с мыслями и решить, что делать дальше. Мне казалось, я сплю – так нереально было все происходящее: я в подвенечном платье, на шикарной вилле, а на пороге стоит Ричард. Неужели судьба смилостивилась надо мной? Ведь не может быть, чтобы, увидев перед собой такую красивую и, не побоюсь этого слова, роскошную женщину, он снова не влюбился в меня до беспамятства.

Глава двадцать восьмая

Мне казалось, что я сбегаю по лестнице, как Скарлетт О’Хара, легко и красиво, но Ричард быстро вернул меня с небес на землю.

– Я чуть не ушел, когда увидел тебя. Тоже мне, призрак молодости, – хмыкнул он, устанавливая мольберт в гостиной. – Как тебя сюда занесло, а?

Нет, пока Эльспет была в комнате, разговор шел, конечно, совсем в ином ключе. Ричард вел себя как и подобает настоящему профессионалу. Ни один мускул на его лице не дрогнул, когда Эльспет представила нас друг другу. Даже у самой подозрительной свекрови не возникло бы подозрений. Она ни за что не догадалась бы, что мы с Ричардом были когда-то знакомы. Все то время, пока Эльспет была с нами, он общался со мной, как с клиенткой, чей портрет ему предстояло написать, – вежливо, но не более того. Мы обсудили, как именно я буду позировать, придумали фон и прикинули, сколько сеансов потребуется, чтобы закончить портрет до свадьбы. Когда Эльспет сказала: «На портрете она ведь получится еще лучше, чем в жизни? Рисовать такую красавицу, должно быть, одно удовольствие?» – Ричард согласился с ней и добавил:

– У нее очень выразительное лицо.

– Ну, учитывая, что вы оба родом из Англии, у вас будет о чем поговорить, пока идет работа, – одарив нас улыбкой, сказала Эльспет. – Ричард живет, если я правильно расслышала, на Тафнелл-парк. Лиза, ты знаешь, что это за место?

– Да вроде бы слышала.

– А вы, Ричард, впервые в Лос-Анджелесе? – поинтересовалась ни о чем не подозревающая Эльспет.

– Да. Никогда раньше здесь не бывал. И вы знаете, мне здесь нравится, – ответил он.

– Лиза тоже полюбила этот город, – доверительно сообщила ему Эльспет. – Вы представляете, она приехала сюда, чтобы стать актрисой. Но ей страшно повезло. Она познакомилась с моим сыном Эриком и влюбилась в него. Это был потрясающий роман. Я сама удивляюсь, как быстро у них все завертелось.

– И не говорите, – кивнул Ричард.

– Впрочем, если разобраться, ничего удивительного в этом нет. Когда человек встречает того, кого искал всю жизнь – можно сказать, свою вторую половину, – к чему ждать?

– Знаете, бывает так, что люди встречаются и становятся невероятно близки друг другу в первый же вечер, – опять поддакнул Ричард раболепно. Я-то прекрасно понимала, на что он намекает. – Так значит, свадьба уже в это воскресенье? – уточнил он. – Но ведь осталось всего…

– Да-да, всего три дня. Я понимаю, Ричард, времени у вас, чтобы успеть закончить работу, очень мало. Но Алекс Вольпер заверил меня, что если кто-то из серьезных современных художников и способен уложиться в такие сжатые сроки, то это вы, и только вы.

– Если, конечно, вы не сочтете, что модель заслуживает особого подхода и внимания, – сказала я, позволив себе небольшую шпильку в ответ на намек Ричарда о близости в первый же вечер.

– Ну что ж, я, видимо, и вправду не ошиблась, решив, что вам, двум британцам, будет о чем поговорить, – заключила Эльспет и наконец оставила нас с Ричардом наедине. К этому времени тот выглядел как выжатый лимон.

– Ну вот мы и снова встретились, – сказала я.

Вариант первой реплики из фильма о Джеймсе Бонде как-то сам сорвался с языка.

– Ну да, – кивнул Ричард.

Он продолжал распаковывать кисти и краски, избегая встречаться со мной взглядом.

– Там, в галерее, я подумал было, что увидел тебя, но потом решил, что ошибся. Ну согласись, с какой стати тебя могло занести на открытие модной выставки в Лос-Анджелесе. Это же бред!

– Знаешь, мне, между прочим, пришла в голову точно такая же мысль, – огрызнулась я в ответ.

Ричард зафиксировал мольберт на нужной высоте. Это был тот самый деревянный мольберт, который он купил на деньги, полученные за первую свою картину. Тот самый мольберт, который я однажды сплошь заклеила стикерами со словами «я люблю тебя». Это было в день рождения Ричарда. Интересно, помнит ли он об этом?

– Вот уж не думал, что наша встреча произойдет в таком странном месте и при таких странных обстоятельствах, – сказал Ричард, затягивая винты на штативе. – А тебе, я смотрю, эти месяцы пошли на пользу. Ты неплохо устроилась, – добавил он.

Точно так же когда-то мой брат сказал своей бывшей подружке Джулии – «неплохо устроилась». Эти слова относились к девушке, поработавшей в роли эскорт-герл и сумевшей настолько охмурить своего босса, что тот сделал ей предложение.

– Знаешь, я наконец нашла свое счастье.

Эти слова были, естественно, наглой ложью.

– Нашла, да? Как и дверь в красивую жизнь?

– Да, Эрик – человек не самый бедный, – признала я.

– И он станет еще менее бедным, как только старушка «откинет копыта».

– Я выхожу замуж не из-за денег, – гневно заявила я в ответ. – В отличие от некоторых я не ставлю знака равенства между хорошим материальным положением и любовью.

– Ну уж он-то на тебе женится, разумеется, не по расчету.

Ричард явно решил подразнить меня.

– Видишь ли, его материальное положение – не главное. В нем есть внутренняя красота.

– И не говори, – охотно согласился Ричард и кивнул на стоявшую на рояле фотографию Эрика с мамой. – Если бы он еще и внутри был таким же уродом… Ну у него и башка! Ни дать ни взять выжатый грейпфрут.

– Знаешь, я уже стала забывать, какой ты у нас наблюдательный. При этом видишь ты всегда в первую очередь недостатки.

– Честное слово, до сих пор не могу поверить, что ты выходишь замуж, – критически заметил Ричард.

Стоя за мольбертом, он осматривал меня с головы до ног с таким выражением, словно я была одета в лохмотья и по мне ползали вши.

– А почему бы и нет? – возмутилась я. – Или ты решил, что, раз мы расстались, на меня никто больше не посмотрит?

– Должен признать, что ты изменилась в лучшую сторону по сравнению с той женщиной, которую я видел в последний раз хнычущей в обнимку с фонарным столбом.

– Надо было сфотографироваться, – снова огрызнулась я, – потому что тогда в последний раз я так унижалась.

Ричард презрительно скривился и покачал головой.

– Это ты попросила старуху, чтобы она заказала мне твой портрет?

– Да ты с ума сошел! Она сказала мне об этом только сегодня утром!

– Но ты же знала, что я в Лос-Анджелесе? – настаивал Ричард, словно хотел меня в чем-то уличить. – Ты же видела меня в «Арахне».

– Я не была уверена, что это ты, – пожала я плечами. – Я уже стала забывать, как ты выглядишь. Между прочим, мог бы сказать Эльспет, что занят, что у тебя много других заказов, и не пришлось бы встречаться со мной.

– Ну да! Разве мог я догадаться, получив заказ от миссис Нордофф на портрет ее невестки, что это окажется Лиза Джордан! Богатая старушка всего лишь просила написать портрет молодой англичанки, живущей в Малибу, в качестве подарка на свадьбу.

Ричард закрепил на мольберте пачку листов для набросков и, сорвав оберточную бумагу, шумно скомкал ее.

– Быстро ты устроилась, – сказал он, доставая черный карандаш.

Первые штрихи эскиза Ричард сделал явно более эмоционально, чем обычно.

– Ну уж извини, – хмыкнула я. – Может, мне еще полгода нужно было траур носить?

– Когда я говорил с Мэри в последний раз, она сказала, что ты работаешь в баре для трансвеститов…

Ну Мэри, ну подружка! Вот уж спасибо, дорогая. Больше открытки на Рождество ты от меня не получишь.

– Я ее видел на вручении художественной премии Лестера Бэдлендса. Она была там вместе с этим придурком, как там его – ну, со своим мужем.

– Между прочим, Билл – мой друг, – заметила я.

– Да, встречаются среди твоих знакомых такие, что хоть стой, хоть падай. Признайся все-таки, как тебе удалось заарканить такого жениха, при том что на работе от тебя требовалось прикидываться лесбиянкой? На стороне подрабатывала? Эскорт-герл – так, кажется, это теперь называется?

– Да пошел ты… Эрик Нордофф пригласил меня на пробы.

Что ж, я почти не соврала.

– Не крути головой, – сурово сказал Ричард, – а то нос кривой получится… Я кому сказал: не дергайся.

– Не дергайся? – зло переспросила я. – С другими моделями ты так не разговаривал. Раньше ты не орал на меня, а портреты получались неплохие. С какой это стати я теперь…

– Ну что, у вас тут все в порядке? Как идет работа?

В дверях показалась голова Эльспет.

– Все просто замечательно, – заверил ее Ричард. – Мы с Лиз как раз выяснили, что у нас есть общие знакомые.

– Как чудесно! – пропела Эльспет. – Да, кстати, вы придете на свадьбу? Думаю, Лиза будет очень рада. Так получилось, что никто из ее друзей не успевает изменить свои планы и прилететь.

Не успела Эльспет снова оставить нас вдвоем, как Ричард, усмехнувшись, поинтересовался:

– Что, торопишься? В интимные детали вдаваться не буду, но создается впечатление, что ты хочешь как можно скорее накинуть хомут на шею этому парню. По правде говоря, я всегда подозревал, что ближе к тридцати ты высмотришь и быстренько окрутишь какого-нибудь лоха.

От этих слов у меня аж челюсть отвисла и что-то сжалось внутри так, что стало тяжело дышать. Ощущение было такое, словно мне прямо в живот с размаху угодили теннисным мячом.

– А как вспомню все эти завывания по поводу того, что, мол, никогда в жизни ты даже посмотреть не сможешь в сторону другого мужчины… «Не уходи, Ричард, не бросай меня!»

Последние слова он произнес писклявым хнычущим голосом, передразнивая меня во время нашей последней встречи в Лондоне.

– Да как ты смеешь! – зашипела я на него. – Никакая это не свадьба по залету. А если бы даже и так – тебе-то какое дело? Как ты вообще смеешь лезть в мою жизнь? Право делать мне замечания и комментировать мои поступки ты давно потерял, еще в тот день, когда выставил меня из своей квартиры.

– Что значит «выставил»? Ты вполне могла оставаться там сколько нужно, пока не нашла бы себе другое жилье.

– Да неужели! Вот спасибо! И как, ты думаешь, это выглядело бы? Я, значит, сидела бы у тебя дома и с наслаждением созерцала, как ты устраиваешь свою новую жизнь на развалинах моего сердца? Извини за банальность, Ричард, но ты ведь действительно разбил мне сердце. Я любила тебя, а ты от меня отказался, ушел к другой. Или я что-то не так поняла?

– Хм, все же как-то не верится, что я действительно пишу твой свадебный портрет, – пробормотал Ричард, игнорируя последний вопрос. – Слушай, поверни стул чуть-чуть левее. Что-то мне не нравится, как тут падает тень тебе на лицо.

Вот и говорите после этого о невероятных, практически сверхъестественных ситуациях, в которые мы попадаем по воле случая. Спустя четыре месяца после того, как мы с Ричардом виделись в последний раз, мы снова встречаемся с ним при таких обстоятельствах, которые вряд ли мог бы придумать писатель даже с самой безудержной фантазией. И что? Где страсть? Где неудержимый порыв броситься в объятия друг друга или – почему бы и нет? – не наброситься друг на друга с кулаками? Я, например, имела бы полное моральное право расцарапать Ричарду лицо и выдрать половину волос за все те страдания, которые мне пришлось пережить по его вине.

Так нет же, вместо всего этого мы просто переругиваемся, пытаясь побольнее зацепить друг друга. Ни разу за все те годы, что мы провели вместе, мы так не ругались. Что может быть хуже и бессмысленнее, чем конфликт, выражающийся в бесконечных обвинениях друг друга по принципу «сам дурак»? Мне почему-то казалось, что мы с Ричардом не какие-то там обыватели и что наша страсть сродни чувствам, которые испытывали друг к другу Антоний и Клеопатра, Ромео и Джульетта, Лиз Тейлор и Ричард Бартон.

– Ты, между прочим, заныкала мой диск «Морчибы», – заявил Ричард, когда дело дошло до «серьезных и конкретных» обвинений. – Могла бы и вспомнить, что это я его покупал.

– Знаешь, считай, что ты отдал мне его взамен моего диска Джорджа Майкла. Он остался в плеере у тебя в студии. Ты тоже не удосужился вернуть его.

По правде говоря, этот выпад я сделала зря, потому что тут же перед моим мысленным взором предстала обнаженная Дженнифер, танцующая в студии под «Огненную страсть», льющуюся с моего диска.

К сожалению, все обернулось именно так: ругань и какие-то дурацкие мелочные упреки. Я как-то быстро забыла, что сижу перед Ричардом в свадебном платье. Долгое ожидание драматичного, пусть даже чуть излишне театрализованного момента нашей с ним встречи обернулось ничем. Ну сбежала я по лестнице в шикарном наряде. Ну, положим, я была даже красива и соблазнительна. Ну да, мне было где развернуться – вилла в Малибу была идеальным фоном, чтобы подать себя. И что с того? Я даже не смогла произнести выученные заранее слова. Ричард же, когда пришло время прорисовывать на эскизе мое лицо, только нахмурился и смотрел на меня лишь по мере производственной необходимости. В общем, для обоих встреча обернулась не потрясением, а источником раздражения.

А куда же девались наши чувства друг к другу? И существовали ли они вообще?

Я вдруг поняла, что, думая о чем-то своем, внимательно слежу за руками Ричарда, за теми самыми руками, которые когда-то гладили, ласкали меня так нежно и в то же время так страстно, что казалось – еще немного, и я зарыдаю или закричу.

Интересно, о чем думал и вспоминал Ричард, глядя на меня? Неужели он забыл, как я прикасалась к нему, как обнимала его? Неужели он забыл, как пахнет моя кожа? Мне казалось, я никогда в жизни не смогу забыть едва уловимый, поистине мужской запах, исходивший от его кожи, когда Ричард выходил из душа. Интересно, он вообще думает о чем-либо, кроме своих теней и контуров, когда смотрит на мое лицо?

Следующие два часа Ричард лишь молча водил карандашом по бумаге. За это время он всего лишь несколько раз повторил одну и ту же фразу: «Две минуты перерыв. Можешь потянуться и размяться». Заточив карандаши, он знаком требовал, чтобы я вновь села на место, и продолжал делать наброски так же бесстрастно, как если бы я была не живым и когда-то близким ему существом, а объектом для учебного натюрморта. Какой-нибудь вазой с грудой засохших апельсинов.

Все это время у меня в голове вертелись тысячи вопросов, которые я хотела задать Ричарду. Больше всего меня интересовала Дженнифер. Он, между прочим, еще ни разу не упомянул о ней. Она приехала с ним в Лос-Анджелес или осталась дома?

– Ричард, скажи, – кашлянув, произнесла я, собрав в кулак всю силу воли, – это правда, что ты…

Звонок в дверь перебил меня.

– Ну что ты сидишь? Иди открывай, – сказал Ричард.

Я набросила поверх платья халат и пошла к двери. На крыльце стоял не кто иной, как Скотт Уолкер. Увидев меня, он озадаченно нахмурился. Само собой, я немедленно предположила самое худшее.

Глава двадцать девятая

– Брэнди просила передать вам это, – сказал Скотт, вручая мне белый неподписанный конверт.

О господи, пронеслось у меня в голове. Все понятно. Последняя воля. Завещание.

Руки у меня задрожали, ноги подкосились, и я, с трудом разомкнув губы, спросила:

– Она?..

– У нее все в порядке.

– Тогда что это?

Я поспешила вскрыть конверт.

«Крепко поцелуй того, кто передаст тебе это письмо», – было написано на листке знакомым, словно сплошь состоящим из завитков, почерком.

Я облегченно вздохнула и даже рассмеялась.

– Что-то смешное? – с улыбкой спросил Скотт.

– А вы, собственно говоря, по делу пришли или как? – вопросом на вопрос ответила я, складывая записку Брэнди. Улыбка тотчас же слетела с лица Скотта. – Я хотела сказать… Ну, просто у меня сейчас важное дело.

– Позируете для портрета?

– А что, Эльспет вам уже рассказала?

– Так позируете или нет?

Я прикрыла глаза и утвердительно кивнула.

– Ну и как?

– Кошмар, – пробормотала я.

– Это он?

– Поймите, Скотт, не я это придумала. Просто так само все получилось.

Скотт нахмурился. Затем выразительно посмотрел на диадему у меня на голове.

– Свадебный наряд с соответствующими украшениями, – пояснила я. – При полном параде.

– Выходит, я вас оторвал от позирования для свадебного портрета?

– Лично я с большим удовольствием занялась бы чем-нибудь другим.

– Лиза, вы знаете, дело в том, что я хотел…

– А, доктор Уолкер!

Поговорить мы толком не успели. Эльспет, проявив удивительную для ее состояния подвижность и активность, буквально втерлась между нами.

– Лиза, что же ты держишь доктора Уолкера на пороге? Заходите, заходите скорее, – улыбаясь гостю, тараторила Эльспет. – Чашечку кофе?

– Вообще-то говоря, дорогая Эльспет, я хотел предложить вам прокатиться, заодно и поговорим кое о чем, – сказал доктор Уолкер.

– Что? Прокатиться? В вашем-то «вольво»?

– Ну, я прекрасно понимаю, что эта машина несколько отличается от тех, в которых привыкли ездить вы, но…

– Главное, что мой спутник и шофер идеально подходит мне. Ну что ж, и как далеко вы собираетесь меня увезти?

– Давайте поговорим об этом уже в машине. Пусть это будет своего рода загадочное, даже волшебное путешествие. Впрочем, надолго оно не затянется. Часа полтора, может быть, два.

Скотт внимательно посмотрел мне прямо в глаза, словно желая что-то сказать этим взглядом. К счастью, Эльспет ничего не заметила. Я задумалась: неужели он сознательно пытается сделать так, чтобы я осталась дома без присмотра вездесущей миссис Нордофф?

– Пойду наброшу пиджак, – сказала Эльспет.

Скотт так и остался стоять на пороге. К сожалению, именно в этот момент в гостиную вошел Ричард.

– Лиза, мне нужно поменять воду для кистей. Где у вас кухня?

Взгляды Скотта и Ричарда встретились лишь на мгновение, затем каждый занялся своим делом. Но в эту секунду они больше всего на свете были похожи на двух тигров, неожиданно столкнувшихся в джунглях на территории, где ни один ни второй не чувствовали себя хозяевами.

– Привет, – бросил Ричард и пошел на кухню.

Не успел он скрыться за дверью, как Скотт спросил:

– Это он?

– Ну он, – подтвердила я.

– Я представлял его себе совсем другим.

– Я тоже. В том смысле, что никогда раньше он не выглядел так хорошо.

– Вы тоже неплохо выглядите, – заметил Скотт. – Вообще – и в этом платье в особенности. Платье просто великолепное. И все-таки, Лиза, вам не кажется, что нам нужно…

Тут в гостиной снова объявилась, как всегда вовремя, Эльспет.

– Ну что ж, поехали, – сказала она. – Все готовы?

Скотт церемонно кивнул ей и «отконвоировал» бодрую даму к машине. На прощанье он попытался что-то сказать мне:

– Надеюсь, мы с вами увидимся…

– На свадьбе, на свадьбе, – перебив его, заявила Эльспет. – Вы себе не представляете, Скотт, как я жду этого события! Приготовления идут полным ходом. Лиза была просто в восторге, когда я сказала ей, что Ричард будет писать ее портрет. Оказалось, у них даже есть общие знакомые…

Они уже шли по дорожке, ведущей от дома. Скотт обернулся и посмотрел на меня. Я помахала ему рукой и захлопнула дверь. Оказалось, Ричард стоит прямо у меня за спиной.

– Кто это был? – спросил он.

– Скотт Уолкер. Врач Эльспет.

– А мне вдруг подумалось на секунду, что у Эрика есть соперник. Вы кажетесь близкими людьми. Все шепчетесь о чем-то.

– Он лечит мою подругу.

– Понятно. – Ричард нервно почесал кончик носа. – Слушай, может, выпьем по чашке кофе, а потом уж продолжим? Что-то я никак не найду, где у вас там кофеварка.

– Да, пойдем.

Он вошел следом за мной на кухню и присел на высокий стул у стойки бара, пока я готовила кофе. На мне был халат, тщательно запахнутый, чтобы, не дай бог, не испачкать платье. Ричард, похоже, решил вести светскую беседу. Теперь он был сама любезность, осведомился насчет сада, восхитился Пикассо, который как раз исполнял танец, раскрыв хвост веером на фоне океана.

– Какой-то он всклокоченный, – заметил Ричард.

– Думаю, ему много лет.

– А помнишь павлина в парке Бэттерси?

Я посмотрела на него с удивлением.

– Что?

– В прошлом году, в октябре? – продолжал Ричард. – Было воскресенье. Мы тогда еще пообедали с Мэри и Биллом у них дома, а потом возвращались к себе через мост Челси. Помнишь маленькую собачку, которая засунула мордочку между прутьев павлиньей клетки, и павлин, рассердившись, клюнул ее прямо в нос?

– Да, – сказала я чуть слышно. Голос мой почему-то сел.

– А потом, помнишь, я еще пробовал играть в футбол с мальчишками, и в результате упал прямо в грязную лужу, а эти шестилетние бандиты еще и хохотали, глядя на меня.

– Да, я помню.

– И ты еще нашла какой-то огромный каштан и сказала, что он похож на голову моего отца, – напомнил Ричард.

– Я не хотела тебя обидеть, просто…

– Да ты что, это было очень смешно!

Зачем он говорит об этом сейчас? Может, он спросит еще, помню ли я, как мы вернулись тогда в нашу квартиру на Тафнелл-парк, отпахав пешком пол-Лондона? Был октябрьский вечер, воздух пропитался запахом листвы, которую жгли весь день. По дороге мы пару раз смотрели на петарды, которые запускали какие-то веселые компании. «Это первые осенние салюты в этом году», – сказала я ему тогда. Осень всегда была моим любимым временем года. Познакомились мы как раз в октябре.

Может, Ричард спросит, помню ли я ту ночь, когда мы вернулись с прогулки и я свернулась рядом с ним калачиком и мы говорили о том, что это первая наша Ночь Осенних Костров? Тогда мы тоже гуляли в парке Бэттерси, смотрели на костры, и вокруг были толпы народу, а нам, обнявшимся, казалось, что мы – единственные люди в мире.

Или, может, он спросит, помню ли я, как мы впервые занимались любовью? Впервые – по-настоящему. Я не имею в виду тот невнятный первый раз, когда мы, оба выпив, накинулись друг на друга после паба. Нет, другой, две недели спустя. Тогда мы знали друг друга уже достаточно хорошо, чтобы оставить свет включенным. До этого мы целый день гуляли, и у Ричарда был холодный кончик носа, когда он прижался им к моему лбу и прошептал: «Ты действительно очень нравишься мне, Лиза Джордан».

– Это время года – единственное, когда в Англии лучше, чем здесь, – продолжал Ричард. – Во все другие времена Лос-Анджелес, несомненно, даст Лондону по погоде сто очков вперед, но здесь вообще нет времен года, а значит, нет и золотой осени. В Лондоне же это красивейшая пора, такая романтичная!

Я протянула Ричарду чашку кофе. С молоком. С двумя ложечками сахара. Все, как он любил. Когда он брал чашку у меня из рук, наши пальцы на миг соприкоснулись.

– У тебя такие красивые руки, я всегда это замечал, – сказал Ричард, – такие нежные.

Помнит ли он, как эти руки ласкали его тело? Я буркнула в ответ что-то вроде «спасибо». А потом так случилось, что мы одновременно поставили наши чашки на стол и рванулись друг другу навстречу. Наши пальцы переплелись, мы смотрели друг на друга поверх кофеварки и не могли оторвать взгляд; мое сердце, как часовой механизм, тикало так, что, казалось, еще секунда – и оно взорвется у меня в груди, забрызгав футболку Ричарда кровью.

– Ричард…

– Лиз…

– Я…

Мы одновременно застонали. Я изо всех сил потянулась к нему через стойку бара. Ричард тянулся навстречу мне. Вот он уже совсем близко… Я невольно закрыла глаза… приоткрыла рот. Он дотронулся до моей щеки губами и прижал меня к себе. Вот, сейчас, еще секунда, и его губы…

Бу-буммм!!!

Кофеварка упала на пол и разлетелась на миллион мелких осколков. Черное пятно кофе разливалось по белоснежным мраморным плитам пола – плитам, «доставленным специально для Эрика Нордоффа из Италии». Мне на ногу плеснуло чем-то горячим, но мне было наплевать. Мы с Ричардом чуть ли не боролись, повалившись на барную стойку. Его поцелуй заполнял меня всю, наши языки переплелись, я едва могла дышать.

Не отпуская друг друга ни на секунду, мы переместились из кухни в мою комнату. Мы чувствовали себя, как матросы, пережившие кораблекрушение и вдруг вновь обретшие почву под ногами. Я мертвой хваткой вцепилась в футболку Ричарда и сдернула ее. Ричард боролся с ленточками и шнурками на моем платье. В какой-то момент послышался треск, и я выскользнула из корсета, как шелковичный червь из кокона.

– Лиз!

– Ричард!

– Детка… о боже… я….

Это было даже лучше, чем я могла представить себе в самых смелых мечтах, когда воображение рисовало мне, как все будет, когда мы встретимся снова. Наши тела соприкасались – изгиб к изгибу, так, как будто мы были созданы специально друг для друга. Ну как еще можно объяснить то, что мы совпадали, словно колесики одного механизма?

Мы перекатились через всю огромную кровать и, хохоча, увлекая за собой легкое одеяло от Версаче, повалились на пол. Свились в клубок на искусственной тигровой шкуре, докатились до шкафа, поднялись, извиваясь, не отпуская друг друга, и снова вернулись к кровати.

Ричард уже докрасна натер мне подбородок своей щетиной. Его волосы встали еще более острым «ежиком» – так, словно он сунул палец в розетку. Свадебное платье было смято и брошено в угол комнаты, как половая тряпка. Старинная диадема валялась, погнутая, где-то под кроватью – кто-то из нас отшвырнул украшение туда, когда нечаянно наступил на него и укололся.

– Мне так не хватало тебя! – Кто из нас это крикнул?

Мы оторвались друг от друга, словно развалились на две половинки, выдохнули и с удивлением посмотрели друг другу в глаза.

– Мы поступили правильно? – спросила я.

– Может, и нет.

Ричард улыбнулся. Это была смутная, мимолетная улыбка. Я потянулась, чтобы коснуться его лица, но поборола себя и замерла на миг с протянутой рукой. Потом сделала вид, что просто хотела откинуть назад волосы.

– Поверить не могу… мне кажется, мы все сделали правильно.

– И тем не менее это не так, – сказал Ричард. – Я обручен.

О боже!

Только что я была на вершине блаженства, и вот Ричард снова толкнул меня в пропасть.

– Ты ведь тоже выходишь замуж, – напомнил он.

– Да, но…

Я оборвала себя на полуслове.

– Что же нам делать? – спросил Ричард.

Значит, он думает, нам надо что-то делать вместе, так? Нам есть что обсудить?

Это был идеальный момент для того, чтобы мирно выкурить одну сигарету на двоих. Но сигарет не оказалось. Вместо этого мы просто неподвижно лежали рядом, как средневековый лорд и леди на роскошном смертном одре. Я почему-то представила карикатуру: вот мы лежим так, у каждого над головой висит изогнутый «пузырь», где в комиксах обычно пишут, о чем герой сейчас думает. Только наши пузыри пустые. Ни единой мысли. Ричард вздохнул. Я тоже вздохнула. Ричард снова вздохнул.

– Ричард, – спросила я наконец. – Что происходит с нами? И почему мы расстались тогда, в Лондоне?

Он пожал плечами.

– Не знаю. Я правда не знаю. Мне кажется, у меня тогда был переломный момент в жизни. Мои работы стали раскупать. Известные, важные люди искали встречи со мной. Думаю, у меня просто крыша съехала от успеха. Выходить в свет с девушкой – известной топ-моделью показалось мне естественным следующим шагом на пути к блестящему будущему. Но ты, Лиз, – продолжал он, – оказалась права. Дженнифер, конечно, сногсшибательно красива, но за душой у нее почти ничего нет. Она пуста. Обижается, когда мне хочется провести вечер в студии и поработать, а не идти с ней на вечеринку. Она вообще предпочитает ходить по магазинам и модным тусовкам. Ей неинтересны картины, за исключением аппликаций на футболках от Жан-Поля Готье. Честно говоря, единственная разновидность культуры, которая Дженнифер интересна, это бактерия в «живых» йогуртах.

Меня так и подмывало сказать: «Я тебя предупреждала». Но вместо этого я только глубокомысленно кивнула.

– Но дело не только в этом. У нас с тобой тоже все разладилось. Я уже не видел тебя ни в какой другой одежде, кроме пижамы.

– Но это потому, что ты приходил домой только поздно вечером, а уходил рано утром!

– Знаю. Но когда мы познакомились, ты выглядела совсем иначе. Ты носила платья, обтягивающие брючки – короче, ты была аппетитной. А к тому моменту, как мы расстались, ты превратилась в бесполое существо. Все вещи у тебя были шерстяными или ворсистыми; все – серого цвета. Ты перестала краситься. Создалось такое впечатление, что ты просто себя запустила. Раньше мне так нравилось, когда по утрам я видел разводы несмытой туши вокруг твоих глаз. Ты становилась похожа на панду.

– Надо же… Я думала, тебя раздражает, когда на твоем любимом египетском постельном белье остаются следы косметики.

– Что ты, это было эротично. Я предпочел бы лишний раз постирать белье, чем просыпаться каждое утро рядом с женщиной, которой, похоже, просто плевать на мужчин. Еще немного, и ты отрастила бы волосы под мышками.

Да уж…

– Неужели все это правда? – спросила я.

– Знаешь, иногда я просто не мог прикоснуться к тебе, если мы не выключали свет.

Я перекатилась на свою половину огромной кровати.

– Но ты же ничего мне не говорил!

– А что я должен был сказать? – удивился Ричард. – «Дорогая, ты стала похожа на дворняжку»? Да ты бы меня убила!

– И ты позволил, чтобы все это просто убило нашу любовь?

– Лиза, мне очень жаль.

Я приподнялась, оперлась на локоть и посмотрела на него сверху вниз.

– Я могла измениться. Теперь-то я изменилась! – И я откинула назад выгоревшие под калифорнийским солнцем волосы.

– Дело было ведь не только в том, как ты выглядела, – сказал Ричард. – Казалось, ты плюнула на себя во всем, во всех других отношениях тоже. Ну зачем ты соглашалась на эти дурацкие предложения поработать то секретарем, то помощником бухгалтера? Ты же актриса! Но теперь, – он поднял с пола погнутую диадему, – твой талант наконец заметили.

– Да, ты прав, наверное. – Я взяла у него диадему и попробовала вернуть ей первоначальный вид. – Но тогда мне казалось, что и ты потерял веру в меня. Решил, что я никогда не добьюсь того, о чем мечтала.

– За весь год ты была на пробах один-единственный раз.

Я надула губы. Хорошо, что он хотя бы не знает, подумала я, что с тех пор я вообще не была на пробах ни разу.

– Но разве это называют верностью? – спросила я. – Ты повел себя так, словно взвесил нашу с Дженнифер рыночную стоимость и выбрал ту, что подороже. Ты рассудил, что она скорее создаст тебе стиль жизни, к которому ты хотел поскорее привыкнуть, а?

– Для имиджа важно все, в том числе и женщина, которая рядом с тобой.

Ричард произнес это спокойно – так, как будто это вовсе и не гадость. Как будто вовсе и не подло с его стороны так рассуждать.

– Где сейчас Дженнифер? – спросила я.

– В Лондоне.

– А ты надолго в наши края?

– Не знаю. У меня обратный билет с открытой датой. Есть вероятность, что мне разрешат некоторое время поработать в старой студии Дэвида Хокни. Алекс Вольпер обсуждает сейчас условия аренды. Шансы невелики, но…

– Так это же здорово! Ты всегда об этом мечтал!

Ричард кивнул. Потом погладил меня по голове, посмотрел в глаза. В этом взгляде была боль.

– Ты хочешь за Эрика замуж? – спросил он.

– А ты? Ты хочешь жениться на Дженнифер?

Ричард закусил губу.

Снизу раздался звук мотора, зашуршал гравий. Я подскочила к окну, прижимая к себе свадебное платье, и выглянула наружу. Машина Скотта как раз притормаживала у дверей гаража.

– Вот блин!

Ричард уже натягивал брюки.

– Принесло же их!

Я пыталась надеть платье, путаясь в подоле, рюшах и шнурочках.

– Вот зараза!

Ричард выскользнул из спальни и скатился вниз по лестнице.

Я снова выглянула в окно. Скотт вышел из машины, обогнул ее и открыл дверцу со стороны пассажирского сиденья. Он протянул руку, предлагая Эльспет помощь, но та отказалась. Я продолжала наблюдать за ними, одновременно затягивая шнурки на корсете. Эльспет оттолкнула руку Скотта и погрозила ему пальцем. Я не слышала, что она при этом говорила, но наверняка нечто малоприятное, потому что Скотт пожал плечами, сел в машину и уехал.

Через некоторое время дверь внизу хлопнула. Это Эльспет вошла в дом.

– Миссис Нордофф, давайте я помогу вам снять пиджак, – прозвучал голос Ричарда.

– Оставьте, я сама обойдусь, – послышался ответ. – Прошу извинить, у меня приступ мигрени.

Было слышно, как она поднимается наверх. Я посмотрела в щелочку – Эльспет шла сама, без костылей. Она явно была в ярости. Куда, интересно, возил ее Скотт, что она вернулась в таком настроении? Старуха с грохотом захлопнула дверь в свою комнату. Оттуда донеслись звуки телевизора, включенного нарочито громко.

Я прокралась вниз. Ричард ждал меня в гостиной. Он уже почти упаковал мольберт и кисти.

– Пожалуй, мне лучше уйти, – сказал он, – мадам вернулась не в настроении.

– Но… как же… – Я не могла заставить себя произнести вслух то, что я думала.

– Лиз, нам обоим надо очень серьезно подумать. Это касается не только нас с тобой. Тут задействовано еще много людей.

– Да не надо мне ни о чем думать, – начала я, но Ричард приложил палец к моим губам.

– Здесь у тебя есть все. Не знаю, смогу ли я когда-нибудь обеспечить тебя так, как ты этого заслуживаешь.

– Ричард, да мне не нужно столько денег…

Он поцеловал меня в лоб.

– Лиз, я был к тебе несправедлив. Я не ценил того, что у меня было. И я не рассчитываю на то, что ты вот так запросто все бросишь ради меня.

– Ты же не…

– Я приеду завтра, – сказал он.

Глава тридцатая

– Лиз!

Как только Эльспет услышала, что автомобиль Ричарда отъехал, она призвала меня к себе наверх.

– Срочно найди мне телефон Врачебного комитета, Медицинского совета… Ну или как там они называются, я не знаю. Просто найди мне номер самой важной медицинской организации в Лос-Анджелесе. Я хочу, чтобы доктора Уолкера немедленно лишили врачебной лицензии и отстранили от дел.

От ярости Эльспет была красная как помидор. Она как сумасшедшая что-то писала у себя в блокноте.

– Вот, срочно напечатай письмо: «Уважаемый сэр/госпожа, я обращаюсь к Вам с жалобой и настоятельной просьбой принять меры относительно доктора Скотта Уолкера. Я обвиняю его в грубейшем нарушении врачебной этики и злоупотреблении полномочиями. Доктор Скотт Уолкер нанес мне тяжелое оскорбление, равного которому не было в моей жизни. Удивляюсь, как можно было назначить его на ответственную должность в клинике Святого Экспедитора, в то время как этот человек не может отличить один конец стетоскопа от другого…»

– Эльспет, – перебила я, – что случилось?

– Я не в силах вспоминать это, не могу ничего объяснять. Только в суде! Само собой, даже речи не может быть о том, чтобы Скотт Уолкер присутствовал на свадьбе. Где Эрик? Мне срочно нужен Эрик! – Дрожащей рукой она потянулась к телефону. – Клянусь, у меня только что отняли день жизни! Я не доживу до свадьбы! Немедленно звони Эрику!!!

Быстро, как только могла, я набрала его номер.

– У твоей матери приступ, – выпалила я.

– Ты не можешь сама с этим справиться?

– Нет.

Просто в голове не укладывается, что такого натворил Скотт, чтобы довести Эльспет до белого каления? И, признаться честно, мне было плевать. Ричард вернулся в мою жизнь. Ричард любит меня. Даже если бы Эльспет упала замертво прямо здесь и сейчас, это все равно не испортило бы мне настроения.

– Вот, – протянула я трубку Эльспет, – поговорите с сыном. Я пошла, помою голову.

Я встала под горячий душ и улыбнулась, вспоминая то, что случилось сегодня. Сумасшествие, счастье. Ричард снова со мной. Он вернулся. Мы снова будем вместе.

Он сказал, что не хочет жениться на Дженнифер. Я, естественно, не собираюсь выходить замуж за Эрика. Да теперь меня никто и не заставит. Я две недели возилась с его мамашей, ему придется заплатить за это, и денег хватит, чтобы рассчитаться за операцию Брэнди. А если даже и не хватит, все равно – что клиника сможет сделать? Вытащить у нее из груди имплантант?

Что касается наследства Эрика и его намерения экранизировать «Воскресение», так мне до этого нет никакого дела. И в первую очередь потому, что я все равно не верила, что он способен снять «шедевр мирового кино, который осветит путь будущим поколениям». А что до его угрозы сдать меня иммиграционным службам, так тут и говорить не о чем. Я и так вернусь в Англию – с Ричардом.

Я стояла под душем и радостно напевала, пока Эльспет наезжала с жалобами на своего сына. Жалкие люди! Ненавижу таких. Думают, все должны подчиняться им только потому, что у них тонна денег. Что ж, у них в жизни просто нет любви, а в мою жизнь она вернулась. Когда Ричард приедет завтра, я скажу ему, что уезжаю с ним. Я была уверена, что в эту самую минуту он подбирает слова, чтобы все рассказать Дженнифер и расстаться с ней. Я радостно щелкнула пальцами и испустила ликующий вопль.

Когда я вышла из ванной, Эльспет уже вовсю трезвонила в свой дурацкий колокольчик.

– В чем дело? – спросила я без улыбки, входя к ней в комнату.

– Эрик сказал, что вернется сегодня вечером, – сказала она. – Мальчик понял, что я очень расстроена, так что обещал прилететь первым же рейсом.

– Прекрасно.

– Ты разве не рада, что уже сегодня он будет дома?

– Рада, конечно.

«На день меньше с тобой нянчиться, старая карга» – вот что я думала на самом деле.

Я отправилась к себе в комнату, прихватив ноутбук Эрика, и принялась рассылать всем письма.

«Самое лучшее, что только могло случиться, случилось, – написала я Симе. – Ричард вернулся ко мне. Я не выхожу замуж за Эрика».

«Спасибо, что проинформировала Ричарда о том, что я работаю в баре для трансвеститов, – написала я Мэри. – Тебе будет приятно узнать, что это не оттолкнуло его и мы снова вместе».

«Дорогие мама и папа, – написала я родителям, – готовьте пир. Я возвращаюсь домой раньше, чем ожидала. И угадайте почему? Я возвращаюсь с Ричардом!»

– Мне надо отлучиться по делам, – объявила я Эльспет. – Спать ложитесь без меня.

Она открыла рот от удивления, а я спокойно вышла из дома, села в «ягуар» Эрика («мерседес» все еще был в ремонте) и поехала в клинику Святого Экспедитора.

– Я друг доктора Уолкера, – напомнила я медсестре, которая уже открыла было рот, чтобы сказать, что посетителей не пускают.

Потом я прошла прямиком в палату Брэнди. Подруга сидела опершись спиной о подушки, глаза ее были закрыты, она внимательно слушала Джо, который читал ей светскую хронику из «Нэшнл энквайер».

– Лиз! – воскликнул Джо.

Я присела на край постели Брэнди. Она открыла глаза и улыбнулась мне.

– Лиз, ты! Жаль, не могу тебя обнять. – Она поморщилась. – Когда пытаюсь пошевелиться, меня просто огнем жжет в том месте, где вырезали кусок.

– Как тебе…

– Новая грудь? Пока мне кажется, что на ее месте висит тяжеленный мешок с камнями.

– А что говорят врачи?

– Что я поправлюсь. Доктор Скотт считает, что в моем случае химиотерапия не нужна. Чудесный доктор Скотт! Так что остаться без волос мне не грозит. – Она бросила неодобрительный взгляд на Джо, – а вот кое-кому это не помешало бы…

Джо снова был в африканском парике.

– Ну, – Брэнди с трудом повернулась ко мне, – а как наша «застенчивая невеста»?

– Я, собственно, поэтому и пришла, – сказала я, – свадьба отменяется.

– А как же деньги? – начал Джо.

– Ничего страшного. Я их отработала. Операция Брэнди уже оплачена, и я не думаю, что у Эрика хватит наглости потребовать эти деньги обратно. В крайнем случае пригрожу сдать его Эльспет с потрохами.

– Но почему? Что случилось? – Брэнди была в изумлении.

– Помнишь, ты гадала мне на картах Таро? – напомнила я ей. – Так вот, все сбылось! Он приехал. Ричард приехал! Он пришел к нам в дом писать мой портрет сегодня утром, а когда уходил днем, то сказал, что не хочет жениться на Дженнифер. Он хочет, чтобы мы снова были вместе.

– Правда?

– Не надо так удивляться, Джо! Я всегда знала, что так и будет. Я знала, что если он проведет со мной хоть немного времени, то вспомнит все то, что удерживало нас вместе. Когда Ричард поцеловал меня, мы оба словно вздохнули с облегчением. Мы созданы друг для друга, и только друг для друга. А Дженнифер – это было так, помутнение.

– Он уже разорвал помолвку?

– Уверена, Ричард сейчас как раз этим и занимается.

– Что именно он сказал тебе?

– Он сказал, нам обоим надо серьезно подумать. Но я знаю, что это значит. Ричард собирается расстаться с Дженнифер.

– Но он не сказал, что сегодня же объявит ей об этом?

– Он не был так многословен.

– Но что-то ведь он сказал?

Я начала злиться.

– Вы что, не рады за меня?

Джо и Брэнди обменялись заговорщическими взглядами, к которым я уже привыкла в последнее время.

– Просто не принимай скоропалительных решений. Подожди, пока он первый скажет тебе, что надумал.

– По крайней мере не говори ему, что ты не хочешь выходить замуж, пока Ричард не скажет, что сам отменил помолвку, – добавила Брэнди. – И Эрику пока не говори ничего.

– Я не дура, – ответила я.

Они посмотрели на меня с сомнением.

– Ну, по крайней мере могли бы пожелать мне удачи, – насупилась я.

– Удачи!

– Если я завтра не приду, считайте меня сбежавшей невестой.

Проходя, насвистывая, мимо кабинета Скотта, я остановилась и подумала, что неплохо было бы предупредить доктора о намерении Эльспет сжить его со свету. Но Скотта не было. Девушка в приемном покое объяснила, что он взял пару дней за свой счет и уехал, но она может связаться с ним, если дело срочное и не терпит отлагательства.

– Да нет, спасибо, – сказала я. – Но не могли бы вы, когда доктор приедет, передать ему, что Лиза Джордан тоже не будет присутствовать на свадьбе в воскресенье?

Девушка неодобрительно нахмурилась, но старательно записала мое сообщение.

С легким сердцем я ехала обратно в Малибу. От счастья я просто парила в облаках. И ничего, что Брэнди и Джо восприняли мою новость без особого восторга. Обидно, конечно, но что делать, я понимаю: для них сейчас важнее, не скажется ли мой разрыв с Эриком на лечении Брэнди. Этого я не боялась. Я знала, что Эрик не посмеет потребовать назад деньги, уплаченные за операцию.

Но за меня им нечего было опасаться. Когда я легла в постель, я сотню раз прокрутила в голове события этого дня и пришла к бесспорному выводу: Ричард собирается вернуться и забрать меня с собой. Я подожду, пока он сделает первый шаг, но только потому, что хочу его подразнить. Пусть усомнится, хоть на секундочку, что я тоже люблю его по-прежнему.

Но как только мы доберемся до квартиры на Тафнелл-парк, я сразу скажу ему, что для меня нет и не было никого, кроме него. Мы откроем друг другу души и станем еще ближе, чем раньше.

Где-то часа в три ночи я услышала шум подъехавшего такси. Из машины вышел Эрик. По тому, как он сутулился, можно было с уверенностью сказать: он не испытывает ни малейшей радости от того, что вернулся домой. А по тому, как громко Эрик хлопнул дверцей, стало ясно, что ему даже в голову не пришло, что в доме давно уже спят. Но Эльспет не спала. Я слышала, как она позвала сына страдальческим голосом.

– Иду, мамочка, – отозвался Эрик. – Я дома, уже приехал. И буду ухаживать за тобой.

Я натянула одеяло на голову и свернулась в комочек. «Еще сутки, – подумала я, – и мне не придется больше видеть ваши рожи, жалкие янки!»

Глава тридцать первая

На следующее утро я готовила завтрак для Эльспет и напевала.

– В последний раз! – сказала я себе и небрежно выложила на тост яичницу желтком вниз. Это было не совсем то, что старуха любила и просила приготовить. Но мне было плевать! Ричард уже вот-вот приедет и заберет меня отсюда.

– Ты такая веселая сегодня, – заметила Эльспет. – Радуешься, что Эрик наконец дома?

На самом деле я даже не видела Эрика с тех пор, как он улетел на Гавайи. Сегодня с утра он еще сидел в своей комнате и не высовывал носа.

– Сегодня приедут устанавливать свадебный шатер и столы для приема гостей, – сказала Эльспет. – Проследи, чтобы они не помяли цветы и ничего не сломали.

– Посмотрим, – бросила я неопределенно.

– Что значит «посмотрим»?

– Возможно, мне придется помочь Эрику срочно разыскать нескольких человек, которых он хотел бы лично пригласить на свадьбу, – пропела я сладко.

Эльспет нахмурилась, глядя на бутерброд с яичницей.

– Ты же знаешь, я не ем… а, ладно, не важно. У тебя много других дел.

Мои «дела» заключались в основном в том, что все утро я провисела на подоконнике, глядя на машины, проносящиеся по трассе мимо дома. Я высматривала небольшие автомобили красного цвета. Когда же Ричард приедет за мной? Или он собирается подождать назначенного ему времени и придет якобы просто писать мой портрет – на тот случай, если я вовсе не собираюсь бросать Эрика?

Если б только я могла ему позвонить! Но я не знала, где он остановился, и не хотела спрашивать у Эльспет номер его телефона. Ближе к полудню я подумала, а уж не бросил ли он меня? Может, Брэнди была права? Может, то, что случилось вчера, ничего не значило для него? И тут я увидела его… Маленький красный «датсан», взвизгнув тормозами, свернул с трассы и подъехал к дому.

Из автомобиля выпрыгнул Ричард. Взъерошенный, растрепанный, он выглядел так, будто провел бессонную ночь, пытаясь разобраться в своих чувствах. Он позвонил в дверь. Я побежала открывать, но Эрик меня опередил.

– Вы – Эрик Нордофф? – спросил Ричард.

– Да. С кем имею честь, позвольте…

Он не договорил.

– Нам надо поговорить, – перебил Ричард.

Ой, мамочки! Сердце у меня подпрыгнуло и забилось где-то в животе. Мамочки мои! Ричард решил все рассказать Эрику. Как же это романтично! Ричард приехал, чтобы сказать: свадьбы не будет. Я знала, что он так и сделает. Я знала, что он любит меня. Я знала, что он всегда будет со мной!

Я принялась впопыхах кидать вещи в чемодан. Но когда огромный «Луи Вюиттон» на колесиках уже оказался наполовину полон, я решила, что это все-таки свинство – уходить с чемоданом Эрика, и решила, что возьму только фирменные платья, сложив их в собственную спортивную сумку, с которой я приехала. А пока что я все еще была в халате. Так-так-так… Я выложила на кровать два любимых наряда и принялась их разглядывать. Какой же больше подходит для побега с любимым?

Мне хотелось, чтобы Ричард навсегда запомнил меня такой, какой я предстану перед ним сегодня. Мне хотелось, чтобы он мог потом рассказывать нашим внукам: «Как только я увидел ее в этом бесподобном красном платье от Гуччи, я понял, что мы все сделали правильно».

Или все-таки лучше так: «Лиза была в элегантном черном платье от Шанель, и я понял, что никогда и никого не смогу полюбить так, как ее»?

Я по очереди приложила их к себе перед зеркалом, постоянно прислушиваясь к тому, что происходит внизу. Я не слышала никаких гневных криков. А я хотела их услышать? Трудно сказать, но мне почему-то казалось, это было бы логично, ведь Ричард собирается украсть чужую невесту.

В конце концов я остановила свой выбор на красном «Гуччи». Конечно, я обрекала себя на пожизненную ассоциацию с песней Криса де Бурга «Леди в красном», но платье очень уж мне нравилось. Облегающее, но не слишком. Шелковая ткань подчеркивала плавные линии фигуры. Я чувствовала себя новой Голди Хоун.

– Я готова, Ричард. Иди ко мне, – сказала я своему отражению.

Немного красной губной помады, и вот я уже вышла на лестницу.

Как раз в тот момент, когда хлопнула входная дверь.

Потом раздался звук отъезжающей машины.

– Куда-то собралась?

Эрик стоял у подножия лестницы и смотрел точь-в-точь, как моя мама, когда в детстве Колин извел новенький набор ее губных помад «Роял Дултон» на кружќи для мишеней – ему тогда как раз подарили духовое ружье (разумеется, потом брат сказал, что это я его подбила воспользоваться для рисования губной помадой).

– Ты идешь в гости?

– Я… это… Это был Ричард?

– Это был Ричард, она меня спрашивает?! Естественно, это был Ричард, ты, хитрая двуличная…

Эльспет, у которой все дневные дела были расписаны по минутам, высунула голову из своей комнаты.

– Лиза, ты уже позвонила дирижеру свадебного оркестра? Я обещала ему, что ты позвонишь утром. Я подумала, может, тебе не нравится Бах и ты захочешь другую музыку, более мощную, для завершающего выхода жениха и невесты? Как насчет «Царицы Савской»?

– Мама, – перебил Эрик, – нам с Лизой надо кое-что обсудить перед свадьбой.

Я последовала за ним в кабинет.

– Ты не можешь запретить нам с Ричардом быть вместе, – бросила я ему в лицо. – Мне плевать, чем ты будешь нам грозить! У меня, кстати, есть знакомый в «Ледибойз» – у него тоже свои связи.

– Не пугай меня своими дружками-мафиози, – фыркнул Эрик. – Но не рассчитывай сбежать с Ричардом.

Эрик бросил мне конверт через стол.

– Он велел передать это тебе. Думаю, комментарии будут излишни.

Я села, открыла конверт и стала читать.

Дорогая Лиза!

Когда ты будешь читать это письмо, я уже уеду. Как я и обещал тебе, я пришел к Эрику, чтобы рассказать все о нас с тобой и потребовать отмены свадьбы. Я сказал, что считаю вашу помолвку обманом, что я люблю тебя больше, чем он. Но, поговорив с ним подробнее, я понял, что заблуждался. Эрик – прекрасный человек, поверь мне, Лиз. Он любит тебя по-настоящему, больше, чем ты можешь себе представить. Когда я сказал, что мы намерены уехать вдвоем, в его глазах были боль и отчаяние, и я поверил в то, что он любит тебя больше жизни. И вовремя осознал, что он подарит тебе такое счастье, какое я не смогу никогда.

Так что прости меня, Лиз, за то, что втянул тебя во все это. Я знаю, тебе было нелегко. Но теперь я желаю тебе прекрасной свадьбы. Будь счастлива и не вспоминай обо мне. В твоей жизни есть все – и любовь, и страсть. И сногсшибательно красивый дом! Я знаю, когда-нибудь ты поймешь, что я сделал правильный выбор.

Твой (в душе) Ричард

Что за чушь? Эрик любит меня больше жизни? Я перечитала письмо шесть или семь раз, как будто от этого бессмысленные слова Ричарда могли обрести смысл. Но это не помогло. Он снова бросил меня! И только потому, что решил, что Эрик меня любит.

– Что ты сказал ему, ты, сволочь?!

– Лиза, – Эрик положил руку на мое вздрагивающее плечо, – я знаю, из-за чего ты плачешь. И поверь, я тебе сочувствую.

– Ты сказал ему, что любишь меня, ты внушил ему эту чушь, потому что тебе надо добраться до денег мамочки! Ты отнял у меня единственный шанс на счастье ради своей корыстной цели. Ты разрушил мою жизнь!

Эрик грустно покачал головой.

– Бедная обманутая девочка, – вздохнул он. – Я сказал твоему обожаемому Ричарду, что он может покинуть этот дом, взяв с собой только одну красивую женщину. Он выбрал не задумываясь.

– Что ты хочешь сказать?!

– Я предложил ему выбор: ты или Хокни.

Я резко обернулась. На стене, где раньше висел портрет смеющейся девушки, пустел яркий квадрат.

– Он предпочел Мюриель, – сказал Эрик. – Прости. Как только она оказалась в его вспотевших руках, так сразу выяснилось, что он просто счастлив поверить в то, что мы с тобой созданы друг для друга.

Я все еще сидела, уставившись на яркий квадрат на голой стене. Мюриель. Вот стерва! Разумеется, я во всем обвиняла женщину, даже нарисованную.

– Прости меня, – повторил Эрик. – Я не отрицаю, что предпочел бы не сталкиваться с мамой, если бы мы отменили свадьбу. Но я действовал не только в своих интересах. Я думал и о тебе, Лиз. Я подозревал, что ты нужна Ричарду только потому, что он хочет отбить тебя у меня. И, как видишь, я оказался прав.

– Как ты мог предложить ему выбирать между мной и Хокни? – бросила я. – У меня же не было шанса победить!

– В том-то и дело. Неужели до тебя еще не дошло?! Неужели ты не понимаешь, что для человека, с которым ты собираешься прожить всю оставшуюся жизнь, ты должна быть единственным и бесценным сокровищем?

Вопрос был хороший, но вряд ли я могла сейчас дать на него вразумительный ответ. Не в том я была настроении. Вместо этого я продолжала ругать Эрика на чем свет стоит за то, что он предложил Ричарду нечестный выбор. Я не понимала, что, предпочтя мне картину, Ричард проявил все то же безразличие ко мне, какое он проявлял, переключая телевизор на футбольный матч в то время, как я хотела посмотреть балет. Он всегда мог поступать так, как ему хотелось. Он знал, что я не буду поднимать шум. Я даже допустила, что он решил, что сейчас возьмет картину, а за мной придет позже, когда я разведусь, оттяпав себе большой кусок состояния Эрика и половину этого дворца в Малибу.

Но в тот день я убедила себя в том, что это еще не конец. Я сказала себе: Ричард взял картину, но это только часть нашего плана побега. Вот я сижу и плачу, а он сейчас везет «Мюриель» на аукцион, где ее оценят и продадут. Он положит деньги на наш общий счет, и на них мы потом заживем вместе.

– Иди отдохни, – сказал Эрик. – Как-никак у нас завтра свадьба.

Глава тридцать вторая

Дом стали украшать к свадьбе. Работа шла с размахом, так что сразу становилось понятно, что это мероприятие запомнится приглашенным надолго. Целая бригада садовников занялась фигурной стрижкой садовых кустов, превращая их везде, где только возможно, в зеленые сердечки. Эльспет предложила подкрасить воду в фонтане в розовый цвет. Ей казалось, это создало бы неповторимую атмосферу и было бы очень элегантно – фонтан гармонировал бы с тонами такого же цвета роз, ленточек и гирлянд. Они были повсюду, висели на всем, что только могло выдержать груду тряпок и бумаги, не опрокинувшись на гостей. По поводу подкрашенной воды в бассейне я заметила, что вряд ли это будет так уж романтично. Скорее, гости решат, что накануне здесь кого-то зарезали и сбросили в воду.

Решено было привести в парадный вид даже Пикассо, который, с моей точки зрения, и без того был нарядным. Садовник, которому поручили отловить своевольную птицу, искупать ее и почистить перышки, сообщил своему начальнику, что подаст на хозяев дома в суд за телесные повреждения, которые нанес ему павлин. Пикассо, видимо, решил таким образом выразить свое несогласие с мнением посторонних о том, что такое красота и как ее надо добиваться.

Бригада поваров и официантов оккупировала кухню. Кроме того, в глубину сада загнали здоровенный фургон, из которого в любой момент, как по мановению волшебной палочки, извлекались груды изысканных бутербродов-канапе, похожих на фарфоровые безделушки, которые серийно выпускал когда-то завод в Веджвуде.

Потерпев сокрушительное поражение с идеей кровавого фонтана, Эльспет не сдалась и совершила обходной маневр. Она потребовала, чтобы всю гладь фонтана, а заодно и бассейна, засыпали лепестками роз. Кроме того, розовые лепестки должны были устилать дорожку от дома к алтарю.

Это было та-ак романтично!

Между тем сердце мое обливалось кровью. Я повсюду носила с собой и ни на секунду не выпускала из рук письмо Ричарда. Словно это была весточка от солдата с передовой, отправленная перед битвой на Сомме. Часто перечитывать письмо мне не удавалось. Эльспет то ли почуяла неладное, то ли просто решила провести весь этот день бок о бок со мной. Пожалуй, ближе мы оказались бы, только если родились бы сиамскими близнецами. Тем не менее в редкие мгновения одиночества я опять перечитывала письмо, раз за разом пытаясь найти в этих строчках хоть что-то, за что можно было бы зацепиться и не чувствовать себя такой несчастной.

Нет, думала я, не может же он допустить этого. Ричард не может позволить мне выйти замуж за другого. И раньше бы не позволил, а уж после того, что произошло с нами вчера, – и вовсе. Ведь в нашей близости действительно было что-то особое, почти неземное. Мне не составило труда убедить себя в том, что мы с Ричардом были вместе в течение как минимум десятка прошлых жизней. Следовательно, теперь просто обязаны воссоединиться вновь, чтобы не вызвать гнев небес.

Эльспет явно чувствовала, что мне не по себе, но, конечно же, поняла все неправильно, я бы даже сказала – с точностью до наоборот.

– День накануне свадьбы – всегда тяжелое время для девушки. – Она похлопала меня по руке. – Ты наверняка волнуешься и переживаешь, удастся ли тебе оправдать ожидания мужа. Да, ты нервничаешь, это нормально, но – уверяю тебя! – поводов для беспокойства нет. – Она наклонилась поближе и прошептала мне на ухо: – Уж поверь моему опыту. В этой стороне супружеской жизни нет ничего безобразного. Это не так противно, как ты, наверное, думаешь.

Какое такое «это»? Про какие еще нервы и безобразия Эльспет мне толкует? Уж не решила ли она, что я еще девственница?

– Кроме того, тебе, конечно, грустно, что рядом нет твоей матери, – продолжала Эльспет. – Поверь, мне тоже очень жаль, что она пропустит и церемонию, и такой замечательный банкет. Я уверена, все будет очень весело. Но ты не переживай, мама мысленно с тобой, она наверняка думает о тебе каждую минуту.

Ну да, разбежалась. Скорее всего мама сидит сейчас с отцом в ближайшем муниципальном клубе и беседует с Колином и Салли. Если они и вспомнят обо мне, так только для того, чтобы в очередной раз прикинуть: когда я наконец перестану строить из себя бог знает что и вернусь домой, чтобы жить как все нормальные люди.

«Как ты думаешь, – словно невзначай спросит мама у Колина, – получит она приглашение на пробы?» – «Что-то я сомневаюсь, – ответит ей Колин. – Я вообще думаю, что хватит Лизе быть на побегушках в кафе. Возвращалась бы лучше домой и устраивалась на нормальную работу».

Даже в самом безумном и кошмарном сне им не привиделось бы то, что происходило со мной на самом деле: не пройдет и суток, как я стану женой человека с многомиллионным состоянием.

Эрик решил обсудить со мной вопрос развода. Он пригласил меня в свой кабинет и дал подписать два экземпляра брачного контракта. Я согласилась на то, что после расторжения брака не буду претендовать ни на что, кроме своего гардероба.

– Сама понимаешь, мне женские шмотки ни к чему и вряд ли они кому-то тут пригодятся.

– Ну и когда разводиться будем?

– Как только маму похороним.

Помолчав, Эрик изобразил на лице подобие дружеской улыбки и сказал:

– Ты не переживай, я все помню. Роль в «Воскресении» за тобой.

– Главная женская роль, – напомнила я.

– Ну да, само собой. Придет время, и мы с тобой еще поговорим об этом.

Я позвонила Брэнди в больницу.

– Она на консультации у доктора Уолкера, – важным голосом, словно она – директор клиники, сообщила мне дежурная сестра.

– Насколько я знаю, он в отпуске.

– Он приехал специально по просьбе пациентки.

– У нее все в порядке? – встревожилась я.

– На такие вопросы мы отвечаем по телефону только ближайшим родственникам.

* * *

Ночь окутала сад, полностью готовый к свадебной церемонии. Дом погрузился в сон.

Уснули все, кроме меня. Я сидела на краю кровати, уставившись неподвижным взглядом на свадебное платье, которое висело на дверце гардероба. Эбби Гольдштейн специально заглянула сегодня удостовериться, что с ее шедевром ничего не случилось и что платье по-прежнему сидит на мне безупречно. По правде говоря, она не пришла в восторг, когда обнаружила на подоле след от подошвы крупного, явно мужского ботинка.

– Наверное, это художник наступил, когда я позировала ему для портрета, – заметила я как бы невзначай.

– Бурно же вам пришлось позировать, – сказала девушка.

Вспомнив о том, как было дело, я аж зажмурилась – такие сладкие это были воспоминания.

«Ричард, Ричард, умоляю тебя, дай мне знать, что ты вернешься ко мне, – бормотала я. – Я готова на все ради тебя. Слышишь, Ричард, на все!»

Я действительно готова была вернуться в Солихалл и всю жизнь работать секретаршей в агентстве недвижимости. Если будет нужно, я устроюсь хоть разнорабочей на мясокомбинат. Я готова встать на учет на бирже труда и пойти на первую же предложенную работу. Не надо мне никакого Голливуда! Мне нужен только Ричард.

Я крепко зажмурилась и сделала глубокий вдох. Когда-то давно Ричард сказал, что у меня есть телепатические способности. Он заметил это, когда мы только-только начали встречаться. Выяснилось, что, стоит мне подумать о нем, он сразу звонит. А сколько раз бывало так, что мы одновременно садились писать друг другу электронные письма и они, отправленные секунда в секунду, приходили к адресату, встретившись где-то там, в Интернете. У нас обоих сложилось впечатление, что мы думаем друг о друге всегда одновременно. Впрочем, скорее всего, как предположил Ричард, дело было во мне. Это я неосознанно приворожила его и могла напоминать о себе путем телепатии.

«Ты меня просто околдовала», – сказал он как-то раз, пройдя пешком пол-Лондона, чтобы побыть со мной вместо того, чтобы выпить с ребятами пива после очередного футбольного матча.

Ну что ж, если я и обладала этими сверхъестественными способностями, то сейчас готова была применить их все в полном объеме, не приберегая ничего на потом.

Я закрыла глаза и представила себе Ричарда. Вспомнила, как он посмотрел на меня в галерее, когда спиной почувствовал мой взгляд. Словно я прожгла у него на спине дырку. И что это, по-вашему, было? Случайное совпадение, наваждение или особенная связь между двумя любящими людьми?

«Ричард, – вновь и вновь мысленно повторяла я, – я же знаю, что ты пока еще здесь, в Лос-Анджелесе. Я чувствую, что ты где-то рядом. Приди же ко мне, останови меня. Не дай мне совершить эту глупость. Никакая свадьба мне не нужна. Я люблю только тебя. Останови же меня. Пожалуйста. Я прошу тебя».

Глава тридцать третья

Приглашенный на свадьбу оркестр – человек тридцать, если не больше, – изо всей мочи грянул марш «Вот идет невеста».

– Ну вот и наша очередь. Пойдем, Лиза, – сказал Антонио, подавая мне руку.

Я попросила Антонио, чтобы он сопровождал меня в то утро. Как-никак, он был единственным моим знакомым мужчиной в Лос-Анджелесе, который не носил сережек и не красился.

Мы торжественно вышли из дома в сад, где уже собрались и расселись на изящных, с позолоченными спинками, стульях все приглашенные. Неожиданно я вспомнила, как на свадьбе Колина меня вел под руку отец. В тот день он сказал: «Когда-нибудь, дочка, мы еще погуляем и на твоей свадьбе. И тогда я стану самым счастливым отцом на свете».

Ну вот, а сложилось все так, что отец даже не в курсе, что я выхожу замуж. Вспоминая, как гордо он вальсировал со мной на свадьбе брата (папа был в своем единственном костюме, делавшем его похожим на пингвина, а я в идиотском платье подружки невесты мерзкого персикового цвета), как он при этом довольно улыбался, я вдруг задумалась о том, скольких людей пришлось вводить в заблуждение ради этой никому не нужной свадьбы. То, что начиналось как сеанс психотерапии для несчастной тяжелобольной матери Эрика, чтобы отвлечь ее от мыслей о неминуемой скорой смерти, обернулось всеобщей ложью и глупым балаганом. Мои родители в этот момент, наверное, сидели перед телевизором и в очередной раз смотрели «Инспектора Морса», греясь от газовой гарелки, декорированной «под камин». Они сидят сейчас в Солихалле, подумала я, а их дочь вышагивает по усыпанной розовыми лепестками дорожке, ведущей ее через сад шикарной виллы в Малибу к алтарю. Сопровождает ее в этот «торжественный» день хозяин мафиозного клуба для трансвеститов и геев, «жена» которого (эту роль взяла на себя на целый день Аталанта) не удосужилась даже побриться как следует, и теперь из-под тонального крема на ее лице проступает щетина, которую видно за версту.

Джо добросовестно прикладывал салфеточку к своим накладным ресницам. Выглядело это весьма трогательно, хотя я прекрасно понимала, что если в этот момент у него и наварачивались слезы, то только от смеха. Брэнди, попросившая врачей отпустить ее на свадьбу лучшей подруги, сидела рядом с Джо и знаками пыталась выразить мне свою поддержку. Помимо своих друзей я заметила в толпе приглашенных – особенно среди тех, кто сидел в задних рядах, – немало откровенно глумливых лиц. Впрочем, следует отметить, что друзья и приятели Эрика, как и мои коллеги из «Ледибойз», все или работали, или когда-то подрабатывали, снимаясь в массовке и эпизодах, поэтому никто из них не позволил себе рассмеяться или сделать что-то такое, что могло бы дать Эльспет повод для подозрений или ненужных раздумий.

Подходя к алтарю, где меня уже ждал Эрик, я бросила взгляд на Эльспет. Та просто сияла. Впрочем, чему тут удивляться? Этот день был ее долгожданной победой. Что бы теперь ни случилось, Эльспет готова была смириться с тем, что уготовано ей судьбой. В ожидании, пока отец Дэвид начнет приветственную речь, я обернулась через плечо и еще раз посмотрела на Эльспет. Та вертелась как на иголках, напоминая своим поведением тех нескольких детей, которых кто-то из гостей привел с собой на свадьбу. Единственная разница заключалась в том, что детям было скучно и они хотели, чтобы все быстрее закончилось, а Эльспет, предвкушая звездный час своей жизни, хотела, чтобы все быстрее началось. Восторгу ее не было предела. Эрик, ее единственный сын, наконец-то взялся за ум и решил жениться. Будет положен конец дурацким слухам, что он якобы отдает предпочтение мужчинам. С этими домыслами с сегодняшнего дня, слава Богу, будет покончено раз и навсегда.

– Возлюбленные чада мои! Мы собрались здесь сегодня…

Не могу сказать, что я не слышала, о чем говорил отец Дэвид. Другое дело, что его слова доносились до моего слуха, но не трогали ни сознание, ни душу. Разглядывая океанскую даль, я думала о другом. Мне почему-то вдруг страшно захотелось побежать к обрыву и броситься в соленые воды Тихого океана. Может быть, там, в глубине, я окажусь нужнее. Если не я сама, то соль моих слез, которая смешается с солью, растворенной в воде мирового океана. Поражение было полным. Все мои сверхъестественные способности оказались бессильны перед реальностью. Ричард меня не услышал и не примчался сюда, чтобы спасти.

– Я, как и все вы, здесь собравшиеся, не вижу ни малейшего препятствия тому, чтобы эта прекрасная пара соединила навсегда свои жизни и судьбы…

«Никаких препятствий, говорите? – мысленно переспросила я. – А как насчет того, что невеста любит другого? Как насчет того, что ее саму любит Ричард Адамс». Да, у Ричарда оставался последний шанс. Я опустила голову и принялась смотреть в землю. Священник сделал паузу, перевел дыхание и уже собирался было продолжить проникновенную речь, как вдруг по всему саду пронесся чей-то возглас:

– Минуточку, подождите!

– Остановите его! – молниеносно отреагировала Эльспет, и по ее команде нанятые охранники набросились на кого-то из гостей в заднем ряду.

– Что происходит? – спросил Эрик, оборачиваясь.

– Ничего, – ответила ему мать, – продолжайте церемонию!

– Пустите, мне нужно сказать…

Над грудой тел в заднем ряду взметнулась в умоляющем жесте чья-то рука.

– Он хочет что-то сказать! – во весь голос прокричала Брэнди.

– А ты вообще заткнись! – набросилась на нее Эльспет. – Никто не собирается его слушать!

– Ричард? – пискнула я. – Ричард, это ты?!

Я сунула букет в руки Эрику и бросилась туда, где происходило что-то непонятное. Там уже образовалась настоящая свалка. Все было как в кино – время действительно словно растянулось. Через лужайку я пробежала как в замедленном кадре – мне показалось, прошла вечность. К тому времени мой спаситель уже был фактически погребен под грудой навалившихся на него со всех сторон вышибал. Время от времени ему удавалось лишь вытянуть руку и отчаянно помахать ею над их спинами – словно тонущий человек изо всех сил пытался дотянуться до спасательного круга.

Пробегая мимо Эльспет, я услышала, как та заверещала, и рот ее искривился в уродливой гримасе:

– Кто-нибудь… Остановите… Остановите ее…

Мне все же удалось беспрепятственно добраться до последнего ряда стульев, и я обрушила град ударов на спину ближайшего из охранников.

– Отпустите его!

Я превратилась в злобную тигрицу, готовую биться не на жизнь, а на смерть, кусаясь, царапаясь и рыча, – за спасение любимого.

– Отпустите его! Пошли вон! Не смейте его трогать!

Время от времени кто-нибудь из охранников отвлекался и отталкивал меня. Я отлетала чуть ли не в другой конец сада, но тотчас подскакивала обратно. Все мое платье было в грязи и в зеленых травяных разводах, но остановить меня было уже невозможно. Я чувствовала, что свобода близка, нужно лишь помочь моему спасителю в этом последнем бою.

– Как-то это все неожиданно и не вполне соответствует привычной церемонии, – заметил отец Дэвид.

Он многозначительно прокашлялся в микрофон, тщетно надеясь, что слова священника смогут восстановить мир и порядок и привлечь наше внимание.

Подоспевшая к месту событий Эльспет накинулась на меня сзади и стала оттаскивать от охранников, которых я, в свою очередь, пыталась оттащить от своего «принца». Демонстрируя неожиданную цепкость, Эльспет повисла на мне и заверещала:

– А ну быстро к алтарю! Слышишь, я кому сказала?

Я резко дернула локтем, и смертельно больная старушка, ухнув, села прямо на траву.

– Возлюбленные чада мои, – повысил голос отец Дэвид, – нет места злобе и гневу в доме Божием.

– Это не Божий дом, это мой дом, – заявила Эльспет и снова бросилась в гущу драки.

– Эй, ты, – заорала она на меня, – я кому сказала, быстро к алтарю! Или я тебя живо в полицию сдам.

Старуха попыталась схватить меня за волосы, но у нее в руках осталась лишь фата. В следующую секунду мне удалось укусить одного из амбалов охранников за ухо, после чего он как-то по-детски заверещал, вспоминая при этом то свою мамочку, то мою мать. Второго охранника я удачно пнула между ног, и он, поджав коленки, покатился по траве, как сдувающийся мячик. Третий просто посмотрел мне в глаза, что-то прикинул своими двумя извилинами и предпочел не связываться с этой сумасшедшей.

Я сражалась что было сил. В моей крови было столько адреналина, а боевой дух придавал столько сил, что я без труда подхватила своего спасителя под мышки и поставила его на ноги.

– Ты молодец, ты пришел, ты меня спас, – бормотала я, целую его вновь и вновь. – Слезы застилали глаза, и далеко не сразу я поняла, что передо мной вовсе не тот, кого я ждала. Это был доктор Скотт Уолкер, собственной персоной.

– Лиза, успокойтесь, – повторял он, пытаясь отстраниться.

– Скотт? – наконец дошло до меня. Тряхнув головой, чтобы скинуть наваждение, я ошеломленно спросила: – Скотт, а вы-то здесь как оказались?

– Да вот, решил сделать все, чтобы эта свадьба не состоялась.

– А вам-то не все равно?!

– Лиза, тут дело не только в вас, уж поверьте.

Он повернулся ко все еще сидевшей на траве Эльспет и помог ей подняться.

– Эльспет, вы совершаете большую ошибку.

Скотт прошел к импровизированному алтарю и обратился к отцу Дэвиду.

– Мне кажется, что совершение обряда бракосочетания в сложившейся ситуации вряд ли можно было бы назвать богоугодным делом. Постараюсь объяснить кратко. Он ее не любит, – сказал Скотт, указывая на Эрика и на меня. – Он любит его! – И Скотт кивнул в сторону последнего ряда, где скромно и незаметно, то и дело вытирая платком глаза, сидел, опустив голову, Жан. – И она его не любит, – продолжил разоблачение Скотт. – Лизе просто нужна постоянная виза. Ну и деньги, само собой. По крайней мере, похоже на то.

Эльспет, которая только что встала на ноги, снова повалилась на траву – как мне показалось, излишне театрально разыгрывая обморок.

Несмотря на промелькнувшее у меня сомнение, я бросилась к ней, чтобы помочь. Скотт перехватил меня на бегу.

– А у Эльспет, – сказал он громко, – вовсе нет рака в последней стадии.

Над садом пронесся изумленный вздох.

– У нее вообще, слава Богу, нет ни рака, ни каких-либо других серьезных болезней. Эрик, ваша мать страдает только от одного недуга: у нее слишком развит синдром Мюнхгаузена. Знакома вам эта болезнь? Она именуется так в память об известном рассказчике небылиц. И госпожа Нордофф является верной продолжательницей его дела.

– Но ведь… – попыталась возразить я.

– Никаких «но», Лиза. Ничем она не болеет. Что же до постоянных жалоб… Скажите, вы хоть раз видели ее медицинскую карту, какие-нибудь назначения, рецепты? Вы с ее врачом общались?

– Я думал, вы и есть ее врач, – заметил Эрик.

– Я лишь сопровождал ее в Санта-Барбаре в знак признательности за благотворительную деятельность возглавляемого ею комитета. Ни о каком лечении или даже консультации у нас с миссис Нордофф даже и речи не было.

– Выведите его отсюда! – завопила вдруг Эльспет. Она вроде бы достаточно пришла в себя для того, чтобы самостоятельно приподняться и опереться о ближайший стул. – Он сумасшедший! Он сам не понимает, о чем говорит.

– Врачи и другие сотрудники клиники Святого Экспедитора подтвердят мои слова. Более того, миссис Нордофф, у меня есть копии пленок, снятые камерами наружного и внутреннего наблюдения в нашей клинике, на которых запечатлено ваше пребывание в здании больницы с первой до последней минуты. Так вот, вы вошли в приемный покой для амбулаторных пациентов и провели следующие два часа в буфете для посетителей, не обратившись ни в регистратуру, ни к кому-либо из врачей.

– Он все врет!

– К сожалению, нет.

– Очень сомневаюсь, – сурово сказал Эрик. – С какой стати маме разыгрывать, будто ей осталось жить месяц-другой, не больше?

– Это уж я не знаю. Вы сами у нее спросите. А еще поинтересуйтесь, зачем в прошлом году она разыграла комедию с якобы обнаруженной у нее опухолью головного мозга.

– Слава Богу, тогда все обошлось, маму вылечили.

– Никто никого не лечил, Эрик, потому что не было у нее никакой опухоли.

– А как же рассеянный склероз?.. – уже не столь уверенно спросил Эрик.

– Да если бы у нее был рассеянный склероз, ей в жизни не удалось бы так складно врать и разыгрывать перед нами целые спектакли. Вы еще спросите ее о расщеплении позвоночника. Что-то бодро она держится для человека, страдающего от стольких болезней и при этом не прибегающего к помощи докторов. Так что поверьте мне, Эрик, поверьте как врачу, ваша мама абсолютно здорова. А если и больна, так разве что на голову.

К этому времени Эльспет уже жалобно хныкала. Изящная шляпка сползла ей на глаза. Гости напряженно молчали. Все явно были поражены услышанным. Вообще-то голливудскую публику трудно чем-то удивить, но на этот раз все просто обалдели. Я, впрочем, тоже.

– Эльспет, – негромко и по возможности ласково сказала я, кладя руку ей на плечо, – ответьте, это правда, то, что рассказал нам Скотт, – неужели так все и есть? Вы больны или вы действительно выдумали все от начала до конца?

– Ничего, Лиза, все в порядке, – пробормотала она.

В следующую секунду Эльспет вдруг неожиданно выпрямилась и оттолкнула меня с такой силой, что уже я, в свою очередь, чуть не плюхнулась на траву.

– Да, все, что касается рака, я выдумала, и у меня действительно нет никакого склероза. Вот только скажите мне на милость, что же у меня за сын, если привлечь к себе его внимание я смогла лишь объявив, что дни мои сочтены. Ты, – сказала она, ткнув кулаком в грудь Эрика, – всегда больше интересовался портретами членов нашей семьи, написанными Модильяни, чем самой семьей.

– Мама, это неправда!

– И жениться-то ты решил только для того, чтобы я не оставила тебя без той доли наследства, на которую ты уже так настроился. Нет, я, конечно, знала, что мой сын вырос жадным человеком, но мне и в голову не могло прийти, что ради наследства ты будешь готов оплатить услуги какой-то девчонки с улицы и станешь разыгрывать свадебный спектакль. Да, ты во всем похож на своего отца.

– Мама, мой отец умер.

– Вовсе нет. Этот мерзавец живет себе поживает где-то в Айове. Когда он делал мне предложение, у него в голове, да и в сердце, было одно – закопать деньги. Он меня не любил. Пока я лежала в больнице беременная, чтобы сохранить тебя, Эрик, он спал с нашей служанкой. За то, чтобы избавиться от него раз и навсегда, за то, чтобы он забыл, что у него есть сын, я заплатила миллион долларов.

– Значит, то, что он умер, тоже ложь?

– Я не хотела, чтобы отец плохо влиял на тебя. Откуда же я знала, что его гены окажутся настолько сильными, что победят в тебе все то, что пыталась вложить я своим воспитанием. Эрик, ну почему все так? Чем я это заслужила? Никто не посмеет сказать, что я тебя не любила. Ты был для меня всем в этом мире. И что, спрашивается, я получала взамен? Телефонный звонок на Рождество? Приглашение на премьеру твоего фильма, где даже мое имя было написано с ошибкой?

– Мама… – попытался перебить ее Эрик.

– Ну уж нет, я договорю. Сделай одолжение, сынок, помолчи. Так вот: за долгие годы я впервые встретила человека, который проявил ко мне хоть какие-то искренние, добрые чувства. Знаешь, кто это? Не кто иная, как Лиза. Она не была мне ничем обязана, и тем не менее я чувствовала себя с ней, как с родным человеком. Я не знаю, в чем это выражалось. Может, в том, что я ощущала, что Лизе действительно интересно, как я рассказываю о своей жизни. Она не относилась ко мне как к полоумной старухе, которая уже стоит одной ногой в могиле и скоро оставит ее в покое. До тех пор, пока я думала, что эта свадьба – не спектакль, что у меня будет такая невестка… – С этими словами Эльспет взяла меня под руку. – Мне казалось, что у следующего поколения нашей семьи появилась опора в этой жизни. Мне казалось, что я должна сделать что-то полезное для такой девушки, как Лиза. Уже за одно то, что она выбрала себе в спутники жизни такого человека, как мой сын. Теперь доктор Скотт открыл мне глаза. Оказывается, и Лиза вовсе не такая невинная овечка, какой я ее себе представляла.

Тут Эльспет посмотрела мне прямо в глаза.

– Ты, оказывается, ничем не лучше всех остальных, ты точно так же обманывала меня.

Эльспет тяжело вздохнула, продолжая неотрывно глядеть мне в глаза. Мне стало не по себе. Оказывается, на мне замкнулся этот порочный круг лжи, и Эльспет, почувствовав, что все вокруг нее лгут и во что-то играют ради того, чтобы получить ее наследство, продолжила разыгрывать дурацкую комедию с раковой опухолью и неминуемой скорой смертью. Я вдруг поняла, что и с точки зрения всех гостей единственной причиной, толкнувшей меня на участие в этой пьесе, было желание заработать деньги.

– Минуточку, минуточку! Послушайте теперь меня, – раздался голос Брэнди. – Не вздумайте валить все беды с больной головы на здоровую. Лиза здесь – самый честный и бескорыстный человек. И мне кажется, миссис Нордофф, что это вам следовало бы извиниться перед нею. Это вы втянули ее в ваши семейные проблемы и скандалы.

– Да на нее в суд надо подать за мошенничество! – процедила сквозь зубы Эльспет. – Никто ее насильно сюда не тянул. Хотела денег заработать – вот и вляпалась в эту историю.

– Вот именно, вляпалась, – мрачно согласилась Брэнди. – Но только в отличие от вас и вашего Эрика у Лизы действительно не было выбора. Она согласилась участвовать в вашем балагане только для того, чтобы помочь мне. Обманывать вас, миссис Нордофф, у нее и в мыслях не было. Она согласилась помочь Эрику в этой фиктивной свадьбе только потому, что он, в свою очередь, согласился помочь мне. Лиза играла свою роль за гонорар в виде оплаты моего лечения. Эрик пообещал Лизе, что до тех пор, пока вы, госпожа Нордофф, будете ею довольны, он будет оплачивать счета за операцию и за мое пребывание в клинике. В некотором роде он таким образом обеспечил мне страхование жизни – то, чего у меня никогда не было. И меня утешает, что, взяв деньги из вашей страховки, сын ни в чем вас не обделил. В отличие от вас у меня на самом деле был рак. Спектакль, который затеял Эрик, чтобы облегчить ваши страдания, спас мне здоровье и жизнь. И смею вас заверить, уважаемая миссис Нордофф, по доброй воле я не стала бы так шутить. Смертельная болезнь – это не игрушки. Не знаю, как вам пришло в голову обманывать таким образом своих близких.

Слова Брэнди прозвучали как ключевой монолог, достойный любого голливудского фильма. Все присутствующие так и остались сидеть, открыв рты от изумления. Первым пришел в себя священник, да и то это случилось, как мне тогда показалось, едва ли не через час.

– Ну вот, – сказал он, прокашлявшись, – что-то мне подсказывает, что вряд ли мне сегодня предстоит закончить здесь обряд бракосочетания. Если, конечно, молодые не будут на этом настаивать, – осторожно добавил он.

– Нет-нет, ни в коем случае, – заверили его мы с Эриком.

– Ну что ж, тогда я предлагаю всем гостям помолиться за взаимопонимание между близкими людьми.

Эпилог

Два дня спустя я уже летела на огромном авиалайнере обратно в Лондон. Сотрудник иммиграционной службы даже не взглянул на просроченную визу в паспорте, он просто махнул рукой, пропуская меня через паспортный контроль.

Свадьбу «свернули» сразу после того, как отец Дэвид призвал всех простить друг друга. Эрику и Эльспет предстоял крупный разговор. Но Эрик все же успел прошипеть мне вслед что-то про нелегальных иммигрантов. Я быстро собрала вещи и купила билет домой.

Будь это кино, Скотт еще в доме Эрика попросил бы священника обвенчать другую пару. Или примчался бы за мной в аэропорт и умолял остаться в Лос-Анджелесе. Но о его чувствах я узнала позднее.

А пока я летела через Атлантический океан в Лондон почти в таком же состоянии, в каком четыре месяца назад летела в Лос-Анджелес. То есть в слезах. И даже когда я допустила, что в аэропорту меня будет встречать (как встречал меня в Лос-Анджелесе Толстый Джо) братец Колин в женской одежде, перевоплотившийся в домохозяйку Николь, – даже тогда я не улыбнулась. Разумеется, этого и не могло случиться. Меня встречали Колин и слащавая Салли. Они стояли рядышком в зале прибытия, Колин – скрестив руки на груди; на его лице уже заранее было написано неодобрение, и мне показалось, что со времени моего отъезда не прошло и трех дней.

Конечно, я ничего не рассказала ни им, ни маме с папой о свадьбе, которая чуть было не состоялась. Все решили, что я просто приняла наконец-то взрослое и здравое решение вернуться домой, в родную Англию. Как раз к открытию сезона пантомимы. Юнис устроила мне пробы и обещала задействовать все свои связи, чтобы я получила роль, пусть даже не главную. Это была постановка «Золушки», как раз в Солихалле.

– Ты будешь играть в настоящем театре, – сказала Юнис. Но что это было по сравнению с главной ролью в экранизации «Воскресения»? Я прочла в «Энтетейнмент», что набор актеров уже начинается.

В Лос-Анджелесе жизнь шла своим чередом. Брэнди вскоре выписали. Через неделю после несостоявшейся свадьбы Эльспет Нордофф прислала в клинику Святого Экспедитора чек, покрывающий остаток расходов на лечение Брэнди. «Тамоксифен – дорогое лекарство, – написала она в письме, прилагавшемся к чеку, – кому, как не мне, это знать. Я несколько лет притворялась, что покупаю его».

Брэнди вернулась домой в Венис-Бич. Пока она болела, Джо сделал там ремонт. Когда Брэнди вошла в свою заново оклеенную комнату со свежевыкрашенным потолком, она разрыдалась. «Я поняла, что на свете есть человек, готовый свернуть горы ради меня», – сказала она мне потом. Они решили пожениться, как только Джо получит развод от Венеры. Я была очень рада за них. Меня пугало только одно: как бы они не подрались за право надеть подвенечное платье.

А пока Джо продолжал выступать в «Ледибойз». Правда, Антонио настоял на том, чтобы он брал уроки пения. Аталанта накопила наконец достаточно денег, чтобы сделать долгожданную операцию. Костюм Клеопатры ей больше не понадобится.

Когда я вернулась в Англию, все были достаточно тактичны, чтобы не спрашивать меня о Ричарде. Мэри с Биллом пару раз знакомили меня с друзьями Билла по работе. Это были «офисные мальчики», зануды, и единственное, в чем проявлялось их остроумие, были то галстук с поросятами, то нелепые носки. Сима позвала меня сходить куда-нибудь «оттянуться». Она была в восторге оттого, что я вернулась, да еще и с целой сумкой фирменных шмоток, и была просто счастлива, когда я подарила ей красное платье от Гуччи, в котором собиралась сбежать от Эрика.

О Ричарде Адамсе я ничего не слышала. Когда мне становилось скучно, я листала газеты. И представьте, в разделах, посвященных искусству, ничего не говорилось о том, что мода на живопись возвращается. Вопреки всем его прогнозам. Однажды, вернувшись домой поздно вечером (целый день я танцевала вариации на тему польки, чтобы получить роль крестьянки в «Золушке»), я увидела рекламу по телевизору, где снималась она. Дженнифер, модель.

– «Эйфория. ком», – сладким полушепотом призывала красотка, – подключайтесь вместе со мной.

У Дженнифер на пальце было кольцо, но не то, что подарил ей Ричард. Тот ее интернет-магнат, похожий на жабу, вернул себе утраченное. Она была его первой и самой любимой женщиной. А значит, Ричард не добился такого успеха, на который рассчитывала Дженнифер. Хотя, возможно (так я думаю в те моменты, когда настроена сентиментально), тот день в Малибу тоже не прошел для Ричарда бесследно, и он кое-что понял.

Вряд ли я узнаю правду. Но в любом случае мне наконец стало ясно, что тот Ричард Адамс, в объятия которого я упала когда-то, выходя из паба, и тот, который приехал в Малибу, – это совершенно разные люди.

Миновала долгая осень. Я отказалась от роли в «Золушке» (Юнис чуть удар не хватил) и согласилась временно поработать в паре офисов. Юнис сказала, что расстается со мной. Мой довод, что скакать по сцене в белом парике с косичками шесть вечеров в неделю, отплясывая польку, и работать актрисой – это не одно и то же, не убедил ее. Я подумывала о том, чтобы пойти на бухгалтерские курсы. Колин пришел в восторг и даже предложил оплатить мне учебу. Лондонская школа бухгалтерии ответила на мой запрос, что у них есть вакансия в декабре.

Меня это устраивало, и я уже подписалась на «Экономический вестник» и «Бухгалтерию сегодня». И вдруг звонок.

– Мисс Джордан? Вас беспокоит ассистент Эда Строссера из агентства «КСС». Мистер Строссер приглашает вас подъехать к нам в офис с фотографиями и демонстрационной кассетой.

– Но я в Солихалле!!!

– Надо ехать! – решительно сказала Мэри.

– Я не могу позволить себе билет до Лос-Анджелеса.

– Тогда скажи Строссеру, что встретишься с ним в Нью-Йорке.

Мэри была в восторге. Она наконец нашла способ уговорить меня отправиться с ними в Нью-Йорк на свадьбу Брайана Корена и Анжелики. Я не хотела лететь, не хотела снова присутствовать на свадьбе и отговаривалась тем, что у меня нет денег.

Мэри и раньше предлагала оплатить мой билет, но я отнекивалась. Теперь она предложила это снова. Подруга уверяла, что ей это ничего не будет стоить, что она уже столько летала в Америку, что ей полагается огромная скидка. Единственная оговорка – мы с Биллом полетим в третьем классе, в то время как она будет потягивать шампанское в первом.

– Брайан – один из твоих лучших друзей, – напомнила она мне.

Я понимала, что подтекст был такой: когда я буду встречаться с Эдом Строссером, Мэри к нам как бы случайно присоединится. Намерения ее порой совершенно прозрачны. Но у Мэри был нюх на успех. И я решила, что полечу.

* * *

Брайан и Анжелика венчались в соборе Святого Стефана на Манхэттене.

Это был прекрасный выбор. Невероятной красоты собор уже был украшен к Рождеству, но Анжелика попросила добавить к внутреннему убранству побольше белоснежных роз – таких же, как в ее свадебном букете.

Анжелика была именно такой невестой, какой мечтает оказаться однажды каждая маленькая девочка. Она плавно шла по проходу к алтарю навстречу Божьему благословению, в скромном платье от Версаче и украшениях, которые даже издали выглядели очень дорогими… М-м-м. Я сейчас, конечно же, вспомнила «Тиффани». Со своего места я не видела лица Брайана, когда невеста подошла к нему и встала рядом, но не сомневалась, что жених восхищен. Сегодня Анжелика была воплощением своего имени – ангелом.

Я закрыла глаза, когда невеста стала произносить клятвы, давая обет мужчине, который был когда-то центром моей маленькой хрупкой вселенной. Я подумала, что надо бы зажать уши, чтобы не слышать жаркого «да» Брайана в ответ на вопрос священника, но не стала этого делать. Рядом со мной сидели Мэри и Билл. Мэри зашуршала чем-то в сумке – она искала носовой платок. Билл громко шмыгнул носом, но я знала, что это не оттого, что он растроган, а из-за простуды. Когда одна из юных родственниц невесты пронзительно заголосила «Аве Мария», Мэри наклонилась к мужу и спросила, не будет ли невежливо, если она ненадолго заглянет в магазин «Мэйси», а уж потом они приедут прямо на свадебный банкет.

– Это здесь рядом, буквально в паре шагов, – сказала она.

Одна из тетушек Анжелики недовольно обернулась и громко шикнула на Мэри.

Я откинулась на спинку скамьи и посмотрела вверх, на свечи, горевшие над алтарем. Это был очень красивый собор, и Анжелика с Брайаном определенно выбрали самое подходящее – волшебное – время года, чтобы пожениться. Рождественские украшения, свет свечей – насколько это романтичнее, чем декорации к «Династии» в Малибу, которые придумала Эльспет. Если уж выходить замуж, то вот так, под Рождество, подумала я. Если мне вообще суждено выйти замуж. Буду ли я когда-нибудь стоять перед алтарем в белом платье по-настоящему, а не так, как с Эриком?

Брайан и Анжелика расписались в приходской книге, торжественно прошли к дверям и вышли на улицу, на мрачный Манхэттен. Мы сбились в кучку и несколько минут дрожали от холода, пока фотографы делали групповые снимки. Одна из подружек невесты накинула на плечи Анжелики меховую накидку, чтобы она не покрылась «гусиной кожей». Мы подбросили вверх белые конфетти, и тут следом за ними неожиданно посыпались настоящие хлопья. Пошел снег.

Анжелика стояла на ступенях собора рядом с мужем, словно Снежная королева, возвышающаяся над миром людей. Я вдруг вспомнила, как в конце августа, когда Ричард сказал мне, что все кончено, я тоже думала про Снежную королеву. Словно кусок ледяного зеркала попал Ричарду в глаз, а мне – в сердце.

Брайан поцеловал жену в щеку. И хотя в воздухе становилось все холоднее, от влюбленной пары исходило такое тепло, что всем было хорошо. О нас с Ричардом такого не скажешь. Не было у нас любви, такой огромной, что ее не могут вместить два тела, и каждый, кто смотрит на влюбленную пару, не может сдержать улыбку и чувствует себя на какой-то миг счастливым. Даже если он совсем одинок.

Мэри все-таки уговорила нас заскочить в магазин «Мэйси», так что в роскошный отель с видом на Центральный парк, который Анжелика выбрала для приема гостей, мы приехали в числе последних. Убранство зала продолжало тему зимней сказки. Коктейли с шампанским, которыми нас приветствовали на входе, назывались «Тройка» и «Розовый лед». Даже свадебный торт был сделан в форме гигантской снежинки.

Почетным гостям, прилетевшим из Англии, полагался один из лучших столиков. Я сидела с Мэри и Биллом, разумеется. Пока они сравнивали сверкающее «снежное» оформление свадьбы Анжелики с собственным, весьма скромным приемом, я крутила карточку с именем, которую обнаружила перед собой на столе, и прикидывала, сколько надо выпить разбавленного шампанского «на розовом льду», чтобы как следует напиться.

Место рядом со мной пустовало. Кто-то непростительно задерживался, так что с минуты на минуту за столиком можно было ждать нового человека. С одной стороны, пусть уж придет хоть кто-нибудь, даже если это окажется дядюшка жениха, который будет нести всякую чушь, а потом начнет приставать ко мне. Все лучше, чем в который уж раз сидеть на свадьбе одной, рядом с незанятым стулом. С другой стороны, я не очень-то хотела поддерживать пустой разговор с малознакомым человеком, который опять спросит: «Вы откуда?» – «Из Лондона». – «Ну надо же! А вы не знакомы случайно…» – «С королевой? Нет, лично не знакома. Извините».

Я посмотрела на карточку опаздывающего гостя. «Скотт».

Я позволила себе улыбнуться, вспомнив, как в последний раз на свадьбе видела человека с таким же именем. Брэнди рассказала мне, что Скотт Уолкер уволился из клиники Святого Экспедитора почти сразу после скандала, разразившегося в семье Нордоффов. Администрация вскоре узнала правду об Эльспет и быстро разобралась, что к чему. Они умоляли Скотта остаться, но оказалось уже слишком поздно. Скотт был сыт по горло богачами, которые считали себя вправе объяснять ему, как правильно работать и лечить, только потому, что у них были полные карманы денег.

Брэнди не знала, куда он уехал. Никто не знал.

«Жалко, – сказала она, когда мы говорили с ней по телефону, – мне он нравился. А ему нравилась ты. Жаль, что вы, ребята, не встретились при других обстоятельствах…»

«Да-да…» – вздохнула я.

Действительно жаль. Все могло быть по-другому.

Так или иначе, неизвестный гость так и не пришел, когда подали первые закуски – стопочки тоненьких блинов с копченым лососем и икрой.

– Боже, какие изыски! – сказала Мэри. – Так непривычно, они же полупрозрачные; знала бы – взяла бы с собой очки.

Гость не пришел и тогда, когда подали горячее – куриные котлетки, украшенные побегом падуба.

– Курица, – отметила Мэри. – Так же, как у нас на свадьбе, разве что ростков этих у нас не было.

И даже когда принесли сладкое, загадочный гость так и не появился.

– Попробую угадать. Должно быть, это «Снежная лавина»! – насмешливо сказала Мэри, когда официант с размаху поставил перед ней десерт из мороженого – так, что оно чуть не съехало с тарелки.

Я спряталась в туалете с пачкой сигарет и курила, пока гости произносили речи и тосты. Вышла я только посмотреть, как Брайан с Анжеликой, переплетя руки, возьмут серебряный нож и разрежут свадебный торт.

– А теперь танцы! – воскликнула невеста.

Она хлопнула в ладоши, и тут же заиграл маленький оркестр. На сцене появился певец, свет приглушили, и Брайан с Анжеликой вышли на середину зала под звуки песни «Буду любить тебя всегда». Той самой, что поет Уитни Хьюстон. Мы с Мэри переглянулись и поморщились. С каких это пор Брайан слушает Уитни?

Мне стало смешно, что Брайан, человек абсолютно несентиментальный (к тому же единственный из всех, кого я знаю, кто всегда по-настоящему любил свободный джаз), выбрал для свадебного танца такую затасканную песню. Скоро новобрачные начали подходить к столикам и вытаскивать другие пары танцевать вместе с ними.

– Давайте, друзья, заслоните меня, а то мне стыдно, что я все время наступаю на ноги своей невесте! – смеялся Брайан.

– Дорогой, ты прекрасно танцуешь! – смеялась в ответ Анжелика. – Ой! Смотри под ноги! Это же туфли за шестьсот долларов!

Мэри с Биллом тоже пошли танцевать, так что вскоре я снова осталась за столом одна. Это становится традицией, подумала я, пытаясь как можно меньше привлекать к себе внимание. Мимо прошаркали в танце мама и папа Брайана. Мама с сочувствием посмотрела на меня. Я знала, о чем она думает.

Да ну вас, решила я. Отвяжитесь! Буду танцевать в одиночестве. Когда завывания «под Уитни» закончились, я вышла на середину зала и стала отплясывать под быструю музыку одна. Бокал шампанского вполне заменял воображаемого партнера. Анжелика предложила мне в напарники своего мужа, но я только отмахнулась.

– Не надо, мне и так хорошо. Одной! – крикнула я.

А ведь и правда, вдруг поняла я, мне хорошо одной. Я не умерла от разрыва сердца, когда потеряла Ричарда. Я не умерла от стыда, когда свадьба в Лос-Анджелесе сорвалась и я вернулась ни с чем. Я даже не потеряла чувства юмора, прожив месяц в Солихалле. У меня назначены пробы в Нью-Йорке, а дальше я буду с нетерпением ждать в гости Брэнди и Джо. Они обещали приехать весной, когда Брэнди окончательно выздоровеет.

Жизнь – хорошая штука, решила я. И это было правдой.

В десять часов вечера Брайан с Анжеликой уехали. Они отправлялись в свадебное путешествие в Австрию, кататься на лыжах. Прямо перед их отъездом оркестр на минуту прекратил играть, и свет еще больше приглушили. Луч прожектора упал на Брайана и Анжелику, которые стояли в центре зала. Когда они произносили речь, в которой благодарили всех гостей, отец Анжелики, известный шутник, сделал кому-то знак, и сверху на новобрачных опрокинули целый мешок «снежинок». Взявшись за руки и хохоча, они выбежали из зала, навстречу настоящему снегу, падающему хлопьями и словно продолжавшему поздравлять их и на улице. Бумажные снежинки устлали пол зала, и гости продолжали танцевать, вздымая снежные блестящие вихри то здесь, то там.

И тут я увидела его. Он шел ко мне с противоположного конца зала, и вид у него был такой же деловой и утомленный, как тогда, в клинике, когда он оперировал день и ночь. И на шее у него все еще висел стетоскоп! Он теперь работал в Нью-Йорке. Здесь у него было много родственников, включая двоюродную сестру Анжелику. Он поверить не мог, что пропустил самое главное. Пациенты, как назло, повалили валом как раз в день свадьбы, словно заранее сверились с его ежедневником и выбрали для болезни время, когда доктор планировал поздравлять новобрачных. Он даже не успел махнуть рукой на прощанье, когда счастливая пара отправилась в свадебное путешествие. И он уже чуть было не уехал, все равно праздник подходил к концу, как вдруг…

– Скотт Уолкер!

– Лиз, что с тобой? – спросила Мэри. – Ты так побледнела! Стала белее свадебного торта.

Я просто вцепилась Мэри в руку и указала на призрак, приближающийся к нам через танцплощадку.

– Лиза Джордан? – прошептал он.

– Откуда ты здесь? – только и сказала я.

Скотт взял меня за руки и поцеловал в знак приветствия. И я вспомнила, как мне всегда нравился запах его одеколона и как счастлива я была, когда он держал меня за талию. Скотт поцеловал меня в обе щеки. Он продолжал держать меня за руки, смотрел мне в глаза, и было видно, что он тоже кое-что вспомнил. Его чувственные губы тронула улыбка.

– Играют нашу песню, – сказал он.

Я не слышала музыки, но тут поняла, что оркестр исполняет «Давай забудем обо всем».

– Потанцуем? – спросил он.

– Может, снимешь сначала стетоскоп?

Скотт послушно снял его, положил на стол, и мы вышли на середину зала.

– Давай считай ты. Это же вальс, – сказала я.

– Ладно. А ты обещай, что больше не оставишь меня… Раз-два-три…

Сноски

1

Самая престижная в Великобритании арт-премия.

Content

Крис Манби
Лиза готова на все

От автора

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Эпилог

Сноски