Гениальное просто!

(составители Александр Соловьев, Валерия Башкирова)

От издателя

Хлеб и зрелища

«Хлеба и зрелищ!» – вопили когда-то римляне, эти питающиеся грубой (зато натуральной) пищей любители брутальных развлечений. Далеко ли ушли от них любители мыльных сериалов и поклонники «Фабрики звезд» и других «танцев со звездами»? В мире (во всяком случае, том, который принято называть «цивилизованным») все больше поклонников здорового питания, но многие ли сегодня готовы каждый день покупать парное мясо на рынке, а затем тратить несколько часов на приготовление обеда? Экономят ли ваше время липкие бумажки Post It, или это верное средство заработать склероз и страшная угроза, способная уничтожить леса планеты? Способствует ли конструктор Lego развитию творческого мышления или душит его в зародыше, предлагая набор готовых «модульных» решений? Делает ли швейцарский армейский нож его владельца «универсальным солдатом» или превращает воина в неженку, неспособного обойтись без пилочки для ногтей? Экономят ли современные средства транспорта наше время или пожирают его, пока мы стоим в пробках?

Узнать (или задуматься) об этом вам поможет эта книга.

В книге две части.

В первой части («Пища для размышлений») речь идет о «хлебе насущном» и его метаморфозах в условиях эпохи потребления и массового рынка, то есть о превращении просто хлеба, просто мяса, просто вина и других простых и понятных продуктов и напитков в «продукты питания», пускай иногда и не очень вкусные (а то и совсем невкусные), но зато дешевые, доступные и простые в употреблении («просто добавь воды…») – гамбургеры, чизбургеры, шоколадные батончики и жвачку.

Во второй части («Игрушки для мальчиков и девочек») рассказывается об игрушках, в которые играют дети и взрослые – от конструктора Lego до телевизора, от швейцарского армейского ножа до дорогих ювелирных украшений.

Часть 1

Пища для размышлений

Пища бывает разная. Бывает вкусная и здоровая, а бывает полезная, но невкусная. Бывает экологически чистая, а бывает и просто грязная, как картошка в овощном магазине советских времен. Бывает натуральная, а бывает генно-модифицированная (гибрид помидора и камбалы, например).

Но главное, чтобы она была.

Ведь задумываться о качестве пищи население нашей планеты начало сравнительно недавно, да и то не в полном составе. А раньше люди заботились в основном о том, как пищу добыть и сохранить, сделать ее транспортабельной и дешевой. Соответственно, в этом направлении работала и мысль изобретателей. Так появились консервы, сгущенка, крепленые вина. Массовый рынок осчастливил человечество дешевыми продуктами массового потребления – бульонными кубиками, чайными пакетиками, гамбургерами и чизбургерами, сначала фаст-фудом, а потом и джанк-фудом, мусорной едой. И пускай мало кто готов признаться, что ему нравится «Макдоналдс», но ведь ходят-то туда миллионы! И если у вас есть время и желание заваривать чай по всем правилам кулинарной науки – на здоровье, но большинство все-таки предпочтет чайный пакетик.

Даже спиртное (продукт куда более консервативный, чем «твердая» пища) становится объектом изобретательской мысли, о чем свидетельствует история шотландского виски, коньяка и пива. Не говоря уже о продукте, который едой, собственно, не является, но удовлетворяет один из самых сильных инстинктов человека – жевательный.

Что лучше – кофе, сваренный на песке из собственноручно смолотых на ручной меленке и обжаренных зерен, эспрессо из кофе-машины или растворимый напиток, залитый кипятком? А что значит – лучше? Вкуснее? Полезнее? Или еще и дешевле? Доступнее? Удобнее? Можно сколько угодно иронизировать на тему «просто добавь воды», но ведь не только бульонные кубики, но и хлеб, и сосиски, и сыр, и даже бабушкины котлеты – все это кто-то когда-то изобрел…

Такая вот пища для размышлений.

Нетленка // Николя Франсуа Аппер и мясные консервы

Относительно недавно жизнь советского народа, а уж тем более армии невозможно было представить без тушенки. При этом мало кто знал о том, что в армейский быт этот «мясной консерв», как его называли до революции, вошел лишь немногим более 100 лет назад. А военные интенданты и медики более 40 лет бились над его рецептурой, проводя опыты на заключенных и нищих студентах.

Щи да каша – пища не наша

Кумир трех поколений русских императоров – от Петра III до Николая I – прусский король Фридрих II любил поучать своих генералов: «Хочешь создать армию – начинай с солдатского живота». Однако этот завет монарха-полководца в России остался невостребованным за полной ненадобностью. Испокон веку княжьи дружины брали с собой в походы припасы, взятые из дома, а по их исчерпании начинали заниматься заготовкой провизии за счет населения (как писали летописцы, «насилье творяху»). Ничуть не лучше дело обстояло и после появления стрелецких полков. Служилые люди должны были получать деньги за службу дважды в год, но выплаты происходили крайне нерегулярно. Так что стрельцы вслед за былинными богатырями в мирное время и на войне занимались само обеспечением. Даже после появления в царствование Алексея Михайловича регулярных полков кормление воинов оставалось делом рук самих воинов, хотя для прокорма им выделялись наделы земли или давалось право заниматься ремеслами.

После военных реформ Петра I, казалось бы, в деле кормления солдат должен был наконец наступить порядок. Ведь самодержец всероссийский скопировал всю схему снабжения армии у своего австрийского коллеги. С 1711 года каждому солдату кроме жалования полагались выплаты на корм и обмундирование. А на время пребывания «в чужой земле» вместо денег всем нижним чинам выдавались продуктовые «порционы». На день солдату полагалось фунт мяса (409,5 грамма), два фунта хлеба, две чарки (около 250 грамм) водки и гарнец (3,28 литра) пива. Ежемесячно к этому добавлялось еще два фунта соли и полтора гарнца крупы. При этом император повелел, чтобы солдатский провиант был «самым добрым». Этот наказ остался добрым, но редко исполняемым пожеланием. Интенданты не упускали случая поживиться за счет казны. Плохие дороги, как водится, мешали своевременному подвозу муки, крупы и иной провизии. А провиантские склады часто оказывались несоответствующими своему назначению, из-за чего армейские запасы плесневели и прокисали.

Хуже всего обстояло дело с мясным довольствием. Во время дальних походов следовавшие за армией торговцы-маркитанты, а за ними и местные жители взвинчивали цены настолько, что вместо положенного на каждого нижнего чина фунта мяса в день провиантмейстеры выдавали для солдатского котла не более трети фунта на едока, а то и вовсе заставляли неделями поститься. Конечно, можно было прибегнуть к дедовскому способу прокормления войск. Но подобный образ действий позволяли себе только казаки.

Ко всем бедам в царствование Елизаветы Петровны офицерские чины стали присваивать людям, ничего не смыслившим ни в военном деле, ни в управлении полковым, батальонным и ротным хозяйством. Неудивительно, что питание солдат современники называли из рук вон плохим. Простой выход из положения нашелся в те же годы. Место муки и круп в армейских обозах заняли сухари. Интенданты расписывали огромные достоинства нового главного армейского продукта питания. Для перевозки сухарей требовалось меньше транспорта, чем для доставки муки. Их легче было хранить, а каждый солдат мог нести запас сухарей в собственном ранце. Установили и правила замены: в месяц вместо 72,5 фунтов муки на каждого солдата стали выдавать 52,5 фунта сухарей. Однако вскоре у сухарной диеты обнаружился существенный недостаток, наблюдавшийся особенно часто во время затяжных осад крепостей. Запасы свежего продовольствия в прилегающей местности, как правило, быстро иссякали, и у солдат начинались кровавые поносы.

Казалось бы, именно сухари издавна давали больным при диарее. Но, как установили впоследствии военные медики, долгое употребление сухарей приводило к постоянному раздражению кишечника и желудка и повреждениям их слизистой оболочки, на которую сухари действовали подобно песку. Уже после нескольких дней питания сухарями любые питательные вещества из них переставали усваиваться, и начинался «сухарный понос». Единственным средством, помогающим больным, войсковые лекари в XVIII–XIX веках обоснованно считали куриный бульон. Только из чего его было варить в голой степи во время осады турецкой крепости Очаков?

Как установили специалисты Военно-медицинской академии, избежать сухарного поноса можно было, размачивая сухари в горячей воде и употребляя вместе с ними свежие овощи и мясо. Но где их было взять, когда в начале XIX века император Александр I во время зарубежных походов русской армии охотно передавал решение всех вопросов ее снабжения на откуп союзникам – пруссакам или австрийцам. Большие друзья России, как правило, «забывали» доставлять припасы, и в русских полках временами царил настоящий голод, а цинга считалась вполне обыденной болезнью. Современники писали, что поговорка «Щи да каша – пища наша» была отражением солдатской мечты, поскольку в реальности нижние чины русской армии питались жидкими похлебками и такими же водянистыми взварами крупы, от одного вида которых бросало в дрожь даже врагов русского оружия.

Еще хуже стало после воцарения Николая I. Мясо солдатам выдавалось в мизерных количествах, и то если была возможность для его доставки. Недоедание и цинга стали обыденным явлением не только в походах, но и во время стоянки войск на зимних квартирах.

Высокой смертности солдат от недоедания иногда способствовало и неправильное понимание установлений церкви. Молодых и здоровых солдат продолжали муштровать и во время длительных постов, и в постные дни. И если вне армии можно было исхитриться и оскоромиться, то продовольственный расклад в ротах строго соответствовал всем православным канонам. Количество истощенных и даже дистрофиков нарастало год от года. Причем врачи, не смея спорить с церковью, осмеливались писать лишь о том, что в рационе солдат явно недостаточно мяса и жиров.

Гниль, плесень да червь

Пока естественная убыль солдатского населения легко компенсировалась за счет новых рекрутских наборов, проблема волновала лишь ответственных за смертность солдат медиков да отдельных энтузиастов, пытавшихся перенести на отечественную почву опыт других армий, давным-давно использовавших для питания солдат консервированное мясо. К примеру, барон Зекендорф предложил русскому императорскому правительству порошок из сушеных овощей и мяса, которые должны были завариваться кипятком в кружке и служить подобием супа, легко приготовляемого нижними чинами и офицерами в полевых условиях. Однако изобретение барона, плод его 28-летнего труда, было осмеяно и отклонено. Хотя оно было ничем не хуже того, что предлагалось или использовалось в Европе и за океаном.

Наиболее активно велись опыты по снабжению солдат «портивными» запасами мяса во Франции. Там еще в 1680 году пробовали кормить армию высушенным мясным порошком. В середине XVIII века эксперимент повторили, но также без особого успеха. А в 1804 году французский кондитер Николя Франсуа Аппер предложил собственный способ консервирования мяса. Он варил мясо, как и другие продукты, 1–2 часа, а затем помещал готовую продукцию в сосуды, которые нагревал в соляном растворе до 110– 115 °С. Он считал, что таким образом убивает в мясе или овощах все вредные вещества. В сосуде оставлялось небольшое отверстие, которое плотно закрывалось после того, как из него переставал идти пар. Результаты Аппера для своего времени оказались ошеломляющими. Наполеон наградил изобретателя титулом «Благодетель человечества». Но все же французская армия приняла его изобретение с холодком. Вываренные продукты не нравились солдатам и офицерам на вкус. Кроме того, недостаточная герметичность упаковки зачастую приводила к порче консервов.

Немцы, а вслед за ними американцы отдавали предпочтение мясному экстракту Либиха. Но этот выпаренный крепкий бульон имел омерзительный запах и не слишком приятный вкус. Для прусской армии готовили и разнообразные овощные консервы, к примеру, высушенный вареный горох, упакованный в пергаментную бумагу. Но особенно много изобретатели и промышленники работали над технологией консервирования мяса. Количество предложенных способов было огромно. Ведь на кону были заказы на поставку армиям – верный и гарантированный доход на многие, многие годы. Предлагались различные способы копчения и соления мяса, для которых были испробованы все известные в XIX веке химические вещества и соединения. Одним из самых оригинальных был запатентованный в Соединенных Штатах способ, при котором вареное или жареное мясо опускали в сладкий сироп и высушивали, в результате чего продукт покрывался непроницаемой, но довольно хрупкой коркой. Но постепенно во всех странах начал побеждать метод Аппера. Англичане, купившие у него право на консервирование продуктов по его методу, значительно усовершенствовали процесс. Мясо или овощи стали помещать в жестяные банки, герметически запаивавшиеся крышками. Технологию, кроме Британии, начали использовать в Штатах и Германии – основных производителях консервов во второй половине XIX века.

Россия же стояла в стороне от консервного бума. Царь-полковник Николай I продолжал считать, что он наилучшим образом заботится об армии. Иллюзия рассеялась в 1854 году, после начала Крымской войны. Оказалось, что запасов продовольствия для войск в стране практически не было. И не в последнюю очередь потому, что кроме сухарей никаких продуктов более или менее длительного хранения российские интенданты заготавливать не умели. А те, которые в срочном порядке заготовили обыватели Курской, Воронежской и других центральных губерний, были плохи даже на фоне отсыревших, плесневелых, затхлых и червивых сухарей, собранных по всей остальной империи по принципу «с миру по нитке».

Но даже это гнилье доставить войскам в Крым оказалось большой проблемой. Все надежды на перевозку провизии морем рухнули после того, как противник взял крепость Керчь и закрыл русским судам выход из Азовского моря. А те мешки с сухарями, которые все-таки удалось доставить, из-за отсутствия складов хранились под открытым небом. Сухопутные дороги пребывали в своем естественном «первобытном» состоянии – в распутицу по ним невозможно было перевозить грузы и даже гнать гурты скота из Центральной России. Крымский скот ушел под нож в первые же месяцы войны, и практически никакой замены свежему мясу, кроме доставлявшегося из малороссийских губерний соленого сала, ему не нашлось. За все время кампании, длившейся до 1856 года, войска не видели и свежих овощей, вместо которых солдатам выдавалась перекисшая квашеная капуста.

Питание такого качества новый император Александр II счел одной из причин поражения русской армии. И вскоре после окончания войны приказал приступить к исследованиям для выбора наиболее пригодного в отечественных условиях «мясного и иного консерва».

Подопытные преступники

Бюрократическая машина в России всегда работала неспешно, и консервный вопрос попал в разряд «негорящих». В Германии закупили значительные количества либиховского мясного экстракта, сухих овощей и супов, хотя с самого начала было очевидно, что экстракт вряд ли придется по вкусу офицерам и нижним чинам, что и подтвердилось во время Хивинского похода русской армии в 1873 году. Экспедиционный корпус снабдили запасом либиховского концентрированного бульона, сухой капустой, сухими щами и гороховым супом. Однако солдаты практически не притронулись к этим продуктам. А их командиры вместе с врачами и интендантами потом долго рассуждали о том, что русский человек не принимает непривычных и несвойственных ему продуктов.

Выдачу мясных консервов экспедиционному корпусу сочли преждевременной, поскольку к изучению их свойств приступили лишь в 1869 году, когда закупили партии консервов в Соединенных Штатах и Австралии. Эта продукция не пришлась ко двору не столько из-за вкуса, сколько из-за цены. И в следующем году Военно-медицинская академия по поручению интендантства приступила к изучению продукции отечественных производителей.

В 1870 году в России существовали два основных направления консервирования и соответственно более или менее крупных производителя консервов, желавших получить долгосрочный армейский контракт. Француз Ф. Азибер, наладивший в российской столице производство консервов по способу Аппера, изготовил для испытаний партию консервов из говядины и баранины, часть которых включала и овощи. Однако желающих опробовать на себе опасный продукт не находилось. Поэтому в распоряжение докторантов-медиков были переданы заключенные Санкт-Петербургской военной тюрьмы. Из 200 арестантов были отобрано десять крепких физически и абсолютно здоровых людей в возрасте от 26 до 29 лет, сидевших в одиночных камерах, что позволяло полностью контролировать прием ими пищи.

Но еще до начала эксперимента возникли технологические трудности. Исследования усвояемости продуктов собирались проводить способом, который теперь ничего, кроме смеха, вызвать не может. Лабораторным анализом определяли содержание химических элементов в консервах и тем же путем анализировали результаты жизнедеятельности организма арестантов. Несложный расчет позволял установить, сколько, к примеру, азота усвоено из одной банки жареной говядины или рагу. Но кормить заключенных только консервами считалось опасным, и исследователям пришлось искать способ отделения «консервных» испражнений от всех остальных. Лучшим из опробованных способов оказалось кормление арестантов черникой. С любой едой, кроме консервов, их заставляли съедать довольно большое количество ягод, и подкрашенные результаты отправления естественных надобностей не анализировались. По всей видимости, возня с арестантскими испражнениями не слишком вдохновляла докторов, и, проведя незначительное количество опытов, они поспешили сделать вывод о безвредности и хорошей усвояемости консервированного мяса.

Следующими подопытными кроликами оказались нищие петербургские студенты. На них проверяли, как долго человек может потреблять только консервы без ущерба для здоровья. Голодные студенты с большим удовольствием отъ едались в академической клинике, а экспериментаторы пришли к выводу, что «консерв» можно есть достаточно длительное время. Однако делать это больше трех дней подряд все же крайне нежелательно.

Однако армейская и прочая публика результатами не удовлетворилась. В газетах появлялись статьи о том, что жестянки запаиваются сплавом олова и свинца, а свинец – яд и может попасть внутрь банки. Прошла дополнительная серия экспериментов, которая показала, что вероятность такого события близка к нулю. Но скептики не унимались. Они потребовали провести анализ на наличие болезнетворных субстанций в уже запаянных банках. И тут продукция Азибера показала себя не с лучшей стороны. В немалой части банок были обнаружены болезнетворные микробы.

По всей видимости, этот афронт и стал формальной причиной того, что вместо Азибера грандиозный военный заказ на изготовление 7,5 млн порций консервов ежегодно в течение десяти лет был отдан обществу «Народное продовольствие» (в некоторых источниках называется «Народной пользой»). Но в действительности предпочтение отдали чисто русскому предприятию без иностранных корней, чтобы в случае войны не оказаться перед закрытыми воротами фабрики невесть куда скрывшегося поставщика. «Народное продовольствие» на своем заводе в Борисоглебске консервировало мясо по способу А. Данилевского, напоминавшему американский метод засахаривания мяса. Сваренные кусочки в специальном барабане обваливались в казеине, извлеченном из творога, а затем высушивались и укладывались в жестянки. Герметичная упаковка и пастеризация при высокой температуре не предусматривались, и потому на вкус такое мясо отличалось от продукции Азибера в лучшую сторону. Производство постоянно расширялось, и временами на заводе перерабатывали до 250 коровьих туш в день.

Момент истины наступил после начавшейся в 1877 году Русско-турецкой войны. Интендантство отправило войскам огромные партии мяса от «Народного продовольствия» и небольшое количество жестянок от Азибера, купленных просто на всякий случай. Однако когда груз прибыл в войска, открылась поразительная картина. 73% казеинированного мяса было безнадежно испорчено, в то время как из банок Азибера взорвалось не более 5%. Зрелище это, как описывали очевидцы, было весьма неприглядным. Жестянки разрывались надвое с шумом, разбрызгивая зловонную коричневую жидкость. Контракт с «Народным продовольствием» немедленно был расторгнут, и его деятелям оставалось лишь инспирировать в прессе очередные статьи против продукции Азибера.

Сорок экспериментальных лет

Частично авторы «антиазиберовских» статей были правы. Вкус консервов из жестянок, несмотря на специи и приправы, оставлял желать много лучшего. Жареная говядина при повторном кипячении теряла товарный вид, а баранина превращалась в неприглядную массу. Некоторые партии имели специфический «скотский», как тогда писали, запах и привкус. С этой проблемой удалось справиться довольно легко. Специалисты Азибера вместе с чиновниками и врачами установили, что лучший способ избавления от неприятного душка – переработка туш через сутки, а лучше через двое суток после забоя.

Но проблемы на этом не закончились. Врачи настаивали на том, чтобы в консервах содержалось больше жира. Но говяжий жир в последней четверти XIX века стоил дороже мяса, и завод пытался уклониться от внесения подобных изменений в рецептуру. После споров и трений Азибер все-таки выпустил партию банок с повышенным содержанием жира. Но из войск, где теперь опробовали «мясной консерв», сообщили, что данный вид продукта «по вкусу только малороссам».

Затем начались долгие опыты по определению самого вкусного для солдат и оптимального для казны вида консервов. После многочисленных проб и ошибок интенданты раз и навсегда отказались от мясорастительных составов. Овощи, как оказалось, можно было заготовлять и более дешевыми способами. Баранину после экспериментов из консервов также исключили. А наиболее приемлемой сочли тушеную говядину. Она при пастеризации почти не теряла вкуса и для солдат стала наиболее лакомой едой из жестянки. Так мясные армейские консервы превратились в «тушенку». Название это появилось в конце XIX века.

Немало вопросов вызвало и то, что в разных партиях тушенки, приготовленных совершенно одинаково, без малейших отклонений от технологии, продукт имел разный вкус. Исследования показали, что вкус в первую очередь зависит от породы скота и места, где он выращен. У коров средней полосы России мясо за специфический оттенок цвета называлось «красной говядиной». Говядина с юга страны по тому же принципу именовалась «серой». И вкус тушенки из «красного» и «серого» мяса действительно отличался. Оценки, конечно же, были исключительно субъективными, но тушенку из «красной говядины» дегустаторы нашли лучшей. Хотя, возможно, все дело было в том, что все дегустаторы жили в Санкт-Петербурге и вкус «красной» им был просто более привычен.

Затем подбиралась наиболее рациональная емкость упаковки, и после проб и ошибок, когда четырьмя банками пробовали накормить пять солдат, решили, что в банке должна быть дневная мясная порция нижнего чина – один фунт. Но и на этом эксперименты не завершились. Врачи и интенданты длительное время вырабатывали рекомендации по употреблению тушенки. В итоге солдатам предписали вскрывать емкость ножом или штыком, разогревать и есть прямо из банки (в советской же армии предписывалось использовать тушенку в составе блюд).

В своем нынешнем виде тушенка появилась на армейских складах лишь в начале XX века, да и то после того, как закончилась проверка качества заложенных на длительное хранение банок. Стандартный срок хранения мясных консервов во всех армиях мира тогда составлял пять лет. Русским интендантам хотелось увеличить его до восьми. Но тут уперлись врачи. Они доказали, что хотя герметичность банки не нарушается и за восемь лет, однако жир начинает прогоркать, портя тушенку, и потому хранить ее можно не более трех лет, а пять являются крайним и нежелательным максимумом. Потом все участники экспериментов и сторонние наблюдатели не уставали удивляться, как могло случиться, что опыты продлились ровно 40 лет. Но только за такой срок, видимо, и можно было получить поистине национальный продукт.

Все эти годы Азибер получал крупные заказы на «мясной консерв» и превратился в одного из крупнейших деятелей пищевой промышленности России. Для гражданской публики он выпускал разнообразные мясные консервы и стал одним из виднейших производителей колбасы в Санкт-Петербурге. Но основной доход, конечно, приносило ему военное ведомство.

В Русско-японскую войну технология производства тушенки была доведена до совершенства. На завод Азибера назначили военную приемочную комиссию, которая не давала ни минуты покоя владельцу фабрики и его служащим. Именно тогда был введен двухнедельный отстой банок в штабелях после выпуска. Работники Азибера пытались как можно скорее сдать тушенку интендантству, но комиссия оставалась непреклонной – за две недели банки с неубитыми бактериями вздувались и отбраковывались. Еще одной проблемой, которую часто приходилось решать приемщикам, стала чистота в помещениях фабрики Азибера.

В конце концов они добились того, что пол стал посыпаться чистой стружкой, а после окончания работы тщательно мылся с мылом.

Беда, правда, состояла в том, что в войска эти жестянки так и не попали. Сделанных до войны в Порт-Артуре запасов хватило лишь на короткое время. А возможности доставки грузов на Дальний Восток ограничивались малой пропускной способностью сибирских и Китайско-Восточной железных дорог. Трудности доставки заставили закупать консервы за границей и доставлять их в осажденный Порт-Артур морем, на кораблях нейтральных стран. Но их количества оказалось явно недостаточно, и защитникам крепости выдавали по банке на троих.

Куда больше тушенки было съедено во время Первой мировой войны. Не только офицеры, но и генералы русской армии потом вспоминали, что подмерзшая тушенка была едва ли не лучшим из того, что можно было съесть в ледяном блиндаже страшной холодной зимой 1916–1917 годов. Сделанных до Первой мировой и в ее ходе запасов хватило даже красноармейцам и белогвардейцам. И будущие большевистские военачальники так к ней пристрастились, что после гражданской войны производство тушенки возобновили по старым азиберовским рецептурам. Правда, в начале 1930-х годов, после коллективизации, во время которой резко сократилось поголовье скота, советская власть пошла на выпуск мясорастительных консервов. Народу объясняли, что мясо с фасолью куда полезнее обыкновенной тушенки. В 1931–1933 годах производство тушенки упало катастрофически. В 1931 году планировалось выпустить 11,9 млн банок, но подлинную цифру тогда так и не обнародовали, а в следующем году сделали только 2,5 млн, что для Красной армии было каплей в море. Для армии изготавливали только стандартную тушенку – по старой рецептуре. «Гражданскую» же разрешали делать из замороженного мяса. В армейской тушенке использовалась только говядина, выдержанная 48 часов после убоя. И именно поэтому военная тушенка всегда ценилась выше «гражданской» советскими людьми, даже не знавшими, чем эти продукты различались.

Перед Великой Отечественной войной в стране были созданы огромные запасы тушенки. Армейские склады и базы госрезерва находились главным образом в западной части СССР и по большей части были захвачены немцами. По некоторым данным, оставшиеся запасы были исчерпаны к 1943 году. Как утверждали многие ветераны, начиная с этого времени и до конца войны они уже не получали на фронте отечественной тушенки. А из американских мясных консервов им больше всего нравилась свиная тушенка, отдаленно напоминавшая отечественную.

После войны производство тушенки для армии продолжалось все по той же азиберовской рецептуре. И лишь в 1970-е годы начали появляться рационализаторы, пытавшиеся удешевить тушенку путем добавления в ее состав инородных белков. Правда, тогда эти белки были исключительно животного происхождения. А потом наступило время сои и неперевариваемых компонентов в жестянках с привычными надписями и ссылками на советские ГОСТы.

Молочные реки в жестяной банке // Гейл Борден и сгущенное молоко

О таких людях, как Гейл Борден, и о таких необходимых человечеству вещах, как сгущенка, сложено множество легенд. Согласно одной из них, Гейл Борден, возвращаясь морем домой в Америку с Лондонской выставки 1851 года, обнаружил, что морской болезни подвержены не только люди, но и коровы. Однако если люди еще могут превозмочь себя и работать, несмотря на плохое самочувствие, то коровы, страдая от качки, давать молоко решительно отказываются.

Всеядный самоучка

Гейл Борден был изобретателем. Делом его жизни были… сгущение и консервирование. Сам он говорил об этом так: «Я намереваюсь поместить картофелину в коробочку для пилюль, тыкву в столовую ложку, самый большой арбуз в соусник […]. Турки делали из акров роз розовое масло […]. Я собираюсь делать розовое масло из всего!» Так бы ему до конца жизни выпаривать да высушивать всякие продукты, не займись он молоком.

Под голодный плач детей Борден размышлял о том, нельзя ли обеспечить людей молоком в экстремальных ситуациях. Это была трудная задача, поскольку молоко – очень недолговечный продукт. Широко известным решением этой проблемы было изготовление сыра, но Борден поставил себе цель – найти способ сохранять именно цельное молоко. Сохранять путем сгущения.

Так на свет появилась сгущенка.

Сгущение вообще было навязчивой идеей Бордена. Опытам со сгущенкой предшествовали попытки Бордена сгущать кофе, чай, мясо и другие «полезные диетические продукты».

Гейл Борден родился в центральной части штата Нью-Йорк. Позже семья Борденов в поисках лучшей доли подалась на Запад. Достигнув совершеннолетия, Борден пошел было в школу работать учителем математики (дело было в штате Миссисипи), но, поссорившись с администрацией, уволился. Затем он самостоятельно обучился топографии, и в 1829 году знаменитый основатель штата Техас Стивен Фуллер Остин, в честь которого была названа первая столица штата, назначил его официальным топографом. А в 1835 году, когда штату понадобилась газета, неутомимый Борден вместе с приятелем основал ежедневную газету «Телеграф энд Техас реджистер».

Это была десятая по счету газета, основанная в Техасе, но первая, которой удалось продержаться на плаву дольше двух лет. Однако обычные беды провинциальной прессы – скучные новости, жалкие материалы, подписчики, которых невозможно найти и которые не платят, когда их находят, – вынудили Бордена искать дополнительную работу. И он стал официальным печатником Техасской республики. Техасская декларация независимости была впервые напечатана на его станке.

Через год после этого Борден переехал на остров Гальвестон, где работал сборщиком налогов, помогал разбивать новые улицы, продавал городские земельные участки и т. д. и т. п.

Но самое главное – он изобретал. Изобретал все, что приносило пользу и выгоду. Его «движущийся купальный павильон» позволил местным дамам купаться там, где им хочется. Его свадебным подарком жене был сделанный им собственноручно обеденный стол с вращающимся центром, при помощи которого блюда могли доставляться любому едоку.

Кроме того, он сконструировал пароход, приводимый в движение не винтом или гребным колесом, а приводным ремнем во всю длину киля, снабженным лопастями. Наиболее же выдающимся изобретением Бордена была его «земноводная машина» – снабженный парусом фургон для переселенцев. На нем можно было передвигаться как по суше, так и по морю. Когда Борден демонстрировал аппарат землякам, судно отплыло от берега в глубь залива. Но, к сожалению, там перевернулось, и пассажиры попадали в воду. Замечательный проект был закрыт.

Голодный разум

«Я отказываюсь от идеи только в пользу лучшей идеи», – говорил Борден. Отказавшись от «земноводной машины», он занялся сгущением продуктов.

Случай, заставивший Бордена заняться этой проблемой, в свое время потряс Америку. В ноябре 1846 года 87 переселенцев попали в сильную метель в горах Сьерра-Невады и вынуждены были в полной изоляции прожить несколько недель, пока не пришла помощь. Выжили только 47 человек, – они съели остальных.

Для практически мыслившего Бордена этот случай стал не только поводом к размышлению о действенности нравственных законов в экстремальных условиях, но заставил задуматься об особых нуждах его соотечественников – жителей страны переселенцев, людей, вечно находящихся в пути.

«Необходимы и, значит, будут пользоваться спросом сгущенные, компактные продукты», – понял Борден. В 1850 году Борден выпустил книгу, в которой изложил целую философию сгущения, а заодно и рекламировал только что изобретенный им «мясной сухарь», аналог современного сублимата. Борден потратил шесть лет и почти все свое состояние – $60 тыс. – на продвижение продукта. Однако влиятельные поставщики свежего мяса в армию сделали честную конкуренцию нереальной. Были и другие проблемы. Многие жаловались, что борденовский сухарь уродлив на вид и совершенно пресен на вкус. Борден и сам признавался, что правильно готовить сухарь умеет только он.

Но прежде чем мясной сухарь потерпел поражение, Борден успел сделать изобретение, ставшее абсолютно необходимым людям и прославившее своего изобретателя. Он научился сгущать молоко.

Продуктивные страдания

К счастью, Борден не знал, что в Европе неоднократно пытались сгустить молоко. Результаты были настолько неудачны, что от этой идеи отказались. Но неосведомленный Борден был полон энтузиазма.

Сначала он пытался просто кипятить молоко в открытой кастрюле на песчаной бане, нагреваемой древесным углем, а затем добавлял коричневый сахар. Полученная жидкость действительно могла, не портясь, храниться месяцами, но была нетоварного темного цвета и пахла черной патокой. Негодность продукта была очевидна.

После нескольких месяцев раздумий Борден решил сгущать молоко в вакуумной кастрюле. Однако и здесь его ждала неудача: нагреваясь, молоко пригорало. Умные люди настоятельно советовали Бордену бросить пустую затею.

Почти два года Борден вел безуспешное сражение с молоком, пока однажды случайно не увидел, как кухарка смазывает жиром кастрюлю, чтобы пища не пригорала. Проделав ту же операцию перед выпариванием молока, Борден получил вещество, известное ныне каждому жителю планеты под названием «сгущенка».

Борденовский способ приготовления сгущенки был столь прост, что убедить членов патентной комиссии в Вашингтоне в том, что изобретено действительно что-то новое, оказалось трудно. Свое авторство Бордену пришлось доказывать доступным бюрократам языком – вооружась кипами схем и множеством письменных объяснений и рекомендаций. Добавив к этим бумагам некоторую сумму, Борден в конце концов убедил официальных лиц из патентной комиссии в том, что изобрел принципиально новый метод: выпаривания молока в вакууме.

Молочные реки

Сгущенное молоко сразу снискало коммерческий успех. Как гласит еще одна легенда, на поиск компаньонов, готовых вложить капитал в производство сгущенки, Борден потратил пять минут и пять центов. Словно в сказке, случайный попутчик Бордена, которого изобретатель угостил в дороге своим молоком, оказался богатым оптовым торговцем бакалейными товарами и владельцем крупной сети магазинов в Нью-Йорке. Придя в восторг от вкуса продукта, он тут же предложил Бордену контракт.

В 1858 году в деревне в 100 милях к северу от Нью-Йорка открылся первый в мире завод по производству сгущенного молока.

Борденовское сгущенное молоко появилось на нью-йоркском рынке очень вовремя. Нью-Йорк страдал от «молочной чумы». Газеты пестрели сообщениями о «молочных убийствах». Молоко, продаваемое в городе, называли помойным, потому что его давали коровы, пасшиеся на полях, куда сбрасывали отходы и сливали канализацию. Навоз и молоко перевозились в одних и тех же вагонах.

Нью-йоркцы только и говорили о том, что грязное молоко является причиной высокой детской смертности. Такое молоко практически не содержало жиров, а чтобы скрыть непривлекательный синий цвет, его окрашивали. Газеты писали, что больных коров удерживали подпорками, чтобы лишний раз подоить перед смертью. Один из официальных представителей молочной службы назвал городские «молочные помойки» «Везувием, извергающим невыносимое и отвратительное зловоние».

Новый товар – сгущенка – полностью изменил ситуацию. Благодаря предложенному Борденом чистому продукту объем продаж молока в Нью-Йорке увеличился в несколько раз.

Предвосхищая современную борьбу за качество, Борден ввел на своем заводе высокие требования к чистоте. Он рассылал по фермерским хозяйствам своих инспекторов с подробными инструкциями. На заводе не принимали молока от коров, которые отелились в последние 12 дней, требовали, чтобы перед дойкой вымя коровы было вымыто теплой водой, коровники были чистыми и навоз хранился далеко от места доения. Кроме того, завод принимал только охлажденное молоко.

Конечно, это внесло дополнительные сложности в жизнь фермеров. Но зато они получали гарантированного покупателя. Иными словами, Борден превратил молочного фермера в оптового торговца, которому не надо было больше торговать вразнос молоком, взбивать масло и делать сыр. Фермер, который заключал договор с Борденом и поставлял молоко соответствующего стандарта, мог сдавать весь товар на завод и получать чек от компании.

Молочная «Борден компани» внедрила и другие технические новинки. В 1875 году, через год после смерти Бордена, она стала торговать свежим цельным молоком. Молоко отпускалось в больших бидонах и разливалось в посуду покупателя. Такой способ продажи молока был, конечно, не слишком гигиеничным. И в 1885 году «Борден компани» под руководством Бордена-младшего начала выпускать молоко в бутылках. Но прошло еще десять лет, прежде чем бактериологический анализ стал неотъемлемой частью производства молока и начала широко применяться пастеризация.

«Делайте ваши проповеди краткими, выражайте мысли сжато», – советовал когда-то Борден священнику гальвестонской церкви. В своей книге он писал: «Мир меняется. В направлении сжатия. Даже любовники сейчас не пишут стихов или чего-то в этом роде и прочей чепухи. Они концентрируют все, что хотят сказать, я полагаю, в поцелуе. Было время, когда люди тратили часы на еду. У Наполеона она никогда не занимала более двадцати минут. Я управляюсь за пятнадцать. Люди почти утратили способность тратить время впустую».

Он был абсолютно прав. Теперь это совершенно ясно.

Пой, ласточка, пой! // Жан Мартель и коньяк Martell

Его называли на местный манер – Жан. Но юный приезжий, г-н Мартель, стараясь стать своим среди шарантских виноградарей и виноделов, в то же время сохранял в душе чисто английское уважение к двум вещам: работе без отдыха, work like a horse, и честной игре, fair play. Как оказалось, через 300 лет и то и другое пошло на пользу семье: коньячный дом Martell процветает, каждую минуту кто-то на планете открывает новую бутылку Martell… А литр самой доступной мартелевской марки VS стоит в duty-free около $25. Жан был бы доволен.

Вино дает хороший навар

Он родился в 1694 году на британском острове Джерси. Но главный местный бизнес – разведение тонкорунных овец, шерсть которых дала название знаменитому трикотажу, – не привлекал его. Чтобы руно стало золотым, надо было иметь земли – большие пастбища, которых он не унаследовал. А работать на другого он не хотел даже в юности. Из приличных занятий оставалась торговля. Переплыв пролив, Джон стал Жаном и занялся небольшим экспортом-импортом: вывозил на родину из плодородной Франции все, что можно было продать не избалованным климатом и изысканной едой англичанам.

Конечно, лучше всего пошло бы знаменитое французское вино. Но к этому времени уже давно стало ясно, что сухие вина плохо переносят путешествие – в море их мутит, и благородное бордо превращается в бурду. Впрочем, уже несколько столетий существовал способ возить алкоголь через море: вина делали креплеными, как херес или мадеру, а то и просто перегоняли в спирт, получивший название бренди (brandy – искаженное голландское «вареное вино»). Лучший бренди делали в городке Коньяк, что в провинции Шаранта.

В 1715 году Жан Мартель поселился в Коньяке и открыл свою фирму. Поначалу он просто скупал продукцию наиболее авторитетных самогонщиков Шаранты и Приморской Шаранты, подолгу выдержанную в бочках – сами французы не слишком жаловали «вареное вино», предпочитая ему свежеприготовленное, поэтому коньячные спирты здесь были в избытке, – и переправлял на родной Джерси. Бочки грузили на небольшие барки, по рекам они выходили в океан, и уже через неделю в английской таверне имеющий склонность к алкоголю эсквайр с удовольствием запивал баранью отбивную французским пахучим и сильнодействующим напитком.

Так сложились основы маркетинговой политики Мартеля на столетия вперед: качественный продукт и упор на экспорт.

То и другое требовало жесткости в ведении дел и не позволяло хозяевам вести роскошную жизнь. Сегодня, стоя на кухне или в гостиной домика Жана Мартеля (окруженный коньячными складами, построенными тогда же, дом сохранен как реликвия), понимаешь, как создавались old money («старые деньги»), заслуженно уважаемые в мире. Они не вылетали из земли с нефтяной струей, не прилипали к рукам при «прокручивании» казенных ассигнований – год за годом, столетие за столетием их «выращивали» тяжким трудом и постоянной экономией. Простой дубовый стол с кувшином вина, куском сыра и блюдцем орехов – завтрак основателя династии. Бювар, набитый долговыми расписками соседей и подрядчиков, сильно поношенные сапоги и треуголка, в которых хозяин объезжал виноградники и винокурни. И на бюро – письмо на родину, полное достойной гордости: «Могу без пустой похвальбы утверждать, что мое предприятие – одно из самых успешных в здешних краях…» Шел шестой год существования коньячного дома «Мартель».

Сегодня, почти через 300 лет, дело принадлежит той же семье. Его возглавляет 55-летний Патрик Мартель, загорелый и седовласый любитель рыбалки и лыж, регби и скачек, заслуженный персонаж международного высшего света. Но гены крепки. Больше всего Патрик оживляется, когда речь заходит о сохранении качества продукции и расширении рынков.

Главное – никакой рационализации

В 1728 году Жан Мартель купил земли и здания в коньячном районе Гатебурс. С тех пор здесь и находится «дом основателей», где по сей день расположены главные офисы фирмы. Дела шли все лучше, никто уже не называл продукцию Мартеля просто бренди. На экспорт шел Cognac Martell VS, то есть very special («совершенно особый» по-английски), что свидетельствовало об основной ориентации сбыта. Английское дворянство просто помешалось на прекрасном французском напитке, и даже более или менее зажиточные простолюдины позволяли себе пропустить стаканчик. Так что для поддержки отечественного производителя британские власти стали поощрять собственное самогоноварение, чем способствовали появлению дистиллерий едва ли не в каждом шотландском и ирландском дворе и, соответственно, разнообразию на рынке виски, а также спаиванию пролетариата. Но истинные джентльмены пили Martell, хвалили французское качество, и с каждого глотка благородного напитка капал пенни или сантим в сундук стареющего в довольстве и процветании Жана.

Он умер, немного не дотянув до шестидесяти, и оставил безутешной вдове Рашель и сыновьям Жану и Фредерику прекрасно налаженное дело и наследственный дар ведения бизнеса.

Самым главным в науке, которую старик преподал наследникам, было умение сохранять технологическую традицию, ни в коем случае не заменяя ее новшествами, как бы соблазнительны они ни были. Правил было немного, но они были непоколебимыми.

Во-первых, спирт. В коньячный спирт для Martell перегоняется вино только с виноградников четырех областей: Бордери, Гран-Шампань, Пти-Шампань и Фэн-Буа. Смешивание этих спиртов, причем Бордери дает в основном вкус, а Шампань – крепость, и создает коньяк Martell.

Во-вторых, бочки, в которых спирт выдерживается до 30, а то и до 50 лет. Их делают полностью вручную из дуба, растущего в областях Тронсе и Лимузен, и только из него: его структура позволяет части коньяка при хранении испаряться, отчего оставшийся коньяк делается золотистым и приобретает именно коньячный запах. Каждую бочку от начала до конца – от обстругивания дубовых клепок до стягивания обручами над костром (намоченная древесина легче сгибается над огнем) – делает один бондарь. Бочка стоит около $500, мастер получает за нее около $30. За смену он делает около десятка. Отличная работа, ею гордятся и дорожат.

В-третьих, смешивание спиртов различного происхождения и возраста. Как смешивать, знает только один человек в компании, мастер купажа, гений обоняния. Занятие это, как и руководство компанией, наследственное. Мартелей во главе фирмы к сегодняшнему дню сменилось восемь поколений, а купажеров – семь, включая нынешнего обладателя драгоценного носа Патрика Рагюно. В хорошем коньяке около 50 компонентов. Патрик может обнаружить по запаху отсутствие или избыток любого.

В-четвертых, никаких отступлений от предыдущих трех. А чтобы следование канону было гарантированным, надо быть уверенным в каждом этапе. Поэтому виноградники – собственные, 270 га в Шаранте, где Мартель сегодня – крупнейший землевладелец. Плюс 2500 более мелких виноградарей, многие из которых работают на Дом почти 300 лет. Поэтому дубовые леса свои, свои лесопильни, бондарные мастерские. Поэтому только собственные винокурни плюс еще 13 заводов под мартелевским контролем технологии. И конечно, никаких технологических перемен: медные котлы, нагреваемые газовыми форсунками, медные змеевики… Разве что процесс теперь контролирует не дегустатор, еще недавно на вкус определявший крепость выходящего из гигантского самогонного аппарата спирта, а настроенный на точное время перегонки компьютер. И свои склады, где коньячный полуфабрикат хранится десятилетиями, обязательно на уровне земли – уходящие в полутьму ряды бочек с меловыми пометками года и сорта. И среди них один, называемый Paradis («райский»), в котором выдерживаются 50-летние драгоценные жидкости. В это хранилище Морис Мартель, глава фирмы в конце XIX – начале XX века, известный тем, что никогда не снимал шляпу, входил, обнажив голову…

Вот, собственно, и все, что нужно для того, чтобы сделать самый, пожалуй, знаменитый и дорогой алкоголь в мире: три века работы и уважение к обычаям предков. У любого, кто хочет всерьез заняться настоящим семейным бизнесом, 300 лет впереди.

Chateau de Chanteloup («Дом поющего волка»), семейный замок Мартелей, стоит в ближнем пригороде Коньяка. Прямо напротив ворот, за шоссе, начинаются виноградники.

Замок достоин отдельной экскурсии: на первом этаже, в синей библиотеке поблескивают янтарем на курительном столике недорогой Martell VS и гораздо более приличный Martell Medaillon VSOP. В кремово-зеленоватой гостиной на сервировочной тележке сияет золотом роскошный Martell Noblige и уже совершенно заоблачный Martell Cordon Bleu. В кожаной бильярдной кто-то оставил початую бутылку, точнее, хрустальный графин невообразимого Martell XO Supreme… Для семи утра выбор более чем неплох, поэтому – от греха подальше, на лужайку. Пруд сверкает, белые и черные лебеди демонстрируют сходство своих шей со змеевиками, которые так и называются – swan’s neck. В дальнем углу парка жужжат электрические пилы: рабочие ликвидируют последствия зимнего бурелома. Вдохнув полной грудью свежий воздух, можно понять, что пьянеешь отнюдь не от прохлады: в атмосфере явственно чувствуется присутствие чего-то более существенного. «Доля ангелов»! – вспоминаешь вдруг… и чувствуешь себя одним из этих неземных созданий.

Долей ангелов называют в здешних краях то самое испарение, которое уходит сквозь дуб бочек. Мартель хранит в своих погребах 210 тыс. бочек, то есть примерно 140 млн бутылок. Ангелам достаются 2%. Они неплохо живут – 3 млн бутылок классного коньяка ежегодно. Вряд ли они ищут другое поселение. Во всяком случае, в Коньяке уверены, что уж ласточки-то точно возвращаются сюда год за годом и постепенно приобретают золотой цвет от парящей над провинцией выпивки. Золотую птичку, естественно, Мартель и выбрал своей эмблемой…

А после ужина подали Martell L’Or в хрустале, отделанном настоящим золотом, и L’Art de Martell, выпущенный в 1997 году в количестве, понятное дело, 1997 пронумерованных бутылок. Каждая стоит примерно $2 тыс.

Один глоток – и ты понимаешь, что тут действительно мог бы запеть даже волк.

Новое поколение выпивает с пепси

Бизнес шел все лучше и лучше. Верные британцы пили исправно, а уже в 1797 году затребовал партию коньячного спирта (eaux-de-vie, «вода жизни») первый потребитель из России. Компания J&F Martell (по именам наследников основателя) неуклонно увеличивала продажи, XIX век прошел неплохо. Благородные русские понемногу начали соперничать в закупках с англичанами. К примеру, Александр III затребовал в 1883 году два ящика по 250 л в каждом. Судя по тому, что мы знаем о привычках балканского героя, большую часть сам и употребил… Были, конечно, и трудности. В 1813 году Наполеон допрыгался до континентальной блокады, но репутация Мартеля сделала свое дело: Дом получил лицензию от британской короны, и бочки поплыли к противнику, в Англию. В 1881 году на Коньяк обрушилась чума, пришлось почти на год установить карантин, коньяки остались тихо стареть в хранилищах… Но в целом дело двигалось почти без сбоев. Богатые и изысканные люди учились все лучше разбираться в благородном напитке, Мартель делал все более утонченные купажи. Появление Cordon Bleu в 1912 году порадовало коньячную общественность – выше этого достижения, казалось, были только ангелы.

Однако демократия наступала стремительно. После Первой мировой войны народ пристрастился к американской моде – к коктейлям. Аристократическую манеру принять рюмочку XO после обеда начали утрачивать даже аристократы. К тому же Россия перестала заказывать напитки к императорскому двору.

К середине 80-х годов полностью опростившегося ХХ века ситуация стала невеселой. В Европе и даже в богатой Америке все больше напирали на дешевый VS, дорогие марки продавались так себе.

Именно в это критическое время молодой наследник и председатель совета директоров Патрик Ф. Мартель, получивший хорошее образование на земле предков (в Лондонском колледже экономики) и уже успевший поездить по всему миру для изучения конъюнктуры, проявил генетическое деловое чутье и решительность. Он сделал ставку на азиатские рынки, резонно предположив, что быстро богатеющие сингапурцы, гонконгцы, малайзийцы, тайваньцы и даже просто «новые китайцы» из быстро модернизирующейся коммунистической Поднебесной захотят приобщиться к вершинам европейской алкогольной цивилизации. И он оказался абсолютно прав. Уже к концу 1990-х годов в Азии покупали 70% Martell VSOP, 29% еще более дорогих марок и только 1% дешевого VS, в то время как в Европе и даже в Америке соотношение было обратным.

Такой современный подход заинтересовал мощнейшего мирового дистрибьютора алкоголя Seagram’s. В 1988 году «Мартель» вошел в эту компанию. Говорят, что за 8 млрд – долларов или франков, узнать невозможно.

А компания шла все дальше. Американцы, решили в Коньяке, тоже люди, хотя суют лед в любой напиток и норовят все разбавить кока-колой. Они хотят пить VS, доливая в него пепси или даже пиво, набивая высокие стаканы до конца льдом? OK, будет им long drink. Деньги не пахнут, даже если они пахнут испорченным коньяком. И «Мартель» начал новую маркетинговую кампанию. Золотая ласточка рванула через Атлантику и закружилась над Манхэттеном и Лос-Анджелесом, над новым поколением потребителей древнего золотого напитка…

Настоящий шотландский // Джеймс и Джон Чивасы и виски Chivas Regal

В Шотландии все овеяно легендой – будь то озеро Лох-Несс или клан Маклауд, клан бессмертного Горца, борющегося с темными силами. Есть свое предание и у семьи Чивасов, фамилия которых красуется на бутылках знаменитого виски. Мол, своим успехом Джеймс Чивас обязан тому, что почти полтора века назад нарушил главную заповедь выпивающего человека – «не мешай напитки». Как бы то ни было, но с той поры самыми продаваемыми сортами стали виски blended, то есть «смешанные».

Торговцы от сохи

Шотландское слово chivas восходит к древнекельтскому seims («узкое место», «устье реки»). Так называлась местность на северо-востоке Шотландии, где в Северное море впадает река Ис, берущая свое начало в Грампианских горах. Издревле выходцы из этих мест носили фамилию Чивас. Шотландцы произносят ее как «Шиэвас», смакуя гласные, словно горная река неспешно журчит по камням. Двести лет назад жил здесь потомственный земледелец Роберт Чивас, у которого было 12 детей. Десять сыновей, достигнув совершеннолетия, как водится, один за другим покинули отчий дом. Старший брат Уильям стал шкипером на торговом судне, и судьба понесла его к берегам Индии, Цейлона и Японии. А Джеймс и Джон подались в город Абердин, чтобы посвятить себя торговле.

Портовый Абердин в начале XIX века развивался даже быстрее, чем шотландская столица Эдинбург, во многом благодаря своему географическому положению: близость города к морю располагала к товарообмену. В Абердин свозили зерно, шерсть и продукты с Хайленда – северных районов Шотландии, сюда же приходили с континента и из колоний суда, трюмы которых ломились от товаров. Только с 1801 по 1841 год население Абердина выросло с 27 тыс. до 63 тыс. человек.

Сначала пути Джона и Джеймса Чивасов в Абердине разошлись. Джон устроился в крупную одежную лавку, дослужился до управляющего и в конце концов открыл свое дело – стал шляпным мастером. Джеймс же нанялся продавцом в дорогой продовольственный магазин Уильяма Эдварда на улице Кастл-стрит. Он прилежно торговал шотландским сыром, ветчиной, маринованными говяжьими языками, а также заморской экзотикой – чаем и кэрри. Усердие Джеймса не осталось незамеченным, и в конце концов хозяин магазина Эдвард сделал его партнером по бизнесу. Главное, чему научил Джеймса его опытный коллега, – товары должны быть только высочайшего качества, а покупатель в магазине – царь и бог.

В 1839 году преуспевающие компаньоны переехали на Кинг-стрит, 13 (число это еще сыграет свою роль в судьбе компании). Это был магазин новейшего устройства – большая торговая площадь, просторные подвалы для хранения пива, вина и других напитков.

Да здравствует королева!

В 1842 году Шотландию впервые посетила молодая королева Виктория. Ей так понравились эти места (холмистые пейзажи, пастбища, виды на море, многочисленные речушки и озера, неспешное, почти курортное течение жизни – и в то же время близость цивилизации), что на следующий год она приехала сюда вновь, а при королевском дворе появилось понятие «шотландские каникулы». Вскоре Виктория купила замок и поместье Бэлморал, которые благоустроила так, чтобы они годились для светских утех и развлечений – охоты, конной езды, балов и морских прогулок. Вслед за королевой потянулась свита, и Шотландия стала входить в моду.

Свежий морской воздух и праздное времяпрепровождение возбуждали аппетит – для королевских вечеринок требовалось все больше вина и закусок. Оказалось, что удовлетворить гастрономические вожделения знати способен лишь магазин на Кинг-стрит, 13.

В августе 1843 года Чивас получил письмо: лорд Ливерпульский сообщал, что «королева Виктория дарует Джеймсу Чивасу милость стать поставщиком продуктов двора Ее Императорского Величества». С той поры такие письма (сейчас бы их назвали контрактами) приходили на Кинг-стрит, 13 ежегодно. Примеру королевы последовали герцогиня Кентская и принц Уэльский.

После смерти Уильяма Эдварда бизнес перешел к Джеймсу. Он начал практиковать такой удобный для клиентов вид услуг, как индивидуальный заказ. Сохранилась записка от герцога Эдинбургского, страдавшего ревматизмом, в которой тот просит Чиваса помимо провизии прислать ему несколько пар шерстяных носков. Джеймс Чивас снискал себе славу безотказного исполнителя самых невероятных поручений. Лорд Абердинский, например, доверял ему приглашение оркестра для бала, а когда нужно было доставить морем такую диковинку, как пианино, операцию поручили бизнесмену с безупречной репутацией – Джеймсу Чивасу.

Магазин на Кинг-стрит, 13 рекламировал себя так: «Все, что может понадобиться богатой семье». Клиентов становилось все больше, их запросы росли. И Джеймс Чивас пригласил в компаньоны родного брата Джона, преуспевающего шляпного мастера. В 1857 году магазин на Кинг-стрит, 13 украсила вывеска: Chivas Brothers.

Пить в одиночку бывает полезно

Важной частью ассортимента магазина братьев Чивасов был виски. Хотя этот напиток был весьма популярен в Шотландии, в Англии к нему относились скорее скептически. В 1836 году королевская комиссия в своем ежегодном отчете заключила: «Значительного спроса на виски в чистом виде не существует. Самым популярным напитком среди богатых мужчин в Англии остается бренди. Виски считают недостойным дворянина питьем».

Но к 1860-м годам ситуация изменилась. Причин тому было три. Во-первых, викторианская мода на Шотландию и все шотландское достигла апогея. Во-вторых, французские виноградники поразила какая-то зараза – бренди, коньяки и вина не то чтобы исчезли вовсе, но вздорожали неимоверно. В-третьих, ирландец Коффи придумал и запатентовал новый способ получения спирта из зерна, который позволял быстро производить дешевый виски.

Шотландский напиток стал альтернативой коньяку (кстати, считают, что первоначальным значением слова whisky было «вода жизни»). Причем особенно ценился виски, который делали в окрестностях Абердина. Местность здесь холмистая, и потому вода кристально чистая, отчего местный скотч обладает мягким вкусом – в отличие от виски из других районов Шотландии, где торфяные почвы через воду передают напитку свой резкий запах.

Известно, что вкус и запах виски зависят от множества нюансов: от качества зерна, от способа его соложения, от воды, наконец, от того, в какой бочке и как долго его выдерживали. Джеймс Чивас знал о виски практически все.

Как-то раз после окончания рабочего дня, закрыв магазин, Джеймс спустился в подвал, где хранилось множество бутылок с виски, и решил пропустить рюмочку-другую. Сначала из одной бутылки, потом из другой, потом из двух разом. Третья рюмка показалась ему вкуснее предыдущих, и он записал номера бутылок и пропорции смеси. Так происходило каждый вечер.

Неизвестно, сколь долго продолжал Чивас свои эксперименты, но журнал с записями получился увесистым. В конце концов на свет появились первые два сорта смешанного (blended) виски девятилетней выдержки – Royal Glendee и Royal Strathythan. Покупателям новинка понравилась. Уже к концу 1860-х годов Чивас начал получать заказы со всех концов Соединенного Королевства. Эти два сорта стали приносить компании самую большую прибыль, в числе почитателей оказались пожилой Чарльз Диккенс и молодой Уинстон Черчилль.

Пьяное дело

Джеймс Чивас оставил своим четверым детям процветающее дело. Перед смертью, в 1886 году, он купил поместье Колти, а при нем целую деревню, открыл сеть магазинов.

Хотя у детей был хороший стартовый капитал, дело отца решили продолжить только два сына – Джеймс и Александр. Однако Джеймс Чивас-младший не унаследовал деловой сметки отца. Наделав долгов, он отправился искать счастья за океан. Там история повторилась, и Джеймс, вернувшись, потребовал продать свою долю в деле, чтобы расплатиться по долгам. Последовала серия судебных тяжб, о результатах которых, как и о дальнейшей судьбе Джеймса Чиваса-младшего, история умалчивает.

Александр Чивас был куда серьезнее брата. Еще при жизни отца он стоял в магазине за кассой, ездил изучать виноделие во Францию, Испанию и Португалию. Александр начал активно экспортировать виски в британские колонии – Канаду и Индию. Но карьера его была недолгой: в 1893 году в возрасте 37 лет он умер от загадочной инфекции горла. Компанию Chivas Brothers унаследовала его жена – оказалось, лишь на три дня. Не перенеся смерти мужа, она последовала за Александром.

Поскольку прямых наследников не было, торговый дом Chivas Brothers перешел к генеральному менеджеру Александру Смиту и мастеру-блендеру Чарльзу Говарду.

Мастер-блендер до сих пор главное (и весьма высокооплачиваемое) лицо в компаниях, производящих виски. Это примерно то же самое, что человек-нос в парфюмерных компаниях. Именно блендер, оценивая вкус и запах виски, смешивает разные его сорта, чтобы получить новый, фирменный.

Чарльз Говард продолжил традиции вискосмешения, поиск новых оттенков вкуса, и в 1909 году компания выпустила свой самый известный сорт – Chivas Regal (правда, тогда этот виски был 25-летней выдержки, а не 19 или 18-летней, как сейчас). Бутылка запечатывалась португальской пробкой, заливалась красным сургучом, а надпись на этикетке гласила: «Производители являются поставщиками двора Его Величества короля Георга V и Ее Величества королевы Александры» (вдова Эдуарда VII).

«Человек-виски»

Виски Chivas Regal попали на американский континент в самый разгар борьбы жителей Штатов за трезвость. Сухой закон, впрочем, не запрещал гражданам США посещать соседнюю Канаду. А власти этой страны не имели ни возможности, ни желания запрещать американцам покупать и распивать спиртное. Чем ожесточеннее правительство США боролось с зеленым змием, тем лучше шли дела у канадского виноторговца Сэма Бронфмана. Если перевести его фамилию с идиш, то получится что-то вроде «человек-алкоголь» (или – с учетом его дальнейшей судьбы – «человек-виски»). У канадца с малороссийскими корнями и такой говорящей фамилией помимо личного пристрастия к спиртному имелось огромное желание разбогатеть на торговле этим товаром. Сэма интересовало все, что было связано с производством виски, и он отправился на стажировку в Шотландию. Поездка была ненапрасной: вернувшись, Бронфман построил собственный завод по производству виски в Онтарио, а заодно в 1928 году прикупил и канадскую фирму Seagram, специализирующуюся на производстве джина.

В одно прекрасное утро 1933 года, когда в Америке отменили сухой закон, у Бронфмана было все, что нужно: поставщики сырья, налаженное производство, отработанная система сбыта, отменное знание рынка, прекрасные отношения с клиентами.

В это время компания Chivas Brothers переживала далеко не лучшие времена. Пожар, который случился на Кинг-стрит, 13 (вот она, магия числа!), уничтожил магазин, а главное, подвалы и склады, где хранились многолетние запасы выдержанного спирта для приготовления виски. Незадолго до своей смерти в 1936 году последний из продолжателей дела Чивасов – Чарльз Говард – продал компанию некоему Уильяму Митчеллу за £155 тыс. А в 1949 году канадский миллионер Сэм Бронфман, владелец компании Seagram, выложил за Chivas Brothers £85 тыс. Но это уже совсем другая история.

Пожалуй, за всю свою жизнь Джеймс Чивас допустил лишь одну промашку. Как-то раз, выполняя королевский заказ, он не проследил, в какие бутылки разлили виски. Когда он увидел бутылку из партии, которую уже отправил ко двору, его охватил ужас. Дно пузатой бутыли было сделано столь топорно, что она не могла твердо стоять на столе и начинала вращаться от прикосновения. Однако королева сочла это даже забавным. Именно так появился на свет сорт виски Revolve (его выпускают и по сей день, причем разливают в такие же «верткие» бутылки). Во всяком случае, такова легенда.

Темное дело // Артур Гиннесс и пиво Guinness

История торговой марки Guinness началась, как гласит предание, в 1759 году, когда Артур Гиннесс, сын Ричарда Гиннесса, управляющего имением архиепископа Артура Прайса, получил в наследство от его высокопреосвященства £100 и взял в аренду на 9 тыс. лет (!) захудалую пивоварню возле ворот Святого Джеймса в Дублине. По другим сведениям, архиепископ оставил своему тезке не £100, а £50. Как бы то ни было, £50 были по тем временам очень большими деньгами, и молодой пивовар распорядился ими с толком.

Есть и другие варианты дальнейшей истории пивоваров Гиннессов, очень, впрочем, похожие, их можно найти в Интернете, набрав в любой поисковой машине эту фамилию – хоть по-русски, хоть по-английски. Помимо массы апокрифических сведений типа байки об английском офицере, смертельно раненном под Ватерлоо, испившем кружку пива Гиннессов и чудесным образом выжившем, там имеется описание первого маркетингового шага Артура Гиннесса. В 1799 году он решил варить вместо дешевого эля темный сладковатый портер (любимый напиток лондонских носильщиков портшезов – porters), который пришелся по сердцу более состоятельным англичанам.

Вторым знаковым событием для клана Гиннессов стало акционирование в 1886 году их бизнеса, бывшего до этого чисто семейным предприятием. Потомок простого пивовара Артура Гиннесса сэр Эдвард Сессил Гиннесс, первый граф Иви, выставил на продажу 49% акций и разом увеличил на £6 млн капитал компании. Теперь она называлась Arthur Guinness’Son & Co., Ltd., ее по-прежнему возглавляли сменявшие друг друга Гиннессы, но постепенно члены фамилии превращались в живую иллюстрацию торговой марки. В послевоенные годы руководство бизнесом окончательно перешло в руки профессиональных управляющих. Последних тщательно подбирали из мировой элиты менеджеров, соблазняя астрономическими зарплатами и долями акций, но все равно это были всего лишь наемные работники. И то, что случилось ровно через 100 лет после акционирования, рано или поздно должно было случиться.

Убийца Эрнест

В конце 1970-х годов дела компании шли из рук вон плохо, и уже велись переговоры о ее продаже. В 1981 году третий граф Иви, потомок основателя семейного бизнеса Артура Гиннесса, предпринял отчаянную попытку спасти предприятие. Он переманил к себе менеджера Nestle по маркетингу, 50-летнего австрийца Эрнеста Сондерса, назначив ему оклад в £0,5 млн в год.

Агрессивный американский деловой стиль нового управляющего, как злословили в Сити, не сулил респектабельной компании ничего хорошего. Тем не менее все признавали, что Сондерс в буквальном смысле спас Гиннессов от краха. Он даже расширил дело, ухитрившись прикупить компанию Arthur Bell & Sons, одного из двух ведущих производителей шотландского виски. Эрнеста Сондерса прозвали в Сити Deadly Ernest – Убийцей Эрнестом – за его манеру без лишних разговоров разгонять дочерние предприятия Гиннессов, чтобы сосредоточить капиталы на главном направлении.

В 1986 году пришел черед и другого, еще более крупного производителя виски – Distellers Co. В январе 1986 года Guinness, словно удав, заглотила Distellers, стоившую $4 млрд – в два раза больше, чем сама Guinness со всеми потрохами. Однако, несмотря на признанные всеми коммерческие таланты Сондерса, хозяева сети английских супермаркетов из Agryll Group – главные противники Гиннессов в борьбе за марки Johnnie Walker и Dewar’s – заявили, что здесь дело нечисто. Оба конкурента предлагали Distellers Co. в качестве уплаты собственные акции, и как раз во время переговоров бумаги Гиннессов, надо же такому случиться, круто пошли в гору. В результате Distellers Co. решила не мудрить и отдалась более удачливому соискателю ее приданого.

Афера

Крики «Обманули!», доносившиеся из Agryll Group, возможно, так и остались бы гласом вопиющего в лондонском Сити, но, к несчастью для Гиннессов, шум услышали за океаном, в США, где в отличие от Великобритании существует Security Exchange Council (SEC), своего рода комитет по обороту ценных бумаг. Он состоит из пяти джентльменов, задача которых – строго следить, чтобы на фондовом рынке США было все по-честному. А в данном случае возникли серьезные сомнения в безупречности сделки с точки зрения закона.

Оказалось, багамское отделение швейцарского банка Leu через инвестиционный фонд Hudson, принадлежащий американским брокерам Деннису Ливайну и Айвену Боески (по кличке Иван Тенор), скупило 41 млн акций Guinness на $190 млн. А учитывая то, что председателем совета директоров банка Leu сидел Артур Фюрер, до этого бывший в Nestle боссом нынешнего управляющего Guinness, картина вырисовывалась интересная. Члены SEC вызвали для беседы Ливайна и Боески.

На вопросы этой организации принято отвечать без утайки, и к середине ноября 1986 года выяснилось, что некая дочерняя структура Гиннессов перевела в швейцарский банк Leu $75 млн на так называемый медвежий счет неопределенного назначения. То есть Guinness заранее внесла депозит на покрытие убытков банка, если какие-нибудь акции, которые он купит, упадут в цене. Какие именно, догадаться было нетрудно. Виктор Маккол, аналитик лондонской брокерской фирмы Kleinwort Grieveson, с чисто английским юмором выразился в том духе, что объяснить подобный размер и предназначение инвестиции в терминах добропорядочного бизнеса никак невозможно.

Также выяснилось, что сразу после объявления тендера на Distillers Co. в США нашелся еще один любитель акций Гиннессов. Rapid-American Corporation, контрольный пакет в которой принадлежал Мешуламу Риклису, известному в Нью-Йорке своими экстравагантными нарядами и женой – актрисой Пиа Задорой, одним махом приобрела бумаги Guinness на $17,6 млн. Правда, господин Риклис имел все основания озаботиться судьбой Distillers Co., ибо «дочка» Rapid-American Corporation – компания Schenley – была главным дистрибьютором шотландского виски Dewar’s в США. А после покупки Distillers Co. стала еще и американским дистрибьютором джина Gordon’s, права на продажу которого принадлежали Guinness. Придраться к «благодарности» в такой форме было трудно, но плохо выглядело то, что Риклис, купив более 5% акций Guinness, забыл объявить об этом во всеуслышание, как это полагается по английским законам. Он объяснил это тем, что, будучи американцем, не знал о подобных правилах, чему, разумеется, никто не поверил. В конце ноября 1986 года к расследованию аферы с бумагами Guinness подключилось министерство торговли Великобритании.

Один из лидеров лейбористов в парламенте Робин Кук прямо заявил, что во всем виновато правительство тори, поскольку его политика создала в Сити атмосферу вседозволенности. Консерваторам оставалось лишь делать хорошую мину при плохой игре. Член парламента от тори – сэр Питер Тапселл признал, что «для простого гражданина система саморегулирования рынка ценных бумаг означает защиту крупными игроками на рынке своих собственных интересов». И хотя рядовые владельцы бумаг Guinness ни на что не жаловались, а напротив, радовались, что они резко пошли в гору, скандал разразился нешуточный. Ведь получалось, что Guinness тайком, через подставных лиц, скупала свои акции, чтобы те выросли в цене, в результате чего ей и досталась Distillers Co.

Таким образом, главный принцип рынка ценных бумаг был втоптан в грязь. Теперь уже никто из рядовых акционеров не поверил бы, что акции растут или падают в цене в зависимости от успехов компании, которой он доверил свои кровные, а не в в угоду корыстным интересам крупных акционеров, которые, блюдя их, покупают акции у самих себя.

В январе 1987 года Эрнест Сондерс и еще шестеро высших менеджеров Guinness подали в отставку. Четверо из них во главе с Сондерсом пошли под суд за мошенничество. Свою вину они отрицали. В расследовании участвовали службы безопасности министерства торговли Великобритании, Лондонской фондовой биржи, Английского банка (Bank of England), компании Lloyd’s и, разумеется, представители Скотланд-Ярда – спецподразделения по борьбе с мошенничествами. Суд, проходивший в Лондоне с мая по август 1990 года, признал Сондерса и его сообщников виновными по 28 из 29 пунктов обвинения, включая воровство, заговор с целью обогащения, двойную бухгалтерию и прочие смертные финансовые грехи. Сондерса приговорили к пяти годам тюрьмы, остальным дали меньшие сроки. В США же один из совладельцев фонда Hudson, Айвен Боески, получил свои три года еще 1988 году.

Выздоровление

Репутация Guinness оказалась серьезно подмоченной. Выход был один – вести дела так, чтобы вернуть былую респектабельность, доказать, что афера управляющего – не более чем досадный эпизод в двухвековой истории солидной компании. Потомок Артура Гиннесса – президент компании лорд Иви с этим справился.

Временный председатель совета директоров Guinness сэр Норман Марфарлан переманил из Grand Metropolitan group, конкурентов Гиннессов по спиртному бизнесу, тамошнего заместителя председателя Энтони Теннанта, который и возглавил управление компанией. В команду классического английского топ-менеджера Теннанта (Итон, Кембридж, военное образование и короткая, но героическая служба в элитном подразделении спецназа Scots Guards в Малайе) вошли Энтони Гринер и Брайан Бальдок, ставшие его заместителями. Основной задачей Бальдока было, по его собственному выражению, «строительство крепостной стены вокруг компании». А Гринер, перешедший к Гиннессам в 1987 году с поста исполнительного директора Dunhill, находился за пределами крепости в свободном поиске.

В отличие от Эрнеста Сондерса, любившего внешние эффекты и раздававшего интервью направо и налево, новая команда была закрыта для прессы. Но дела ее говорили о многом.

В 1988 году виски принесло компании 1,4 млрд долл., причем впервые в истории Johnnie Walker марку Red Label опередила по продажам более выдержанная и дорогая Black Label. Пиво от Guinness и производимые под ее контролем крепкие напитки успешно продвигались на мировом рынке. Компания вышла в лидеры даже в тех странах, где ранее безраздельно властвовали местные спиртные короли – Baccardi (Испания), Underberg K. G. (Германия), Siegenthaler (Швейцария), Blandy’s (Португалия).

Основным методом Теннанта было не поглощение фирм-конкурентов, а привлечение их в союзники путем эквивалентного обмена частями капиталов – «наведение мостов», как называл это Теннант. Злые языки утверждали, что с помощью таких мостов капиталы партнеров Guinness рано или поздно перейдут к ней. Как бы то ни было, объединение в 1989 году капиталов (по 24% с каждой стороны) Guinness и крупнейшего во Франции открытого акционерного общества парфюмерно-алкогольного профиля Moet Hennessy Louis Vuitton (LVMH) привело к увеличению доходов Guinness на 33%, а LVMH – на 46%.

Внутри французской компании тлел конфликт отцов и детей: один из самых крупных акционеров LVMH Бернар Арно (сорока одного года) пытался удалить из компании 78-летнего Анри Ракамье, председателя совета директоров отдела аксессуаров LVMH. Ветеран всячески тормозил дальнейшее слияние капиталов с Guinness: мол, дай англичанам палец, они всю руку оттяпают. Многие с интересом наблюдали, как поведет себя в этой ситуации руководство Guinness. Возможно, в старые времена Гиннессы помогли бы LVMH избавиться от старого ворчуна каким-нибудь малокорректным способом, но компания вела честную и открытую игру – то ли памятуя об истории с Сондерсом, то ли вследствие английского воспитания Энтони Теннанта.

В 1992 году Энтони Теннанта на посту председателя совета директоров сменил его заместитель Энтони Гринер. Стратегия Guinness – «мирное» объединение капиталов с конкурентами – не изменилась. Тем более что теперь это полностью соответствовало интеграционным процессам внутри Евросоюза и вообще тенденции глобализации мировой экономики. Так все, что ныне имеет отношение к торговой марке Guinness, и в частности знаменитое темное пиво, окончательно стало общечеловеческой ценностью.

Правда, в последнее время английская пресса, говоря о будущем Guinness, почему-то все чаще вспоминает Эрнеста Сондерса…

Энциклопедия для спорщиков

В 1950-е годы Guinness возглавил страстный охотник и спорщик сэр Хью Бивер. Говорят, что однажды на ужине он поспорил с кем-то из гостей, что золотая ржанка – самая быстрая птица в Европе. Произошло это после неудачной охоты, когда сэру Хью не удалось подстрелить ни одной ржанки. Друзья лишь посмеялись над ним, но Бивер решил доказать свою правоту. Именно тогда его осенило, что все подобные споры могли бы немедленно разрешиться, если издать справочник, в котором содержались бы необходимые данные.

Работу над «пивной энциклопедией» Хью Бивер поручил братьям Норрису и Россу Макуиртерам, владевшим информационным агентством. Итогом почти годичной кропотливой работы стало 198-страничное издание, вышедшее в свет 27 августа 1955 года, – «Книга превосходных рекордов Гиннесса». Авторы не акцентировали внимание лишь на спортивных рекордах: здесь содержались уникальные данные о выдающихся достижениях техники, явлениях и курьезах в мире природы и человека.

Управляющий пивоваренной компании своей цели добился, и его интерес к изданию поугас. И постепенно энциклопедия перешла в руки братьев. Их первым самостоятельным шагом стало решение выйти на американский рынок. Однако Макуиртеры упустили из виду самую важную деталь: британские рекорды не интересовали американцев. Пришлось включить в книгу американские рекорды и сменить название на «Книгу мировых рекордов Гиннесса». Но еще несколько лет энциклопедия провалялась на складах, ожидая своего читателя в США.

Вскоре Росс Макуиртер был убит ирландскими террористами, а Норрис с головой ушел в политику. До этого он вел в книге раздел «Достижения человека». Однако в погоне за рекордами сотни людей рисковали жизнью. Пожиратели стекла и игл попадали под нож хирурга, а любители сладкого и жирного травились. В итоге соревнования, представляющие опасность для жизни, во многих странах запретили. Книга начала терять популярность.

В 1989 году пришлось изменить лицо книги. Название укоротили до «Книги рекордов Гиннесса». Невероятными усилиями удалось вернуть книге престиж, тиражи вновь пошли в гору. К 1997 году издание выходило на 37 языках в 149 странах. В 1994 году было продано 75 млн экземпляров – большими тиражами издавалась только Библия.

Сегодня в разных странах созданы уполномоченные комиссии, фиксирующие новые рекорды и выдающие специальные дипломы.

В России это международный клуб рекордсменов «Интерстронг». В 2000 году он издал российский аналог Гиннесса – «Книгу рекордов планеты». Его создатели надеются, что он сумеет составить достойную конкуренцию знаменитому предшественнику. Например, в «Книге рекордов Гиннесса» самым высоким человеком значится американец Роберт Першинг Уодлоу (рост – 2,72 м), но живший в России в начале XX века Федор Махнов был выше на целых 13 см.

Биг Мак и Биг Дик // Братья Макдоналды и «Макдоналдс»

Говорят, что Ли Якокка, когда-то торговавший сосисками, неоднократно и с сожалением говорил: «Каким же дураком я был в 1955 году, когда не опередил Рэя Крока, купившего у братьев Макдоналдов торговую марку McDonald’s». Под этими словами подписались бы многие. Ведь сегодня McDonald’s – это не просто высокорентабельная сеть ресторанов быстрого питания. Это еще и неотъемлемая часть того, что называется американским образом жизни, обществом массовой культуры и потребления. В июле 1998 года в возрасте 89 лет скончался один из создателей этой кулинарной империи и вдохновителей той «культурной революции» – Дик Макдоналд.

На трассе

Лучший способ выкарабкаться из экономического кризиса – начать одну большую стройку или бесчисленное множество маленьких. Рузвельт, ставший президентом США в самый разгар Великой депрессии, именно так и поступил. Среди прочего он затеял строительство огромного числа автомобильных дорог. Когда магистрали были отстроены, стараниями уже частного капитала они стали обустраиваться. Вдоль них появились бензоколонки, станции техобслуживания, мини– и супермаркеты – в общем, всякая инфраструктура.

«Чего-то не хватает», – подумали братья Мак и Дик Макдоналды. И в 1940 году открыли на одной из самых оживленных магистралей калифорнийского городка Сан-Бернардино небольшую забегаловку. Точнее – заезжаловку. Еще точнее – обычный ресторанчик, где подавали куриные крылышки, барбекю, бутерброды, салаты. Вполне обычным оказался и годовой доход заведения – $200 тыс. Ну, может быть, чуть больше, чем у конкурентов с менее оживленных улочек.

Но для Макдоналдов это был успех, который они решили развить. После жарких споров за чашкой вечернего чая братья наконец пришли к общему знаменателю. Первая составляющая успеха – это качество. Здесь даже не было спора – качество пищи должно быть высоким. Второе – это цены. Дик настаивал на их снижении и в конце концов сумел убедить брата: и так вполне умеренная стоимость гамбургера упала с 30 до 15 центов (кстати, повышена она была лишь в 1967 году). Третье – это сервис. На его кардинальном пересмотре настаивал Мак. Само расположение ресторанчика диктовало новую концепцию обслуживания: водитель должен насытиться чуть ли не так же быстро, как его автомобиль – заправиться. В результате братья решили ограничиться стандартным набором из наиболее популярных блюд: гамбургер, чизбургер, молоко, кофе и пирог. Чуть позже меню дополнили молочный коктейль и картофель фри. Барбекю и куриные крылышки были оставлены конкурентам.

Нововведения заметно ускорили процесс обслуживания клиентов, которым уже не требовалось в течение получаса ждать, пока приготовится их блюдо. Но для кардинального увеличения скорости этого все равно оказалось мало. И тогда Макдоналды решили переоборудовать кухню: по их заказу местные умельцы изготовили особые производственные линии, которые позволили поставить кулинарное искусство на поток. Когда обновленный ресторан Макдоналдов был вновь открыт – а произошло это в декабре 1948 года, – его было не узнать. Братья попали в десятку: у дверей самой обычной забегаловки выстроилась очередь из 150 человек.

На корте

К середине 1950-х годов маленькая «фабрика гамбургеров» приносила братьям уже $350 тыс. в год – почти вдвое больше, чем раньше. Эксперимент был чистым: его место и участники не изменились, действие происходило все в том же Сан-Бернардино. А пока конкуренты с соседних улочек кусали локти, Макдоналды проводили все свободное время на теннисном корте. Но не за игрой в теннис. Они упражнялись в рисовании.

С мелом в руках братья ползали по корту и пытались вычертить оптимальный план ресторанной кухни в натуральных размерах. Дожди время от времени смывали какие-то детали, но Дик и Мак их восстанавливали и попутно совершенствовали. Когда план был готов, на корт были приглашены повара. Побегав между нарисованными плитами, имитируя этапы приготовления немудреной пищи, они внесли свои рацпредложения. Со стороны все походило на сумасшедший дом, однако результат оказался превосходным. После перестановки оборудования в соответствии с нарисованным планом обслуживание производственных линий было доведено до автоматизма, что позволило увеличить пропускную способность ресторана и выручку.

Вскоре Дик придумал слоган «Обслужены миллионы» (позже – «миллиарды») и нарисовал на стене ресторана термометр, на котором вместо температуры отмечал количество проданных гамбургеров. С той же скоростью, с которой закрашивался столбик термометра, по всей стране распространялась известность Макдоналдов. В 1952 году в American Restaurants Magazine появилась статья о «фабрике гамбургеров», после которой братьев завалили деловыми предложениями о партнерстве: им поступало не менее 300 заявок в месяц со всех концов страны. Вскоре в городе Финикс, штат Аризона, братья открыли свой первый филиал под названием Neil Fox. Это было красно-белое здание с черепичной крышей. Над его входом золотой аркадой красовалась буква «M».

На этом в списке заслуг Макдоналдов в становлении сети ресторанов быстрого питания можно смело поставить точку. Позже один из топ-менеджеров компании сказал: «Маку и Дику принадлежит оригинальный дизайн, развитие – Рэю Кроку».

На отдыхе

Когда Рэйнольду Альберту Кроку исполнилось 15 лет, его выгнали из школы. Во время Первой мировой войны он был призван на фронт санитаром. После войны Крок занялся продажей одноразовой посуды, но вскоре бросил этот бизнес, поскольку в один прекрасный момент его полностью захватила идея продажи мультимиксеров. Он продал свой дом, нажитое имущество и купил эксклюзивное право на распространение миксеров с пятью насадками для приготовления молочных коктейлей. Прослышав о том, что в Калифорнии в заведении братьев Макдоналдов таких миксеров целых восемь, он, не задумываясь, сел в машину и помчался на запад.

Летним утром 1954 года немолодой уже человек вполне заурядной внешности, но выдающихся – хотя еще и не реализованных – способностей пересек порог ресторана Макдоналдов. Увиденное потрясло его. Народ валил в ресторан, повара сбивались с ног, его любимые миксеры жужжали без остановки. Такого Рэй не встречал нигде. «Сколько же миксеров можно задействовать в таком деле, если расширить его», – задыхался он от волнения. Глядя на толпу посетителей с пакетами, набитыми гамбургерами, картошкой и стаканами с коктейлем, Крок понял: «Это сработает в любом месте Штатов! Везде». У него мгновенно созрел план быстрого, безграничного расширения сети, и он побежал искать владельцев ресторана.

Братья привыкли к восторженным отзывам, но все же слегка удивились энтузиазму нежданного гостя. «А кто будет этим заниматься?» – спросил Дик, в чьи планы не входила экспансия на всю страну и дальше. «Я!» – воскликнул Крок и стал эксклюзивным франчайзинговым агентом братьев Макдоналдов. На тот момент ему было уже 52 года. В этом возрасте большинство людей заканчивают активную деятельность и стремятся к покою. Именно на покой мечтали уйти Дик и Мак, но только не Рэй.

2 марта 1955 года он зарегистрировал франчайзинговую компанию McDonald’s System Inc. Почти четверть ее дохода Крок обязался отдавать Макдоналдам. Через полтора месяца в городе Дес-Плейнс, штат Иллинойс, Рэй открыл первый филиал (впоследствии он был превращен в музей компании). Теперь он так и назывался – McDonald’s. Первый же день его работы принес доход в размере $366,12. Оформление ресторана и его меню остались прежними. Крок слегка скорректировал лишь концепцию обслуживания. К трем принципам братьев Макдоналдов он добавил четвертый – чистоту. В итоге получилась формула QSC&V – Качество, Сервис, Чистота и Цена (впоследствии ни один из топ-менеджеров, ни один из акционеров компании не решился ни добавить к ней что-либо, ни убавить).

С той же скоростью, с которой работали повара, Крок открывал все новые и новые рестораны (сегодня продолжатели его дела открывают в среднем по одному новому ресторану в пять часов). В результате к началу 1960-х годов на братьев Макдоналдов работало уже 238 ресторанов быстрого питания, где за год продавалось 400 млн гамбургеров на $37,6 млн. Но братьев такая динамика не очень радовала. Одновременно с оборотами росла задолженность компании по привлеченным на расширение бизнеса кредитам. В 1960 году они составили $5,7 млн. Это при годовой-то прибыли в $77 тыс. Узнав об этом, сначала Мак, а затем Дик схватились за голову и попытались унять Рэя. Крок же был спокоен и предложил братьям просто-напросто покинуть тонущий корабль: окончательно продать ему все права на торговую марку McDonald’s. Макдоналды запросили единовременно $2,7 млн наличными – $700 тыс. на налоги и по миллиону на каждого – плюс регулярные отчисления за использование одной из древнейших шотландских фамилий. Для того времени это справедливая цена. Сделка была оформлена в 1961 году. Крок стал единоличным владельцем быстрорастущей сети ресторанов. И в том же году расплатился по кредитам. Вся покупка обошлась Кроку в $14 млн.

Братья Макдоналды окончательно отошли от дел, в которые они и раньше-то не особо вникали. Дик поселился в Нью-Хемпшире, Мак – в Массачусетсе, ведя преспокойную жизнь на регулярные отчисления. Тем не менее в качестве свадебных генералов их регулярно приглашали на ежегодные собрания акционеров, и они неизменно посещали их. После того как в 1971 году умер Мак Макдоналд, Дик заседал в президиуме в одиночестве. Иногда его просили написать в годовой отчет компании о важности учета интересов потребителя. Дик всегда откликался на подобные просьбы. В 1984 году Эдом Ренси, президент McDonald’s USA, вручил Дику, изготовившему первый фирменный макдоналдовский бутерброд, 50-миллиардный гамбургер. Торжества по случаю того знаменательного события омрачило лишь сообщение о смерти Рэя Крока. А последний из основателей компании – Дик Макдоналд – умер 14 июля 1998 года.

Но дело их продолжает жить. Только в России под маркой McDonald’s работают 172 ресторана быстрого питания, а всего в мире их более 30 тыс. Цены акций McDonald’s наряду с акциями еще 29 крупнейших американских компаний входят в расчет индекса Dow Jones Industrial Average. А по мнению журнала Economist, не менее важным индикатором, чем этот индекс и многие другие, являются и цены на самое известное блюдо McDonald’s – «Биг Мак». Во всяком случае, журнал регулярно публикует так называемый «Биг Мак индекс» – выраженную в долларах цену бутербродов в 15 странах мира.

Очень большой «Биг Мак»

Америка вся уставлена «Макдоналдсами». Они в самой глуши, в диких степях Оклахомы, на экзотических грунтовых дорогах в глубине Канзаса, в заснеженных полях Айда хо. Одинокий путник заскакивает туда, как на родную кухню. Тут стоечка, ага, вот родной стол с пластиковой столешницей, в холодильнике, как всегда, кока-кола, а вон там, в самом углу – ошибиться невозможно, уж сколько лет здесь закусываем, – санузел.

Тут проходит вся жизнь. Вот детсадовского возраста посетители изучают детское меню с картинками. Там пролетарии в спецовках проводят рабочий полдень. А вон в углу собрались пенсионеры, болтают о своем, стариковском, собравшись в условленное время. Это их старомодные здоровенные «кадиллаки» белого цвета выстроились на бесплатной парковке. Никто тут не чужой на празднике жизни: вот столик для инвалидов, туалет для них же, с широкой дверью, чтобы проезжала коляска. Она, кстати, нарисована синим и на специальной парковке.

В общем, дом родной, чего уж там! Да-да, это – символ родины. Которым можно – на американский взгляд – гордиться. Потому что это не что иное, как победное шествие. Американцам особенно приятно участвовать в нем в Париже, после прогулки под Триумфальной аркой. Потому что никто в мире не страдает от большей ненависти к «Макдо» (французское сокращение), чем французы. И вот путешественник заходит в родную закусочную и видит, как французы в бессильной злобе употребляют в пищу «Биг Мак». Да-да, тот самый, который якобы вреден, и невкусен, и слишком быстр! И запивают его кока-колой! Если они встретят там знакомого, они покраснеют, отвернутся и прикинутся, что это совсем не они. Но спасения нет. Дети надменных французов – тех самых, которые гордятся своей тонкой, изысканной и самой дорогой кухней, – ходят в «Макдо» открыто, не таясь, объедаются этими неприличными сэндвичами. И страшно любят веселиться на детских днях рождения, которые «Макдо» охотно устраивает – в отличие от пресловутых бистро и хваленых кафе на бульварах…

С недавних пор ту же картину средний путешествующий американец может лицезреть в перерыве между автобусной экскурсией по Москве и пешей прогулкой к Царь-колоколу. Да, «Макдоналдс» оказался страшным оружием холодной войны. Наши вероятные противники расставляли свои закусочные по всему миру с тем же пылом и неистовством, как мы – райкомы братских и дружественных компартий. Правда, с куда большим успехом. В результате, когда все кончилось, в десяти минутах пешего хода от Кремля у входа в отряд быстрого реагирования и передового базирования мирового империализма, в расположение американской базы быстрого питания стояла такая же очередь, какая была раньше у Мавзолея – а может, и вовсе та же самая! Причем под победным знаменем «Макдоналдса», в его униформе служили русские наемники.

Игра сделана, ставок больше нет. Плох «Макдоналдс» или хорош – неважно, потому что он сделал свое дело. И потому никуда не уйдет. Остальные теперь могут его только догонять, пробуя приготовить fast food еще быстрей, чем в «Макдоналдсе».

Чай для «чайников» // Томас Липтон, Томас Салливан и чайные пакетики «Липтон»

Китайский «ча-е», «молодой листок», «чудесный эликсир». Японская церемония, сложная и завораживающая, как иероглиф. Аромат, сравнимый с запахом индийских благовоний. Английский five-o’clock. Вчера – это большая политика и большие деньги. Сегодня – бумажный пакетик с ярлычком на нитке и по-прежнему большие деньги. Все это – чай. В долгой истории превращения чая из предмета роскоши в самый распространенный на Земле напиток заметную роль сыграли два человека – бакалейщик из Глазго Томас Липтон и торговец из Нью-Йорка Томас Салливан.

Первым европейцем, попробовавшим чай, скорее всего, был Марко Поло, попавший в Китай в конце XIII века и проживший там 17 лет. В XVI веке чай попал в Европу – в 1517 году его привезли в свою страну португальцы. Почти столетие спустя, в 1610 году, диковинную «китайскую траву» доставили на родину голландские купцы. Их стараниями чай появился в Дании, немного позже – в Германии. Как о чудодейственном лекарстве о нем знали и во Франции. Англия познакомилась с чаем одной из последних в Европе: в 1664 году владельцы британской Ост-Индской компании, известной как «Почтенная компания», преподнесли своему королю Карлу II два фунта перекупленной у голландцев заморской диковинки из далекой и загадочной Поднебесной империи. Король подарком остался весьма доволен.

Чай стал быстро распространяться по всей стране, но наслаждаться им могли только состоятельные люди: «китайская трава», наряду с такими редкостями, как имбирь и сахар, стоила очень дорого – в нынешних ценах до $100 за фунт. Пристрастие английской аристократии к экзотической новинке существенно обогатило «Почтенную компанию», которая, получив монопольное право на импорт чая, только за период с 1705 по 1805 год привезла в страну 7,5 млн фунтов популярного в те времена кантонского чая. Людям победнее доставался чай, завезенный в страну контрабандой. Впрочем, чаем назвать его было нельзя: хорошо, если вместе с чайными листьями покупатели получали измельченную ивовую кору, лакричник или уже использованную заварку – иной раз торговцы подмешивали в чай и овечий помет. Но ни высокая цена, ни низкое качество не помешали чаю постепенно стать таким же необходимым каждому англичанину напитком, каким был для них традиционный эль.

Вокруг чая начали складываться свои традиции. Например, ежедневные пятичасовые чаепития. Этот обычай в начале XIX века ввела герцогиня Бедфордская Анна, скучавшая в своей летней резиденции. Перерыв между завтраком (обычно состоящим из хлеба, холодной говядины и пива) и обедом (плотным, но поздним) был очень большим – неудивительно, что герцогиня помимо скуки испытывала еще и голод. И предложила друзьям весьма дорогое в те времена развлечение – «пятичасовую беседу за чашкой чая». Чай разливали в тончайшие чашки китайского фарфора и подавали к нему пирожки, сладости и только что введенные в моду графом Сэндвичским многослойные бутерброды. Эта церемония так полюбилась всем участникам чаепитий, что они продолжили и распространили ее в Лондоне.

Другая традиция – «чайные сады». В конце XVIII века фейерверки и танцы, устраиваемые английской аристократией на открытом воздухе, дополнились непременным чаепитием. А к концу XIX века «чайные сады» были открыты по всей стране для всех желающих. Популярность чая к этому времени так возросла, что в этих «садах» в честь любимого напитка сотни тысяч англичан одновременно с удовольствием танцевали чарльстон, «чайный танец». Все это говорило о том, что чай из привилегии аристократии превратился в общедоступный напиток. А произошло это благодаря Томасу Липтону, бакалейщику из Глазго.

Судьба бакалейщика

В мае 1850 года в семье мистера и миссис Липтон, недавно приехавших в Глазго из Ирландии, родился пятый ребенок. Томас был последней надеждой уже немолодых Липтонов – двое первых детей умерли в младенчестве, здоровье оставшихся сына и дочери вызывало у родителей серьезные опасения. Кто же, как не маленький Том, будет помогать родителям в бакалейной лавке? Уже с пяти лет ему пришлось познавать премудрости торгового дела: хотя крошечная лавка его родителей вмещала не больше пяти покупателей одновременно, работы хватало всем. А с тех пор как Том остался единственным ребенком (его брат и сестра умерли, когда ему не исполнилось и десяти), пришлось забыть даже о занятиях в школе. Родители не могли нарадоваться: отличный растет помощник, если дела пойдут на лад, может, вместо маленькой лавочки удастся открыть магазинчик побольше.

Однако Тома вовсе не привлекала перспектива проторчать всю жизнь в отцовской лавке. Его родной Глазго, возле которого располагались крупнейшие верфи того времени, был основным пунктом отправления судов, перевозящих грузы и пассажиров в Америку. Каждый день Том, любезно улыбаясь покупателям, с тоской думал о тех, кто в этот самый момент пересекает Атлантический океан, – их наверняка ждут необыкновенные приключения в Новом Свете. И в 1865 году 15-летний Томас Липтон присоединился к их числу.

В течение первых трех лет своей жизни в Америке Томас путешествовал по западным штатам в поисках работы. Недавно окончившаяся Гражданская война повергла всю страну в глубокую экономическую депрессию. Чтобы выжить, Липтону приходилось браться за любую работу – выращивать рис в Южной Каролине или скручивать табачные листья в Виргинии, но уж, видно, судьбы стать бакалейщиком Липтону было не избежать.

В 1868 году он стал продавцом бакалейного отдела одного из универмагов Нью-Йорка (универмаги появились в Америке совсем недавно – родившись в Филадельфии, новая форма торговли быстро распространилась по всем крупным городам). Став винтиком огромной торговой машины, Липтон получил уникальную возможность увидеть, как тщательно организована ее работа – продумано все: от расположения товаров на прилавках до методов общения с покупателями. А девиз американских торговцев «In God we trust, all others pay cash» («В Бога мы верим, все остальные платят наличные»; первая часть этого девиза с середины XIX века печатается или чеканится на всех денежных знаках США) Томас Липтон запомнил на всю жизнь.

В 1871 году он вернулся в Великобританию. Свои новые знания, полученный опыт и заработанные £100 он решил вложить в собственный бизнес – бакалейный магазин в родном Глазго. Первое время Липтону приходилось совмещать обязанности управляющего, продавца, закупщика, кассира и посыльного. Он сам привозил в тележке товар с причала, сам доставлял покупки клиентам, лично наносил визиты поставщикам и ни на минуту не прекращал размышлять над тем, как привлечь покупателей и сделать так, чтобы, зайдя в его магазин один раз, они становились постоянными клиентами. Хорошо было бы пустить в ход рекламу, с возможностями которой Томас познакомился в Америке. Но денег не хватало – Липтон упорно не желал повышать цены в своем магазине, пусть для этого даже приходилось все время мотаться по окрестным фермам и, минуя посредников, закупать товар непосредственно у производителей.

Не имея лишних средств, Липтон был вынужден на полную катушку использовать свою фантазию и изобретательность. В витрине были затейливо разложены продукты, сами витрины разрисованы забавными картинками, плакаты, приглашающие в магазин, менялись каждую неделю – их рисовал специально нанятый карикатурист Уилли Локхарт. Сработало: народ у магазина толпился и днем и ночью (витрины подсвечивались газовыми горелками). Постепенно затеи Липтона становились все более масштабными. Чего стоил, к примеру, самый большой в мире кусок сыра, заказанный им в Америке специально к Рождеству 1881 года! Жители Глазго долго обсуждали, как эту гору сыра доставляли в магазин при помощи тяжеловозов, какие за ним выстроились очереди и как весь сыр был распродан за два часа.

Бизнес пошел настолько успешно, что спустя 11 лет после открытия первого магазина Липтон владел уже двадцатью торговыми точками по всей Западной Шотландии, а в 1885 году приобрел фабрику по упаковке продуктов и продовольственные склады в Чикаго. Чуть позже было открыто несколько магазинов в Америке. Доходы 40-летнего Липтона позволяли ему в любой момент отойти от дел и наконец отдохнуть – отправиться, например, в далекое морское путешествие. Но лучше – в такое путешествие, которое можно было провести с пользой для дела.

Ценовой диктатор

В 1890 году Томас Липтон начинает чайный бизнес. Время для старта было выбрано не случайно: кофе, единственный напиток, способный составить чаю конкуренцию, был в большом дефиците из-за распространившегося на Цейлоне заболевания кофейного листа. Большая часть кофейных плантаций на острове пошла с молотка или была засажена чайными кустами. Цены на землю неслыханно упали, и предприимчивый Липтон, запутав конкурентов рассказами о том, что отправляется открывать очередные магазины в Австралии, тайно приехал на Цейлон, где и купил пять плантаций чая общей площадью 5500 акров.

Липтон завоевывал чайный рынок по всем правилам военной науки. Свои плантации он сделал полигоном для испытания всех появлявшихся в то время технических новшеств. Когда ему показалось, что доставка чая с плантаций до места переработки занимает слишком много времени, он придумал канатные дороги для транспортировки корзин с листьями. У него был даже собственный флот – сначала клипперы, легкие парусники, способные развивать огромную по тем временам скорость, а затем и пароходы, более вместительные и менее зависимые от погоды. Прибытие корабля с чаем и разгрузка в порту сопровождались настоящим парадом с участием сингалезского оркестра, колоритные участники которого, приплясывая и играя на экзотических инструментах, следовали за ящиками с чаем.

Липтон четко видел цель: чай должен стать доступным по цене и при этом не потерять в качестве. «С плантации прямо в чашку» – этот рекламный слоган красовался на плакатах, расклеенных Липтоном во всех британских поездах и автобусах. Став крупным плантатором, он мог обходиться без многочисленных посредников – и чай «от Липтона» стал существенно дешевле остальных. Но вот проблема: со времен подмешивания в чай овечьего помета за дешевым чаем прочно укрепилась плохая репутация. Чтобы переубедить общественное мнение, Липтону пришлось нанять лучших блендеров (специалистов, составляющих чайную смесь) – пусть учтут даже такой нюанс, как жесткость воды, от которой тоже зависит вкус чая. Кроме того, он изменил сам механизм торговли – отказался от продажи чая на вес и продавал его упакованным в картонные пачки. Наконец, он сделал узнаваемой саму упаковку для чая – чтобы публика, однажды попробовав фирменный напиток, оставалась ему верна.

И здесь Липтон не ошибся – его чай, упакованный в аккуратные пачки с изображением сингалезской красавицы с корзиной на голове, стал своеобразным символом эпохи. А сам Липтон прочно вошел в массовую культуру того времени – он попал в карикатуры, частушки и антрепризы мюзик-холлов. Большой поклонницей чая «Липтон» стала королева Виктория – она сочла, что вклад Томаса Липтона в дело формирования «английского образа жизни» достоин титула сэра. В 1897 году Липтон был посвящен в рыцари. Но для того чтобы чай стал не просто доступным по цене, но и самым распространенным напитком, этого было мало. Нужен был еще один маленький шаг. Его в начале XX века и сделал американец Томас Салливан.

Чай для «чайников»

Сейчас существует огромное разнообразие одноразовых бумажных пакетиков – они бывают плоскими и объемными, круглыми и квадратными, с ниточками и без. Пакуют в них все, что требует кипятка, – чай черный, зеленый, красный; листочки, корешки, цветочки, травки. Наиболее распространены сложенные вдвое прямоугольные пакетики (такую форму им придали в 1952 году специалисты компании Lipton) – так кипяток лучше проникает к чайным листам. А вот самый первый чайный пакетик представлял собой небольшой шелковый мешочек. Его вручную сшил молодой нью-йоркский торговец Том Салливан.

Салливан никогда не задумывался о том, что проблема упаковки чая волновала многие поколения на протяжении 5 тыс. лет: чай – продукт нежный и скоропортящийся, его вкус напрямую зависит от условий хранения. Салливан никогда не видел древних китайских рисунков, изображающих огромные фарфоровые вазы – первые емкости для чая. Он никогда не размышлял над судьбой тех моряков, которые головой поплатились за то, что перевозимый на кораблях чай промок и безвозвратно погиб, потому что они недостаточно тщательно упаковали его в деревянные ящики. Салливан, конечно, слышал о Липтоне, но даже не догадывался, что именно он впервые стал продавать чай не на вес, а в упаковке. Он просто поставлял чай нью-йоркским ресторанам и очень хотел разбогатеть. Рассудив, что за чай в мелкой расфасовке можно выручить больше денег, в 1904 году Салливан предложил заказчикам чай, упакованный в небольшие шелковые мешочки, сшитые вручную. И не прогадал: рестораторам новинка понравилась. От чайных листов было столько мусора на кухне, а шелковые мешочки можно было даже не развязывать – чай легко заваривался и в них.

Новая идея быстро распространилась. В ресторанах, кафе и чайных Нью-Йорка стали заваривать чай в мешочках, только делали их уже не из шелка, а из марли – так дешевле. Через десять лет после того, как первый шелковый мешочек с чаем нашел своего покупателя, чай в пакетике стал достоянием не только профессиональных поваров – многие торговцы обнаружили, что продавать чай в одноразовой упаковке весьма выгодно, и стали обзаводиться специальными аппаратами для расфасовки чая.

В 1914 году удобство чайных пакетиков оценила и Европа: для солдат, воевавших на фронтах Первой мировой войны, они оказались как нельзя кстати. И чайный пакетик начал свое быстрое и триумфальное шествие по миру. Сейчас уже невозможно найти человека, который бы ни разу в жизни не выпил чашку чая из пакетика. И хотя привередливые гурманы не признают такой чай (дескать, и сорт не тот, и листья мелкие), мы-то знаем, что гурман – он на то и гурман, чтобы всегда критиковать.

Венец растворения // Генри Нестле, Юлиус Магги и бульонные кубики

Иные советские писатели двадцатых годов, описывая модель идеального общества, немалое внимание уделяли «еде будущего» – по их мнению, строитель коммунизма не должен был отвлекаться от строительства, а все необходимое для жизнедеятельности получать, заглатывая одну-единственную пилюлю. Писатели-фантасты семидесятых не были столь категоричны и кроме полезности учитывали еще и удовольствие, которое их герои – астронавты, путешествующие к другим галактикам, – могли испытать от еды. В их рассказах «еда будущего» содержалась в компактных тюбиках и имела вкус любых продуктов.

На самом деле «еда будущего» – вовсе не атрибут «идеального человека» и не фантастика. Вот уже больше 100 лет порошки и кубики, превращаемые в еду струей кипятка, сопровождают любого желающего на протяжении всей его жизни. Даже младенцу понятно, что без молочных смесей и растворимых кашек не вырасти большим и сильным. Люди постарше отдают себе отчет в том, что гораздо удобнее и быстрее растворить в воде бульонный кубик, чем ощипывать и варить курицу. А уж банка растворимого кофе непременно занимает почетное место на кухне в любом доме. В общем, главным кулинарным достижением современного человека стало умение вскипятить воду. За это мы должны благодарить двух людей – Генри Нестле и Юлиуса Магги. Именно они придумали растворимую еду.

Растворимая еда для младенцев

Первым потребителем растворимой еды стал грудной ребенок. Но вряд ли ему или любому из миллионов младенцев, выкормленных молочной смесью из бутылочки, было бы интересно узнать, что их первая еда появилась на свет потому, что Генри Нестле очень любил свою жену.

Отец порошкового питания для детей и основатель компании Nestle родился 10 августа 1814 года одиннадцатым по счету ребенком в семье франкфуртского стекольщика. Его родители, ревностные протестанты, учили своих детей: чтобы служить Богу, нужно не только молиться, но и усердно трудиться. Эти уроки Генри усвоил очень хорошо – в годы учебы свои знания он черпал не только из научных фолиантов, но и из практической работы: пока юноша учился искусству фармацевтики, он сменил не меньше четырех рабочих мест. По окончании учебы 25-летний Генри Нестле решил обосноваться в швейцарском городке Веве. Здесь он устроился в аптеку.

В течение четырех лет, смешивая порошки и отпуская покупателям лакричные леденцы, Генри мечтал о собственном деле. И фортуна улыбнулась ему: в 1843 году на деньги, занятые у вдовствующей тетки из Франкфурта, Нестле приобрел по сходной цене небольшое перерабатывающее производство – фабрику, склады, прилегающие поля и луга, лесопилку, пресс для переработки костей и машину для изготовления растительного масла. Сначала Нестле наладил выпуск фруктовых ликеров и уксусов. Чуть позже начал производить газированную воду и лимонад. Потом молодому предпринимателю захотелось чего-нибудь поострее – к уксусу добавилась горчица. На этом эксперименты не закончились. Пользуясь своими познаниями в химии, Нестле занялся изготовлением газа для уличных фонарей. Заменив масляные светильники газовыми, Нестле не только сделал крохотный Веве светлее. Он смог неплохо заработать.

В начале 1960-х годов педантичный Генри посчитал, что его состояние вполне позволяет ему жениться. Его избранница – меланхоличная и хрупкая Клементин Эман, из семьи франкфуртского врача, была на 19 лет моложе. Однако новоявленная фрау Нестле не отличалась хорошим здоровьем и не могла стать матерью. Тем не менее в доме четы Нестле всегда раздавались детские голоса – Клементин охотно возилась с ребятишками, пока их мамы работали на фабрике ее мужа. Именно она и обратила внимание Генри на то, что младенцам часто не хватает материнского молока. О том, что его работницы вынуждены часто покидать рабочие места, чтобы покормить своих детей, Нестле знал и сам.

В 1860-х годах опытный фармацевт и химик Генри Нестле начал эксперименты с коровьим молоком, пшеничной мукой и сахаром. Он вознамерился создать заменитель грудного молока – продукт, который можно было бы употреблять при любых условиях. В 1867 году появилась готовая молочная смесь для грудных детей Farine Lactue Henri Nestle – порошок, легко растворимый в воде. Первым потребителем новой молочной смеси был новорожденный ребенок одной из сотрудниц Нестле. Малышу не годилось в пищу ни материнское молоко, ни коровье, ни козье. Порошок Нестле просто спас ему жизнь. И таким образом превосходно зарекомендовал себя.

Теперь Клементин могла почувствовать себя настоящей матерью. Всех детей, которых она выкормила из бутылочки молочной смесью, созданной мужем, Клементин называла не иначе как «наши детки». Вид счастливой жены с младенцем на руках натолкнул Генри на мысль создать эмблему для своей продукции – что-нибудь напоминающее о материнстве, любви, безопасности. В качестве символа Нестле выбрал графический перевод своей фамилии – маленькое птичье гнездышко.

Перед своей смертью в 1890 году 76-летний Генри Нестле мог с удовлетворением вспоминать не только своих названных детей. Два других его детища – порошковое молоко и компания собственного имени – пользовались большим успехом и имели все шансы этот успех упрочить. Так и случилось. Уже в начале 1900-х годов компания Nestle управляла своими заводами в США, Англии, Германии и Испании. К растворимому детскому питанию Нестле прибавились первое в Европе сгущенное молоко и первый молочный шоколад. А к началу Первой мировой войны компания производила и другие растворимые продукты: порошковый растворимый напиток для детей Milo и порошковое масло-молоко.

Словом, проблема быстрого кормления детей была решена. В то же самое время в той же самой Швейцарии решалась проблема быстрого кормления взрослых. Этим занимался Юлиус Магги.

Растворимая еда для взрослых

Отец Юлиуса Магги был родом из Ломбардии, мать – дочерью цюрихского учителя. Родившийся 9 октября 1846 года в маленькой швейцарской деревне, Магги удачно сочетал в себе южную дерзость и северное благоразумие. В свои 24 года Юлиус Магги унаследовал семейный бизнес: мельницу в городе Кемптал, недалеко от Цюриха, и стал мельником, как и его отец. Что он действительно умел – так это молоть. В муку Магги хотел превратить все: пшеницу, рожь, горох, бобы. От своего друга доктора Шулера Магги узнал, что овощи при сушке не теряют своих питательных качеств. Вдохновленный этим знанием Магги оборудовал свою мельницу специальным устройством для сушки овощей и бобовых. Из них предприимчивый мельник-изобретатель сделал овощную муку – первый в своем роде растворимый суп. Хозяйки быстро оценили новый продукт: пять минут – и горячий питательный суп готов.

К 1886 году Магги торговал тремя видами растворимых супов, которые продавались в пакетиках. Филиалы Maggi&Company были открыты по всей Европе. К рекламе своих продуктов Юлиус Магги привлекал самых известных людей того времени. Они расхваливали его в один голос: «Результатом эмансипации женщин становятся пессимизм и перегрузки на работе. Женщинам все больше приходится принимать решения самим. Но теперь у них есть способ облегчить свою участь. Это растворимый суп Магги!»

Очень скоро Магги понял, что быстрота и удобство приготовления – не единственный залог успеха его продуктов. Необходимо было сделать их съедобными. В 1890 году Магги предложил покупателям еще одну новинку – особый аромат для улучшения вкуса блюд. Баночки с универсальным порошком распродавались мгновенно: ведь приправу можно было использовать и для супа, и для соуса, для мяса и овощей, гарниров и салатов, ее можно было использовать не только во время приготовления пищи, но и непосредственно перед подачей на стол. Изменилась и реклама. Плакаты, расклеенные повсюду, кричали: «Какая домохозяйка сегодня не знает о приправе Магги? Всего одна ложка сделает любое блюдо превосходно вкусным!»

Но Магги не оставил идею стереть в порошок все, что можно есть. Пришла очередь мяса. А точнее, концентрированного мясного бульона, принявшего форму растворимых кубиков. Теперь на рекламных плакатах антропоморфные овощи вместе с солью и перцем запрыгивали на спину быку и оттуда все вместе – в огромный котел, в котором варился говяжий бульон Магги. Надпись на плакате: «Мы даем вам все самое лучшее». Популярность нового продукта была столь велика, что уже в 1901 году бывший мельник стал владельцем производства с отделениями в нескольких странах. А свой первый зарубежный завод он построил не где-нибудь, а в самой Франции – законодательнице кулинарной моды.

Во многом его успех объяснялся тем, что к рекламе Магги подходил с не меньшей серьезностью, чем к производству продуктов. Еще в 1886 году он открыл агентство под названием «Реклама и пресса». Например, для привлечения внимания покупателей к доселе неизвестному продукту – бульонным кубикам – была развернута грандиозная рекламная кампания: пробные упаковки кубиков раздавали прохожим, по улицам ездили лотки, заваленные этими кубиками, – берите бесплатно, только попробуйте. Демонстрационные парады, плакаты, пакеты, глянцевые афиши на стенах и люди-бутерброды на улицах города. Рекламе продукции в компании Maggi продолжали уделять большое внимание и после смерти ее основателя в 1912 году.

Но самой лучшей рекламной акцией для растворимой еды стала сначала Первая, а потом и Вторая мировая война.

Растворимая еда для настоящих мужчин

Солдаты – тоже люди, которым нужно есть. А однообразная каша вовсе не повышает боевого духа армии. Война – вот когда действительно пригодились растворимые супы и бульонные кубики Maggi. Солдаты и офицеры – вот кому действительно полюбились молочные порошки от Nestle.

Во время Первой мировой за счет огромных государственных заказов обе компании смогли существенно укрепить свое положение. Компания Nestle к концу войны имела уже 40 заводов. Ассортимент продукции компании Maggi значительно расширился. Солдаты с удовольствием поедали куриный суп, приготовленный из кубика, и напевали популярную тогда рекламную песенку (перевод с англ. Алексея Ходорыча):

Пока в солдатский рацион

Не будет Maggi-суп включен,

Отец, я не пойду служить,

Без Maggi дня мне не прожить…

А ну-ка, сын, скорее в строй!

Тебе скажу секрет простой.

Так вот: Maggi’ческий бульон —

И есть солдатский рацион.

Вторая мировая оказалась не менее важной вехой в истории успеха обеих компаний. Например, Nestle увеличила объем продаж своей продукции со $100 млн в 1938 году до $225 млн в 1945 году. Во время Второй мировой войны на рынке появился и невиданный до тех пор продукт – растворимый кофе. Напиток, который хотя бы раз в жизни попробовали даже те, кто порошкам и кубикам предпочитает молоко цельное и курицу ощипанную.

Растворимая еда не для гурманов

На протяжении более чем тысячи лет кофе приносил удовольствие не только своими вкусовыми качествами, но и самим процессом его приготовления. Важной датой в многовековой истории этого напитка можно считать 1938 год, когда мир впервые попробовал растворимый кофе. Заслуга в этом принадлежала специалисту компании Nestle – швейцарскому химику Максу Моргеншталеру.

Макс Моргеншталер не пытался спасти голодных младенцев или совершить переворот в кулинарии, как делали его предшественники Нестле и Магги. Он был ученым, и его интересовала исключительно научная сторона дела. В течение нескольких лет он экспериментировал с кофе и в результате выяснил, что в кофейном зерне содержится почти 50% растворимых в воде веществ, которые можно полностью извлечь в раствор. Нельзя сказать, что первый растворимый кофе имел большой успех. Вкус и аромат нового напитка с большой натяжкой можно было сравнивать с настоящим вареным кофе. Сам Макс Моргеншталер довольно скептически относился к своему детищу и предпочитал выпивать за завтраком чашечку крепкого кофе, сваренного по всем правилам.

Однако для армии растворимый кофе оказался просто незаменимым – кофемолкам и кофеваркам не было места на фронтовых кухнях. После того как США вступили во Вторую мировую войну, «Нескафе» стал основным напитком американских солдат, воюющих в Европе и Азии. К 1943 году годовой уровень продаж нового продукта достиг 1 млн ящиков. А когда конец войны стал очевиден, руководители компании Nestle обнаружили себя владельцами мирового концерна кофе.

С тех пор многое изменилось. Два пионера растворимой еды – компании Nestle и Maggi – объединились в 1947 году. Качество растворимого кофе намного улучшилось, этот напиток завоевал огромную популярность и среди мирного населения, а споры о его достоинствах и недостатках почти утихли. Ведь даже самый отъявленный гурман не сможет отрицать двух преимуществ растворимого кофе, как и растворимой еды вообще. Это – быстрота и удобство.

Сладость квакерства // Сэр Адриан Кэдбери и шоколадные конфеты Cadbury

Сэр Адриан Кэдбери считает, что его подпись определенно напоминает торговый знак компании Cadbury. «Конечно, буквы D и B немного отличаются, и у C завитушка не совсем такая, но в целом, несомненно, они близки. Подпись Кэдбери узнается мгновенно». Фирменный автограф датируется 1899 годом, а его автором является предок сэра Адриана Уильям Кэдбери. Так что между несколькими поколениями знаменитого квакерского клана можно проследить не только шоколадную, но и каллиграфическую связь.

Cadbury World

Среднестатистический британец съедает в год семь с лишним килограммов шоколада. И, чтобы заставить его съесть больше, нужно сделать нечто исключительное. Компании Cadbury, судя по всему, это удалось. В Cadbury World гостей развлекают испанский конкистадор Эрнан Кортес, вождь ацтеков Монтесума и английский король Карл II. А еще там есть музей, ресторан, небольшая фабрика и магазин. Говорят, после того, как посетители проведут несколько часов в Cadbury World, они долго не могут смотреть на шоколадные конфеты, плитки и пасхальные яйца. Зато они узнают, что американские аборигены пили какао с перцем чили, а английские пираты, найдя какао-бобы на захваченных испанских судах, выбрасывали их за борт в полной уверенности, что это помет овец, который испанцы зачем-то засыпали в трюмы. И что рецепт знаменитого шоколада от Кэдбери Dairy Milk почти не изменился за последние 100 лет – в нем по-прежнему обязательно содержится «полтора стакана цельного молока на полфунта шоколада». Но, что самое главное, они твердо усваивают, что в истории семейства Кэдбери есть два ключевых слова – «квакеры» и «шоколад».

Бизнесмены поневоле

В том, что Кэдбери стали производить и продавать шоколад, есть доля случайности. А вот в том, что они вообще стали заниматься бизнесом, ничего случайного нет. Кэдбери – одна из самых известных британских квакерских династий. Движение квакеров, возникшее в XVII веке под названием «Общество друзей», не признавало официальную церковь и благосклонностью властей отнюдь не пользовалось. Квакерам было запрещено поступать на государственную службу и учиться в высших учебных заведениях, церковная карьера, само собой, исключалась, на военную службу квакеры не шли по идейным соображениям, поскольку они – убежденные пацифисты. Оставалось заниматься торговлей и финансами. И тут квакеры проявили себя самым лучшим образом.

Как и другие протестанты, квакеры считали, что человек должен стремиться к личному общению с Богом и посредники ему не нужны. Они носили самую простую одежду, женились только в своем кругу, подолгу молча молились. Они наотрез отказывались давать клятвы, утверждая, что и так всегда говорят правду. Иногда их озарял внутренний свет, и тогда они впадали в транс и начинали трястись, за что и были прозваны квакерами («трясунами»). Тем не менее представители этой радикальной религиозной группы стали одними из самых богатых людей в Англии.

Три самые крупные шоколадные династии – Кэдбери, Фрай и Раунтри – это династии квакеров. Кроме того, квакеры – отличные фармацевты, банкиры и металлурги. Два из четырех крупнейших британских банков – Barclay’s и Lloyd’s – имеют квакерское происхождение. Равнодушие к мирским радостям (квакерам запрещалось иметь в доме картины, танцевать, музицировать, пить спиртное и играть в азартные игры) и жесткая дисциплина делали квакеров идеальными банкирами: им можно было смело доверить сбережения. Нравы квакерского сообщества служили дополнительными гарантиями для вкладчиков: община бдительно следила за финансовыми делами своих членов и не допускала такого позора, как банкротство.

Бирмингемские братья

Джон Кэдбери был одним из десяти детей известного квакера Ричарда Тэппера Кэдбери, поселившегося в Бирмингеме в конце XVIII века. В 1824 году 22-летний Джон открыл бакалейную лавку на одной из самых оживленных улиц Бирмингема Булл-стрит, по соседству с текстильной лавкой отца. Торговал Кэдбери-младший в основном чаем и кофе, но были у него в лавке и другие товары – горчица, хмель и какао-порошок, из которых делали напиток для богатых под названием «шоколад». Зерна какао Джон самостоятельно обжаривал и толок в каменной ступке. Его незаурядные способности к рекламе проявились в первом же объявлении, которое он дал в газете Бирмингема: «Джон Кэдбери жаждет предложить особому вниманию публики зернышки какао, собственноручно им приготовленные, которые позволят изготовить самый питательный напиток для завтрака». Внимание бирмингемцев привлекал китаец в национальном костюме, распоряжавшийся за прилавком, который был виден с улицы через большую стеклянную витрину.

К 1831 году выяснилось, что какао приносит больше дохода, чем другая бакалея. К тому же шоколадная торговля идеально соответствовала представлениям квакеров об усовершенствовании мира: источником множества бед общества квакеры считали пьянство, а жидкий шоколад отвлекал внимание заблудших от алкоголя.

В 1840-е годы Джон продавал уже 16 видов шоколадных напитков и 11 видов какао-порошка. В самом раннем из сохранившихся прайс-листов фигурируют «Шоколад священника», «Испанский шоколад», «Исландский мох», «Гомеопатическое какао»… Дела шли в гору. Джон переехал в помещение попросторнее и позвал в компаньоны своего брата Бенджамина, а компания стала называться «Братья Кэдбери из Бирмингема».

Вскоре братья получили право именоваться поставщиками двора Ее Величества королевы Виктории. Но в конце 1850-х годов торговля пришла в упадок. В 1860 году Бенджамин ушел из компании, еще через год решил отойти от дел Джон. Компанию он передал своим сыновьям – Джорджу и Ричарду (им исполнился 21 год и 25 лет). Второе поколение братьев превратило лавку Кэдбери, в которой работали 15 местных жителей, в одно из крупнейших шоколадных производств Англии.

Однако вначале дела шли так плохо, что Кэдбери всерьез намеревались сменить профессию. Ричард думал уйти в землемеры, а Джордж – отправиться на чайные плантации в Индию. Но в 1866 году ситуация резко изменилась. Братья купили изобретение голландца Вата Хутона – специальный пресс, позволяющий выжимать из молотого какао до двух третей масла. Теперь за те же деньги можно было выпускать больше твердого шоколада. Через два года на прилавках появились первые наборы шоколадных конфет Cadbury. Коробки украшали сентиментальные картинки работы Ричарда Кэдбери (он рисовал детей и цветы, натурой служили собственные чада и собственный сад). Шкатулка же, отделанная бархатом и имевшая зеркальные вставки, считалась изысканным подарком. И полезным. После того как конфеты съедались, в нее можно было складывать безделушки и пуговицы.

Бурнвильский социализм

В 1879 году пришлось искать новое место для фабрики – в очередной раз расширять бизнес. Братья Кэдбери решили разместить производство буквально в чистом поле. Следовательно, требовалось построить и поселок для рабочих. Но главной причиной рождения этого проекта было желание показать, что такое правильно организованное предприятие.

У Джорджа Кэдбери на этот счет имелся ряд соображений. Он был уверен, что городская жизнь противоестественна и неминуемо развращает работников, поэтому фабрика должна быть расположена в живописном загородном месте: «В городской обстановке невозможно вырастить морально, физически и духовно здоровую нацию. Единственный эффективный путь – вытащить людей из городов и дать каждому свой сад, чтобы он мог соприкасаться с природой и, таким образом, больше узнавать о Боге, создавшем природу».

Кроме приятного пейзажа и общения с природой, рабочие должны иметь достойные условия жизни: «Откуда у рабочего возьмутся идеалы, если он живет в трущобах, а единственное место его отдыха – публичный дом?» Наконец, рабочие и работодатели должны жить бок о бок, поскольку это соответствует замыслу Творца, для которого все люди равны (известно, что в свое время квакеры немало натерпелись, категорически отказываясь снимать шляпы перед аристократами).

Сначала на новом месте построили большое здание фабрики и 24 домика для основных работников. Потом возвели еще 300 домов, так что получился городок. Первый поезд с 230 бирмингемскими любителями природы прибыл в Бурнвиль в сентябре 1879 года. Слово «Бурнвиль» было составлено из английского «Бурн» (рядом протекала одноименная речка) и французского «виль» (город): законодателями шоколадных мод тогда были французы, и было лучше, чтобы название места, где делают шоколад, звучало на французский лад. По сравнению с обычными рабочими кварталами Бурнвиль выглядел просто сказочно – сад у каждого дома, большие комнаты, веселенький красный кирпич… Кэдбери уже давно пользовались репутацией хороших хозяев: ввели сокращенный рабочий день по субботам, закрывали фабрику в дни банковских каникул, практиковали сдельную оплату труда и даже давали небольшие премии работникам – «за пунктуальность». Но в Бурнвиле они превзошли самих себя. Школа, больница, баня, читальня, комнаты отдыха, буфет, действовавший в часы работы, медицинская помощь (включая стоматологическую) за счет компании – набор социальных благ для работников предприятий ВПК времен развитого социализма. Будучи заядлыми спортсменами, братья Кэдбери всячески поощряли занятия спортом и были не прочь поиграть в крикет с народом. В Бурнвиле были футбольное поле, бассейны (мужской и женский), площадка для сквоша, теннисный корт. О духовной пище подопечных квакеры тоже не забывали – устраивали по утрам совместные молитвы, а днем – чтение Библии. Братья стремились поддерживать дух семейного предприятия – работники фактически считались членами клана Кэдбери. Спустя 50 лет от этой идиллии пришлось отказаться: слишком много стало рабочих.

В 1893 году были выкуплены остатки земли вокруг фабрики – с расчетом на последующее расширение производства и рост населения Бурнвиля. В 1900 году Джордж Кэдбери передал землю и строения в собственность благотворительного фонда Bournville Village Trust с условием, что доходы от недвижимости будут вкладываться в развитие поселения и пропаганду жилищной реформы, возможность которой, с точки зрения Джорджа, доказывало существование Бурнвиля. Хотя формально фонд не имел отношения к семейному бизнесу, Кэдбери принимали участие в его управлении.

Филантроп

После смерти Ричарда Кэдбери в 1899 году компания братьев была преобразовала в «закрытое акционерное общество» Cadbury Brothers Limited. Джордж стал председателем совета директоров, в который вошли его сыновья и племянники.

К тому времени его знали как крупного бизнесмена, мало чем отличающегося от бойца Армии Спасения. Во всяком случае, он многие годы отдавал практически весь свой доход на благотворительность или вкладывал в бизнес – с той же конечной целью. Джордж Кэдбери говорил, что есть только одно человеческое дело, которое имеет ценность в глазах Бога, – искренняя помощь другим людям.

Каждое воскресенье Джордж давал уроки в бирмингемской школе для взрослых и за 50 лет обучил примерно 4 тыс. человек. Школа была организована квакерами, но принимали в нее всех желающих. Еще он купил газету Daily News – исключительно для того, чтобы бороться за права рабочих и протестовать против англо-бурской войны. В своем поместье Джордж Кэдбери построил зал на 700 мест и два раза в год устраивал там благотворительные приемы. Каждое лето на его средства кормили и развлекали около 25 тыс. детей из бедных районов Бирмингема. А в 1906 году он передал £60 тыс. в пенсионный фонд компании для своих рабочих.

В 1897 году журнал Vanity Fair резко критиковал Джорджа Кэдбери за поддержку участников одной из забастовок. Кэдбери пообещал перечислять им по £50 в неделю до тех пор, пока трудовой спор не будет разрешен. «Джордж Кэдбери – филантроп, а филантропу следует знать разницу между полезной благотворительностью и нечестной поддержкой одной из сторон в сомнительном споре», – возмущался Vanity Fair. Любовь Кэдбери к пролетариату очередной раз проявилась в 1918 году, когда на его предприятии были образованы два рабочих совета – мужской и женский. В каждом было поровну работников и представителей администрации. И тех и других выбирали тайным голосованием. Задачей советов было следить за условиями труда на фабрике и контролировать социальную сферу.

Джордж Кэдбери дожил до того времени, когда его компания стала крупнейшим производителем шоколада в мире, и умер в 1922 году в весьма преклонном возрасте. Незадолго до смерти он сменил политическую платформу: либеральная партия прогневала Джорджа своим поведением во время Первой мировой, и финансовые пожертвования стали получать лейбористы, выступавшие против войны. Кэдбери знал, как поступить, когда речь шла о принципах.

Последние Кэдбери

Третье поколение «шоколадных» Кэдбери представляет Лоуренс, один из сыновей Джорджа, возглавивший семейный бизнес сразу после войны. В военное время шоколад был стратегическим продуктом. Он поставлялся в армию, и потому его производство строго контролировалось государством. Процветанию бизнеса это, разумеется, не способствовало, да и по качеству шоколад был хуже довоенного, поскольку не хватало нужного сырья.

Лоуренс показал себя неплохим бизнесменом, но постоянно отвлекался от шоколадного дела. Он владел газетами News Chronicle и The London Star – их прозвали «какао-прессой». Обе газеты, как и следовало ожидать от квакерских печатных органов, боролись за мир и социальный прогресс. Впрочем, левые взгляды не мешали Лоуренсу возглавлять Bank of England.

В 1962 году, после серьезной реорганизации, появилось уже открытое акционерное общество Cadbury Limited, а еще через семь лет произошло слияние с компанией Schweppes, производящей газированные напитки. Положение Cadbury на мировом рынке, несомненно, укрепилось, но шоколадный бизнес Кэдбери перестал быть семейным: доля акций, принадлежащих клану, сегодня очень мала.

Последние Кэдбери-шоколадники – сыновья Лоуренса Адриан и Доминик. Сэр Адриан возглавил Cadbury в 1975 году и тут же стал бороться с кумовством, заявив, что, если одним из равноценных кандидатов на место в компании будет Кэдбери, он из принципа выберет не Кэдбери. После сэра Адриана компанией руководил его брат сэр Доминик – с 1989 года до мая 2000 года. Оба брата отличались фамильным интересом к общественной жизни и помимо Cadbury возглавляли Продовольственную ассоциацию, Ассоциацию британской промышленности, журнал The Economist и т. д. (Прочие Кэдбери вовсе не занимаются шоколадом – специализируются в основном на политике, благотворительности и защите окружающей среды.)

После отставки сэра Доминика в совете директоров компании первый раз за всю ее историю не оказалось ни одного представителя «шоколадного» клана. Теперь единственное, что связывает Кэдбери и шоколад, – изящный автограф на обертках. Такой товарный знак и такая история стоят весьма дорого, но Cadbury без Кэдбери – история уже совсем другая.

Батончик в шоколаде // Форрест Марс и шоколадные батончики Mars

В 1995 году умер один из самых богатых и самых загадочных людей Америки, Форрест Марс. Помимо знаменитого шоколадного батончика, носящего его имя, и еще дюжины ему подобных он придумал еду для кошек и собак – Pedigree и Whiskas, а также автоматические дистрибьюторы конфет, которые в обмен на монетку выдают вам упаковку M&M’s или Bounty. За всю жизнь загадочный миллиардер дал всего два интервью, да и менеджерам своей огромной корпорации строго-настрого приказал держать рот на замке. Только после его смерти мы начинаем постепенно узнавать секреты его компании.

Маклин – обыкновенный маленький американский городок в пригороде Вашингтона. Жизнь размеренная и обывательская. Одна лишь деталь: в этом городке располагаются штаб-квартиры ЦРУ и шоколадной империи Mars. Вывесок у входа в обе эти организации нет – уровень секретности в них примерно одинаков. После смерти Форреста Марса, чья семья десять лет назад была признана самой богатой в США (и по сей день входит в первую десятку американских богачей), штаб-квартира сделала скупое заявление для прессы: «4 июля на девяносто пятом году жизни во сне скончался господин Марс. Больше никаких сообщений не будет».

Кондитер, сын кондитера

Форрест родился в 1904 году в семье кондитера из Миннесоты. Френк Марс лепил по ночам дешевые конфеты, а его жена Этель на следующий день продавала их с лотка. Два вида конфет даже пользовались любовью местных жителей. Один – «Сливочная Виктория» – делался из сливок с сахаром, другой – «Мар-о-Бар» – из карамели, орехов и шоколада.

Когда Форресту было шесть лет, Френк и Этель развелись. И мать отвезла его к своим родителям в Северный Бреттлфорд, маленький шахтерский городок. Детство и юность Форреста были такими, какими и должны быть у будущего американского миллиардера. После школы он выиграл стипендию в Калифорнийском университете в Беркли. И подрабатывал во время летних каникул агентом по продаже сигарет Camel. В 1923 году он даже посидел в тюрьме за то, что заклеил все фонари и витрины Чикаго рекламными проспектами этих малоизвестных тогда сигарет. Выйдя на свободу, Форрест решил перевестись в Йельский университет, где он учился химии и экономике, запоем читая книги о Дюпоне и Джоне Рокфеллере. В 1928 году он закончил Йельский университет и стал работать вместе с отцом.

Несколько лет назад в своем втором за всю жизнь интервью Форрест Марс заявил, что именно он превратил бизнес отца в империю. И признался, что всегда хотел стать кондитером века. Рассказал он и историю появления Milky Way: мол, пил однажды с папой шоколадный коктейль и посоветовал ему заключить содержимое коктейля в шоколадный батончик. «Он добавил немного карамели сверху и шоколада вокруг, – вспоминал Марс. – Это был не очень хороший шоколад, он всегда экономил на качестве. Но эта штука продавалась. Без всякой рекламы».

Так родилась одна из культовых сладостей ХХ века, прочно ассоциирующаяся у всех сладкоежек с империей Mars. За первый год продаж Milky Way принес $800 тыс., и компания переехала в Чикаго. Френк построил себе большой особняк в Висконсине и зажил припеваючи. Но тут идиллии пришел конец. Френк не хотел напрягаться, а вот Форрест мечтал о мировом господстве. Отношения отца и сына становились все более натянутыми. «Я сказал отцу, что если он не отдаст мне треть бизнеса, я отвалю. Тогда он сказал: “Ну и вали”», – признался Форрест.

Он уехал в Европу. В 1932 году обосновался в Англии, снял крошечный цех в городе Слу и начал заниматься привычным делом – лепить конфеты. На уже зарекомендовавшей себя базе Milky Way, назвав его, правда, для собственной безопасности Mars. Однако шоколадный батончик Mars с самого начала был продуктом совершено иного качества – Форрест понимал, что вкусовые пристрастия англичан отличаются от американских. Он использовал нежный молочный шоколад и сладкую карамельную начинку. И до сих пор шоколадный батончик Mars – вопреки расхожему мнению – английский продукт, мало известный в США.

Продвигая свой шоколадный батончик, Форрест придумал гениальный маркетинговый ход, избавив бережливых англичан от неприятного сознания того, что покупать сладости – это тратить деньги на удовольствия, а значит, тратить их впустую. «Mars, – утверждал Марс, – это не удовольствие, а заряд сил и энергии. Это больше чем просто сладость – это еда. Это яйца, много топленого молока, масла – лучшее сочетание для того, чтобы снять усталость». Так было написано на упаковке (эта идея используется в рекламных роликах Mars до сих пор: батончик с толстым слоем шоколада приравнивается чуть ли не к лекарству для успокоения нервов и восстановления сил). Шоколадка для еды раскупалась на ура. И Марс не ошибся, предположив, что эта конфетина сокрушит США, как ураган.

Существует легенда и о создании M&M’s. В 1937 году, во время гражданской войны в Испании, Форрест якобы посетил эту страну и там увидел, как солдаты на отдыхе поедают маленькие шоколадные конфетки, покрытые сладкой оболочкой. Защищенные оболочкой конфеты не таяли в руках. Марс тут же смекнул: ведь для детей это куда важнее, чем для доблестных вояк. И моментально ударил по рукам с Харрисоном, производителем конфеток в оболочке. Мол, помогу тебе раскрутиться в Европе, а на себя возьму США. Историки промышленности считают это сказкой, однако факт остается фактом: Харрисон выпускал в Европе «Смартис», а Марс в США – M&M’s, ставший «настоящей американской сладостью».

А в 1943 году Марс задумал продавать быстро приготовляемый рис. Шла война, рисовая каша была основой солдатской кухни, а варить его часами на фронте времени не было. Впрочем, времени не было и в тылу. И вот Марс придумал обдавать рисовые зерна раскаленным паром – для очистки его от шелухи и термической обработки. Сначала был военный заказ, давший немалые прибыли, а потом (впервые – в 1946 году) товар появился на прилавках под торговой маркой Uncle Ben’s и сразу стал лидером продаж на целых шесть лет.

Послевоенный расцвет привел к тому, что люди стали не только больше рожать детей, но и заводить домашних животных. Однажды Форрест Марс, который к тому времени обзавелся семьей, прочел в газете статью, где приводились такие цифры: в Европе каждый пятый имеет домашних животных, в Америке – каждый восьмой. А чем кормят собак и кошек? Человеческой едой?! Марс все точно рассчитал: мясокомбинаты будут продавать отходы за бесценок, а домохозяйки, которые души не чают в своих животных, не пожалеют денег на их благо, здоровье и свое же удобство. Марс убедил менеджеров своей компании в том, что такую еду можно будет раскрутить. И раскрутил. В середине 1950-х годов производство кормов для животных было налажено в Европе (в основном в Нидерландах) и приносило хорошие доходы. А в 1967 году вышло за пределы Старого Света – компания Masterfood’s Interamerica начала продажу кондитерских изделий и еды для кошек и собак на рынках Карибских островов и Центральной и Южной Африки.

В 1970 году в империю Марса были встроены последние кирпичики. Корпорация разработала и внедрила автоматы по продаже шоколадных конфет, положившие начало отдельной ветви бизнеса компании – Mars Electronics. К тому же в это время открылись новые мощные производства Mars в Америке, Европе, Бразилии и Австралии. А автоматы помимо шоколадных батончиков стали заряжать кофе, чаем, напитками, мороженым. Мультинациональная корпорация, таким образом, полностью определила свои очертания.

Привидение конфетной фабрики

Достроив империю, в 1973 году Марс передал компанию сыновьям Джону и Форресту-младшему. Из нынешних сотрудников мало кто лично работал с отцом-основателем. Но рассказывают о нем по-прежнему много. Говорят, что он был грубым, резким и прямым человеком, подавляющим подчиненных. Мог наорать и даже спустить с лестницы. О его вулканическом темпераменте и безудержных вспышках гнева, когда дело не ограничивалось увольнением, но имели место брань и побои, до сих пор ходят легенды. Он не ценил в работниках ни индивидуальности, ни инициативы, а больше всего, по его же словам, ненавидел оригинальность, которую всегда считал заклятым врагом успеха.

При этом он был патологически замкнут. Публичную жизнь ненавидел. Интервью не давал. Фотографировать себя запрещал. Презентации считал пустой тратой времени. Когда известная журналистка Джоэл Гленн Бреннер, писавшая книгу «Императоры шоколада», позвонила в офис компании, чтобы узнать фамилию главы Mars, секретарь ответила, что это информация закрытая, и повесила трубку. В одной из своих лекций, прочитанных лет тридцать назад студентам Дьюкского университета, Марс сказал: «Возможность сохранять полную секретность – одно из самых больших благ для частной компании». И добавил: «Частная жизнь в наше время кажется реликтом прошлого, в котором не было СМИ, но это абсолютно легальное моральное и этическое право нормальной жизни. Неприкосновенность частной жизни – основа здоровья как самой жизни, так и жизни компании». Может, это паранойя. А может, гениальное правило менеджмента, особенно если учесть, что PR-акции компании Mars очень эффективны – действуют и на сластен, и на любителей домашних животных.

Внутренний регламент компании (ежегодная прибыль более $15 млрд, 30 тыс. сотрудников) весьма оригинален. Например, все работающие в Mars получают 10-процентные надбавки за приход на работу вовремя и за постоянное присутствие на рабочем месте (при этом уровень зарплат в компании и так весьма высок: порой сотрудники Mars в неделю могли зарабатывать до 15 недельных окладов). Строгая дисциплина – настоящий пунктик Mars: тайм-чекинг должны соблюдать все, включая сыновей Марса. Во всех филиалах Mars (а их несколько сотен более чем в 100 странах мира) действует единый антиэлитарный порядок – ни у кого не может быть шикарных кабинетов, ванных комнат и приватных апартаментов. В компании нет ни одного служебного автомобиля, сотрудники обязаны сами оплачивать свои авиабилеты (поэтому менеджеры корпорации летают только экономическим классом), парковку своих автомобилей, ксерокопии, мобильные телефоны и проч. У сыновей Марса Джона и Форреста-младшего – и об этом знают в корпорации все – была одна секретарша на двоих. Они приходили на работу в пять утра и редко брали выходные, как и другие сотрудники, желающие продвинуться по службе.

Идеология компании, сформулированная Форрестом Марсом много десятков лет назад, сводится к пяти принципам, которые каждый служащий компании в любое время суток произнесет без запинки: качество, ответственность, эффективность, свобода, корпоративность. Об ответственности напоминает скульптура, находящаяся на втором этаже штаб-квартиры компании в Маклине, – плаха, на которой лежит топор, а внизу надпись: «Голова каждого сотрудника лежит на плахе ответственности». Плакаты с изображением этой скульптуры украшают офисы всех филиалов компании Mars.

Видимо, ощущая эту ответственность особенно остро, одна сотрудница, работавшая упаковщицей в ночную смену, неожиданно явилась на работу через сутки после рождения ребенка, чтобы проверить, хорошо ли справляется с делами ее сменщица, которую она сама обучала несколько месяцев до своего ухода в декрет. О ней в Mars сложили легенду. Примеры подобного рвения – не редкость. Как и примеры патологической бережливости, прежде всего самого Форреста Марса. Вот одна из легенд о нем: однажды Марс шел по коридору и увидел на полу канцелярскую скрепку. Подняв ее, он призвал одну из немногочисленных секретарш и сказал: «Юная леди, а известно ли вам, что стоимость этой скрепочки равна прибыли от продажи одной упаковки M&M’s?»

Для достижения своих целей Марс не брезговал ничем. Известно, например, что в 1980 году, открыв в Лас-Вегасе новую компанию по производству конфет с ликером (конфеты назывались «Этель» в честь его матери), проблему контроля за рабочими он решил просто: на некоторое время обосновался на чердаке одного из заводов и поглядывал, кто отхлебнул спиртного, кто положил пару конфет в рот. Сотрудники компании прозвали его тогда «привидением конфетной фабрики». Каковым кондитер века Форрест Марс останется и после смерти.

Древо жевания // Уильям Ригли-младший и другие изобретатели жвачки

Людям свойственно получать удовольствие от жевания. Это один из основных их инстинктов. Археологи находят на местах первобытных стоянок кусочки, очень похожие на жеваные сгустки смолы. Древние греки жевали смолу мастичного дерева и рассуждали о ее полезности. Иными словами, человечество жевало всегда. Но Америка первой сумела поставить удовлетворение этого инстинкта на промышленную основу и создать для этого мощнейшую индустрию.

Елки и парафин

Коренные жители Северной Америки всегда жевали еловую смолу. Предприимчивые и не тронутые этикетом колонисты переняли эту привычку. Приблизительно в начале XIX века они стали смешивать смолу с пчелиным воском и продавать друг другу. Однако первая жевательная резинка, предназначенная для широкой продажи, была создана только в 1848 году. Джон Б. Кертис и его брат варили «чистую еловую жвачку» на кухонной плите на ферме в штате Мэн. Товар пользовался спросом. Позже Кертисы открыли фабрику в Портленде и освоили производство жвачки из парафина. 200 рабочих очищали еловую смолу и смешивали парафин с сахарной пудрой, а потом фасовали их в бумажки с броскими названиями, отчего продукт сразу переставал быть смолой или парафином. Два брусочка прегорькой еловой American Flag, Yankee Spruce или парафиновой White Mountain шли за пенни. Парафиновая была популярнее.

Семья Адамс начинает и выигрывает

28 декабря 1869 года Уильям Финли Сэмпл из Маунт-Вернона, штат Огайо, получил патент № 98.304 на «сочетание резиновой массы с иными субстанциями в любой пропорции для достижения приятного вкуса при жевании». Сэмпл никогда не сделал ни одной жвачки на продажу и потому в историю не вошел. Но уже тогда американская нация стояла на пороге приобщения к совершенному, удивительно стойкому вкусу настоящей, то есть резиновой, жвачки. В этом великом американском изобретении слились воедино древняя и новая история цивилизаций обеих Америк. Ибо о том, что древние майя с незапамятных времен жевали чикль – сгустки млечного сока тропического дерева саподиллы, нью-йоркскому фотографу и изобретателю Томасу Адамсу рассказал не кто иной, как генерал Антонио Лопес де Санта Анна, мексиканский президент в изгнании, обосновавшийся в Нью-Джерси.

Покидая родину, он прихватил в дорогу что смог – тонну чикля. Обладая профессиональным даром убеждения, он ухитрился продать эту огромную массу неведомо чего своему соседу Адамсу для химических экспериментов. Пожевывая, по примеру свергнутого государственного мужа, упругие кремовые кусочки, Адамс и его старший сын начали колдовать над созданием новой резины для колес. После года неудачных опытов они уже было решили нанять пару рабочих, чтобы выбросить свою тянучку в Ист-Ривер, поскольку так и не смогли придумать ей применения. И тут, зайдя в аптеку на углу Чамбер-стрит и Бродвея, Адамс-старший увидел, как маленькая девочка купила на пенни парафиновой жвачки White Mountain.

В тот же день семья Адамсов принялась за дело. Они сварили на кухне кастрюльку резины, нарезали брусочками и завернули в разноцветные бумажки. Заказали наклейки на коробку «Адамс Нью-Йорк № 1», и Томас-младший взял 25 коробок в торговую поездку (он продавал парикмахерские товары). От Нью-Йорка до Миссисипи ни один бакалейщик не согласился «это» купить. И тогда Томас просто раздал продавцам неведомый товар с единственным условием – выставить его на прилавки. По возвращении в Нью-Йорк Томас обнаружил на столе заказы на 300 коробок.

Парикмахер сказал Томасу: «Когда разоришься, можешь вернуться ко мне». Но Томас не вернулся. Нанял тридцать работниц, которые заворачивали «Адамс № 1» и «Адамс № 2» на фабрике в Нью-Джерси. А Адамс-отец запатентовал в 1871 году машину для промышленного изготовления жевательной резинки. Неосвоенный продукт – не продукт, так что именно Адамс, а не всеми забытый Сэмпл, считается изобретателем и самой резинки. Он же, подмешав в чикль лакрицу, создал первую ароматизированную резинку – легендарную в небогатой древностями истории Америки марку BlackJack, которая производилась до 1970 (!) года, и стал нарезать ее пластинками. Вскоре на нью-йоркской железнодорожной станции Эл появился первый автомат по продаже резинки, адамсовской «Тутти-фрутти», которая также продержалась до середины 70-х годов.

Свинья, красотка и дантист

Прослышав об успехе Адамса, бакалейщик Джон Колган из Луисвилла, штат Кентукки, решил заказать сто фунтов чикля. Однако минимальная поставка составляла 1500 фунтов – и Колган, сын своего народа, пошел ва-банк. Он продал лавку, заперся на кухне и придумал тот самый долгий вкус – добавил ароматизатор в сахарную пудру до смешивания с резиновой массой и получил искомый результат. Мальчишки с успехом продавали вразнос Colgan’s Taffy Tolu от Нового Орлеана до Питтсбурга. Жевательная резинка – продукт особый. Основа его заканчивает путь в мусорной корзине или на обратной стороне столешницы. Все, что составляет предмет конкуренции и привлечения потребителя, это добавки – вкус, яркая упаковка, реклама. Получается вроде супа из топора. Чтобы жвачка стала массовым продуктом, необходимо было как минимум изменить нормы публичного поведения. Сделать потребление жвачки нормой можно было, тем или иным способом сняв с нее клеймо вульгарного продукта – в частности, представив ее продуктом полезным. Замешать свой бизнес на сочетании приятного с полезным первым удалось доктору Эдварду Бимену из Огайо. Он производил пепсиновый порошок для облегчения пищеварения и последовал совету своей бухгалтерши – смешать пепсин с жевательной резинкой. Бимен открыл дорогу череде «полезных» жвачек. Вкус у продукта был неплохим, по крайней мере, лучше художественного вкуса уважаемого доктора, который на пачке поместил изображение свиньи и надпись: «С нашим пепсином вы сможете жрать, как свинья». Люди стали покупать жвачку, как раньше покупали бутылку пепсина. Но, видимо, бородатая физиономия доктора Бимена все же показалась американцам симпатичнее свиного рыла, ибо, когда она появилась на обертке, товар стал бестселлером и выпускался в неизменном виде до 1955 года. Волшебную эстафетную палочку производителя полезного для здоровья продукта подхватил у свинолюбивого доктора Бимена молодой менеджер Фрэнк Каннинг: дружба с соседом-дантистом навела его в 1916 году на идею объявить жвачку полезной для зубов. Так появился Dentyne (сокращение от Dental Hygiene). Тут был сделан еще один ключевой рекламный ход – праздножующего шалопая сменили на гражданина, занятого полезным для здоровья делом.

Но приличные девушки из строгих семей по-прежнему игнорировали жвачку. Не помогали ни аромат, ни сахар. Помогло, как это часто бывает, слово. Еще один новичок от бизнеса, Джонатан Примли, сделал фруктовую жвачку «Kis-Me». Трюк удался – многие девицы стали лукаво спрашивать хитро названный продукт у юных продавцов.

Приручение монарха

Мистер Уильям Дж. Уайт, продавец воздушной кукурузы из Кливленда, использовал в своей рекламе английского короля и пожал плоды этого гениального рекламного хода. Баррель чикля попал к Уайту в результате почтовой ошибки: сосед-коммерсант заказал в Мексике орехи, но ему прислали чикль, и он подарил его Уайту. Кухонные бдения Уайта дали миру мятную жвачку на кукурузном сиропе. Ящики этой резинки Уайт догадался раздать в Вашингтоне депутатам конгресса США, в результате чего конгрессмены возлюбили и самого Уайта, и жвачное времяпрепровождение, а Уайт – политику. Тянуть резину было не в его характере, и, без труда став членом конгресса, он отправился к берегам Великобритании на большой паровой яхте. Будучи конгрессменом, он легко добился приема в Букингемском дворце, был принят монархом – и вручил королю Эдуарду VII большую коробку мятной жвачки собственного производства. После чего телеграфировал o королевском приеме своей жвачки во все американские газеты, и продажи его товара в Америке почти удвоились.

Король жевунов

В 1899 году Адамсы, Примли, Уайт, Бимен и другие производители жевательной резинки объединились в American Chicle Company. И как раз вовремя, ибо в жвачный бизнес уже пришел великий коммерсант Уильям Ригли-младший. Его история и история его империи содержит ничуть не меньше парадоксов и неправдоподобных поворотов, чем история его конкурентов. Уильям Ригли с десяти лет торговал мылом Wrigley’s Scouring Soap, работая на своего отца – сначала вразнос, затем оптом. В 1891 году он отправился в Чикаго, чтобы открыть собственное мыльное дело.

Ригли – основатель Wm. Wrigley, Jr. & Company – был гением от бизнеса. Он первым придумал систему премий. «Каждому приятно получить что-то даром», – говаривал он, вручая зонтик каждому покупателю ящика мыла. Приятнее всех было производителю зонтиков, фабрика которого стала работать в круглосуточном режиме. Затем Ригли заменил зонтики питьевой содой. Мыло расходилось неплохо, но сода понравилась еще больше. Переключившись на соду, Ригли продолжил премирование и к каждой банке соды стал давать две пачки жевательной резинки. Премия опять оказалась популярнее основного продукта, и Ригли понял: это оно.

Он заказал небольшой фабрике Зино (которую впоследствии выкупил) партию жвачки под своей маркой. Это было время экономического спада, и все экономили как могли, в том числе на рекламе. Только не Ригли. То, что он устроил, было первой в истории широкой рекламной кампанией. Призывы попробовать Lotta Gum, Vassar и появившиеся в 1893–1894 годах Wrigley’s Spearmint и Juicy Fruit бросались потребителю со стен домов, с омнибусов и трамваев, со страниц журналов и газет, с игральных карт и упаковок бильярдных шаров. Премии продолжались, и вскоре Ригли пришлось выпустить каталог – чтобы клиентам легче было в них ориентироваться.

Конкуренты тоже не дремали. Многие пожилые американцы еще помнят навязчивую песенку «I like Chiklet’s candy-coated chewing gum» (глазированные подушечки «Чиклетс», творение компании Франка Флеера, вдохновленного любимыми публикой глазированными орешками). Это подстегивало Ригли. И он ввел в обиход жевательный sampling: хорошенькие нарядные девушки всего за один год раздали нью-йоркцам полтора миллиона пластинок резинки разных марок.

Баббл-гам

Что касается Bubble Gum, то ее слава началась в 1928 году. Компания «Флеер» вела разработки надувной резинки с 1906 года, но первые образцы при выдувании пузырей намертво приклеивались к лицу потребителя. Победил упрямую резинку счетовод компании Уолтер Диме. А потом окрасил свое творение оказавшейся у него под рукой ярко-розовой краской. Этот цвет стал для Bubble Gum традиционным. По общему мнению, Bubble Gum полностью отключал жующего от всего происходящего вокруг.

Жевательный компонент начинал играть все более заметную роль в истории страны. Так, добрую службу сослужила американцам гвоздичная жвачка Clove (от «Адамс-Ламберт»). Во времена «сухого закона» на прилавках нелегальных алкогольных баров лежали горы этой резинки, способной перебить запах спиртного.

Жевательной резинке пришлось принять участие и в вой не. В 1930 году профессор Колумбийского университета Холлингворт опубликовал работу под названием «Психодинамика жевания», где сообщал, что жевание уменьшает мускульное напряжение и помогает расслабиться. Этим воспользовался Ригли. Вторую мировую компания встретила во всеоружии – она позаботилась о том, чтобы жевательная резинка была включена в солдатский паек. Так Wrigley внесла свой вклад в победу союзников.

Война подтвердила правоту профессора Холлингворта – солдаты на фронте потребляли в шесть раз больше жвачки, чем их мирные сограждане. Труженики тыла работали без выходных, отправляя на войну тонны Wrigley’s Spearmint, Doublemint и Juicy Fruit, тогда еще с сахаром. Война сократила сырьевую базу производства, но Филипп Л. Ригли, сын своего отца, не мог допустить, чтобы невзгоды военного времени отразились на качестве продукта, с которым американские солдаты шли в бой. Поддерживая неизменным качество фронтовой жвачки, компания к 1944 году перестала поставлять на мирный рынок все известные марки, заменив их специально разработанными временными брендами, чуть менее качественными. Одновременно она провела широкую разъяснительную кампанию среди мирных граждан, которые отнеслись к ситуации с пониманием. Но сырьевые трудности продолжались и заставили Ригли окончательно снять Spearmint, Doublemint и Juicy Fruit с производства, даже для военных нужд. Хорошо раскрученному продукту угрожало забвение. И Ригли нашел выход: стены небоскребов и провинциальных забегаловок украсили исполненные драматизма плакаты, изображавшие пустую пачку из-под жвачки Spearmint, с надписью: «Ты помнишь эту обертку?!!».

Так что, когда в 1946 году компания возобновила выпуск фирменного продукта, его с энтузиазмом встретили не только ветераны, но и жители освобожденных от фашизма стран, приобщившиеся к культуре постоянного жевания через американских солдат. Перед самым концом Второй мировой только в США жвачки потреблялось 195 миллионов фунтов в год – 175 пластинок на каждого, включая женщин и грудных младенцев. Чтобы удовлетворить растущий спрос, Ригли построили фабрики на Филиппинах и во Франции, в Австрии и Кении. Сегодня филиалы компании есть более чем в ста странах, и возглавляет ее правнук первого Ригли, тоже Уильям.

Часть 2

Игрушки для мальчиков и девочек

«Хвала изобретателям, подумавшим о мелких и смешных приспособлениях, – о щипчиках для сахара, о мундштуках для папирос….» – писал поэт. Маленькие вещи, в сущности, необязательные, без них вполне можно было бы обойтись, как и без сахара, и без папирос. Вряд ли без этих вещей наш мир был бы иным, тем более что многие их них и придуманы были лишь для того, чтобы выкачать из нас лишние деньги. Но они такие милые, такие трогательные… А иногда даже и полезные.

Значительная часть изобретений – это, в сущности, игрушки. Есть подозрение, что и сами изобретатели трудились над ними играючи, – да и что такое, в конце концов, изобретательство, как не продолжение детской игры в кубики? Недаром в Lеgo, например, любят играть не только дети, но и взрослые.

Есть игрушки универсальные – это средства развлечения, такие как телевизор, аудиозаписи и средства передвижения. А есть и игрушки, которые детям вряд ли интересны. Собственно, игрушкой для взрослых может стать практически любая вещь, обладая которой, человек может вообразить себя отважным воином, или принцессой, или, на худой конец, просто членом клана богатых и знаменитых, которым по карману дорогие ювелирные украшения.

Играют все. Играют потребители – в автомобильчики, блестящие камушки, швейцарские ножички и т. д. и т. п. Играют изобретатели, упорно трудясь над созданием не только огромных машин и механизмов, но и таких «мелких и смешных приспособлений», как липкие бумажки Post It.

И лишь производители всего этого добра сохраняют серьезность, подсчитывая барыши и усмехаясь про себя, как взрослые, наблюдающие за детской игрой.

Музыкальные консервы // Братья Пате, патефоны и прочее

Сто лет назад инженеры французской фирмы Pathe сделали на территории России первые музыкальные записи, заложив таким образом в нашей стране основы рынка аудионосителей. Примерно тогда же сформировались основные принципы организации торговли тиражным звуковым материалом. И хотя сейчас грамзапись воспринимается массовым потребителем как нечто архаичное, истинные меломаны настаивают, что виниловые пластинки до сих пор являются источником звука непревзойденного качества.

Говорящая машина

То, что первый звукозаписывающий аппарат изобрел Эдисон, знают все. Каждый школьник читал про покрытый воском вращающийся цилиндр, на который при помощи специальной иглы наносилась звуковая дорожка. После того как Эдисону удалось отклонить обвинения в чревовещании, а всеобщий восторг, вызванный говорящей машиной, поулегся, возник вполне закономерный вопрос: а кому это, собственно говоря, нужно? У Эдисона было достаточно фантазии, и он придумал для своего разговорчивого детища множество вариантов применения. Изобретатель считал, что фонограф можно использовать вместо стенографистки, в качестве книги для слепых, телефонного автоответчика, музыкальной игрушки, а также для обучения иностранным языкам, ораторскому искусству, для создания семейных звуковых альбомов или же вместо будильника и т. д. Музыкальные записи Эдисон тоже имел в виду, но ставил их отнюдь не на первое место и едва ли подозревал, что именно они обеспечат фонографу, а затем граммофону коммерческий успех.

В одной из первых рекламных листовок говорилось, что фонограф – незаменимый инструмент для нотариуса. «Завещатель высказывает в фонограф свою посмертную волю, и наследники не нуждаются ни в каких нотариальных актах; они застрахованы от всяких посягательств на их собственность, от всяких подделок и подлогов. Стоит им пригласить свидетелей, знавших покойного, и они услышат его волю, выраженную его голосом, его собственными словами». В принципе весьма убедительно, однако следует учесть, что качество первых записей было очень низким и идентифицировать записанный голос можно было далеко не всегда.

Вслед за нотариусами изобретением попытались воспользоваться дрессировщики попугаев. В начале XX века существовала специальная школа, где попугаев учили говорить при помощи фонографов. Кроме работающих на попугаев спичрайтеров, новой техникой заинтересовались политики, стремящиеся увековечить свои гениальные мысли, высказанные в выступлениях. Среди пожелавших произнести пламенную речь перед аппаратом Эдисона был, например, Бисмарк. Однако политические деятели очень быстро охладели к этой машине, поскольку тиражировать валики с записью тогда никто не умел, а получать выступление в одном экземпляре публичным людям было неинтересно. Наиболее охотно фонографом пользовались этнографы.

Именно в то время впервые записали исполнителей народных песен и прочего фольклора; Николай Миклуха-Маклай, в частности, привез в Петербург записи речи папуасов.

Вскоре к этнографам присоединился и сам Эдисон, решивший составить коллекцию выступлений своих великих современников. Его сотрудники записали игру Брамса и Чайковского, голос Толстого. Кроме того, Эдисон считал, что фонограф – это домашний аппарат, с помощью которого можно самому сделать запись, а затем ее прослушать. Поэтому он пытался наладить массовое производство не валиков с записями, а фонографов. Но стоили они дорого – $150, и желающих столько тратить на модную игрушку было немного.

Умнее повела себя компания Columbia, решившая торговать именно записями. В ее первых каталогах мы находим несколько десятков военных маршей, курсы иностранных языков и 34 композиции в исполнении мастеров художественного свиста. Качество записи было невысоким, и меньше всего новым изобретением заинтересовались серьезные музыканты и артисты. Правда, Матильда Кшесинская распорядилась, чтобы аккомпанемент к ее номерам в балете «Дочь микадо» был записан на фонограф. Но все знали, что великая балерина – дама эксцентричная, и потому ее инициатива ни у кого не вызвала энтузиазма.

Выдающихся исполнителей могла примирить с низким качеством записи на восковых валиках лишь надежда, что те сохранят их голос для будущего. Однако цилиндры обладали крайне малым рабочим ресурсом. Запись на воске можно было прослушать в среднем шесть раз. В XIX веке искусство было еще обращено к вечности, и модернистская идея о саморазрушающемся объекте культуры еще никому не приходила в голову. Лишь петербургская кондитерская фирма «Жорж Борман» спустя некоторое время решила воспользоваться недолговечностью музыкальных записей и стала выпускать пластинки из шоколада, которые следовало сначала прослушать, а потом съесть. К сожалению, эта схема общения с прекрасным не вышла за пределы кондитерских магазинов, хотя, несомненно, могла бы украсить манифест какой-нибудь авангардистской художественной группировки.

Секретная запись

Изобретенные Эдисоном валики почти не поддавались тиражированию. Певец пел одновременно перед тремя рупорами, и его голос записывался, соответственно, на три цилиндра, а оркестровые номера можно было записать сразу на десять цилиндров. Если номер пользовался популярностью у покупателей, артисту приходилось в течение нескольких дней петь одно и то же, пока не будет записано необходимое количество валиков. При такой технике о широкой торговле записями говорить не приходилось.

Превращением грамзаписи в индустрию мы обязаны не Эдисону, а его врагу Берлинеру, предложившему записывать звук не на валиках, а на дисках, которые можно было быстро наштамповать практически в любом количестве. Эдисон начал всеми доступными способами бороться с созданными Берлинером граммофонами. В ходе этой войны он умудрился не только изобрести способ тиражирования валиков, но и впервые обратил внимание на меломанов, в которых увидел потенциальных клиентов. Для них он выпустил на цилиндрах серию записей солистов Metropoliten Opera. Но победить грампластинку цилиндру Эдисона так и не удалось: штамповать валики многотысячными тиражами оказалось невозможно. В 1913 году Эдисон признал поражение. Валики некоторое время продолжали использоваться в основном для любительских записей, подобно бытовым магнитофонам.

Поскольку вокруг звукозаписи постоянно возникали патентные споры, все подробности технологического процесса были засекречены. Читатели издававшихся в те годы граммофонных журналов тщетно просили объяснить им, как изготавливаются грампластинки. Вот как отвечал любопытным читателям журнал «Граммофон и фонограф»: «Запись для граммофона составляет секрет нескольких граммофонных компаний, но охраняется очень строго; литературы по этому вопросу нет».

А лидером производства пластинок и цилиндров стала французская компания Pathe, память о которой увековечена в слове «патефон». Именно Pathe первой пришла со звуковым товаром на российский рынок. Век назад, в 1903 году, компания произвела первую запись на территории России, а в начале 1904-го коммивояжеры распространяли ее продукцию уже по всей стране. Любопытно, что первое время на пластинки записывали объявление примерно такого содержания: сейчас таким-то артистом будет исполнено то или иное музыкальное произведение, а запись сделана для компании братьев Пате (или же просто для патефона).

Соло для граммофона

Одновременно с Pathe в Европе начала действовать Berliner’s Gramophon Company. В октябре 1898 года в Ганновере смонтировали четыре гидравлических пресса, которые стали печатать пластинки прямо под открытым небом. Это было первое предприятие, отказавшееся от валиков и выпускавшее только пластинки. Примерно тогда же Gramophon Company начала регулярно проводить выездные сессии грамзаписи в различных городах Европы и записывать там лучших исполнителей. А первым городом, куда приехали специалисты компании, был Петербург.

Граммофоны стоили дорого. В 1904 году аппарат «с продолжительным заводом» стоил 80 рублей, «с концертной мембраной и большим рупором» – 100 рублей, а граммофон «Монарх-Гранд» «с рупором из чистого серебра 84-й пробы» – 600 рублей. За такие деньги можно было купить небольшой дом. Понятно, что далеко не каждый мог позволить себе личный граммофон. Поэтому вначале компании отдавали предпочтение большим и громко играющим аппаратам, которые можно было установить в ресторане или парке. Тем более что задолго до изобретения фонографа в российских точках общепита устанавливали музыкальные шкатулки, способные сыграть несколько мелодий. В 1860-е годы среди московских любителей прекрасного пользовалась большой популярностью музыкальная машина ресторана «Прага», исполнявшая отрывки из опер, еще не известных широкой публике. Поэтому и первые граммофоны воспринимались как модернизированный вариант музыкальных шкатулок.

Создание аппаратов для прослушивания пластинок казалось делом весьма перспективным. В 1913 году в Петербурге было зарегистрировано крупное акционерное общество «Таксограммофон и музыка». Его учредители исходили из того, что «работоспособность пластинок при проигрывании на таксофоне дает несравненно большую выручку за каждую пластинку, чем продажа таковой в розницу». Правда, начавшаяся мировая война не дала возможности развернуть производство.

В начале XX века большой популярностью пользовались концерты, когда зрители сидели перед эстрадой, на которой играл граммофон. Рекламные объявления уверяли, что слушать механического певца намного приятнее, чем живого, поскольку артист может отойти в дальний конец сцены, а то и просто повернуться к зрителю спиной, а граммофон дает ровный и чистый звук. (Что касается чистоты звука, то здесь налицо сильное преувеличение – справиться с характерным шипением создателям граммофона не удавалось.)

Такие концерты показывали, что граммофон – это не аттракцион вроде карусели, а вполне солидное развлечение. В погоне за респектабельностью звукозаписывающие фирмы (одна из наиболее известных так и называлась – «Граммофон») были готовы привлекать к сотрудничеству прославленных артистов, несмотря на то что их записи не всегда окупались. Такая политика принесла свои плоды – аппарат, способный заменить оркестр недорогого ресторана, теперь мог составить конкуренцию консерватории и оперному театру. В газете «Санкт-Петербургские ведомости» периодически печаталось объявление, что в Таврическом саду установлен граммофон и почтенная публика может послушать в его исполнении Шаляпина, Карузо и других знаменитых певцов.

В России всегда с трепетом относились к достижениям западной техники, поэтому солисты столичных театров охотно пели в студиях звукозаписи. В 1901 году записали свои первые пластинки Шаляпин и Собинов. К этим опытам относились по-разному: одни видели в них профанацию оперного искусства, другие пытались вычислить, какой гонорар получил тот или иной прославленный исполнитель за запись. «У нас в России, – писала в 1902 году “Русская музыкальная газета”, – американское общество “Граммофон” в грандиозных размерах и с невероятной материальной прибылью эксплуатирует все богатства музыкального творчества наших русских композиторов при содействии первоклассных певцов и певиц, уплачивая им баснословные суммы, доходящие до 10–15 тыс. рублей за несколько спетых ими романсов или оперных арий». Нужно сказать, что эта нещадная «эксплуатация» была весьма плодотворной – в 1902 году фирма «Граммофон» выпустила 1500 пластинок с записями русских исполнителей.

Не меньшей популярностью пользовались в России записи европейских певцов, что заставило руководство Gramophon Company резко расширить их ассортимент и повысить гонорары западным исполнителям. В начале XX века работавший исключительно на Россию рижский завод выпускал 7500 дисков в день.

Поняв, что музыкальные пластинки – это всерьез и надолго, Gramophon Company занялась разработкой единого стандарта для своей продукции. Начали с хронометража. Выяснилось, что средняя длительность звучания большинства музыкальных номеров составляет три минуты. В силу этого был избран формат диска, время прослушивания которого доходило до пяти минут. Тогда же начались первые опыты с долгоиграющими пластинками.

Фабрика звезд

Первые пластинки были односторонними, а позже они стали своеобразным знаком отличия, которого удостаивались лишь наиболее знаменитые артисты – звезды первой величины. В России на односторонних пластинках записывали лишь Шаляпина, Нежданову, Липковскую, Собинова, Смирнова и Дамаева. Вскоре появилось несколько серий пластинок, дизайн которых четко указывал на статус исполнителя: если обычные диски (тогда их называли «рекордами») выходили с черной этикеткой, то для звездной серии использовалась этикетка красного цвета. При этом обычная пластинка большого формата стоила три рубля, а красная этикетка поднимала цену до пяти. Однако самой престижной была оранжевая этикетка, которую помещали только на пластинки короля басов Шаляпина и короля баритонов Баттистини.

Культ знаменитостей активно поддерживался прессой, которая с удовольствием писала о том, сколько получают оперные примы и премьеры от звукозаписывающих фирм. Газеты с восторгом сообщали, что Шаляпин не берет за выступление меньше 10 тыс. рублей, а каждая нота, спетая Энрико Карузо, стоит червонец.

Однако существовала еще и эстрада. Портреты тогдашних звезд не сходили со страниц прессы, а рассказы об их туалетах, домах, собачках и супругах интересовали всех не меньше, чем личная жизнь известных оперных певцов и певиц. Самой яркой фигурой в масскультуре начала XX века, несомненно, была Анастасия Вяльцева. Газеты называли ее «ярой жрицей пошлости», но успех ее концертов был колоссальным. Публика и благожелательно настроенная часть критики неизменно сопровождали ее имя эпитетом «несравненная». Пресса писала об огромном состоянии артистки, о годовом доходе, зашкаливавшем за 100 тыс. рублей, о собственном вагоне, в котором она, подобно императрице, путешествовала по стране, а также о том, что генерал Куропаткин взял на войну граммофон с коллекцией вяльцевских пластинок. Газеты, например, сообщали, что она отказалась от концертов и, бросив все, отправилась на дальневосточный фронт к раненому мужу (что только способствовало ее популярности). Однако даже Вяльцева, чьи пластинки расходились фантастическими тиражами, не могла конкурировать с Шаляпиным.

Шаляпина записывали очень много, тем не менее известно, что его первое посещение студии звукозаписи закончилось бесславно. В 1901 году одна из газет писала, что знаменитый певец отказался петь в металлическое «ухо»: «Успешно прорепетировав несколько романсов, артист приготовился петь. Аппарат был пущен в ход, но Федор Иванович молчал и только слабо шевелил губами. Когда аппарат был остановлен, артист заявил, что петь для граммофона он никогда не будет… В этот раз в самом деле он сел на извозчика и уехал». Однако Шаляпин быстро нашел общий язык с техникой. К тому же гонорары за выступление перед рупором были на порядок выше, чем за концерты, и Gramophon Company выпустила целую серию шаляпинских пластинок. Их успех был оглушительным, и вскоре рынок наводнили пиратские перепечатки и просто поддельные диски, на которых под Шаляпина пел неизвестный имитатор. В результате на каждой шаляпинской пластинке стали помещать специальное свидетельство о подлинности вроде такого: «1910 ноября 18-го дня я, нижеподписавшийся артист Федор Шаляпин, сим удостоверяю, что граммофонные пластинки я напечатываю исключительно для акционерного общества “Граммофон” (по нотариальному условию), а потому всякое появление граммофонных пластинок с напетыми мною пьесами в других каких бы то ни было обществах мною признаются за подделку».

Подделок в начале века было немало, но считается, что первый контрафактный звуковой товар появился именно в России. Уже в 1902 году «Музыкальная газета» затеяла дискуссию об авторском праве на грамзапись. Пираты в дискуссии не участвовали, зато стремительно наращивали производство, и к 1910 году рынок был завален «левыми» записями. Правда, в отличие от нашего времени пиратские пластинки стоили почти столько же, сколько и легальные. Дело в том, что материал, из которого изготовляли диски, был очень дорогим, его стоимость составляла основную часть их цены.

Пиратство приобрело такие масштабы, что в 1911 году Государственная дума приняла закон об авторском праве, которым среди прочего регулировался и выпуск пластинок. Вскоре после принятия этого закона ряд пиратских фирм объявил о самоликвидации.

Агитаторы, горланы, главари…

После революции производство грампластинок прекратилось. В 1919 году магазины и мастерские, выпускавшие и продававшие граммофоны, фонографы, пластинки и валики, были национализированы и переданы в ведение музыкального отдела Наркомата просвещения. Тогда же восстановили и один из заводов грампластинок, где развернули производство агитационной продукции. Интерес большевиков к говорящим машинам вполне понятен: рассылать по всей стране пластинки проще, чем агитаторов, а проведение митинга удобнее поручать «товарищу граммофону». Впервые в мировой практике пластинки стали выпускать для целей пропаганды. Каждый большевик, мнивший себя трибуном, считал долгом увековечить свое ораторское искусство. По всей стране граммофоны агитировали за советскую власть голосами Ленина, Троцкого, Калинина, Зиновьева, Коллонтай. Единственное, чего граммофоны не умели, так это отвечать на вопросы из зала. В 1919–1921 годах было записано 13 выступлений Ленина. После вождей пришла очередь эстрадных певцов (их печатали в основном с дореволюционных матриц). В отличие от речи Ленина «Что такое советская власть» на эти пластинки у крестьян было можно выменять хлеб.

Когда, по мнению Сталина, в СССР «жить стало лучше, жить стало веселее», правительство озаботилось приобщением широких масс пролетариата к музыке. В августе 1933 года производство граммофонов и пластинок было переведено из слабосильного Наркомата легкой промышленности в могучий Наркомтяжпром. И, надо сказать, в соответствующий художественный совет вошли не только партийные функционеры, но и люди искусства – Гольденвейзер, Ипполитов-Иванов, Качалов, Шостакович, Собинов, Нежданова. Тиражи пластинок резко выросли. Во дворах играли новенькие патефоны, а жители коммунальных квартир танцевали танго под песню про утомленное солнце. Начали выходить и записи классической музыки. Дмитрий Шостакович вспоминал, что однажды Сталин услышал по радио выступление Марии Юдиной и потребовал ее пластинку. Записей пианистки тогда еще не было, однако ради вождя тираж был напечатан за одну ночь.

Долгоиграющий уход

В середине 1950-х в Советском Союзе появились гибкие грампластинки, которые изготовляли полукустарным способом и полулегально. Они активно продавались на курортах Крыма и Кавказа. А в столичных городах появившиеся в те годы стиляги собирали джазовые записи, выполненные на старых рентгеновских снимках (сквозь звуковые дорожки были хорошо видны вывихи и переломы). Правда, эта «музыка на костях», как называли такие пластинки, просуществовала недолго и вскоре была вытеснена магнитофонами.

Технология изготовления грампластинок совершенствовалась (как и техника для их проигрывания), и тиражи росли с фантастической скоростью. В 1970-е годы во всем мире ежегодно выпускалось порядка 200 млн пластинок. Однако этот расцвет был кануном забвения. Грампластинка, которая почти полстолетия являлась фактически единственным музыкальным носителем, потом долгое время жила параллельно с магнитной пленкой, пока не начала гибнуть под натиском «цифры». К концу XX века «винил» постепенно стал экзотикой (хотя до сих пор существуют фирмы, выпускающие проигрыватели и грампластинки для меломанов – поклонников «правильного» аналогового звука). Что поделаешь, прогресс движется по цифровому пути – такова реальность.

Рождение монстра // Чарльз Дженкинс и телевидение

80 лет назад, в апреле 1927 года, состоялась первая успешная передача движущегося изображения на большое расстояние. Компания Bell Telephone смогла транслировать изображение секретаря департамента коммерции США Герберта Гувера из Вашингтона в Нью-Йорк. Рождение телевидения имело следствием появление предпринимателей нового типа – телевизионных магнатов, имидж которых стал продолжением и важнейшей частью их бизнеса.

«Подлец, вор и романтик»

Сегодня крупный мировой бизнес далеко не всегда является синонимом имени того или иного предпринимателя. Например, информацию, кому конкретно принадлежат General Motors или Boeing, надо еще поискать. Зато в сфере массмедиа дела обстоят совершенно по-другому. Современное телевидение в значительной мере принадлежит всем известным лицам и ими же управляется. Сильвио Берлускони остается медиакоролем Италии, Хесус де Поланко контролирует большую часть профильного рынка в Испании, Сильвио Сантуш – в Бразилии, Руперт Мердок и Тед Тернер в медиабизнесе и вовсе императоры. Эти имена стали брендами, а мнение тех, кто их носит, – фактором мировой политики. Наибольшего успеха в телевизионном бизнесе во все времена добивались харизматичные циники, которые понимали, что телевидение – это не только средство передачи информации, но и грандиозное шоу.

Предприниматели, желавшие закрепиться на телерынке, появились раньше самого телевидения. Правда, в медиамагнаты никто из них не вышел, потому что это были не столько бизнесмены, сколько изобретатели, мечтавшие разбогатеть на своих технических идеях. Первым человеком, попытавшимся заработать на телевидении, можно назвать американца Чарльза Дженкинса, который в июне 1925 года получил лицензию на «беспроводную передачу изображений», то есть фактически стал основателем первой в истории телекомпании.

Чарльз Дженкинс начинал стенографистом, но вскоре увлекся изобретательством и уже в 1891 году предложил миру кинопроектор собственной конструкции, который назвал фантаскопом. Естественно, Дженкинс решил заработать на своем достижении, однако вскоре выяснилось, что он совершенно не способен к коммерции. Чарльз Дженкинс взял в компаньоны оборотистого инженера Томаса Армата, который просто украл его изобретение и, переименовав фантаскоп в витаскоп, продал права на него Томасу Эдисону. Впоследствии всякий раз, когда Дженкинс пытался доказать в суде, что изобретателем был все-таки он, на сцене появлялись эдисоновские юристы, которые успешно доказывали, что патент попал в руки их нанимателя на законных основаниях.

Потерпев неудачу с кинопроектором, Чарльз Дженкинс переключился на проблему передачи изображения на расстояние, которой в то время интересовались многие ученые и инженеры. Добившись здесь некоторых успехов, он основал компанию Charles Jenkins Laboratories и уже в 1925 году мог транслировать на небольшие расстояния силуэты различных предметов. В 1928 году изобретатель основал Jenkins Television Corporation, которая могла передавать изображения из штата Мэриленд в Вашингтон. Единственными зрителями, правда, были служащие «Лабораторий Дженкинса» – потенциальный телемагнат совершенно не был озабочен формированием аудитории. Прибыли он так и не дождался, и после его смерти в 1934 году все телехозяйство досталось другому изобретателю – Ли Де Форесту.

В отличие от Дженкинса, Де Форест обладал качествами, необходимыми медиамагнату – был напорист и неразборчив в средствах. О нем говорили: «Великолепный человек: грубиян, мошенник, подлец, вор и романтик». Однако при таком блестящем наборе качеств ему не хватало удачи. Большую часть состояния Де Форест потратил на тяжбы, в которых пытался доказать, что изобретения, которые он украл, принадлежат именно ему. С телевидением тоже не заладилось, и приобретенная им компания Дженкинса вскоре обанкротилась.

В общем, изобретатели не могли стать истинными телемагнатами, потому что, заботясь о техническом совершенстве своих устройств, совсем не думали о том, кто и зачем будет их покупать. Поэтому на первый план вскоре вышли предприниматели иного типа – мастера продаж, которые могли убедить потребителя, что телевизор – это то, без чего он не может жить. Таким был американец Дэвид Сарнов, первый настоящий телевизионный магнат в истории человечества.

Продавец эфира

Давид Абрамович Сарнов родился в 1891 году в местечке Узляны неподалеку от Минска. Когда его родители эмигрировали в 1900 году в США и осели в Нью-Йорке, он, как многие мальчишки, начал торговать газетами на улицах.

В 15 лет Дэвид Сарнов нанялся в компанию Marconi телеграфистом. Здесь он воочию убедился, сколь велика в современном мире роль средств коммуникации. 14 апреля 1912 года Сарнову пришло сообщение: «Пароход “Титаник” столкнулся с айсбергом ЗПТ быстро тонет ТЧК». Следующие 72 часа Дэвид занимался тем, что пересылал информацию о трагедии в Атлантическом океане.

В 1915 году Сарнов, который уже был менеджером средней руки, представил руководству Marconi проект создания «радиомузыкального ящика», который компания могла бы вывести на рынок. «Идея заключается в том, – говорилось в описании, – чтобы передавать музыку по беспроводной связи». В те времена радио использовали в основном на флоте, и идея продавать компактные радиоприемники простым смертным показалась боссам Marconi абсурдной. К тому же компании совершенно не хотелось заниматься производством каких-то музыкальных программ, ведь шоу-бизнес не относился к сфере ее интересов.

Но Сарнов не оставил своих намерений. В 1919 году Marconi оказалась под контролем General Electrics, которая преобразовала ее в компанию RCA («Американская радиокорпорация») с целью производства радиооборудования. Теперь Дэвид работал на RCA, руководство которой оказалось значительно сговорчивее. Компания, воспользовавшись давней идеей Сарнова, начала продавать домашние радиоприемники, но реализация шла вяло, поскольку слушать по радио в те времена было почти нечего.

В июле 1921 года Дэвид Сарнов договорился о радиотрансляции боя между Джеком Демпси и Джорджем Карпентером – самыми знаменитыми боксерами того времени, после чего продажи «радиол» (так назывались приемники RCA) многократно увеличились. При том что стоил аппарат $75, компании за три года удалось наторговать на $83,5 млн.

В связи с таким успехом Сарнова назначили главным управляющим RCA, а вскоре и генеральным директором. Встав у руля компании, он начал скупать радиостанции по всей стране, объединяя их в сеть. В 1926 году Сарнов создал компанию NBC («Национальная радиовещательная корпорация») для управления этой сетью. Тогда-то он и обратил внимание на новую технологию, позволявшую передавать движущееся изображение на большие расстояния.

В 1928 году Дэвид Сарнов познакомился с белоэмигрантом Владимиром Зворыкиным, работавшим инженером в компании Westinghouse, и переманил его к себе. Зворыкин, как и многие другие изобретатели в те годы, пытался создать эффективный прибор для приема и воспроизведения изображения. В сущности, в 1928 году такой прибор уже существовал, его автором был американец Фил Фарнсворт, который, однако, не горел желанием сотрудничать с RCA. Владимир Зворыкин, посетив лабораторию Фарнсворта и легко разобравшись в его ноу-хау, в 1930 году смог построить аналогичное устройство – оно являлось уже интеллектуальной собственностью RCA. Фил Фарнсворт, впрочем, отсудил в итоге у RCA $1 млн в связи с использованием его идей, но к тому времени компания Сарнова уже была лидером на рынке телевизоров.

Когда RCA располагала еще только опытными образцами телевизоров, Дэвид Сарнов попытался вывести этот товар на просторы СССР. В 1934 году советские представители стали настойчиво звать Владимира Зворыкина прочитать серию лекций на исторической родине. Зворыкину, у которого за плечами был арест чекистами, а также сотрудничество с правительством Колчака, ехать туда совершенно не хотелось, но Сарнов его уговорил. В СССР Зворыкину показали Ленинград, Тбилиси и Москву и даже сводили во МХАТ, где давали «Дни Турбиных». В театре его сопровождали люди, представившиеся инженерами. «Один из них, – писал потом Владимир Зворыкин, – показался мне странно знакомым. Но я никак не мог вспомнить, где, когда и при каких обстоятельствах его видел. Во время антракта я разговорился с ним и спросил, откуда он и чем занимался. Когда он сказал, что он из Екатеринбурга и раньше был дантистом, я узнал в нем человека, который меня допрашивал, когда я был в тюрьме». Весь второй акт Зворыкин боролся с желанием сбежать из театра…

Несмотря на самоотверженность своего сотрудника, Дэвиду Сарнову удалось продать в СССР лишь одно передающее устройство, с которого и началась история советского телевидения.

Генеральное сражение

В США компанию Сарнова ждал куда больший успех. В 1939 году RCA представила доведенный до ума телевизионный приемник – презентация состоялась на Нью-Йоркской всемирной выставке. И вновь Дэвид Сарнов продемонстрировал свое искусство продвигать товар. Первым показанным сюжетом стала речь президента Рузвельта, который охотно позировал перед камерами сарновского NBC. Теперь RCA зарабатывала продажей телевизоров, а NBC занималась наполнением эфира.

К началу Второй мировой войны в Америке был единственный телеканал – он вел вещание с небоскреба «Эмпайр стейт билдинг» – и около тысячи телевизоров, установленных в основном в гостиницах, ресторанах и прочих публичных заведениях. Начавшаяся война остановила производство телевизоров, стране были нужнее радары и полевые рации. Войну Дэвид Сарнов провел в должности советника по коммуникациям при генерале Эйзенхауэре и даже выпросил у него звание бригадного генерала. С тех пор за Сарновым закрепилось прозвище «генерал». Когда же война была окончена, Дэвид Сарнов вновь приступил к продаже телевизоров и первое время не имел в этом деле конкурентов. Однако NBC, в отличие от RCA, вскоре столкнулась на рынке с двумя компаниями, которые начали оттягивать на себя часть аудитории, а значит, и часть рекламодателей. Управляли народившимися конкурентами люди, тоже претендовавшие на статус медиамагнатов, и Сарнову пришлось нелегко.

В 1946 году лицензию на вещание получила телекомпания DuMont Television Network, которую возглавлял Аллен Дюмонт – изобретатель, еще в 1938 году пытавшийся предложить потребителю телевизор альтернативной RCA модели. У Дюмонта, в отличие от Сарнова, не было возможности покрывать убытки от телевизионных проектов за счет доходов от радиосети, а потому он старался сделать свой канал прибыльным, налаживая сотрудничество с бродвейскими знаменитостями. Кроме того, Аллен Дюмонт изменил схему отношений с рекламодателями. Сарновская NBC позволяла им покупать по несколько часов эфирного времени и заполнять его по своему усмотрению. Шоу делались силами самих рекламодателей, что не лучшим образом сказывалось на качестве программ. Дюмонт же оставил контроль за их производством в своих руках, а рекламодателям стал продавать только время, отведенное под рекламу. В результате он стал теснить Сарнова, поскольку мыслил как современный медиамагнат. Если для Дэвида Сарнова телекомпания была прежде всего средством поддержки продаж телевизоров, то прибыль Дюмонта зависела от рекламы, а значит, в первую очередь от качества программ.

Аллен Дюмонт был, безусловно, опасным конкурентом, но Сарнов смог с ним разделаться благодаря связям в Федеральной комиссии по коммуникациям (FCC), выдававшей лицензии. В 1952 году, когда DuMont должна была открыть несколько новых передающих центров, FCC внезапно прекратила выдавать лицензии на вещание в метровом диапазоне. Дюмонту пришлось строить станции, работавшие в дециметровом диапазоне, в то время мало востребованном у американской телеаудитории, и ее рост замедлился. Рекламодатели стали терять к компании DuMont интерес, в результате в 1955 году она прекратила вещание. В сущности, Аллен Дюмонт относился к тому же типу бизнесменов, что и Сарнов. Он был мастером продаж, который искусно сбывал рекламное время, но потерпел поражение, как только рекламодатели усомнились в его способности оставаться на плаву. Между тем в телевизионной индустрии наступало время предпринимателей нового типа – настоящих акул шоу-бизнеса, которые умели завоевывать и удерживать внимание публики.

У Дэвида Сарнова был еще один конкурент, справиться с которым он так и не сумел. В 1927 году нью-йоркский антрепренер Артур Джадсон основал радиосеть под названием «Объединенные независимые радиовещатели». Джадсон не сумел подтянуть к своему детищу ни инвесторов, ни рекламодателей и в том же году продал компанию за $500 тыс. Уильяму Пейли, который вскоре стал на медиарынке фигурой не менее заметной, чем Дэвид Сарнов. Пейли тоже происходил из семьи еврейских эмигрантов из России. Правда, в отличие от отца Сарнова, так и не сумевшего подняться из бедности, отец Пейли со временем превратился в крупного табачного фабриканта.

Купив радиостанцию, Пейли-младший переименовал ее в CBS и начал рекламировать по радио отцовские сигареты, благодаря чему их продажи заметно выросли. Так Уильям Пейли уверился в том, что радио обладает гигантским коммерческим потенциалом, и начал, как и Сарнов, скупать и открывать радиостанции по всей Америке. С NBC Пейли конкурировал вполне успешно, поскольку делал ставку на работу со знаменитостями, тогда как Сарнов, хорошо разбиравшийся в технологиях, с людьми ладил плохо. Проще говоря, Уильям Пейли больше платил своим сотрудникам, и как только у NBC заводился талантливый ведущий или шоумен, CBS его перекупала. Дэвид Сарнов, раздосадованный поведением Пейли, однажды даже воскликнул: «В условиях конкуренции побеждают самые лучшие товары и самые паршивые люди!»

В гонку за любовь телезрителей Уильям Пейли включился позже своих основных конкурентов – в 1948 году, но за его спиной стояла мощная радиоимперия, которая позволяла экспериментировать, не боясь мгновенного банкротства. В отличие от Дюмонта, Пейли придерживался традиционной тогда рекламной политики, то есть давал рекламодателям на откуп столько времени, сколько просили. Иногда это приводило к конфузам, как, например, с компанией Westinghouse, имевшей на канале Пейли собственное шоу в прямом эфире. Вела передачу популярная актриса Элизабет Фернесс, которая расхваливала достоинства холодильников фирмы. Каждый раз актриса произносила одну и ту же фразу: «Вы можете быть уверены, если это Westinghouse», – после чего церемонно открывала дверцу холодильника. Однажды дверца не открылась, и над бедной актрисой и Westinghouse потешалась вся Америка.

Вместе с тем Уильям Пейли был настоящим телевизионным новатором. Именно с его подачи на ТВ появились мыльные оперы. В 1952 году на канале CBS стартовал сериал «Путеводные огни», повествующий о жизни простых американских семей, который так полюбился зрителям, что продолжает идти до сих пор. Самым обидным для Дэвида Сарнова в данном случае было то, что изначально «Путеводные огни» шли в эфире радио NBC, но Пейли перекупил права на уже умиравший проект и превратил его в успешное телешоу.

Желтый пресс

CBS и NBC состязались во всем. Например, CBS запускает ковбойский сериал «Пистолетный дым» – NBC отвечает сериалом «Бонанза», также посвященным Дикому Западу, стоит одному каналу выпустить в эфир новое комедийное шоу, другой тут же предлагает аудитории его аналог и т. д. В целом программы CBS были более креативными, поскольку Пейли работал с талантами лучше Сарнова. К тому же Уильям Пейли умел находить новых звезд (кстати, именно он трудоустроил на телевидение актера Рональда Рейгана).

Уильям Пейли и Дэвид Сарнов мало походили друг на друга. Первый жил на широкую ногу, слыл плейбоем, коллекционировал предметы искусства и умел очаровать любого собеседника, второй же был человеком замкнутым и неуживчивым. При этом Пейли был представителем нового и перспективного типа медиамагнатов – предпринимателей-шоуменов, которые, помимо прочего, хорошо знают, как и чем развлечь публику.

NBC с CBS и сегодня гранды американского медиарынка, но даже им трудно тягаться с империями, созданными Рупертом Мердоком и Тедом Тернером. Карьера будущих магнатов начиналась примерно одинаково – с краха семейного бизнеса. И причина их успеха тоже одна и та же.

Кейт Мердок, отец Руперта, был звездой австралийской журналистики и считался чуть ли не национальным героем. Во время Первой мировой войны он, будучи военным корреспондентом, рассказал публике о бездарности командования, которое бросило австралийских и английских солдат умирать на балканском фронте. После войны Кейт Мердок стал хозяином газеты Adelaide News. Своего сына Руперта Кейт Мердок отправил учиться в Оксфорд, где молодой человек сошелся с коммунистами и даже украсил свой стол бюстом Ленина. Однако, когда в 1953 году после смерти отца Руперт Мердок принял бразды правления в семейном издательском деле, его отношение к левым идеям резко изменилось. Из-за гигантского налога на наследство фирма оказалась на краю банкротства, и вскоре молодой наследник получил письмо от конкурентов, которые предлагали ему либо продать газету за полцены, либо готовиться к тому, что ее у него отберут рейдерским способом. Но Мердок нанес ответный удар – опубликовал письмо на страницах своей газеты, и конкуренты отступились. С тех пор скандал стал основой стратегии Мердока.

Вскоре Руперт Мердок превратил свою Adelaide News из убыточной газеты в прибыльную, что впоследствии проделывал с каждой газетой, которую покупал. Рецепт успеха был довольно прост: делать издание более «желтым», чем оно было до того. Так, в 1969 году он приобрел британскую Sun, которая при тираже 600 тыс. экземпляров приносила $5 млн ежегодных убытков. С 1970 года газета стала печатать на третьей странице фото дам в полуобнаженном виде, и вскоре тираж достиг четырехмиллионной отметки. От редакций Мердок требовал побольше «жареного», а также секса и насилия, причем за публикацию непроверенных данных никого не наказывали. Например, в 1983 году принадлежавшая Мердоку лондонская Times перепечатала из западногерманского журнала Stern новость об обнаружении в Германии дневников Адольфа Гитлера. Дневники оказались фальшивкой, и тогда руководство Times спросило у хозяина, каким будет наказание. Мердок порекомендовал руководству расслабиться, сказав: «Мы же в развлекательном бизнесе».

Вторжение Руперта Мердока на телевидение произошло в 1985 году, когда он купил сразу семь телевизионных станций на территории США за $2 млрд. Вскоре в его руках была полноценная телесеть под названием Fox Television, которая могла тягаться с долгожителями американского эфира NBC и CBS. Принцип борьбы за телеаудиторию остался прежним – как можно больше эротики, скандалов, крови и грязного белья. Критики-интеллектуалы и моралисты традиционно обвиняли Руперта Мердока в растлении общества и потакании низменным вкусам, но телезрители и рекламодатели голосовали долларом за него.

Вскоре магнат внедрился и на рынок спутникового телевидения, где играл так же жестко. Например, в Британии на его пути стояла компания British Satellite Broadcasting, которая не собиралась становиться его собственностью. В 1989 году Руперт Мердок создал там спутниковый канал Sky Television, который был заведомо убыточным, но зато активно переманивал клиентуру у конкурирующей фирмы. Через год British Satellite Broadcasting сдалась и перешла во владение Руперта Мердока.

Спутниковое телевидение Мердока вскоре пришло и в Азию, где ему пришлось преодолевать трудности, связанные с местной спецификой. Дошло до того, что в начале 1990-х в Индии был выписан ордер на его арест. Скандал начался, когда на одном из телеканалов Мердока, вещавших на Индию, некий борец за права индийских геев обозвал Махатму Ганди «ничтожеством из касты торгашей». Местные блюстители нравственности тут же указали медиамагнату, что его «программы являются отталкивающими, грязными, мерзкими, непристойными, похотливыми и оскорбительными». Чтобы уладить скандал, Руперт Мердок прибыл в Индию, где его собирались посадить в кутузку, и лично урегулировал ситуацию с индийскими властями. В другой раз, когда китайские власти выразили неудовольствие по поводу постоянной критики в их адрес со стороны британской BBC, Мердок просто перестал транслировать ее передачи через свои спутники, потому что китайский рынок был для него важнее дружбы с BBC. Сейчас Руперт Мердок активно внедряется на рынок интернет-телевидения и вскоре, надо полагать, станет крупнейшим игроком и на этом поле.

Друг Страны Советов

Извечный конкурент Руперта Мердока – Тед Тернер начал свое восхождение на медиаолимп в сходных условиях и действовал похожими методами. Подобно Мердоку, Тернер рано остался без отца-предпринимателя, который оставил ему в наследство разваливающееся рекламное агентство Turner Communications. В 1963 году, когда Теду было 24 года, в его руках оказалось предприятие, которое со дня на день должно было достаться конкурентам. В компании уже заправляла группа рейдеров, перехватившая значительную часть бизнеса и надеявшаяся отобрать у молодого наследника остальное. Но Тернер сумел заполучить некие жизненно важные для управления агентством документы, которые пообещал уничтожить, если ему не будет возвращен контроль над ним. В итоге Тед занял $200 тыс., выкупил уплывшие было от него активы и вернул семейный бизнес под свой контроль.

Через семь лет деятельности в рекламном бизнесе Тернер решил рискнуть и приобрел телеканал К-17, который имел репутацию самого неинтересного и бездарного в городе Атланта. Однако уже через пять лет канал с новым названием TBS смотрела вся страна, а его доходы от рекламы стремительно росли. Секрет успеха был таким же, как у Мердока, – публике давали то, что она хотела. В случае с Тернером, правда, упор делался не на эротику, а на спорт, но эффект был не меньшим. В 1980 году Тернер снова рискнул – открыл CNN, круглосуточный канал новостей, и опять выиграл, поскольку его журналисты в совершенстве овладели искусством появляться в нужный момент в нужном месте. Звездный час канала настал в 1981 году, когда репортеры CNN смогли заснять покушение на президента США Рональда Рейгана.

Если главной телевизионной идеей Руперта Мердока, который начинал с издательского дела, всегда была «желтизна», скандальность, то стратегическим ресурсом Теда Тернера, взявшего старт в рекламном бизнесе, стала самораскрутка, которой он занимается бесконечно и с видимым удовольствием. Стоит упомянуть, что базовые принципы Тернера сформулированы в стишке его собственного сочинения: «Работай как черт, пораньше вставай и о рекламе не забывай!»

Главным средством саморекламы Тернер всегда считал личное сумасбродство и экстравагантные поступки. Еще учась в колледже, он эпатировал сверстников тем, что собственноручно изготовлял чучела животных и выставлял их в общежитии. Впоследствии фразы из его уст неоднократно заставляли морщиться весь политкорректный бомонд. К примеру, однажды он заявил: «Я должен сознаться, что все насилие и вся жестокость, которые показывают по ТВ, – настоящее преступление против человечества, а тому человеку, который несет за это ответственность, нужно отстрелить голову».

В другой раз он представлял публике фильм о тяжелой судьбе индейцев. Во время презентации выступали аборигены, которые демонстрировали собравшимся мелодии и ритмы родных резерваций. В заключение, когда присутствующие уже прониклись чувством вины перед коренными американцами, Тернер сказал: «Начну с благодарностей выступавшим. В конце концов, я же не хочу, чтобы они сняли с меня скальп!» В знаменитых скандальных высказываниях Тернера не остается без внимания никто, включая католиков, евреев, иммигрантов и американских патриотов. Однажды он назвал всех американцев скопом «одним из самых тупых народов на Земле». А своего главного соперника Руперта Мердока как-то вызвал на боксерский поединок.

Самым крупным пиар-достижением Теда Тернера считается его дружба с Советским Союзом в годы, когда отношения между Москвой и Вашингтоном оставляли желать много лучшего. Успех телеканалов Тернера в значительной степени был основан на спортивных программах. Но в 1980 году Запад объявил бойкот Олимпийским играм в Москве, а через четыре года социалистический лагерь в ответ бойкотировал Олимпиаду в Лос-Анджелесе. Под угрозой оказалась популярность спорта как такового, и Тернер начал действовать. Медиамагнат вошел в контакт с советским руководством и проспонсировал Игры доброй воли, которые состоялись в Москве в 1986 году. Американские правые были в шоке. Газета National Review писала: «Вот самая странная трансформация со времен изобретения операции по перемене пола – то, что случилось с Тедом Тернером, основателем CNN. Он стал апологетом Советов». Но сильнее обстоятельств, связанных с Играми доброй воли, газету возмутил фильм «Портрет Советского Союза», снятый кинобригадой Тернера. В картине, в частности, говорилось, что перед Лениным «стояла необходимость сформировать гражданина нового типа, который воплотил бы все добродетели социалистической этики – чистоту, верный образ мыслей и преданность государству. Образцового сверхчеловека, который был бы образцом для всех».

Однако как бы ни ругали Теда Тернера, его это ничуть не задевало, важен ведь общественный резонанс, пусть и негативный. Так, после терактов 11 сентября, когда президент Буш назвал террористов трусливыми, Тед Тернер заявил, что, на его взгляд, смертники были очень даже храбрыми.

Крупнейшие игроки медиарынка Руперт Мердок и Тед Тернер в свое время набрали такой вес, потому что вовремя поняли суть, главный принцип действия коммерческого медийного ресурса: он должен развлекать аудиторию, пусть и сомнительными с точки зрения общественной нравственности способами, будь то «обнаженка» в газете или поддержка его хозяином геополитического противника.

Через тернии к пробкам // От конки до автомобиля

180 лет назад, в 1828 году, в Австрийской империи была пущена первая конка – вагон, двигавшийся по рельсам на конной тяге. Это был один из первых видов массового городского транспорта, который вскоре получил широкое распространение в Европе и Америке. Но как ни пытались власти и инженеры справиться с транспортной проблемой, полностью ее разрешить никогда не удавалось, потому что каждый новый вид транспорта обязательно оказывался слишком неудобным или слишком опасным.

Гондолы и фиакры

Перемещение с помощью городского транспорта во все времена было делом трудным, неудобным, а порой и опасным. Пробки, например, возникли задолго до появления автомобилей – стояли в них и кареты, и пролетки, и телеги, и даже венецианские гондолы. Венеция, кстати, была вынуждена изобрести гондолы как раз из-за пробок, которые то и дело возникали на ее узких каналах. Обычные двухвесельные лодки не могли разойтись в этих каналах, и поэтому венецианцам пришлось создать узкие и легкие гондолы, которыми управлял гондольер, вооруженный одним веслом. И все же проблема никуда не делась, ведь гондол было очень много: в XVIII веке их насчитывалось несколько тысяч, так что в каналах регулярно возникали заторы, и тогда над ними звучали не баркаролы, а брань гондольеров. Сегодня в Венеции всего несколько сотен гондол, но даже эти сотни ежедневно попадают в пробки.

С сухопутным городским транспортом дела обстояли не лучше, причем попытки улучшить положение обычно приводили к возникновению новых проблем. В XVII веке Париж настолько разросся, что добраться из одного его конца в другой стало не так-то просто. Вследствие этого в городе стало стремительно расти количество средств передвижения и даже возник общественный транспорт. В 1640 году предприниматель по имени Николя Соваж занялся извозчичьим бизнесом. Возле часовни Святого Фиакра он устроил конюшни и депо, где базировались экипажи. Вскоре парижане привыкли к новой услуге и даже стали называть наемные экипажи «фиакрами», так же именовали и извозчиков, которые ими управляли. В XVIII и XIX веках фиакров становилось все больше, причем помимо извозчиков, работавших по лицензии городских властей, было множество нелегальных «бомбил». Например, мастер французского детектива XIX века Эмиль Габорио отмечал, что у Западного вокзала «на улице всегда полно незарегистрированных извозчиков». Кроме того, помимо фиакров на улицах хватало частного гужевого транспорта, так что пробки возникали регулярно, о чем свидетельствовали великие французские литераторы. «Время от времени где-нибудь в процессии экипажей происходил затор, и тогда та или другая из параллельных цепей останавливалась, пока узел не распутывался; достаточно было замешкаться одной коляске, чтобы задержать всю вереницу. Затем движение восстанавливалось», – так описывал движение по парижским улицам Виктор Гюго. А вот как писал о парижских пробках Эмиль Золя: «На обратном пути ехали шагом: коляску задерживало скопление экипажей, возвращавшихся домой вдоль берега озера; наконец она попала в такой затор, что пришлось даже остановиться».

В первой половине XIX века стало ясно, что с городским транспортом нужно что-то делать. Города быстро разрастались, многие горожане богатели и обзаводились собственными экипажами, причем нередко несколькими, поэтому транспортных средств на улицах становилось все больше. Кроме того, земля в центре городов стремительно дорожала, вследствие чего население мигрировало на окраины, в то время как госучреждения, конторы, банки, магазины и многие другие предприятия оставались в центре. Жителей окраин нужно было как-то доставлять к месту работы, так что городским властям было над чем ломать голову. Ответом на транспортную проблему стала масштабная реконструкция многих европейских городов. Были перестроены Вена, Париж и многие другие столицы континента, причем упор делался на создание широких и прямых улиц. И все же этого было недостаточно. В городах должны были появиться новые виды транспорта, и они появились.

Считается, что первый омнибус вышел на линию в 1826 году во французском Нанте. Внук судовладельца Этьен Бюро придумал возить служащих своего деда в многоместной повозке, запряженной лошадьми. Подобные транспортные средства существовали и раньше, но многоместные дилижансы использовались для междугороднего сообщения, а омнибус Бюро курсировал между одной из нантских площадей и судовладельческой конторой. Вскоре идею подхватил нантский предприниматель Станислас Бодри, который содержал баню. Баня находилась далеко от центра города, поэтому Бодри организовал для своих клиентов омнибусную линию. Вскоре он сообразил, что люди готовы платить не только за баню, но и за то, что их возят по городу, и его омнибус стал совершать остановки по требованию. Бодри первым создал прообраз современной автобусной линии – его омнибусы стали ходить по расписанию и останавливаться в заранее установленных местах. В последующие несколько лет омнибусы появились во многих городах Франции, а затем в Англии, США и других странах.

«Отовсюду слышались жалобы»

Омнибус был довольно удобным, недорогим и совершенно безопасным видом транспорта. Его главным недостатком была медлительность. Кроме того, на булыжных мостовых повозку изрядно трясло. Обе проблемы можно было бы решить с помощью парового двигателя и рельсов, но в первой половине XIX века проложить по городу железную дорогу никто не решался. Одним из немногих проектов такого рода стало строительство пригородной железной дороги между Парижем и Версалем, которые уже давно ощущали себя частью единой городской агломерации. Но в первый же день работы этой дороги произошла крупная катастрофа. Это случилось 8 мая 1842 года, когда по ней был пущен состав с пассажирами. Состав загорелся, и поскольку двери в вагоны были зачем-то заперты снаружи, спастись удалось далеко не всем. Погибли 55 человек, среди которых оказался великий французский мореплаватель Жюль Себастьян Дюмон-Дюрвиль. В общем, паровая тяга в городском транспорте поначалу не использовалась, зато на свет появилась конно-железная дорога, или конка, представлявшая собой гибрид железной дороги и омнибуса. Вагон с пассажирами двигался по рельсам, но тянули его лошади, а не локомотив. Первая конка появилась в 1828 году на улицах чешского города Ческе-Будеевице, и со временем идею оценили и в других странах.

Конка была быстрее омнибуса, а тряска в ней почти не ощущалась. В то же время и вреда от нее было почти столько же, сколько и пользы. В середине XIX века конно-железными дорогами обзавелись Ливерпуль и Лондон, и в обоих городах конку немедленно возненавидели. Инициатором создания этих дорог был американский предприниматель Джордж Фрэнсис Трейн, который предпочитал называть себя просто – Гражданин Трейн (Citizen Train), что звучало как «гражданин Поезд». Трейн был весьма эксцентричной личностью. Он не пил, не курил, общался со всевозможными революционерами, проповедовал немыслимые для XIX века вещи вроде равноправия женщин и очень много путешествовал. Именно он впоследствии первым объехал земной шар за 80 дней и стал прототипом Филеаса Фогга из знаменитого романа Жюля Верна. В 1860 году Трейн начал прокладывать рельсы своих конно-железных дорог, или «конных трамваев», как их называли в Англии. При этом он совершенно ни с кем и ни с чем не считался, прокладывая их там, где хотел. В процессе укладки рабочие ломали лондонские мостовые, а рельсы укладывались таким образом, что конные экипажи с трудом могли их переехать по улице. В результате в 1861 году лондонские власти арестовали Трейна за «порчу и поломку» городских улиц. Рельсы пришлось перекладывать так, чтобы они не торчали над уровнем мостовой.

Но Лондон был не единственным городом, пострадавшим от «конных трамваев». В 1872 году русский инженер Николай Сытенко представил Императорскому русскому техническому обществу в Петербурге подробный доклад о состоянии конно-железных дорог в Европе и Америке. Особенно подробно инженер описывал положение в Вене, откуда недавно вернулся: «Общество венских дорог имеет 430 вагонов и 1200 лошадей, ежедневно на линии работают 250 вагонов. Как предприятие это действительно одно из самых громадных; но, несмотря на свою громадность, оно не дает больших выгод акционерам. С каждого пассажира Общество платит 20% в пользу города, вследствие чего вагоны нагружаются сверх положенного комплекта, словом, допускалось столько публики, сколько могло втиснуться. По причине такого множества пассажиров оказалось невозможным оставить империал (пассажирские места на крыше), и все кареты, бывшие сначала двух этажными, переделаны теперь на одноэтажные. В Вене я отовсюду слышал жалобы на то, что в вагонах нет возможности ездить вследствие ужасной тесноты. Первоначально кареты разделены были на два класса: 1-й и 2-й, и кроме того, внутри было еще одно отделение для некурящих; в настоящее время, однако, все эти отделения посещаются безразлично разной публикой. Пассажиры стоят не только на платформах, но и внутри кареты между сиденьями. Такое огромное движение там постоянно… Так как вагон, как я уже имел честь заметить, нагружается большим количеством пассажиров, нежели предполагалось, то станины не выдерживают этой тяжести, и по прошествии некоторого времени вагон представляется как бы переломленным… Лежни под рельсы меняют каждые три года, не вследствие их сгнивания, но вследствие того, что они разбиваются. Это быстрое разбивание, как я уже сказал, зависит от того, что мостовая, не будучи связанной с рельсами, отделяется от них, образуя при этом щель. Рельсы приподнимаются, и затем частные экипажи, в особенности тяжело груженные возы, сдвигают их с места. Я обратился в администрацию Общества с вопросом о том, почему не меняют этих рельсов, признанных неудобными? И мне отвечали, что нет расчета менять их теперь, после затраты такого громадного капитала, как 5 млн гульденов».

С появлением на улицах европейских городов конок впервые сложилась ситуация, когда разные виды транспорта начали друг другу мешать. Если гужевой транспорт портил рельсы, то сами рельсы портили экипажи. Сытенко рассказал своим слушателям о том, что в немецком Штутгарте проложили рельсы с нарушением технологии. В результате «по прошествии 3–4 месяцев камни осели, и рельсы вылезли наверх. Хотя в Штутгарте весьма мало экипажей, но тем не менее все они были попорчены более или менее, так как колеса их попадали в большой желоб, образовавшийся от осадки камней, и отовсюду слышались жалобы на эти рельсы».

Все эти трудности и неудобства были связаны с технологическим уровнем эпохи, а значит, должны были быть со временем преодолены. Но была одна проблема, которую тогда только начинали осознавать. Оказалось, что новые виды передвижения не решают транспортной проблемы, потому что чем больше транспортных средств, тем больше и желающих ими воспользоваться. Сытенко сформулировал этот парадокс следующим образом: «Практика эксплуатируемых в Европе и Америке городских железно-конных линий представляет данные, из которых можно заключить, что возрастание городского движения является последствием введения железно-конного сообщения в городах». Инженер, в частности, сообщал, что «в Филадельфии, по прошествии пяти месяцев со дня открытия эксплуатации на одной из линий железно-конных дорог, оказалось недостаточным для производства движения пяти вагонов, между тем как до открытия этой линии ходил один только омнибус, и его было вполне достаточно для удовлетворения требованию движения».

«Вагон был разбит, а пассажиры убиты»

Во второй половине XIX века омнибусы отошли на второй план, и большая часть городского транспорта встала на рельсы. По рельсам перемещались не только конки, но и трамваи разных типов. Часть трамваев двигалась на паровой тяге, часть – на электрической. При этом разные виды транспорта нередко использовали одни и те же рельсовые пути. Так, например, в австралийском Сиднее одновременно по одним и тем же путям ходили муниципальные паровые трамваи и частные конки, причем и те и другие конкурировали с извозчиками. Выезд с сиднейского вокзала был довольно узким, и его все время кто-нибудь перегораживал: то извозчик ставил коляску поперек рельсов, то конка загружала пассажиров, когда сзади отчаянно сигналил трамвай…

Для современников переход от медлительных конок к стремительным, как тогда казалось, трамваям стал настоящим шоком. Для начала людям пришлось пересматривать свое отношение к времени.

Однажды в Нью-Йорке к трамваю подошла дама, которая попросила вожатого подождать, пока ее муж закончит завтрак. Леди была очень удивлена, встретив отказ. Куда хуже было то, что люди, не привыкшие к скорости, стали чаще становиться жертвами дорожных происшествий. Если во времена конок самым распространенным несчастным случаем было падение с подножки, то теперь на улицах городов лилась кровь. В первый год после того, как Нью-Йорк перешел на электрические трамваи, случилось 24 несчастных случая, 9 из них окончились смертью. В 1901 году в США в инцидентах, связанных с трамваями, погибли 1218 человек, в том числе 122 машиниста. В 1895 году один американский политик заметил: «У нас самые лучшие трамваи, самые лучшие машинисты и кондукторы… и все же нас возят так, словно мы свиньи в вагоне для скота». Трамвайные компании тем временем только разводили руками. Так, генеральный директор род-айлендской компании Union Railroad мистер Поттер как-то сказал: «Сделать трамвай более безопасным так же невозможно, как нельзя сделать более безопасным пушечное ядро».

Если трамваев горожане откровенно боялись, то метро уже в те времена считалось самым безопасным видом транспорта. И все же подземка причиняла пассажирам немало неудобств. Первая в мире ветка метро появилась в Лондоне в 1863 году. Сеть лондонского метрополитена постоянно разрасталась, но единого плана его строительства не было: каждую линию строила та или иная компания, которая в дальнейшем ее и эксплуатировала. Поскольку компании конкурировали, отдельные ветки еще долго не могли «срастись» в единую подземную транспортную систему. Скажем, изначально в лондонской подземке ширина рельсового полотна соответствовала стандартам компании GWR, но после того, как эта фирма поссорилась с компанией Metropolitan, на ветке, принадлежавшей последней, отказались от чужого стандарта и заменили колею на более узкую. В другой раз разрыв произошел между Metropolitan и District, которые с разных сторон вели строительство одной ветки. В 1870 году Metropolitan уведомила бывших партнеров о разрыве отношений, и строительство было заморожено на 18 месяцев. Несмотря на явные попытки Metropolitan выдавить из бизнеса всех конкурентов, лондонская подземка и в начале ХХ века оставалась поделенной между несколькими компаниями, не испытывавшими друг к другу теплых чувств.

В 1905 году российский инженер и крупный чиновник А. Вендрих, изучавший мировой опыт работы метро, отмечал, что «Общество Центральной лондонской дороги стремилось остаться независимым хозяином своей линии, то есть чтобы не только чужие поезда не вступили на ее дорогу, но также чтобы свои поезда не ходили по чужим линиям. С точки зрения государственной и удобств пассажиров эту меру нельзя приветствовать».

Удобства пассажиров вообще порой были довольно сомнительными, особенно в те времена, когда поезда метро тянули паровозы. Вендрих свидетельствовал, что «в туннелях воздух крайне тяжелый и вызывает кашель». Впрочем, в первые годы ХХ века лондонская подземка окончательно перешла на электрическую тягу.

Между тем за успехами и неудачами англичан внимательно следили из-за Ла-Манша. Французы с середины XIX века лелеяли мечту построить метро в Париже. 19 июня 1900 года во французской столице была открыта первая линия метро. Французы строили метро по единому плану, а управление всей подземной системой было сосредоточено в одних руках, что должно было послужить удобству пассажиров. Однако отсутствие опыта эксплуатации подземной железной дороги привело к страшным последствиям. 10 августа 1903 года из двигателя одного из локомотивов повалил дым. Пассажиров эвакуировали на ближайшую станцию, а чтобы не задерживать движение, погнали горящий поезд дальше в туннель. Пожар разрастался, и вскоре пламя охватило вагоны, в которых были деревянные скамьи. На платформах станций возникло задымление, администрация попыталась эвакуировать столпившихся людей, однако пассажиры, недовольные задержкой движения, заявили, что никуда не уйдут, пока им не вернут деньги. Внезапно из туннеля повалил густой дым, люди бросились к выходу, но спастись успели далеко не все. 84 человека задохнулись в дыму, а парижский метрополитен с тех пор получил зловещее прозвище – «некрополитен».

И все-таки метро было более безопасным видом транспорта, чем его главный конкурент – «возвышенные железные дороги», как их тогда называли. Это были дороги, строившиеся на мостах, похожих на древнеримские акведуки. Такие мосты пересекали многие города, в особенности в США. Современники не испытывали большой любви к этому виду транспорта. В июне 1905 года в Нью-Йорке была создана комиссия, которая должна была решить, какую из железнодорожных сетей следует развивать, а какую свернуть: подземную или «возвышенную». Было решено ликвидировать «возвышенные дороги», «потому что они отнимают на улице свет, воздух, производят шум, вообще негигиеничны и нарушают эстетику и красоту города вследствие допущения некрасивых железнодорожных построек». Узнав о решении комиссии, сотрудники «возвышенных дорог», надо полагать, упали духом и стали халатно относиться к своим обязанностям, чем только и можно объяснить нелепую трагедию, случившуюся через три месяца. Вендрих пишет: «11 сентября 1905 года на возвышенной электрической дороге Manhattan Elevated Railway случилось большое несчастье, при котором было убито десять и ранено 40 человек пассажиров. По вине стрелочника перед проходом самого скорого электрического поезда в 7 часов утра на станции 15-й улицы стрелка была поставлена неправильно, и поезд направлен в другой путь. Когда поезд проходил уже стрелку, стрелочник заметил свою ошибку и перевел стрелку под самым поездом, через что часть поезда пошла по одному, а другая по другому пути. Случился разрыв поезда, и второй вагон свалился с пути вниз на улицу с высоты 40 футов. Вагон был разбит, а пассажиры убиты. Третий вагон ударился о стену здания, расположенного возле пути. Вагон этот был поврежден, а многие пассажиры ранены. При падении второго вагона на улицу одно постороннее лицо, шедшее по улице, было убито, а другое ранено». Виноват тут был, конечно, не только стрелочник. Никаких защитных сооружений, мешавших падению вагона прямо на головы прохожих, просто не было предусмотрено конструкцией моста. Америка окончательно так и не рассталась с «возвышенными дорогами». Во многих городах они были просто соединены с линиями метро, и теперь поезда идут то под землей, то над землей.

И все-таки, как бы люди ни боялись новых видов транспорта, они уже не могли без них обходиться. Пассажиропоток неуклонно рос, и новые транспортные сети не столько помогали разгрузить коммуникации, сколько увеличивали число желающих стать пассажирами. Вендрих писал: «В Нью-Йорке для упорядочения городских сообщений устроили в 1904 году целую сеть подземных электрических железных дорог… Однако, несмотря на это, при существовании сети возвышенных железных дорог, равно и многочисленных уличных рельсовых путей, потребности населения, по словам корреспондента германской железнодорожной газеты, не удовлетворены».

«Движущиеся коробочки»

ХХ век по сравнению с XIX веком дал не так уж много новых видов городского транспорта. Зато появился автомобиль, который быстро вытеснил все прочие средства передвижения. Уже в начале ХХ столетия, когда автомобиль еще оставался игрушкой для богатых, в городском транспорте началась революция. Первыми ее почувствовали парижские фиакры. В 1929 году Александр Куприн описывал закат их былой славы: «Парижские извозчики – последние могиканы, остатние представители великого гордого племени… Чуткий и памятливый Париж по-своему чтит эти живые обломки старины. В случае недоразумений между фиакром и такси уличная толпа всегда на стороне фиакра. Но эти случаи редки. Там, где бывает затор движения и экипажи продвигаются с великим трудом, там кучер, возвышаясь на своих козлах высоко над приземистыми моторами, являет вид полнейшего спокойствия и твердой самоуверенности. Пусть такси – его злостные конкуренты и виновники потускнения его славы. Широким душам, облагороженным долголетним общением с лошадью, чужды зависть, месть и мелкие уколы. Глядя на своего врага сверху вниз, фиакр с презрительной улыбкой щурит глаза: “Движущиеся коробочки, зловонный экипаж, хрипучий комод – и это в Париже, в городе тончайшего вкуса!”»

Еще накануне Первой мировой войны Париж обладал одним из лучших таксопарков мира, а с началом войны мобилизованных парижских таксомоторов хватило на то, чтобы организовать срочную переброску подкреплений на самые опасные участки фронта. Этот случай описан во всех французских учебниках истории: 600 парижских такси марки Renault за ночь перебросили на фронт около пяти тысяч солдат, чтобы остановить германское наступление на Марне и спасти столицу. Этому таксомотору, который стали называть марнским, французы поставили памятник.

Впрочем, если когда-то появление трамваев стало причиной резкого увеличения числа дорожно-транспортных происшествий, то с появлением автомобилей газеты начали полниться сообщениями о несчастных случаях с их участием. Прежде всего выяснилось, что «железные кони» и кони обыкновенные в городских условиях практически несовместимы. Вот лишь одна из историй, взятая из калифорнийской газеты 1908 года: «Мисс Мэй Даффи, горничная миссис Кларк, получила смертельные ранения во время конной прогулки на бульваре Сансет. Ее лошадь погибла… Мисс Даффи ехала верхом вдоль автодороги. Позади появился автомобиль, направлявшийся на запад. Конь нервно заржал. Автомобиль ударил его сзади под колени. Лошадь и наездница с ужасающей силой рухнули на капот автомобиля, и голова лошади разбила переднее стекло, вследствие чего несколько пассажиров были легко ранены. Затем лошадь упала на дорогу, подмяв под себя наездницу. Не успев остановиться, автомобиль наехал на женщину и ее лошадь». От полученных травм несчастная мисс Даффи скончалась в тот же вечер.

Справившись с лошадьми, автомобили взялись за трамваи. К 1930-м годам трамвайная сеть Великобритании настолько разрослась, что вышла за пределы городов. В те годы можно было, например, проехать из Ливерпуля до Болтона, пользуясь только трамваями. В 1931 году особая Королевская комиссия по вопросам транспорта пришла к выводу, что трамваи мешают развиваться британской автомобильной промышленности, поскольку люди, имея возможность путешествовать по дешевке, не желают тратить денег на машины. Часть трамвайных линий было решено закрыть, что вскоре и сделали.

Даже когда лошади практически исчезли с улиц, а пешеходы усвоили наконец, что переход улицы в неположенном месте может приравниваться к попытке суицида, городской транспорт не стал более надежным и безопасным. Известный американский политик и защитник прав потребителей Ральф Надер, который долгое время был советником подкомитета сената США по вопросам дорожной безопасности, писал в 1970-е годы: «Среди несчастных случаев на транспорте, включая автомобили, поезда, корабли и самолеты, на автомобили приходится 98% травм. Такие массовые травмы свидетельствуют о том, что в отношениях между дорожной системой и человеком, который ее использует, произошел серьезный разлад… Лифты являются самым безопасным средством передвижения, знакомым человеку, каждый, кто их использует, уверен, что риск сведен к абсолютному минимуму… В авиации и космонавтике предотвращение возможных сбоев в отношениях между человеком и машиной является главным приоритетом… Но на мертвых и искалеченных автомобилистов такая забота не распространяется». Критика автомобилей стала в ХХ веке такой же обычной, какой в XIX веке была критика трамваев и метро. Причем мишенью этой критики становились не только водители-лихачи или недобросовестные производители машин. Нередко прямую ответственность за проблемы водителей и пешеходов несли городские власти. Так, в 1970-е годы в техасском Далласе происходили ДТП, в которых были повинны исключительно безграмотные дорожные указатели, развешанные по городу местной полицией. Вместо того, например, чтобы написать: «При зеленом сигнале светофора поворачивайте налево», на далласском указателе было написано: «Двигай зеленый, как замигает» (Advance green when flashing). Пока водитель соображал, что и куда он должен двигать, могло произойти непоправимое. Автотранспорт критиковали не только за его небезопасность, но также за шум, порчу воздуха и захват жизненного пространства под гаражи и парковки.

Но самым печальным оказалось то, что решить транспортную проблему невозможно даже с помощью автотранспорта, будь то частный автомобиль или муниципальный автобус. Как ни расширяй проезжую часть, автомобилей на ней окажется ровно столько, чтобы ее запрудить, и никакие реконструкции не могут этого изменить. Впрочем, это относится и ко всем другим видам транспорта. Поэтому до сих пор во всем мире срабатывал только один способ борьбы с заторами и несчастными случаями – превращение улицы в пешеходную зону.

Игры датского столяра // Оли Кристонсен и Lego

В игры играют не только взрослые, но и дети. А иногда – дети вместе со взрослыми. Одна из таких игр (и игрушек) – Lego.

Кто не знает о конструкторе Lego? Кто хотя бы раз в жизни не собирал из его элементов машину, замок или еще что-нибудь? Наверное, таких людей нет. Обучающие игры датской компании Lego известны всему миру. А ведь ее и ее замечательных игрушек могло бы и не быть, если бы однажды дети деревенского столяра Оли Кристонсена не играли со спичками…

Что нужно для счастья?

«Теперь у меня есть все, о чем я мечтал», – признался жене в свой тридцать третий день рожденья Оли Кристонсен. Ему тогда совершенно искренне казалось, что для счастья вполне достаточно собственного дома, столярной мастерской, красавицы жены и четырех мальчишек. На большее фантазии у Кристонсена не хватало. Да и зачем? Оли считал себя серьезным взрослым человеком. Как отец, дед и еще несколько поколений Кристонсенов, он стругал гладильные и разделочные доски. Продавались они хорошо, и у Оли не было ни малейшего желания затевать что-нибудь еще.

Однако 17 марта 1924 года представления Оли о справедливости мира и его собственном предназначении были серьезно поколеблены. В тот воскресный день он вернулся домой с ярмарки раньше обычного. Но на месте дома было лишь свежее пепелище. Столярная мастерская, которую он сам запер утром, полыхала ярче предзакатного солнца.

В первый момент Оли не мог поверить своим глазам. В его голове просто не укладывалось, что годы труда в одночасье могут превратиться в горку пепла. Тем временем один из поджигателей (которые и не думали скрываться), а именно – его старший сын Голфред, попытался все объяснить:

– Пап, нам просто было скучно. Мы нашли спички и решили поиграть…

Второй малолетний поджигатель, Карл Георг, с ужасом ждал реакции отца.

– Ну, дети… – только и смог выдохнуть Оли. Возможно, он произнес несколько иные слова. Возможно, он хотел сказать детям, что спички – это не игрушка. Возможно, Оли даже пришлось в воспитательных целях заняться рукоприкладством. Теперь это не так важно. Потому что этот день стал поворотным для семьи Кристонсенов. Со старым бизнесом было покончено; сама жизнь потребовала начинать новый.

В пожарном порядке

Погорельцы переселились к родственникам. Благо их в деревне Биллинд хватало – там каждый третий носил фамилию Кристонсен. Дом и мастерскую пришлось отстраивать заново. Через год у них появился еще и небольшой магазин. О гладильных досках больше никто не вспоминал – в мастерской делали деревянные игрушки. Вскоре у каждого из четырех сыновей Оли было как минимум по сотне лошадок-качалок и уточек на колесах. В качестве благодарности за подарки они должны были участвовать в семейном деле, помогая рабочим в столярной мастерской и матери в магазине. Через десять лет деревянные игрушки заполнили все детские комнаты и подоконники деревни Биллинд. К удивлению Оли, расходились они прежде, чем успевала высохнуть краска. Сыновья подросли и заменили рабочих. И Оли решил расширить дело. В 1934 году он одолжил у многочисленных родственников три тысячи датских крон (около $500) и зарегистрировал компанию LEg GOdt, что в переводе всего лишь означало «играй хорошо». Тогда же Оли Кристонсен разработал оригинальную маркетинговую стратегию (хотя, возможно, слова «маркетинг» он и не знал). Идея была предельно проста. Каждый ребенок мог в магазине LEg GOdt играть с любой понравившейся игрушкой ровно столько, сколько ему заблагорассудится. А какой родитель решится отнять у отпрыска погремушку или зайчика? Да практически никакой. К тому же стоили самоделки Оли Кристонсена тогда копейки. Пока дети посетителей играли, Оли развлекал их родителей разговорами. О судьбоносном пожаре. Скорее из болтливости, чем из расчета. Родители сочувственно кивали и… покупали очередную лошадку. Или уточку… От греха подальше, как говорится.

К победе с боями

Наверное, напрасно Оли Кристонсен так часто рассказывал о пожаре. В марте 1942 года ему снова пришлось наблюдать, как его дом, столярная мастерская и магазин LEg GOdt превращались в груду пепла. Склад игрушек с продукцией для 270 магазинов полыхал ярче предзакатного солнца. На этот раз в качестве поджигателей выступали немецкие бомбардировщики. Повзрослевшие сыновья с ужасом наблюдали за отцом… Буквально несколько часов назад семье Кристонсенов принадлежала одна из самых успешных компаний Дании. Вообще, первые годы оккупации оказались для LEg GOdt наиболее удачными с момента ее основания. Импорт прекратился, и компания была едва ли не монополистом на рынке игрушек. Была – до бомбежки. Страховые компании отказались выплачивать компенсацию. Даже многочисленные родственники не могли одолжить Оли сумму, необходимую для восстановления производства. Он практически смирился с тем, что остаток жизни ему придется провести на иждивении у сыновей. Однако рабочие его мастерской придерживались другой точки зрения. Они почти что силой заставили Кристонсена-старшего подать заявление в суд. Он долго сопротивлялся, но в конце концов сдался. И победил. Через год страховая компания выплатила Оли около пятидесяти тысяч крон. Конечно, это была лишь половина стоимости сгоревшей компании, но на них можно было попробовать восстановить дело. Расходы на производство пришлось резко сократить. Но это только пошло на пользу компании. Оли снова воспрял духом и даже рискнул выстроить мастерскую вдвое больше прежней. Деревянные уточки и лошадки готовы были сойти с конвейера. Но тут неожиданно взбунтовались сыновья Кристонсена. Особенно активно – старший, Голфред. Тот самый, который в детстве отличился игрой со спичками. Он прочел всей семье пламенную лекцию о стратегическом мышлении и завоевании мирового рынка игрушек. Отец, из всех наук превыше всего ценивший арифметику, решил, что юношеское сознание просто не выдержало ужасов войны. Скоро мальчик успокоится, думал Оли, и перестанет ругаться такими словами, как «маркетинг» и «психологическая подоплека игры». Однако Кристонсен-старший ошибся. Игрушки увлекли Голфреда гораздо сильнее, чем Оли мог себе представить. И после перерегистрации компании в 1944 году под названием Legetoisfabrikken LEGO Biliund A/S Голфред возглавил совет директоров. Оли оставил за собой номинальную по новому уставу должность президента, а в совет компании вошли его жена и еще двое их детей – Герхард и Карл Георг. Вместо того чтобы с головой уйти в дела компании, Голфред собрал свои книжки и уехал в Англию – «за новыми идеями». Во всяком случае, так он объяснил всем причину отъезда.

Игрушечная теория

Голфред очень уважал отца, но это не мешало ему думать, что успех компании Lego – лишь стечение счастливых обстоятельств. Он полагал, что для того, чтобы остаться на рынке надолго, необходим научный подход. Даже если речь идет о таких вещах, как игрушки. Прежде всего Голфред разделил детей, которые играют в игрушки, и родителей, которые их покупают. С детьми ему все было более или менее ясно – они играли в одни и те же игры столетиями. Детские игры Голфред классифицировал так. До двух лет малышам в принципе все равно во что играть. Лишь бы игрушки погромче пищали, звенели, были ярко раскрашены и, конечно, безопасны. Дети постарше уже начинают осознавать себя и свой пол. И их увлекают так называемые ролевые игры (свои у мальчишек и свои у девчонок), копирующие события из реальной жизни. При этом реальные обстоятельства и предметы заменяются игрушечными. Концепция Голфреда была хороша тем, что сулила компаниям – производителям игрушек серьезные барыши. Ведь реконструированный детский мир, как и реальный взрослый, можно постоянно пополнять новыми предметами и вещами. Теперь лишь оставалось убедить взрослых в том, что ролевые игры наиболее полезны для детей. Что чем сложнее и многофункциональнее игрушки, тем лучше они развивают детскую фантазию. И уж совсем замечательно, если одна и та же игрушка подходит как мальчику, так и девочке. Ведь в этом случае они смогут играть вместе, а это будет способствовать повышению их коммуникабельности. Вы где-то уже слышали все это? Что же, это лишнее подтверждение того, что свои идеи Голфред сумел донести до каждого взрослого.

Элемент успеха

Как раз когда Голфред Кристонсен закончил свои теоретические изыскания, был изобретен пластик. Новый материал был не только безопаснее дерева, но и выглядел гораздо ярче. Короче говоря, это было именно то, что нужно. Под давлением сына Оли купил в Великобритании первую машину по производству пластиковых кубиков, а также патент на их выпуск. Через несколько месяцев Lego заполнила прилавки всех магазинов игрушек пластмассовыми куклами и погремушками, которые великолепно продавались. А вот пластмассовые кубики шли плохо. Они были слишком легкими, и построенные из них кукольные дома неизбежно рассыпались при любом неосторожном движении. Однако именно кубики показались Голфреду тем самым универсальным игровым материалом, из которого можно было создавать все необходимое для ролевых игр, причем как мальчишечьих, так и девчоночьих. Только традиционные кубики для этого не годились – их надо было усовершенствовать. Этим-то и занялась компания под руководством Кристонсена-младшего. И в 1955 году покупателям был представлен принципиально новый вид кубиков. Они скреплялись между собой с помощью специальных пазов и выступов. Это позволяло добиться неограниченного количества комбинаций и создавать из стандартных элементов самые разнообразные игрушки. Однако первые наборы Lego продавались плохо. Тогда Голфред очень кстати вспомнил о том, что отец разрешал всем детям играть в его магазине, пока сам болтал с родителями. И специальные консультанты стали демонстрировать принципы игры с конструктором Lego, а также рассказывать пришедшим в магазины родителям о принципах творческого развития детской психики. Результат превзошел самые оптимистические ожидания. После пяти минут игры дети начинали уверять родителей, что именно об этой игрушке они мечтали всю жизнь. Взрослые и сами начинали верить в то, что конструирование из элементов Lego способно развить у их чад творческое мышление или какое-нибудь другое нужное и полезное качество. Игрушки Lego стали называть сенсационным изобретением. А Голфреда Кристонсена – человеком, который сумел совместить игру и образование.

Дорогой детей и внуков

Вы будете смеяться, но в начале 1960-х годов сгорел крупнейший склад компании Lego. Оли Кристонсен узнал об этом в больнице и в общем-то совершенно случайно. Зная о состоянии его здоровья, сыновья долго скрывали неприятность. Однако каким-то образом в больничной палате появилась газета, и Оли прочитал о пожаре. Он только рассмеялся. В общем-то его можно понять. Ведь ему дважды приходилось начинать дело с нуля, а тут, хотя и сгорела большая часть продукции, собственно производство не пострадало. Оли посоветовал сыновьям прекратить выпуск деревянных игрушек и сконцентрировать внимание на производстве пластмассовых. Это стало своего рода завещанием, потому что вскоре Оли Кристонсен умер. Нужно сказать, что дети выполнили последнюю волю отца самым тщательным образом. С 1960-х годов компания чуть ли не ежегодно представляет около десятка новых наборов, которые пользуются неизменной популярностью. Злой рок, на который в свое время ссылался Оли, перестал преследовать семью – пожары больше не повторялись. Lego стала одной из самых крупных компаний – производителей игрушек. Они продаются в 130 странах мира, объем продаж превышает $1,1 млрд. Компания по-прежнему остается семейной, в ее руководство вошел представитель третьего поколения Кристонсенов – Кельд, сын Голфреда. Принципы разработки новых игрушек и маркетинговая стратегия Lego остались неизменными. С той лишь разницей, что играть дети могут не в каждом магазине, а во время конкурсов или специальных акций, устраиваемых компанией.

В мировых столицах периодически проходят соревнования по сборке башен из элементов Lego. В Москве была построена башня высотой 24,66 м, которая попала в Книгу рекордов Гиннеса. Там же очутилась и железная дорога длиной 545 метров. Последнее достижение компании – программируемые роботы. Ребенок может не только собрать их, но и запрограммировать с помощью домашнего компьютера их реакцию на свет, звук и различные виды поверхности. Роботы могут общаться друг с другом и даже танцевать и драться. Самое примечательное в новой игрушке, утверждают специалисты Lego, состоит в том, что она обучает детей, у которых уже есть навыки компьютерной грамотности, программированию.

Вышел ножик из тумана // Бальтазар Эльзенер-Отт и швейцарский армейский нож

У каждого народа есть свои любимые вещи, имеющие статус национального символа. Карате и караоке – у японцев, водка, черная икра и граненый стакан – у русских, гамбургер, кока-кола и джинсы – у американцев. У швейцарцев это – часы, сыр и перочинные ножи с множеством лезвий. Вот об этих ножах и пойдет речь, поскольку недавно они отметили свой вековой юбилей.

Из него мог бы выйти хороший шляпник

Подумаешь, соломенная шляпка!

Безделица какая-то и тряпка.

Б. Ш. Окуджава. Песня к кинофильму «Соломенная шляпка»

В 1860 году в семье потомственного шляпника Бальтазара Эльзенер-Отта, проживавшего в маленьком швейцарском городишке Ибах, случилось радостное событие – родился сын. Бальтазар, правда, уже имел троих сыновей, но отцовскую радость это обстоятельство не уменьшало. По случаю рождения мальчика шляпник выпил с друзьями шнапса (чуть-чуть) и пива (очень много). Гости поднимали пивные кружки и желали, чтобы новорожденный пошел по стопам отца, изготавливая на радость мужчинам лихие тирольские шляпы, а для прекрасного пола – модные шляпки по лучшим парижским образцам из лучшей аргентинской соломы.

Увы, четвертый сын, получивший при святом крещении имя Карл (Шарль), не оправдал доверия родных и близких, так и не научившись натягивать куски фетра на болванки в форме человеческой головы. Карл Эльзенер пошел другим путем. Достигнув совершеннолетия, он отправился в дальние края. Особо удивительным его поступок не был. В ту пору многие молодые швейцарцы, отчаявшись найти хоть какую работу на родине, ехали в Америку, Австралию и Новую Зеландию. По сравнению с ними Карл выбрал близкий маршрут, нанявшись в соседней Германии рабочим в мастерскую по производству ножевых изделий.

Эмиграция продлилась недолго. Уже в возрасте 24 лет Карл Эльзенер вернулся домой с деньгами, достаточными, чтобы открыть свой бизнес по производству ножей.

Через семь лет он уже был вполне уважаемым предпринимателем для того, чтобы создать и возглавить Швейцарскую гильдию торговцев ножевыми изделиями. Главная цель, стоявшая перед гильдией, была в том, чтобы снабжать родную швейцарскую армию ножами отечественного производства, а не закупать этот товар в Германии. Армейским подрядчиком гильдия стала практически моментально.

Неплохо заработав на госзаказе, Карл вложил полученные средства в расширение ассортимента. Его фабрика начала производить новые виды ножей. Вместо традиционных номеров каждая модель имела свое имя – «Студент», «Кадет», «Фермер».

Нож «Солдатский» был из всех самым прочным, самым тяжелым и самым некрасивым. Карл Эльзенер решил создать новую модель, полегче и поэлегантнее, но уже для офицеров. Если солдатский нож состоял из обычного лезвия, шила, консервного ножа и отвертки, то в офицерском к нему добавились также второе маленькое лезвие и штопор. Дизайн этой модели с двумя пружинами для шести лезвий был официально зарегистрирован 12 июня 1897 года под названием «Офицерский нож». Эта дата стала днем рождения швейцарского армейского ножа.

В отличие от солдат офицеры швейцарской армии не получали ножи бесплатно, в дополнение к обмундированию, а многие покупали их самостоятельно в магазинах ножевых изделий (где самые жадные могли приобрести и дешевый «Солдатский нож»).

Нержавеющая мама

Когда я был мальчишкой, носил я брюки-клеш,

Соломенную шляпу, в кармане – финский нож.

Русский городской фольклор, начало XX века

Два десятилетия ножи Эльзенера получали имена, но не имели «фамилии». Она появилась в 1909 году, когда после смерти матери Карл выбрал в качестве торговой марки ее имя – Виктория (Victoria). В 1921 году была изобретена нержавеющая сталь. Вслед за этим в Ибахе стали производить ножи из этого новомодного материала, а к их названию было добавлено – INOX (что примерно соответствует русской надписи «нерж.» – «нержавеющий»). Так и появилась нынешнее название – Victorinox.

Шли годы, и в производстве армейских ножей заметнее всего были две тенденции. Во-первых, росло количество лезвий, во-вторых, слава швейцарских ножей распространялась за границы Швейцарии.

Если перечислить всяческие инструменты, составляющие ныне «начинку» ножей Victorinox, в хронологическом порядке, то есть в порядке их включения в состав входящих в нож инструментов, то список будет выглядеть так:

1) нож (обычное лезвие);

2) шило;

3) консервный нож;

4) отвертка (большая);

5) нож (маленькое лезвие);

6) штопор;

7) пила по дереву;

8) ножницы;

9) открывалка для бутылок;

10) отвертка (маленькая);

11) пилка для ногтей;

12) зубочистка;

13) пинцет (щипчики);

14) пила по металлу;

15) металлический напильник;

16) нож для очистки рыбы;

17) вытаскиватель крючка;

18) линейка;

19) отвертка Philips (западное название крестовой отвертки);

20) кольцо для ключей;

21) увеличительное стекло (лупа)

и т. д. В классическом ноже Swiss Champ 31 лезвие, но для чего нужны последние 10 – ума не приложу!

Но вернемся к триумфальному шествию швейцарского ножа по нашей планете.

Во время Второй мировой войны о ножах Victorinox как-то разузнали американские военные. Как именно – непонятно, ибо в войне Швейцария не участвовала. Но факт остается фактом. В 1945–1949 годах огромное количество перочинных ножей Victorinox было продано сети магазинов PX (которыми владело нечто вроде нашего ДОСААФ – общество поддержки американской армии, авиации и флота). В основном именно благодаря этим поставкам швейцарские ножи стали известны во всем мире. Правда, доблестные американские воины упорно не хотели называть модный ножик его истинным именем – Offiziersmesser (что в переводе с немецкого значит «офицерский нож»). И вовсе не потому, что не хотели пользоваться языком побежденной Германии – просто не могли произнести такое заковыристое слово. Так «оффицирсмессер» получил имя Swiss Army Knife («нож швейцарской армии»), коим и доныне пользуется все англоговорящее человечество. Во Франции тот же предмет принято называть Couteau Suisse, а в Германии и Австрии – Schweizer Messer (в обоих случаях перевод одинаков – «швейцарский нож»).

Швейцарский армейский нож изготавливается из 64 частей, процесс производства делится на 450 операций. Для лезвий нужна хром-молибденовая нержавеющая сталь с содержанием углерода 0,52%, хрома – 15%, молибдена – 0,5%, марганца – 0,45%, серы – 0,6%. Основное лезвие закаливается при температуре +1040 градусов по Цельсию и отжигается при температуре +160 по Цельсию. Пила по металлу и напильник по металлу также хромируются. Сепараторы (детали, отделяющие лезвия друг от друга) делаются из алюминиевого сплава. Остальной корпус изготавливается из произведенной в США пластмассы «целлидор». Дальше все соединяется латунными заклепками.

Подобным бизнесом занимается огромное количество мелких фирм в ФРГ, Франции, Испании, США, Китае. Любой желающий может попробовать повторить весь процесс в домашних условиях. Это не запрещено. Но вот если на корпусе чужого ножа изображен швейцарский крест, немедленно возбуждается дело в суде. Посольства Швейцарии в перечисленных выше странах уже имеют подобный опыт. Насколько показывает прошлое, подобные процессы Victorinox всегда выигрывает, поскольку только две фирмы в мире имеют право рисовать на рукояти ножа швейцарский крест – Victorinox и Wenger (тоже швейцарская).

И это все о нем

Вышел месяц из тумана, вынул ножик из кармана.

Детская считалка

За прошедший век с ножами Victorinox случилось немало всяких историй. Классический нож Swiss Champ выставлен в Нью-йоркском музее современного искусства и Мюнхенском государственном музее современного искусства в экспозициях лучших образцов современного промышленного дизайна.

Президенты США использовали эти ножи в качестве подарков. Особенно усердствовал Линдон Б. Джонсон, раздавший за свой недолгий период правления около 4 тыс. таких ножей гостям Белого дома. Позднее традицию продолжили Рональд Рейган и Джордж Буш.

Наряду со швейцарской армией, пользующейся ножами Эльзенера уже второе столетие, достоинства этих ножей оценили в вооруженных силах еще двух стран. С 1976 года Victorinox закупает вермахт (армия Германии). Но вместо швейцарского креста на красном фоне на рукоятке таких ножей изображается германский орел на оливково-зеленом фоне. Большой заказ на швейцарские ножи подали в свое время ВВС Нигерии. В нигерийских ножах к стандартным лезвиям был добавлен специальный кривой нож-стропорез (чтобы обрезать стропы запутавшегося парашюта).

Еще одна история показывает, что швейцарский военный нож может быть использован в очень мирных, гуманных целях. Во время полета на самолете рейса № 524 Бомбей – Бангалор компании Indian Airlines ребенок подавился сладостями и начал задыхаться. Кислородная маска не помогла. К счастью, на борту оказался врач, заявивший, что нужна экстренная операция. Однако оказалось, что в аптечке первой помощи, имевшейся в самолете, нет скальпеля. Стюардесса объявила пассажирам, что срочно нужен нож. Один из пассажиров передал доктору новенький Swiss Army Knife, и врач спас ребенку жизнь, надрезав трахею. Сразу после посадки в Бангалоре ребенок был доставлен в больницу.

Швейцарские армейские ножи включены также в экипировку американских астронавтов. Всем, кто хоть немного следит за покорением космического пространства, хорошо известно, что главное занятие на околоземной орбите – исправление неполадок, допущенных на Земле при подготовке полета. Так было, например, с побывавшим на шаттле немецким космонавтом Ульфом Мербольдом. Цитирую немецкий журнал Neue Revue:

«Мы можем гордиться нашим соотечественником в космосе. 42-летний Ульф Мербольд, отец двоих детей, сотворил маленькое чудо во время десятидневного полета на американском космическом челноке Columbia, сумев спасти от провала программу экспериментов стоимостью несколько сот миллионов долларов. Все, что ему для этого понадобилось, – швейцарский нож и немецкая смекалка. В первые дни полета выяснилось, что в лаборатории не все работало как надо. Триумф Ульфа Мербольда настал, когда он попытался открыть ящик с приборами, и выяснилось, что на Земле им положили не тот ключ. Мербольд вскрыл ящик швейцарским ножом. Позднее сломалась космическая печь для изготовления металлических сплавов в космосе при температуре +1600. Опять помогла отвертка из ножа Мербольда. И наконец, тем же ножом он починил несколько неисправных электрических розеток».

И напоследок история о том, как впервые познакомились с Victorinox жители нашей страны. 1 мая 1960 года на Урале был сбит американский самолет-разведчик U2, за штурвалом которого находился матерый шпион Френсис Гэри Пауэрс. В опубликованном в газете «Правда» списке шпионского обмундирования, конфискованного у Пауэрса доблестными представителями органов госбезопасности, значился «маленький красный нож».

В наши дни на заводе Victorinox работает более 950 человек (из них 90 занимаются контролем качества готовой продукции). Это крупнейшее в Европе предприятие по производству ножей, выпускающее более 400 видов продукции (в том числе более 100 видов ножа «Офицерский», а также кухонные ножи, профессиональные мясницкие ножи, мужские и женские часы). Продукция идет на экспорт более чем в 100 стран мира. Ежегодно выпускается 22 млн ножей, в том числе 7 млн армейских.

Haute Cartier // Семейство Картье и его ювелирная империя

20 филиалов в 120 странах мира. Более 150 фирменных магазинов. Ювелирные изделия, парфюмерия, косметика, аксессуары… Все это – «классика классики», стиль Cartier, созданный Луи Франсуа, Альфредом и Луи Картье – наследниками пороховых дел мастера.

Луи Франсуа

Эпоха второй французской империи была воистину золотой.

Буржуазия процветала, биржа переживала наивысший подъем, как на дрожжах росли огромные магазины – «Самаритэн», «Лувр», «Прентан», строились железные дороги, по ним в Париж стекалась аристократия со всей Европы. Открывшаяся при Наполеоне III крикливо-нарядная Grand-Opera, построенная архитектором Гарнье, стала большим праздничным тортом, преподнесенным к столу веселой парижской жизни.

«У парижан нет своего очага, он их нисколько не интересует, их жизнь сосредоточена на улицах, в музеях, салонах, театрах, кружках, в этом огромном муравейнике, который не смолкает ни днем, ни ночью, возбуждает, забирает все ваше время, ваши мысли, душу, пожирает все», – писал свидетель той эпохи Октав Фейе.

Тон задавала императорская чета, обожавшая шумные приемы и костюмированные балы в Тюильри, Сен-Клу и Фонтенбло. Женщины блистали в платьях с кринолинами от Шарля-Фредерика Ворта. Глубокие декольте жаждали объятий роскошных колье, а обнаженные по моде руки молили о браслетах и кольцах.

В свете просто немыслимо было появляться без бриллиантовых сережек и диадем.

В 1847 году никому не известный 28-летний француз по имени Луи Франсуа Картье открыл ювелирный магазин на улочке Монторгей.

В коммерческом регистре той поры сохранилась запись: «Преемник господина Пикара, производит ювелирные изделия – новинки. Его именное клеймо – туз червей в ромбе».

Картье родился в 1819 году в семье владельца фабрики по изготовлению пороховниц и поступил в подмастерья к знаменитому ювелиру Адольфу Пикару.

Доподлинно неизвестно, был ли Луи Франсуа одаренным художником – с тех пор сохранились лишь книги заказов, несколько карандашных эскизов и только один, весьма ординарный, бриллиантовый бант.

Тем не менее молодой и амбициозный Картье очень скоро добился признания.

Он заводил знакомства с влиятельными персонами с легкостью светского льва. Он заслужил покровительство кузины Наполеона III – принцессы Матильды, и именно у него покупала драгоценности сама Евгения Монтихо, супруга Наполеона III. Нельзя было и желать лучшей рекламы.

К тому же его заказчики были настолько богаты, что использовать в украшениях мелкие камни считалось просто дурным тоном…

Финалом недолгого благополучия стала Франко-прусская война. Франция потерпела поражение. Империя пала.

Сын и внук

Империя Cartier выстояла. Благодаря сыну Луи Франсуа – Альфреду Картье.

В 1870 году в Лондоне ему удалось с выгодой приобрести на аукционе драгоценности Джулии Бенени (более известной как Баруччи) – одной из самых знаменитых дам полусвета. Доход от этой операции помог выжить семейному ремеслу. Вскоре к Альфреду Картье перешло управление знаменитым магазином на Итальянском бульваре.

Расширившийся круг клиентуры, разнообразие ее финансовых возможностей и вкусов потребовали и разнообразия ассортимента.

Веера, пряжки для поясов, флаконы и табакерки, сервизы из золота и серебра, статуэтки слоновой кости, броши, медальоны, фарфор, эмали, часы-подвески, карманные часы.

На оборотной стороне эскизов Альфреда Картье неизменная печать – «Картье-Жийон, золотых дел мастер, Италь янский бульвар, 9, Париж».

Кроме ювелирных украшений Картье одним из первых стал продавать наручные часы.

Он создал собственно классический стиль Cartier: первоклассное исполнение, подлинность камня, строгость и элегантность оправы.

В конце XIX века старший сын Альфреда – Луи Картье – стал компаньоном своего отца.

Луи, человек утонченного вкуса, ювелир в третьем поколении, постигал азы ремесла едва ли не с пеленок. Он штудировал историю искусства и великолепно разбирался в художественных стилях.

Его страстью стали орнаменты. Своих рисовальщиков он посылал на улицы копировать фигурное литье чугунных решеток. Когда в Париже открылась выставка исламского искусства, Луи Картье проводил в залах дни и ночи, скрупулезно разбирая восточные орнаменты.

Неизвестно, был ли влюблен Луи во внучку Шарля-Фредерика Ворта – Андрэ. Но доподлинно известно, что их брак упрочил положение Картье не только в ювелирном деле, но и в среде модельеров.

Вслед за престарелым Вортом он переносит свой магазин на Рю де ла Пэ. Магазин Ворта размещался в доме номер 7, Картье обосновался в доме номер 13. Рядом с ними держал свой бутик Дусэ, а парфюмерную лавку – великий Герлэн.

Луи Картье были совершенно безразличны новаторские идеи Ренэ Лалика, привнесшего в ювелирное дело стиль модерн. Картье не одобрял этих новаций. Он черпал вдохновение в уникальных сборниках орнаментов XVIII века. Его настольной книгой был «Трактат о драгоценных камнях» 1762 года.

Луи руководил фирмой почти полвека – полвека расцвета семейного бизнеса. Коронованные особы Европы жаловали Луи Картье специальными грамотами и стали называть его «ювелиром королей и королем ювелиров».

Правнуки и правнучки

Три сына Луи Картье, среди которых не нашлось подлинного лидера, все же возглавили филиалы Cartier. Старший, Луи – в Париже, Жак – в Лондоне и Пьер – в Нью-Йорке.

Семейство открыло отделение Cartier даже в Южной Африке, когда братья Де Бирз нашли там алмазы.

О популярности Cartier ходил анекдот. Ревнивый муж, отправляясь в путешествие, решил облачить супругу в пояс целомудрия. Она тотчас же согласилась, но при условии, что пояс изготовят Картье.

Магазины империи Cartier сами казались произведениями искусства. А продавцы от Cartier были не просто профессионалами ювелирного искусства – они обязаны были знать несколько языков, владеть навыками дипломатов, устраивать приемы и даже… играть в поло.

Постепенно власть в Cartier стала ускользать из рук самих Картье. Лучшими в деле становились новые управляющие и дизайнеры.

В 1933 году ювелирное производство возглавила Жанна Туссен. Именно она придумала украшение, ставшее визитной карточкой фирмы, – пантеру из золота и платины, украшенную бриллиантами.

Среди шедевров Cartier – магические часы со стрелками, как бы висящими в воздухе; часы бразильца Альберто Сантос-Дюмона, пионера авиации и личного друга Луи Картье; маршальский жезл, врученный команду ющему союзнических войск генералиссимусу Фердинанду Фошу; национальная награда Франции – Лотарингский крест.

У Cartier заказывали свои шпаги члены Французской Академии Андре Моруа, Франсуа Мориак, Жорж Дюамель, Жюль Ромэн… Самая знаменитая шпага принадлежала Жану Кокто и была сделана в 1955 году по его собственному эскизу.

Сегодня представители фамилии Картье уже не имеют к ювелирному дому отношения. Cartier – акционерное общество, руководимое советом директоров. Аллан Доминик Перрен, в 2001 году возглавивший Richemont Group (куда входит и Cartier), претворяет в жизнь лозунг «Cartier – это дорого, но доступно», его детище – серия Must de Cartier. Еще в 1984 году он основал Фонд современого искусства Картье. Недалеко от Парижа, в местечке Jouy-en-Josas раскинулся парк, где любопытные могут увидеть скульптуры Сезара из испорченных часов и зажигалок Картье, а также знаменитый монумент работы Армана – 56 старых автомобилей, впрессованных в бетонный столб.

Химия и жизнь // Эсте Лаудер и Estee Lauder

Услышав это имя, мужья вяло и снисходительно тянутся к кошелькам, выдавая женам очередную сотню долларов на духи или крем. Им и невдомек, что Эсте Лаудер – женщина, которая даст сто очков вперед любому мужчине. Без всяких преувеличений скажем, в списке людей, «определивших лицо XX века», который опубликовал журнал Time, Эсте Лаудер – единственная женщина и единственный представитель косметической промышленности. Иными словами, Лаудер – это Билл Гейтс в юбке. Сварив свой первый крем в кастрюле, она заработала миллиарды долларов.

Продавщица в фирменной одежде «Галери Лафайет» огромного магазина на бульваре Османн с самыми шикарными в Париже витринами нервно вращает телефонный диск: «У нас такого никогда не было». А случилось вот что. Пристойного вида дама вошла в парфюмерный отдел, открыла вдруг сумочку, достала оттуда большой флакон с какой-то желтоватой жидкостью и с размаху грохнула его об пол. «Может, это террористка? Газеты столько пишут о терроризме», – вслух рассуждает продавщица. А в хозяйственной службе и в службе безопасности, как назло, намертво заняты телефоны. Что же теперь будет?

Через несколько секунд по парфюмерному отделу начал распространяться удивительный аромат. Сначала ошеломленные покупатели только переглядывались, но уже через несколько минут хулиганка не могла отбиться от вопросов: «Да, это мои новые духи, – сияя улыбкой, повторяла она. – Это Youth Dew, а меня зовут Эсте Лаудер. Вы никогда не слышали моего имени?»

Конечно, здесь ее имени никто никогда не слышал. И она это знала – в старой доброй Европе с недоверием относились ко всему американскому. Однако это ненадолго – она уверена. Главное, чтобы запомнили имя и этот замечательный аромат. Для того она и приехала в Париж, чтобы разбить в самом известном универмаге склянку со своими последними и, как она сама считала, лучшими духами в мире. Смело. Ну как еще она могла вырваться с кухни, где варила свои кремы в кастрюле из-под сосисок?

Кухарка

Родилась будущая королева косметики в Нью-Йорке в большой семье венгерских эмигрантов Макса и Розы Ментцер. В каком именно году, точно никто не знает. То ли в 1908, то ли в 1910. Лаудер этих подробностей не уточняла. Она была самой младшей в семье, седьмой по счету после пяти братьев и сестры. Имя свое она получила в честь любимой венгерской тетушки, но последовавшие далее орфографические чудеса не позволяют угадать, как оно звучало изначально. Эсте очень переживала из-за своего венгерского происхождения. Ее раздражали родители, говорившие по-английски с сильным акцентом. Она хотела стать настоящей американкой, что для нее было синонимом успеха. Это был не комплекс, идущий от бедности, – золушкой Эсте никогда не была. Это была мечта, в точности совпадавшая с тем, что называют американской мечтой.

Благополучное детство. Отец, исправно копивший деньги и быстро добавивший к своей портняжной мастерской еще и небольшой магазинчик одежды. Радостные семейные праздники. Все это было очень приятно. Но все не то, не то. Свой бизнес Эсте начала в отцовском магазине, помогая вести дела и оформляя витрины. Но по-настоящему радостным для нее событием, случившимся вскоре после Первой мировой, стало возвращение дядюшки Джона Шотца Ментцера, химика, занимавшегося изготовлением средств по уходу за кожей. Его лаборатория разместилась в ветхом сарае прямо за родительским домом. Эсте с любопытством наблюдала за булькающей в пробирках жидкостью и испарениями самого сумасшедшего цвета. Все, решение было принято окончательно и бесповоротно: она будет ученым, будет придумывать, изготавливать и продавать кремы под своим именем.

Эсте поступила в Ньютаунскую высшую школу. Окончила ее с отличием. В январе 1930 года вышла замуж за Джозефа Лаудера, удачливого бизнесмена, владельца магазина модной одежды. Все это время ее опыты продолжались: на кухне, в перерывах между приготовлением еды, создавались кремы для лица, помады и пудры. И вот однажды Эсте положила свои кремы в сумочку и пошла в ближайший салон красоты House of Ash Blondes, чтобы устроить первую в истории косметики бесплатную демонстрацию.

– Вы хотели бы постричься? Или сделать маникюр? – приветливо обратилась к ней девушка.

– И сделать маникюр, и увидеть управляющего. Мы уже беседовали на днях, – невозмутимо ответила Эсте.

Блеф чистой воды. Но через несколько минут управляющий уже наказывал сотрудникам бесплатно накладывать на лицо клиенток кремы Эсте. По их желанию, конечно. Управляющий не ошибся – желающих оказалось много. Фокус сработал: кто из женщин откажется от бесплатной услуги? Через несколько дней от сраженных кремами женщин не было отбоя – принципиально новая реклама товара прошла на ура. Через месяц к Эсте Лаудер обратились несколько владельцев окрестных салонов. Через полгода ее кремами пользовались уже не только в округе, но и по всему Нью-Йорку. В престижном Upper East Side, например.

С каждым годом продажи росли. Увлечение женщин косметикой Лаудер приобретало размеры эпидемии. Секрет успеха был очень прост. На презентациях каждый (точнее, каждая) получал маленький бесплатный образец – чуть-чуть пудры, немного помады и так далее – и проникался к Эсте Лаудер благодарностью, а к ее товарам – доверием. Потом появлялся спрос, в конце концов обеспечивший изобретательнице этого рекламного ноу-хау мировое имя и баснословные доходы.

Учительница

Лаудер разъезжает по курортам. В Майами ее знает в лицо и по имени каждая уборщица и каждый менеджер местных отелей. Она устраивает в просторных холлах презентации своих кремов, продает их, собственноручно делает макияж, всякий раз оказывая клиенткам как можно больше персонального внимания. Почти со всеми знакомится лично. Зимой она посещает клиенток на дому, где в перерывах между игрой в бридж делает макияж их подругам. Вскоре Эсте Лаудер попадает в списки желанных гостей почти всех известных дам Нью-Йорка.

В декабре 1942 года Эсте проводит целый день в маленьком кафе: там она обсуждает с мужем перспективы нового семейного бизнеса. Ей уже требовалась помощь опытного и надежного человека – муж подходил для этой роли как нельзя лучше. Сферы деятельности поделили так: Эсте занимается маркетингом, Джозеф отвечает за финансы. Сначала они все делали сами и выпускали только четыре продукта по уходу за кожей (крем для проблемной кожи, очищающее масло, насыщенный многоцелевой крем, питательный лосьон) и несколько видов декоративной косметики (пудру для лица, бирюзовые тени для век, ярко-красную помаду). Это была первая полная косметическая линия Эсте Лаудер. Вскоре она разработала для этой линии особую зеленовато-голубую упаковку. Цвет, известный как «лаудер блю», прекрасно гармонировал с интерьером любой ванной.

Эсте Лаудер настаивала: в большом бизнесе не бывает мелочей. Она следила за каждым центом, обедала в кафетериях, пользовалась общественным транспортом. Она заметила, что многие женщины покупают косметику между делом, наряду с другими товарами. И стала открывать свои фирменные отделы в престижных и модных магазинах, где продавалась дорогая одежда и аксессуары. Эсте лично отбирала и обучала продавцов. Работницы каждого нового отдела проходили у нее недельный курс обучения – она не хотела терять покупателей из-за продавщиц, которые весь день висят на телефоне или бессмысленно крутятся у зеркала. Они должны быть приветливыми и привлекательными. Они должны не только подробно рассказывать о каждом продукте, но и демонстрировать все его возможности на личном примере.

В 1953 году Лаудеры вложили $50 тыс. в образцы, которые бесплатно разослали по почте. Результат – тысячи новых покупателей. Но, несмотря на успех, денег на настоящую лабораторию не хватало. Кремы по-прежнему изготавливались на кухне. Однако уже не дома, а в арендованном углу огромной кухни одного из ресторанов на Манхэттене. Они с мужем растирали сухие травы в порошок, смешивали их с маслами, стерилизовали кипятком баночки, завязывали бантики на упаковках. Все делалось вручную. Шеф-повар ресторана был очарован белокурой Эсте. Милый толстяк и не подозревал, что пригрел на своей кухне родоначальницу будущей империи.

Там, на Манхэттене, Эсте Лаудер приготовила и первую большую партию товара – по заказу огромного магазина «Сакс» на Пятой авеню, имеющего множество филиалов в других городах. Так об Эсте Лаудер узнали за пределами Нью-Йорка – она стала получать заказы от магазинов по всей стране. К началу 1950-х годов Эсте открыла свои отделы по всей Америке в престижных магазинах «Маршал Филд», «И. Магнин», «Нейман-Маркус» и «Бонвит Тэллер». Открытие нового отдела в «Нейман-Маркусе» в первый день 1954 года сопровождалось запуском первого слогана компании. Под музыкальное сопровождение приятный голос Эсте Лаудер предлагал «начать новый год с новым лицом». Америка была завоевана окончательно. Осталось покорить Европу.

Завоевательница

Перед тем как разбить флакон духов в «Галери Лафайет», Лаудер внимательно изучила повадки европейской публики. Феминизм, демократизация взглядов, зарождающийся культ молодости, набиравшая обороты высокая мода – все это должно было работать на нее. Ее смелая, почти авангардная акция в парфюмерном отделе привлекла внимание журналистов. На это она и рассчитывала – Лаудер дает интервью модным журналам.

В конце 1960-х годов она создает и косметику для мужчин – коллекцию Aramis (если женщина может носить мужской костюм, то почему мужчина не может пользоваться кремом?). Французы, а за ними немцы и англичане по достоинству оценили новшество. В 1970-е годы Лаудер мгновенно реагирует на европейский взлет движения «зеленых» и создает коллекцию Clinique – первую полную линию косметики, ориентированную на снижение кожных аллергических реакций. Это более 100 косметических средств на все случаи жизни – от морщин, от синяков под глазами, от кожных раздражений. Позже крупнейший специалист в области косметологии Лоуренс Аппел признал, что крем Swiss Age Controlling и лосьон Night Repair, стимулирующие восстановление клеток, действительно лучшее из того, что есть в этом классе косметики. Европейская публика это тоже заметила – крем и лосьон опередили по уровню продаж другие продукты по уходу за кожей. Успех был оглушительным.

Труднее всего было завоевать европейский рынок духов с его прочными традициями и известными брендами. Однако у Эсте Лаудер получилось. Спортивные, классические, экзотические ароматы – на все вкусы. Шикарная мужская гамма одеколонов. Лаудер устраивает балы, званые обеды, вечеринки, коктейли, которым придумывает завлекательное название «Богатые и знаменитые». Шумные сборища с непременным участием журналистов проходят в ее доме на Манхэттене, на вилле в St. Jean Cap Ferrat в Южной Франции, в шикарной лондонской квартире, в доме в Палм-Бич во Флориде. Пресса работает без осечек: «Самые красивые мужчины Нью-Йорка высоко оценили новую коллекцию Эсте Лаудер», «Первые леди Нью-Йорка полюбили новый аромат Эсте Лаудер». А дальше были премии, первые места на конкурсах, растущий успех. И Европа признала, что американка Эсте Лаудер действительно умеет делать духи.

Признала Европа и главное достижение Лаудер – в области рекламы. Достаточно подарить 1 миллиграмм духов или 2 грамма крема, чтобы потом духи покупали литрами, а кремы – килограммами.

Миллиарды на кончиках волос // Эжен Шуэллер и косметика L’Oreal

Практически каждая женщина хотя бы один раз в жизни пережила трагедию перед зеркалом: не та прическа, не так лежат волосы, на носу появился прыщ, кожа шелушится и так далее, симптомы «я плохо выгляжу» можно перечислять бесконечно. А ведь решить проблему очень просто: «Она подкрасила губы, нарумянила щеки, припудрила нос, даже глаза стали ярче, потому что она немного подвела их… Джулия удивительно похорошела. Всего несколько штрихов в нужных местах – и она стала не просто красивее, а гораздо женственней» (Джордж Оруэлл, «1984»). Как, оказывается, легко стать красивой! Но, конечно, нужно иметь набор косметики, позволяющий творить подобные чудеса.

«Я никогда не буду богатым», – сказал однажды химик Эжен Шуэллер. Он не предполагал, что основанной им компании по производству краски для волос суждено стать огромной империей L’Oreal, а его дочери, унаследовавшей отцовское предприятие, – одной из самых богатых женщин мира.

Шерше ля фам

«Дорогая, что случилось? И почему ты дома в шляпке?» – в голосе 26-летнего помощника лаборанта Эжена Шуэллера слышалось подлинное беспокойство. Еще бы! Вернувшись с работы в свою бедно обставленную квартирку, он застал молодую жену в слезах. Вместо ответа мадам Шуэллер просто сняла шляпку. Даже в плохо освещенной комнатке было видно, чем обернулось для молодой женщины стремление к красоте – вместо белокурых локонов заплаканное личико обрамляли пегие пряди, больше похожие на солому. «Ну что ты, милая, стоит ли расстраиваться! Все равно ты самая красивая. Хочешь, я придумаю для тебя волшебную краску, и тогда твоими волосами будет восхищаться весь мир?» – бормотал Эжен, пытаясь утешить жену. «Да! Хочу такую краску», – неожиданно услышал он в ответ.

Мадам Шуэллер не предполагала, что в скором времени получит не только волшебную краску, но и целое предприятие по ее производству – причем в собственной спальне.

Химическая база

Эжен Шуэллер родился в Париже в 1881 году. Его родители, выходцы из Эльзаса, поселились в Париже сразу после войны 1870 года и открыли маленькую кондитерскую на улице Шерш-Миди. После уроков маленький Эжен помогал родителям в семейной лавке, постигая премудрости изготовления пирожных и круассанов. Его будущее было предрешено – он станет кондитером, как и его отец. Но судьба распорядилась иначе.

В 1891 году супруги Шуэллер, потерявшие все свои сбережения после того как лопнул проект Панамского канала, были вынуждены переехать в маленький городок Нелли. Там почти разорившимся кондитерам крупно повезло: престижный колледж Сент-Круа стал заказывать у них булочки и пирожки для учащихся. Старшему Шуэллеру даже удалось договориться о том, чтобы Эжену разрешили посещать занятия в колледже – заметьте, совершенно бесплатно. Подумать только! Мальчик из семьи бедного кондитера сможет учиться вместе с сыновьями дипломатов, генералов и банкиров. А вдруг и наш Эжен станет, например, финансовым инспектором?

Увы, учеба в колледже для него закончилась слишком быстро. Бизнес на пирожных не пошел, родители продали лавку и подались на родину, в Эльзас. Впрочем, финансовым инспектором Эжен быть и не собирался. За недолгое время обучения в колледже он страстно увлекся химией. Но пока о продолжении учебы не могло быть и речи: юноша должен помогать родителям. Он работает разносчиком или торгует вместе с матерью тканями на рынке. А вечерами в сарайчике на заднем дворе мудрит с какими-то порошками и читает непонятные книжки, сплошь исписанные странными значками.

В 1900 году, скопив немного денег, Эжен отправился в Париж, блестяще сдал вступительный экзамен в химический институт и через три года вышел из него дипломированным инженером-химиком. Во время учебы Эжен продемонстрировал такое рвение и такие способности, что его преподаватель профессор Виктор Огер предложил молодому специалисту место помощника лаборанта в Сорбонне. Заработки там были, конечно, небольшие, но жениться молодой ученый смог.

Спальное производство

Эжен Шуэллер не привык давать пустых обещаний. Да и самому стало интересно, а вдруг действительно получится чудо-краска? В те времена женщины красили волосы преимущественно растительными средствами – хной и басмой, которые не давали необходимых оттенков, да и пользоваться ими было непросто. А что если, призвав на помощь химию, сделать синтетическую краску, удобную в применении, щадящую волосы и к тому же самых разных цветов?

Оборудование в лаборатории, где работал Шуэллер, было слишком древним, а набор химикатов слишком скудным – решить поставленные задачи в таких условиях представлялось практически невозможным. За помощью Эжен обратился к своему тогдашнему покровителю – профессору Огеру. Тот устроил молодого ученого старшим лаборантом в лабораторию Центральной аптеки Франции. Новые место и должность давали Шуэллеру большие возможности для химического творчества, и очень скоро его жена смогла протестировать новую краску.

«Милый, это действительно волшебство! Посмотри, какой цвет! А как блестят мои волосы! Ты просто чудо!» Глядя на жену, которая, не переставая восторгаться, крутилась около зеркала, Шуэллер напряженно размышлял: «Может, предложить новое чудо-средство парикмахерам?»

Через некоторое время он продал одному из них, своему знакомому, пару флакончиков краски, которую назвал звучным, но ничего не значащим словом L’Aureale, и почти не удивился, когда тот заказал еще. Работа закипела. Производство разместилось непосредственно в двухкомнатной квартире Шуэллеров на улице Альже: столовая играла роль демонстрационного зала, спальня – лаборатории. По ночам Эжен самостоятельно выпускал свою продукцию, а утром сбывал ее парикмахерам. Начальный капитал французской компании «Безопасные краски для волос», основанной в 1907 году, составлял 800 франков.

Первичный рост

В 1909 году судьба свела молодого предпринимателя с бухгалтером Эпернэ, который только что получил в наследство 25 тыс. франков. Мадам Эпернэ и ее подруги в восторге от краски L’Aureale, а парижские парикмахерские с нетерпением ждут очередных партий продукта. Шуэллер с воодушевлением рассказывает о новых разработках, и бухгалтер на свой страх и риск решился вложить нежданное богатство во вроде бы перспективное предприятие.

С такими деньгами можно было расширять производство. Первым делом Шуэллер переместил свою компанию, которая теперь для краткости стала называться L’Oreal, в четырехкомнатную квартиру на улице Лувр. Кроме того, он нанял в качестве торгового агента бывшего парикмахера российского царского двора и активно занялся рекламой. В частности, ему в голову пришла гениальная мысль издавать профессиональную газету «Парижский парикмахер» – в ней Шуэллер не только рассказывал о собственной продукции, но и размещал информацию (конечно, не бесплатно) производителей-конкурентов. Вскоре «Парижского парикмахера» читали (и красили волосы краской L’Oreal) не только в Париже, но и в других городах Франции. А в 1910 году, спустя всего три года после создания марки, продукция L’Oreal уже продавалась в Голландии, Италии, Австрии. Еще через несколько лет «безопасные краски» можно было купить уже в США, Бразилии и даже в России.

На сегодняшний день продукция группы L’Oreal представлена примерно в 150 странах. 85% оборота делается за границей Франции и 50% – за пределами Европы. В частности, на Соединенные Штаты приходится почти 30%, около 13% – на Японию.

Сильные ходы

Во время Первой мировой войны Эжен Шуэллер был мобилизован, а компанией управляла его жена. Вернувшись в 1918 году с фронта, он повел дела с еще большим размахом. 1920-е годы – время многочисленных производственных экспериментов, принесших Шуэллеру связи, признание и деньги.

В 1919 году по просьбе старых рекламодателей «Парижского парикмахера» он согласился принять на себя техническое управление маленькой фирмой, специализирующейся на выпуске полимеров. Через несколько лет модернизированное под его руководством предприятие превратилось в мощную компанию Nobel Francaise, деятельность которой распространилась до советской России, а сам Шуэллер стал ее генеральным директором. В 1925 году он создал французский филиал американской компании Valentine, наладив производство целлюлозного лака. Продвижению нового продукта снова помогли рекламные идеи Шуэллера – например, он заменил текстовые объявления на радио запоминающейся песенкой: «Лак выпускается в маленьких флаконах – “Валентин”, “Валентин”! Лак есть любого тона – “Валентин”, “Валентин”…»

Поглощенный новыми обязанностями, Эжен Шуэллер тем не менее не забывал и о своем любимом детище. Для L’Oreal 1920-е годы – пора процветания. В квартире на улице Лувр компании стало тесно, и Шуэллер открыл свой первый завод на улице Клавель. Там работало уже 100 человек (трое из них – химики), и им было чем заниматься. Распространившаяся мода на короткие стрижки вызвала ажиотаж вокруг красок – отросшие корни на коротких волосах более заметны, и их требовалось постоянно подкрашивать. В ответ на повышенный спрос Эжен Шуэллер выпустил в 1929 году органическую краску, которую назвал Imedia. Новый продукт произвел настоящий фурор на рынке – никогда еще подобные средства не имели таких естественных оттенков и не наносились так легко. Оглушительному успеху краски Imedia способствовал и тот факт, что ее можно было использовать даже после химической завивки (еще одна примета моды того времени) – короткие стрижки требуют большего объема волос, а этого можно достичь только с помощью перманента. В общем, продукт быстро завоевал сердца дам во Франции, а затем и за границей. В 1935 году представители L’Oreal распространяли его в Италии, Австрии, Соединенных Штатах, Бразилии и на отсутствие клиентов не жаловались.

Для продвижения Imedia Шуэллер применял неординарные маркетинговые ходы. Например, на упаковках с краской были честно напечатаны предупреждение о возможной аллергии и рекомендации проводить предварительные тесты. Столь серьезная забота о клиенте и научный характер пояснений и инструкций также способствовали рыночным победам Imedia.

Наконец, используя опыт «Парижского парикмахера», неугомонный Шуэллер запустил второе издание – профессиональный журнал «Ваша красота», в котором одновременно был главным редактором, художником и секретарем. Журнал, выходивший тиражом 50 тыс. экземпляров, получала примерно половина французских парикмахеров.

Надо сказать, что общая ситуация в Европе была весьма подходящей для косметической деятельности – в благополучные 1930-е годы люди стали больше задумываться о личной гигиене и своем внешнем виде. В 1928 году Эжен Шуэллер купил компанию Monsavon, маленькое предприятие, выпускавшее туалетное мыло. Это приобретение позволило бы L’Oreal внедриться на рынок туалетных средств, который, как предчувствовал Шуэллер, должен был стремительно развиваться. Однако не все прошло гладко. Несколько лет Monsavon оставалась убыточной и приносила хозяину массу хлопот. Ради спасения марки Шуэллер даже был вынужден заложить часть личного имущества. Хорошо, что семья – жена и маленькая дочь Лилиан – отнеслась к этому с пониманием. Тем не менее десять лет спустя мыло Monsavon стало наиболее продаваемым во Франции. Здесь Шуэллеру опять-таки помогли его рекламные таланты. Он предложил спонсировать радиопередачу, которая «путешествовала» бы из города в город и исподволь призывала слушателей использовать качественную продукцию для ухода за внешностью. Le crochet radiophonique (так называлась эта передача) имела большой успех в течение нескольких предвоенных лет и по многочисленным просьбам слушателей была возобновлена сразу по окончании войны. Надо ли говорить, что главная цель Шуэллера была достигнута – вся Франция узнала о мыле Monsavon.

Одновременно с продвижением бренда Monsavon компания L’Oreal запустила в 1934 году знаменитый Dop – первый жидкий шампунь (до этого для мытья головы использовали мыльную стружку или обычное мыло). Эффектное, легко запоминающееся название придумал сам Шуэллер.

В 1936 году произошло важнейшее для косметического бизнеса событие – во Франции был введен оплачиваемый отпуск. Шуэллер, словно предчувствуя это, разработал очередной продукт – солнцезащитное молочко Ambre Solaire, его L’Oreal начала выпускать в 1935 году. Мода на курорты плюс маркетинговые находки (например, экзотическое название, флакончики с рифленой поверхностью, которые не скользили в руках) обеспечили Ambre Solaire большой успех.

В 1939 году в группе L’Oreal трудились уже более 1000 человек, и среди них дочь Шуэллера – Лилиан, которая во время каникул клеила этикетки на флакончики с краской. Компания имела около трехсот представителей, в основном бывших парикмахеров, которые напрямую работали с большинством французских косметических салонов.

Подъем L’Oreal, успешная деятельность Nobel France и Valentine превратили Эжена Шуэллера в крупного промышленника. И как следствие, если не в публичного политика, то минимум в видного общественного деятеля. Человек, создавший процветающий бизнес, считался экспертом в области экономики и в многочисленных выступлениях – статьях и лекциях – излагал свои взгляды относительно пропорциональных зарплат и окончания классовой борьбы. Позже, уже после войны, Эжен Шуэллер станет одним из самых горячих сторонников налога на электроэнергию.

Сейчас компания L’Oreal работает в четырех областях косметического рынка – средств для волос, декоративной косметики, средств по уходу за кожей и парфюмерии. Она является единственной косметической группой, использующей все каналы сбыта: профессиональных парикмахеров, парфюмерные магазины, супермаркеты, аптеки, почтовые каталоги и, конечно, Интернет.

Косметика L’Oreal производится на 47 заводах, расположенных в 22 странах мира. Более 13 тыс. человек заняты в производственном секторе, в лабораториях компании трудятся около 2700 ученых – специалистов более чем в тридцати областях (химия, физика, биология, медицина, токсикология и т. д.). Каждый год они разрабатывают и тестируют более 3000 новых косметических формул.

Прежним курсом

После окончания Второй мировой войны жизнь во Франции постепенно входила в привычное русло. Благосостояние населения неуклонно росло, повсюду возводились современные жилые дома с водопроводом – люди с готовностью тратили на средства гигиены и косметику все больше денег, что не могло не сказаться на развитии L’Oreal. Тем более что Шуэллер чутко улавливал перемены в настроениях своих покупателей.

В 1945 году L’Oreal первой в Европе вывела на рынок «холодный перманент» Oreol – средство для щадящей химической завивки. Два года спустя – огромный успех Rege-Color, первой краски для самостоятельного использования (без помощи парикмахера). Именно в связи с ее выпуском компания, продукция которой до сих пор распространялась исключительно через парикмахерские, освоила классические сети сбыта – магазины и, в частности, аптеки.

В 1950-е годы с появлением телевидения начал активно развиваться новый вид рекламы. И конечно, Эжен Шуэллер не упустил это из виду. О новых продуктах L’Oreal теперь можно было узнавать не только из радиопесенок. Некоторые ролики, снятые при непосредственном участии Шуэллера, – настоящие произведения искусства. Например, в 1953 году один из них даже получил премию «Оскар».

В том же 1953 году, за четыре года до смерти, Шуэллер открыл первый филиал компании L’Oreal – в США.

Сейчас L’Oreal Group имеет прочные позиции на крупнейших рынках – в Европе, Японии, Америке. Компании принадлежат такие всемирно известные марки, как L’Oreal Paris, Garnier, Maybelline, L’Oreal Professionnel, Redken, Lancome, Biotherm, Parfums Giorgio Armani, Cacharel, Ralph Lauren, Helena Rubinstein, Vichy. В ее ассортименте более 2 тыс. наименований продукции. После приобретения шести американских косметических фирм (в частности, крупнейшей Maybelline) L’Oreal стала лидером на рынке США. При этом большое внимание группа уделяет развивающимся странам с быстро растущей экономикой. В большинстве таких государств у L’Oreal есть филиалы, через которые она контролирует продвижение своих марок.

На бреющем полете // Кинг Кемп Жилетт и его лезвия

Кинг Кемп Жилетт не просто придумал и «раскрутил» безопасную бритву. Он привил покупателям новую культуру потребления – когда вещь после использования просто выбрасывается, а не служит годами. Он придумал новую идеологию, открыл эпоху одноразовых носовых платков, зажигалок, стаканчиков и тарелок. Блестящая идея, которая приносит свои плоды до сих пор. Каждый год идейные последователи Жилетта осваивают новые сферы производства, делая мир вещей все более одноразовым.

Хуже для мужчины нет

Однажды летним утром далекого 1895 года он посмотрел в зеркало на свою заросшую физиономию и пробормотал короткое и звучное ругательство, разные варианты которого ежедневно произносят все мужчины вне зависимости от языка, страны и профессии. Все они одинаково ненавидят процедуру утреннего бритья. В особенности тупой бритвой.

На этот раз исполнителем традиционной арии был 40-летний агент по продажам Кинг Кемп Жилетт, успешный распространитель бутылочных пробок нового типа. Его, однако, манили иные берега. Он мечтал что-то изобрести. Что-то такое простое и прекрасное.

Он родился и вырос в провинциальном городишке со звучным французским названием Fond du Lac (Озерная Глубь), в штате Висконсин. Здесь от всего веяло замшелостью и основательностью. Неторопливая жизнь, патриархальные устои, серьезные бородатые лица, долгие зимние вечера. Это было не для него. Как, впрочем, и не для его отца, от которого он унаследовал живость ума и немалое самолюбие. Чтобы заняться бизнесом и дать сыну образование, отец Жилетта перевез семью в Чикаго: большой город – большие возможности, говаривал он. Там Жилетт-старший открыл мастерскую по ремонту и обслуживанию швейных машин. Она приносила неплохой доход, и это внушало надежды на лучшее. Все рухнуло из-за Чикагского пожара 1871 года – легендарной катастрофы в американской истории, которая смешала карты и переплавила многие судьбы. Мастерская сгорела, а с ней и все дело. Вскоре отец запил, и Кингу пришлось взять содержание семьи на себя.

Работу он нашел быстро. Небольшая компания по продаже бытовых мелочей – от зубочисток до мыла – приняла улыбчивого и энергичного юношу на должность торгового агента. Продавать Кинг умел и быстро завоевал репутацию перспективного работника. Он разъезжал с товаром не только по американским просторам, но освоил и Англию, прорубив компании, на которую честно трудился, окно в Европу. Но детская мечта сделаться изобретателем не оставляла его. Время только подстегивало его страсть: конец прошлого века был эпохой изобретений – телефон и радио, электрические лампочки и автомобили.

В 1891 году мистер Жилетт переехал в Балтимор и устроился на новую работу в фирме Baltimore Seal Company, производившей штопоры и пробки. Он подружился с Уильямом Пейнтером, изобретателем штопора и латунной крышки с внутренней пробковой прокладкой – той, которая в наши дни ассоциируется прежде всего с водочной бутылкой. В первое же воскресенье месяца тот пригласил Кинга на обед. Вскоре воскресные обеды сделались регулярными – приятели обсуждали инженерные новинки, фантазировали от души.

Разговор об очередном открытии непременно сопровождался открытием и распитием бутылки калифорнийского вина или даже французского коньяка. Однажды, откупоривая очередную бутылку и глядя на изящную крышку собственного изобретения, Пейнтер заметил:

– Кинг, ты вот все хочешь изобрести что-нибудь этакое. А знаешь, что мне пришло в голову? Ведь, может быть, главная прелесть моей пробки в ее дешевизне и недолговечности. Открыл бутылку, пару раз закрутил туда-сюда, и все – на помойку. Подумай!

Эта мысль Кингу понравилась. От нее веяло новизной. Он много раз говорил о том, что пора отбросить амбиции изобретателей прошлых веков, которые претендовали на вечность. Он искренне считал, что надо быть проще. Сказано – сделано. Сделано – использовано. Использовано – выброшено. Очень в духе времени.

Идеологии и вдохновения хватало, но требовался научный подход. Квинтэссенцией рационального метода казался словарь. По вечерам Кинг мечтательно листал его, вчитываясь в каждое слово, обозначающее предмет. «Существительное» – всплыло что-то из недр школьного детства. «А» – алмаз, чтоб стекла резать. Нет, такая штука уже есть. «Б» – бутылка, пробками для которой я торгую. «В» – велосипед. Чего ради я на старости лет собрался изобретать велосипед? Он зевнул и закрыл словарь.

А на следующее утро…

Как закалялась сталь

20 лет спустя он так вспоминал это утро: «Я взглянул в зеркало и, начав бриться, тут же обнаружил, что моя бритва безнадежно тупа. Она была не просто тупа, а именно безнадежно. Заточить ее самому мне было не под силу. Нужно было идти к парикмахеру или в точильную мастерскую. Я стоял, растерянно глядя на бритву, и вот тут-то в моей голове и родилась идея. Или картина. Не знаю. Во всяком случае, я точно знаю, что в этот миг и родилась жилеттовская бритва. Я увидел ее целиком, в одну секунду задал себе десятки вопросов и ответил на каждый из них. Все происходило быстро, как во сне, и напоминало скорее откровение, чем рациональное размышление».

Американские бритвы конца 1890-х годов почти в точности повторяли, как это ни удивительно, свой древнеегипетский прототип. Они состояли из лезвия, задняя часть которого крепилась к ручке и была намертво впаяна в нее. Идея Жилетта состояла в том, что задняя часть не нужна. Достаточно заточить тонкую полоску стали с двух сторон и закрепить ее в простом съемном горизонтальном держателе, который, в свою очередь, прикреплялся бы к ручке перпендикулярно. Как только лезвие тупилось, его можно было выкинуть и вставить новое. Конструкция была предельно проста. «Я стоял и улыбался как последний дурак. Собственно, я и был дураком. Я ничего не понимал в бритвах, а в свойствах стали разбирался и того меньше».

«Готово. Наше будущее обеспечено», – написал он жене, гостившей у родственников в Огайо. И, как всегда, поспешил. Потребовалось 11 лет проб и ошибок, прежде чем изобретение принесло хоть цент. Но Кинг об этом пока не знал. Окрыленный, он влетел в ближайший хозяйственный магазин, купил там моток стальной ленты для изготовления часовых пружин, простейшие инструменты и чертежную бумагу. Со всем этим он отправился домой и через неделю явил свету первую бритву с одноразовыми лезвиями. На смену борьбе за долговечность лезвия пришла борьба за дешевизну. Кинг был уверен в успехе своего предприятия. Ведь моток ленты стоил всего 16 центов за фунт, а из фунта, по его подсчетам, должно было получаться 500 лезвий.

«Не имея технического образования, я и не подозревал, что мне требовалась сталь особого качества, значительно более дорогостоящая, чем та, с которой я начал свои эксперименты». Но Кинг буквально помешался на своей идее, изготовляя все новые и новые модификации бритвы. За последующие восемь лет опытов в изнурительной борьбе за дешевизну лезвия он истратил более $25 тыс. Он почти ни с кем не виделся и целыми днями просиживал в лаборатории или над чертежами. Нужна была тонкая, прочная и при этом дешевая сталь. Специалисты, к которым он обращался, советовали бросить бессмысленные поиски. Закалить стальную полоску такой толщины – все равно что пытаться сшить платье из нитки. Если бы Жилетт получил соответствующее техническое образование, он бы давно махнул рукой и сдался.

Но он не отступал. Дело сдвинулось с мертвой точки в 1900 году, когда за техническое воплощение жилеттовской идеи взялся Уильям Никерсон, выпускник Массачусетского технологического института. Никерсон разработал технологию укрепления и заточки стальной ленты. Еще несколько месяцев работы – и решение найдено. Жилетт закончил разработку окончательной модели. Когда он наконец выполз из своего добровольного заточения, друзья подняли его на смех:

– Ты, приятель, совсем одичал. Ты хоть в зеркале-то себя видел? Изобрел бритву, а сам зарос, будто в лесу живешь.

Он не обиделся, а принял это к сведению. Он уже сам об этом думал. Беда была в том, что, как на грех, бороды снова стали входить в моду. Первыми начали носить бороду представители королевских фамилий Европы, а затем волна докатилась и до Америки. Переломить моду не удастся, но ведь возможен компромисс. Усы – чем не компромисс? Так появились те самые знаменитые жилеттовские усы, которые стали фирменным знаком компании. Но в их волшебную силу не верили еще ни сам обладатель усов, ни те, кому он пытался предложить свое изобретение. Друзья шутили, а инвесторы и инженеры оставались равнодушны и в ус не дули.

На лезвии

И все же в 1901 году Жилетту удалось убедить нескольких друзей вложить в дело небольшие суммы в качестве первоначального капитала. Набрав $5 тыс., он получил патент на свое изобретение и открыл фирму. Первые одноразовые бритвы появились на рынке в 1903 году. Тогда удалось продать 51 бритву и 168 лезвий. В следующем – 91 тыс. бритв и 123 тыс. лезвий. К 1908 году объем продаж превысил $13 млн. Во время Первой мировой войны мода на бороды, разумеется, сошла на нет, и спрос на бритвы резко вырос. Наступил звездный час Жилетта. Военное время и походные условия требовали упрощенного быта. Одноразовые бритвы были весьма кстати. Они решали сразу множество проблем: были дешевы, просты в обращении, не требовали ухода и, будучи одноразовыми, гарантировали гигиеничность. Кроме того, вместе с ними отпадала необходимость в полковом брадобрее. Жилеттовские бритвы начали расходиться в небывалых количествах. К 1917 году ежегодно продавался 1 млн бритв и 120 млн лезвий.

Война закончилась, а привычка бриться самостоятельно осталась. Знаменитый парадокс «Кто бреет брадобрея, если он бреет только тех, кто не бреется сам?» ушел в историю. Наступил 1921 год. Двадцатилетний срок первоначального эксклюзивного патента истекал, а это означало, что на следующий же день после его окончания любая компания могла выбросить на рынок одноразовые бритвы и составить Жилетту конкуренцию. «Разведка» доносила, что несколько производителей готовы выпускать дешевую имитацию жилеттовских бритв. Судьба компании висела на волоске. За полгода до истечения срока патента Жилетт разработал и выпустил новую модель ценой доллар за штуку (предыдущие стоили от $5). В тот год доход компании был рекордным.

Величайшая мелочь

К 1930 году компания Gillette слилась с конкуриру ющей компанией. Вплоть до начала Второй мировой войны она продолжала расширяться. В моду вошла бритва, в которой лезвие было вставлено в цельный пластмассовый корпус. После использования ее выбрасывали всю, а не только лезвие. Кроме того, компания стала производить бритвенные аксессуары и кремы для бритья. В 1947 году, уже после смерти изобретателя (он умер в 1932 году), одноразовая бритва пережила второе рождение. На смену привычным, завернутым в промасленную бумагу отдельным лезвиям пришли безопасные кассеты с встроенными лезвиями. Затем в 1957 году появилась первая бритва Gillette с подвижной головкой. Последняя модель жилеттовской бритвы с тремя лезвиями под названием Mach много раз мелькала в рекламных роликах на экранах российских телевизоров. И мы, как и все прогрессивное человечество, влились в цивилизованное одноразовое русло, внеся свой вклад в миллиардные продажи бритв, сорокамиллиардные продажи лезвий, в работу тысяч фабрик не только в Америке, но и в Аргентине, Австралии, Канаде, Бразилии, Мексике, Англии, Франции, Германии и Швейцарии. Теперь и в наших домах появились упаковки со знаменитыми усами изобретателя одноразовых бритв Кинга Жилетта. Сам же 77-лет ний основатель одноразовости и продавец сиюминутности незадолго до смерти скромно заметил: «Из всех великих изобретений одноразовая бритва – величайшая из мелочей».

Жилетт мог умирать спокойно. Ведь он оставлял в наследство своей семье одно из самых крупных состояний в Америке.

Уолли Нейлоновый Чулок // Уоллес Каротерс и чулочная революция

Многие люди остались в памяти потомков лишь потому, что когда-то основали и назвали своими именами компании, которые преуспели спустя десятки, а то и сотни лет. Среди них Элетер Ирене дю Пон де Немур, в 1802 году основавший компанию DuPont. А есть люди, чьи имена были забыты практически сразу после их смерти, хотя именно им эти компании были во многом обязаны своим процветанием. Таков, например, Уоллес Каротерс, сотрудник DuPont и изобретатель нейлона, из которого были изготовлены первые действительно практичные, а потому получившие самое широкое распространение чулки.

Пороховой заряд от Дюпона

Чулки, надо вам сказать, были известны как минимум с XI века (в России – с первой половины XVI века). Тогда они были шитыми или вязаными. Шили их из бархата, шелка, сукна или меха. Верхом совершенства были вязаные чулки длиной от полутора метров с кожаной подошвой. Собираясь в гармошку, они держались на ноге без подвязок, но ходить в них было крайне сложно. Может быть, поэтому в те времена чулки носили только мужчины. Женщины решились надеть их только во второй половине XVI века, после того как пара шелковых чулок была подарена английской королеве Елизавете. Чуть позже, в 1589 году, был изобретен станок для машинной вязки, и с этого момента чулки стали не только доступнее по цене, но и элегантнее. Знатные особы украшали их вышивкой, лентами и даже драгоценными камнями. А в середине XVIII века появляются ажурные чулки. Их ввела в моду маркиза Помпадур, фаворитка Людовика XV. Примерно тогда же была изобретена машина для круговой вязки.

На ней и были изготовлены чулки, в которых в 1800 году из Франции в США бежал Элетер Ирене дю Пон де Немур, ученик тогдашнего светила химической науки Антуана Лорана Лавуазье. Молодой аристократ, который в Америке стал просто Дюпоном, и не помышлял о том, чтобы создать многопрофильный химический концерн мирового масштаба. Тогда он думал лишь о том, чтобы наладить производство пороха, столь необходимого постоянно расширяющемуся молодому государству. И он сделал это! Дюпону удалось найти полтора десятка компаньонов, собрать с их помощью $36 тыс. и в 1802 году основать близ Уилмингтона, штат Делавер, собственную компанию, получившую название E. I. Du pont de Nemours (в DuPont она была переименована уже в XX веке). Порох получился отменного качества – благодарность Дюпону высказал сам президент Томас Джефферсон.

Пожалуй, на этом короткий список личных заслуг г-на Дюпона можно и завершить. Еще короче послужной список его детей и внуков. Главное, что они сделали, – это удержали завещанную им компанию на плаву и тем самым сохранили для потомков доброе имя ее основателя. И лишь через 100 лет после появления Дюпона в США, когда стало окончательно ясно, что на одном порохе далеко не уедешь, три правнука основателя – Томас Коулман, Пьер Самюэль и Альфред Ирене Дюпоны – приняли эпохальное решение и приступили к масштабной реорганизации компании. В 1902 году DuPont становится многопрофильным концерном, который делает ставку на разработку новейших материалов, то есть тем, чем он сегодня и является.

Материал будущего от Каротерса

Тем временем пряжа и иглы становятся все тоньше, появляются все новые и новые станки, а чулки выходят все более элегантными и дешевыми. Одна беда: они растягиваются на коленках и пятках. Иногда так некстати! Ведь теперь чулки – уже деталь исключительно женского гардероба, мужчины любуются ими лишь со стороны. Впрочем, юношу, который в скором будущем произведет революцию в мире моды, все это не интересовало. Уоллеса Каротерса, родившегося в 1896 году в Бурлингтоне, штат Айова, вообще мало что волновало, кроме формул и молекул.

В 1915 году, еще даже не окончив колледж, Уоллес получил приглашение стать преподавателем химии в университете штата Иллинойс. В 1926-м, едва получив докторскую степень, Каротерс становится профессором Гарвардского университета. Наконец, в 1928-м молодой профессор, уже прославившийся исследованиями, возглавил отдел органической химии в экспериментальной лаборатории компании DuPont (годом раньше компания выделила $20 тыс. на финансирование фундаментальных исследований). В его распоряжении дорогое оборудование, лучшие лаборанты и полная свобода действий. К 33 годам Каротерс становится таким известным, что его мнением интересуются ведущие химики мира. Его даже избирает в свои ряды Национальная академия наук, до тех пор не признававшая ученых, работающих в промышленности.

Каротерс, кажется, легко идет по жизни – блестящая карьера, исследовательские успехи, стабильный заработок. Но его личная жизнь не складывается. Тяжелый характер не позволяет находить друзей. Учась в колледже, Уолли находил поддержку только у преподавателей, которые быстро привыкли к его одинокой фигуре, возящейся с колбами. Учителя уже давно смирились с тем, что 18-летний паренек не хуже их разбирается в науке, которой они посвятили всю жизнь. Чаще они сами обращались к нему за советом, чем пытались чему-то научить. Замкнутый и необщительный, Каротерс раздражал однокашников этой непонятной, безумной страстью к химии. Над ним частенько издевались и смеялись в лицо. В ответ он лишь отворачивался и уходил. Самозабвенно работая ночи напролет в DuPont, Каротерс требовал такого же отношения к работе и от своих сотрудников. Из-за этого в коллективе периодически возникали трения. Иногда коллеги игнорировали его указания, и Каротерс, который никогда не умел находить компромиссы в общении с людьми, очень остро переживал эти конфликты. Но никому не жаловался. Казалось, что Уоллеса не слишком волновало чужое мнение. Но ему просто удавалось сохранять видимое равнодушие, в душе же бушевали страсти. Он успокаивался, лишь слушая «Лунную сонату» Бетховена или переживая любовные страдания героев Шекспира. И все лишь для того, чтобы отдать восстановленные силы своим исследованиям, которым он посвятил жизнь.

Уоллес был действительно счастлив только на работе. Еще будучи преподавателем университета, Каротерс каждый вечер закрывался в маленькой лаборатории и исследовал полимеры. Однажды, экспериментируя с так называемым молекулярным кубом, позволяющим вытягивать молекулы, он заметил, что полученные из некоторых соединений волокна обладают весьма интересным свойством: после растяжения они возвращаются к первоначальной форме. При этом волокна были очень прочными и эластичными. Каротерс понял, что стоит на пороге великого открытия, в результате которого человечество может получить в свое распоряжение новый материал. Но вот загвоздка: температура плавления заинтересовавших его соединений оказалась слишком низка и не подходила для работы в промышленных масштабах. С этого момента мысли о новом материале с чудо-свойствами не оставляют Каротерса ни на секунду. Однако для решения этой головоломки ему понадобится еще 10 долгих лет исследований.

А пока он не может найти понимания даже у молодой жены. Хелен не в состоянии понять, о каком «материале будущего» все время толкует ее муж и что это за длинные молекулы, которым нужна высокая температура плавления, снятся ему по ночам. Каротерс замыкается в себе, а «материал будущего» становится смыслом и целью жизни. Приятели и жена все больше раздражают его. Уоллесу уже не могут помочь Бетховен и Шекспир, долгие годы остававшиеся его единственными настоящими друзьями. Он все чаще испытывает жесточайшие приступы депрессии и начинает прибегать к «лекарству от всех болезней» – алкоголю. И тем не менее в 1935 году Каротерс добился своего. Он открыл формулу, которая вполне удовлетворяла промышленным нуждам.

16 февраля 1937 года Уоллес Каротерс патентует новый синтетический материал – адипамид полигексаметилена. Уже вовсю идут исследовательские доработки, но в это время Уоллес понимает, что нуждается в лечении в психиатрической клинике: алкоголь доконал его, депрессии участились. Из больницы он возвращается в апреле и кажется спокойным и умиротворенным. На самом деле это лишь маска, многолетняя привычка скрывать эмоции. После лечения Каротерс вдруг осознает, что самое главное в этой жизни он уже сделал. И происходит невероятное: у него пропадает всякий интерес к химии. 29 апреля 1937 года, через двое суток после своего 41-го дня рождения, уединившись в гостиничном номере Филадельфии, Каротерс принял цианистый калий. Его жена находилась на втором месяце беременности…

Женские радости от DuPont

В ноябре 1937 года Хелен Каротерс родила дочь, которую назвали Джейн. 24 февраля 1938-го в Арлингтоне, штат Нью-Джерси, компания DuPont произвела пробную партию изобретенного Каротерсом материала, который назвали нейлоном. 24 октября 1939-го в одном из универмагов Уилмингтона была на ура распродана небольшая партия нейлоновых чулок – первого товара, в изготовлении которого был применен нейлон. А 15 мая 1940 года состоялась распродажа нейлоновых чулок в Нью-Йорке, результат которой превзошел все ожидания: всего за день по цене $1,15–1,35 было распродано 5 млн пар.

Имя Каротерса к тому времени было уже почти забыто. Осталось несколько невзрачных фотографий, какие-то туманные воспоминания его сослуживцев и слухи о возможных причинах самоубийства – и все. DuPont вспомнила о человеке, который сделал ее богаче на миллиарды (сегодня DuPont зарабатывает на нейлоне $4,5 млрд в год), лишь в 1946-м – именем Каротерса была названа одна из исследовательских лабораторий DuPont.

А тем временем нейлоновые чулки уже вовсю вытесняли с рынка своих конкурентов. Синтетические нити обладали явными преимуществами перед натуральными волокнами: они были легки, прочны, износоустойчивы, дешевы, просты в стирке. Без эластичного нейлона, идеально обтягивающего женские ноги, скорее всего, не было бы, например, такого повального увлечения рок-н-роллом и последовавшей за ним модой на очень короткие юбки – это заставило модниц отказаться от традиционных чулок с подвязками в пользу монолитных колготок (возвращение к подвязкам, широко пропагандируемым эстрадными звездами, произошло совсем недавно – в начале 90-х). Без нейлона создание таких колготок вряд ли было бы возможно.

Более того, когда юбки были радикально укорочены, чулки и колготки стали важнейшей деталью гардероба. Появились колготки матовые и ажурные, зеленые в полосочку и красные в клеточку. Появились моделирующие колготки, позволяющие создать эффект «бразильской попки», сделать живот более плоским, а талию – более тонкой. Появились, наконец, колготки, массирующие ноги и стимулирующие кровообращение.

Впрочем, того нейлона, который создал Каротерс, для всего этого уже недостаточно. Поэтому ученые, работающие в лаборатории его имени, постоянно совершенствуют изобретение. Одной из самых замечательных его разновидностей является tactel – тонковолокнистые нити, состоящие из множества сверхтонких ниточек. Чем больше их в пряже, тем мягче и шелковистее она на ощупь. В 1959 году компания DuPont выпустила на рынок новое синтетическое волокно, которое позже начали продавать под торговой маркой Lycra. Даже небольшое ее включение в изделие улучшает качество трикотажа, он приобретает более ровную и мягкую поверхность. Совсем новое предложение DuPont – волокна, продаваемые под торговой маркой Lycra 3D, создающие эффект «второй кожи». Причем если нейлон производят уже многие компании, то lycra – эксклюзивная продукция DuPont. На ней компания тоже зарабатывает огромные деньги. И так же, как и в случае с нейлоном, лишь единицы знают, кто конкретно является ее изобретателем. Впрочем, это уже совсем другая история.

Как застегнуть мир // Виткомб Джадсон и застежка-«молния»

История застежки-молнии – самая настоящая история неудачи. Человек, придумавший самый популярный на земном шаре способ застегиваться, а точнее, застежку-молнию, – бородатый инженер, зануда, лишенный коммерческой жилки Виткомб Джадсон, – всеми забыт. А его изобретение, зиппер – не только неотъемлемая часть нашего быта, но и одна из легенд ХХ века.

Пожар

1871 год, Чикаго. В 21.30 в субботу, 8 октября, внезапно вспыхнул амбар, прилегающий к дому на Джефферсон-авеню с одной стороны и к дому на 12-й авеню с другой. Причина – пресловутое неосторожное обращение с огнем. К середине ночи полыхал уже весь квартал. Лето и осень выдались на редкость жаркими и засушливыми, выстроенные наспех деревянные здания стояли вплотную. Пожарные приехали слишком поздно, и их действия были неумелыми и нелепыми.

К вечеру следующего дня стало понятно: остановить пожар невозможно. Разносимый сильным ветром огонь пожирал квартал за кварталом. Второй город Соединенных Штатов, гордость индустриальной Америки, на глазах превращался в пепел. Первые полосы газет во всем мире писали только об этом бедствии. Подсчитывались колоссальные убытки и человеческие жертвы. Обезумевшие жители были ошарашены и подавлены. Уже никто не пытался спасти свое добро. Лишь бы уцелеть самому!

– Save her! Save her! Help! («Спасите ее! Помогите!») Под окнами одного из рушившихся на глазах домов металась женщина. К ее крикам присоединялись другие. Кажется, весь город ревел от ужаса.

В это время два друга, Стаел и Виткомб, с рулонами бумаги под мышкой остановились на углу и растерянно наблюдали за происходящим. Они жили на противоположной окраине города, куда пожар еще не дошел, и решили заскочить в мастерскую, где подрабатывали чертежниками, чтобы спасти хотя бы несколько чертежей.

Один из них решил прийти женщине на помощь.

– Виткомб, подержи! – крикнул Стаел товарищу и кинул ему свой рулон.

Прежде чем Виткомб успел что-то ответить, тот скрылся в полыхающем парадном.

Хеппи-энд не заставил себя долго ждать. Через три минуты дочь звавшей на помощь женщины была спасена, а мать горячо благодарила спасителя, лицо которого было искажено от боли: спрыгнув из окна второго этажа, Стаел повредил спину.

Clasp locker

Прошло немало времени, прежде чем Чикаго поднялся из руин. Целые районы были отстроены заново. Небоскребы с металлическими перекрытиями росли как грибы. Индустриализация набирала обороты. Открывались новые фирмы и магазины. Из долговязого студента инженерного факультета Чикагского университета Виткомб Джадсон превратился в маститого профессионала, инженера-изобретателя. Начинал он свой путь менеджером по продаже сельскохозяйственной техники в одной из небольших чикагских компаний. И там же по совместительству занимался в соответствии с полученным образованием изобретательством.

Он разработал знаменитую в те годы пневматическую сельхозмашину и получил свой первый патент. За этим изобретением последовали и другие, что позволило Джадсону к сорока годам открыть собственную крошечную инженерную фирму – Judson Ingenering. Мечтой его жизни было изобретение пневматической уличной железной дороги. Он был хорошо известен в своих кругах. Больше всего любил тихие семейные уик-энды и спокойную работу в уютном кабинете агентства, заваленном макетами и чертежами. Тайны из своих разработок он не делал, в его бюро часто наведывались коллеги, студенты и местные журналисты, спешащие поведать Чикаго и миру об очередной новинке.

Но все же ходили они к нему не слишком охотно. На традиционный журналистский вопрос «Не расскажете ли вы нам о своей очередной новинке?» Джадсон отвечал крайне обстоятельно. Он неторопливо бубнил себе в бороду нечто, как ему казалось, доходчиво объяснявшее устройство и принцип его работы. Редкий слушатель досиживал до третьей фразы, большинство скисало уже на первой. Джадсон не обижался. С той же неторопливой доброжелательностью он провожал невнимательного дилетанта и возвращался к работе. Первую известность ему принес усовершенствованный мотор лодки. Следующим изобретением стала новая система тормозов для поездов. Далее – особая ручка для открывания и закрывания окон в подвижных составах.

К 1891 году у чикагского инженера-изобретателя насчитывалось уже более дюжины патентов. Но вот одну проблему, напрямую связанную с его молодостью и чикагским пожаром, он никак не мог разрешить: его друг Стаел очень страдал от травмы спины и не мог наклоняться, чтобы зашнуровать себе ботинки.

– Придумай что-нибудь, – умолял приятель. – Одной рукой я бы смог это делать, поднимая ногу другой.

Джадсон долго думал, что бы такое соорудить. И вот в один прекрасный день он придумал clasp locker (застежку-замочек). Спустя месяц перед Джадсоном лежала модель его изобретения, которую он запатентовал 29 августа 1893 года. Странное устройство, состоящее из двух цепочек, на каждой из которых чередовались крючки с дырочками, которые зацеплялись при помощи подвижной металлической скрепки-язычка.

На фоне набирающей бешеные темпы технической революции эти странные петельки и непонятные крючки выглядели нелепо. Особенно в Чикаго, промышленном центре мира. Джадсон хорошо понимал, что его clasp locker еще надо представить публике, что надо убедить бизнесменов и модельеров. Первый шаг Джадсон предпринял сразу же: он выставил молнию на Международной выставке технологий, которая как раз в тот год проводилась в Чикаго.

Неудача

Выставка, устроенная в честь 400-летия открытия Америки Колумбом, оказалась настоящей сенсаций. По замыслу устроителей выставка должна была стать гимном Чикаго, центру промышленности, науки и искусства.

Сначала выставку планировали провести в Нью-Йорке, но Чикаго отвоевал у Нью-Йорка это право и, заручившись поддержкой конгресса, немедленно принялся за дело. Под энергичным руководством Даниила Буренхама, мэра города, бедный и неразвитый район Чикаго Джаксон-парк, более всего напоминавший болото, был в рекордные сроки превращен в роскошный сад с фонтанами и беседками, а вокруг выросли белые здания и особняки. Ко дню открытия выставки в Чикаго не осталось ни одного свободного номера в гостиницах. Несмотря на жару, которая всегда наступает в Чикаго еще ранней весной, народ хлынул толпами со всего Нового Света. Выставка длилась полгода, и за это время на ней побывали около 22 млн человек, более половины всего населения Америки – от канзасских провинциалов до калифорнийских снобов.

Среди приехавших были изобретатели, надеявшиеся вывести в свет свои детища, бизнесмены, желающие наладить продажу новой продукции, и просто зеваки со всей страны, без которых и в то время, и в наши дни не может пройти ни одно значительное мероприятие. Чего только ни насмотрелся народ в те дни! И разные бытовые приборы, и промышленная технология, и развлекательная индустрия, и просто всякая всячина, которую словами не описать. На третий день работы выставки мимо стенда с молнией, тонущего в изобилии разнообразных экспонатов, проходила ошалевшая от увиденного молодая пара.

– Посмотри! Что это за любопытные крючочки? – кокетливо спросила дама.

– Это абсолютно новая застежка, которая позволит вам застегивать ботинки при помощи только одной руки. Берете за вот эту подвижную часть, – подробно, как обычно, начал объяснять Джадсон, – и плавным движением начинаете перемещать ее под углом 30° вверх.

Недослушав и половины подробностей, посетители удалились поглазеть на чертово колесо, вокруг которого толпилось огромное количество людей. Какие уж там мелочи! Джадсон еще долго и занудно бубнил что-то в пустоту. И с горечью потом констатировал: подлинного внимания на его изобретение тогда не обратил никто.

Но, невзирая на первую неудачу, Джадсон решил продолжать. Ближайший друг, который теперь мог застегивать ботинки одной рукой, горячо поддерживал его планы по расширенной рекламе молнии. Несмотря на апатию публики, Джадсон ни на секунду не сомневался, что он изобрел отличную вещь. Очень скоро он со своим партнером Левисом Уокером открыл Universal Fastner Company, которая занималась изготовлением и продажей молний. Но продажи почти что не шли. Компания переживала тяжелые времена.

Для этого было несколько причин. Во-первых, молния выглядела откровенно непривлекательно. Во-вторых, она частенько заедала. В-третьих, всем казалось, что разобраться, как пользоваться подобной конструкцией, немыслимо, и поэтому продавать молнии приходилось вместе с двухстраничной инструкцией. И наконец, технология изготовления хитроумной застежки была столь сложна, что продавать ее приходилось по цене, в два раза превосходящей цену юбки или штанов. Все обстоятельства были против Джадсона.

Война

Возможно, молния так и не покорила бы мир, если бы ей не помог уже в начале нашего столетия предприимчивый шведский инженер Гидеон Сундбэк. Universal Fastner Company наняла его для усовершенствования молнии. Сундбэк увеличил количество крючков и сделал молнию более элегантной и легкой, что впервые дало возможность использовать ее не только для ботинок. В 1914 году в компанию, которую учредил Джадсон, поступил первый крупный заказ: почтовая служба решила использовать его изобретение на своих сумках. А вскоре молнии заказала армия для обмундирования и военного оборудования (шла Первая мировая война). В 1923 году компания B.F. Goodrich использовала молнию на своих резиновых галошах. А к концу 1920-х наконец стали применять молнию в одежде, в особенности детской, при этом реклама в один голос утверждала: «Ваши дети смогут одеваться сами!» Дела пошли лучше, правда не настолько, чтобы всерьез совершенствовать разработки и тратиться на рекламу. Но Джадсон не дожил и до этих скромных успехов своего изобретения. Он скончался в 1909 году в возрасте 63 лет.

Крутой zipper

Настоящая жизнь молнии началась в 1937 году. Французский модельер Жан Клод, человек не только со вкусом, но и с коммерческой жилкой, решил использовать ее в своих работах. Исключительно для эпатажа. Он поместил ее не на ботинки или сумку, а на брюки. Публике понравилось. Продажи стремительно поползли вверх. Правда, довольно быстро мужчины столкнулись с серьезными проблемами. Во-первых, они забывали застегнуть молнию, а во-вторых, оказалось, что молниеносно застегнутые брюки зачастую могут нанести физический ущерб. По Европе и Америке пошли анекдоты, что только добавило популярности изделию. Сегодня в Интернете есть специальный сайт, посвященный оказанию первой помощи в случаях защемления.

Кинозвезды и музыкальные кумиры уверенно водрузили зиппер на Олимп сексуальности и стиля. В 1953-м вышел фильм «Дикарь». Главную роль в нем исполнил Марлон Брандо, эффектно застегивающий и расстегивающий молнии в самых неожиданных местах. Картина имела дикий успех, став по большому счету первым фильмом про байкеров. Сага о байкерах прославила это движение. Она обозначила и их основные атрибуты: мотоцикл, штаны с бахромой, кожаная куртка. Причем и на штанах, и на куртке неизменно присутствовала грубая металлическая молния.

Никто и не заметил, как робкий отпрыск джадсонского воображения проник во все сферы современной жизни и сделался незаменимым. Потребовалось 60 лет ежедневной практики застегивания на молнию, чтобы представленная Levi Strauss новая модель джинсов на пуговицах поразила публику смелостью предложенного решения. Каким оригиналом надо быть, чтобы застегивать джинсы на пуговицы вместо молнии и возиться с непривычки битые полчаса в узкой примерочной кабинке!

В общем, история изобретения молнии – грустная история. Три буквы YKK, украшающие язычок зиппера на ваших штанах, не имеют ничего общего с именем Виткомба Джадсона. Это просто название ведущей японской компании по производству этих суперудобных застежек.

Липкое золото // Арт Фрайт и его замечательные бумажки

Изобретатель приклеивающихся листочков Post-It американец Арт Фрайт оклеил своими липучками весь мир. Липучка была признана самым удачным продуктом корпорации 3М за всю историю ее почти векового существования. Изобретатель получил 1 (один) доллар.

Студенческое счастье

Дождливым июньским днем 1952 года студент Массачусетского Технологического института Арт Фрайт, открыв свой почтовый ящик, нашел там помимо просроченных счетов за электричество странный конверт, украшенный логотипом 3М. Продвинутый американский студент Арт Фрайт прекрасно знал, что 3М – одна из крупнейших химических компаний Соединенных Штатов. Но при чем здесь он?

Странная бумага оказалась приглашением на работу. На должность младшего лаборанта.

На следующий день двадцатиоднолетний Арт Фрайт подписал первый и последний в своей жизни трудовой контракт.

По этому контракту он, в качестве младшего лаборанта, должен был получать 70 долларов в месяц. Особым пунктом в контракте отмечалось, что все изобретения, сделанные господином Артом Фрайтом за время работы в компании 3М, принадлежат компании. А сам господин Фрайт будет получать за них… по 1 (в скобках прописью – «одному») доллару.

Арт не обратил внимания на какие-то там дополнительные пункты и, шалея от счастья, подмахнул контракт.

Зарплата казалась ему сказочной. А возможность работать по специальности в одной из крупнейших фирм страны делала предложение фирмы 3М почти невероятным.

«Я никогда не испытывал уважения к тем людям, которым успех и богатство достаются случайно», – говорит он 45 лет спустя.

Тогда, студентом придя в 3М, он считал, что все определил счастливый случай.

Великая американская мечта – инженер

Мальчишка Арт Фрайт никогда не мечтал стать ни президентом Америки, ни звездой бейсбола, ни простым миллионером. В пять лет он твердо решил стать инженером. Он утверждает, что его никогда не волновало, как же делаются эти самые деньги.

Хотя с зелеными бумажками, а точнее – с их отсутствием Арт был знаком так же хорошо, как все американцы, пережившие времена Великой депрессии.

Ему было три года, когда его отец, инженер, потерял работу. Семья осталась без единственного источника даже не доходов, а средств к существованию… Узнав, что на какой-то мельнице в штате Айова требуется рабочий, Фрайт-старший приказал жене собирать троих детей и все пожитки семьи, легко уместившиеся, кстати, в один чемодан.

Так Арт покинул родной городок Присти (штат Миннесота) и переехал в город Онтарио (штат Айова). Тогда, в тридцатые годы, на въезде в Онтарио висела табличка «Сбавить скорость. Мы приветствуем вас в городе Онтарио. Можно увеличить скорость».

По стечению обстоятельств в пяти милях от Онтарио находилась ферма бабушки и дедушки Арта. Там он проводил большую часть своего лучезарного детства. Мальчику приходилось наравне со взрослыми работать в поле и свинарнике.

Денег, которые зарабатывал отец, катастрофически не хватало. Мать с трудом сводила концы с концами. Но по американским традициям все, что зарабатывали дети, оставалось у них.

Арт на тяжелый труд не жаловался. Он даже полюбил жизнь в штате, «населенном» кукурузой.

«Мальчика можно увезти с фермы, – вздыхая, говорит он сейчас. – Но заставить мальчика вычеркнуть ферму из сердца – невозможно».

В семь лет Арт нашел себе первое по-настоящему доходное место работы. На ферме богатого соседа (у него был даже грузовик, разваливающийся на запчасти) Арт и его старший брат пололи овощные грядки. За это они получали по 1 доллару в день каждый (в то время взрослый получал в неделю около 27 долларов).

Естественно, что мальчику не приходило в голову транжирить заработанное. С рачительностью взрослого он складывал деньги между страницами Библии. Когда сбережения накапливались, можно было позволить себе купить что-нибудь из одежды, иногда – сладости для младшей сестренки. И это все.

Родители были довольны сыном. Единственное, что доводило Фрайта-старшего до бешенства, – неуемная страсть Арта развинчивать и разбирать на детали все, что попадалось ему на глаза. Уже тогда сын направо и налево сообщал всем интересующимся, что обязательно станет инженером.

Кумирами были не герои книг Марка Твена, которыми, кстати, он зачитывался, а многочисленные знакомые – инженеры по специальности.

Арт Фрайт всегда умел ждать.

Огромное терпение, кажется, было у Арта Фрайта с самого рождения. В школе ему постоянно приходилось ждать, пока учительница закончит скучный рассказ, чтобы спросить, например, почему так противно жужжит муха на окне?

Однако учился Арт всегда на отлично. Хотя домашним занятиям предпочитал бейсбол и баскетбол. И еще он всегда легко заводил друзей, которые оставались с ним на долгие годы. С будущим профессором Рочестера – Дином Харпером – Арт познакомился в шестом классе. И до сих пор ничто не в силах помешать Арту прилететь к старому другу на другой конец Штатов в Нью-Йорк только для того, чтобы просто поиграть в баскетбол.

Не мешала занятиям и работа. Хотя семья больше не нуждалась в заработанных им деньгах – Фрайт-старший нашел работу по специальности. Началась война, и работали все, кто мог. Арт склеивал пакеты в магазинах, разносил газеты…

В последних классах школы Арт Фрайт увлекся химией. Эта наука давалась ему не так легко, как другие. Именно из-за трудности он выбрал химию в качестве специализации.

Арт поступил на отделение химии в знаменитый Массачусетский Технологический институт. Вот тут-то он начал подумывать, что совершил страшную ошибку…

Сказать, что курс химии самый трудный в институте Массачусетса, – значит ничего не сказать. Вместе с Фрайтом студентами были зачислены 250 человек. Из них закончили колледж 13…

Нужно сказать, на этот раз Арту с огромным трудом удавалось преуспеть. Приходилось просиживать за учебниками едва ли не сутками.

Гораздо проще ему было оплачивать образование. Фрайт-старший учил сына, что как инженер он не сможет доминировать над людьми, с которыми придется работать, если не научится продавать свои идеи. «Никого нельзя заставить принять свою идею, но любой идеей можно кого-то соблазнить», – все время повторял он сыну.

Послушный сын записался в коммивояжеры, чтобы научиться соблазнять американских домохозяек кастрюлями и сковородками. Дело пошло хорошо. Продав с десяток сковородок, юный «соблазнитель» купил свой первый в жизни автомобиль. Это был Chevrolet. Он, правда, был ровесником самого Фрайта и имел всего одно место – для водителя, но хозяин до сих пор любит о нем вспоминать.

За одно лето работы коммивояжером Арт заработал почти вдвое больше денег, чем потом за первые пять лет работы в компании 3М. Но и это не соблазнило его отказаться от мечты о работе инженера.

О пользе пения в церковном хоре

В 1972 году в одно из отделений компании 3М (то самое, которое много лет назад подарило миру прозрачную липкую ленту) пришел новый вице-президент. Господин Эрни Маффет придерживался той точки зрения, что вверенное ему подразделение не может больше зависеть только от одного сделанного когда-то изобретения. Он предложил создать еще пару-тройку гениальных продуктов. И пригласил в числе прочих ученых Арта Фрайта.

Фрайт, в биографии которого к этому времени было более десятка удачных изобретений (от клеящегося покрытия «под дерево» на автомобили до новых школьных красок и ленты для упаковки подарков), успел уже вырасти до специалиста подразделения, что в 3М равнозначно должности топ-менеджера. Его зарплата перешла в разряд коммерческих тайн компании и исчислялась десятками тысяч долларов в месяц. За каждое свое изобретение он по-прежнему получал по одному доллару…

Перед новобранцами была поставлена простая задача: найти нечто гениальное. Все равно что.

Арта подобное предложение не удивило. Он до сих пор считает, что работа ученого заключается в том, чтобы искать один предмет, а по пути исследования неожиданно находить другой.

«Это как игра в “холодно-горячо”, – говорит он. – Никогда не знаешь, в каком направлении нужно двигаться, и “обжигаешься” открытиями абсолютно неожиданно».

Каждую неделю по средам в одной из лабораторий корпорации 3М проходили семинары, на которых ученые подразделения рассказывали о собственных исследованиях, сделанных за неделю.

Считается, что ученый отстает от обычного выпускника любого университета на 10 лет, если не получает знаний о новейших технологиях. Семинары должны были восполнить этот пробел.

Вот на одном из таких заседаний Арт Фрайт и услышал о только что найденном клее-адгезиве, который по своим свойствам не походил ни на один из ранее известных.

Этот адгезив можно было намазать на бумагу слоем гораздо более тонким, чем бумага. Но проблема заключалась в том, что этот прекрасный клей не хотел ложиться ровно. На поверхности оставались бугорки. Видимые, естественно, только под микроскопом. Клей не удавалось ни расплавить, ни растворить.

В результате долгих обсуждений на семинаре было признано, что изобретенный клей ни для чего вообще не годится.

Выбросив из головы никчемное чужое изобретение, вечером того же дня Фрайт отправился на репетицию церковного хора, где он пел уже десять лет.

Мысли были заняты только тем, чтобы вспомнить, на какой странице псалмов закончилась последняя служба. Обычно Арт вкладывал в книгу кусочки бумаги в виде закладок.

Как только он открыл псалмы, бумажки рассыпались веером, и раздраженному этим обстоятельством Арту пришлось заглядывать в нужный текст через плечо соседа.

Именно в этот момент он вспомнил никчемный клей. «Надо попробовать приклеить закладки в псалмы этим никому не нужным адгезивом…»

Арт с трудом дождался завершения службы и пулей влетел в лабораторию. Первое, что пострадало, – книга псалмов, в которую он начал приклеивать намазанные новым клеем различные по структуре листочки бумаги. Листочки либо приклеивались насмерть, либо не прилеплялись вообще.

Арт пытался добиться, чтобы клеился только сантиметр бумаги, а другая часть листка – торчала из книги, как закладка.

Он начал сердиться. Многие страницы книги псалмов уже склеились навсегда, он сам весь вымазался в клее. Результатом ночного эксперимента стало решение – клей замечательный, просто надо найти специальный сорт бумаги.

На поиски ушло две недели. По правилам, принятым в 3М, каждый ученый может тратить только 15% рабочего времени на разработку собственных идей. Очень помогли в этом поиске знания Арта о свойствах бумаги.

Через две недели листочки прекрасно приклеивались к чему угодно и легко отклеивались, не оставляя липких пятен. Их можно было даже клеить заново. А значит, использовать несколько раз.

Первые 10 экземпляров липучек Арт раздал коллегам. Он с нетерпением ждал их оценки. Но она оказалась удручающей.

Ученый из соседнего отдела, секретарша, библиотекарша поблагодарили его за подарок, но сказали, что новые липучки им не нужны. Арт решил, что придумал такую же никчемную безделицу, как и сам клей. Действительно, ведь до этого момента компания 3М продавала продукты, необходимые людям постоянно. Его новое изобретение оказалось «долгоиграющим», а значит, коммерчески неудачным. Он перестал думать о том, как бы обклеить весь мир липучками…

Но через несколько недель Арту пришлось писать традиционный отчет о проделанной работе. Когда текст был уже отпечатан, у него появились вопросы. Недолго думая, он приклеил на отчет липучки собственного изготовления. Написал на них карандашом вопросы и отправил отчет начальству в таком виде.

Вечером того же дня он получил свои бумаги обратно. На докладе были приклеены липучки с ответами. Это и стало темой разговоров на последующем ужине с директором подразделения. Распрощались они на том, что самоклеящие ся записки – очень любопытная вещь…

Следующим утром директор подразделения попросил Арта Фрайта заняться продвижением липучек на рынок.

На рынке продукт появился под названием Post-it в 1980 году. Исследования, проведенные по всему миру, дали потрясающие результаты – более 90% покупателей выразили готовность повторить покупку.

Это был грандиозный успех.

Семейный портрет

Этот грандиозный успех, по мнению самого Арта, отравляло только одно – полное одиночество. Его первый брак оказался неудачным. Дети выросли и разъехались. Огромный двухэтажный дом, купленный Артом еще в первые годы работы в 3М, казался ему удручающе пустым. А тут еще внучка коллеги, узнав, что Арт Фрайт и есть знаменитый изобретатель липучек, с непосредственностью пятилетнего ребенка воскликнула: «Как? А он еще жив?».

Арт любил проводить время с детьми. Но его сын Том и дочка Мелисса уже были абсолютно самостоятельны. Арт очень горд, что сумел дать детям приличное образование.

«В отличие от меня, который оплачивал свое образование сам, они принимали от меня деньги на учебу, – рассказывает он. – Дети оказались умнее меня и сумели получить гранты. Теперь они прекрасные специалисты в своих областях. И я знаю, что в их успехах есть и моя заслуга».

После изобретения липучек Арт был с почетом принят в общество Карлтон. Для служащих 3М это сродни получению Нобелевской премии. Не подкрепленное, правда, денежным вознаграждением. По правилам общества Карлтон, Арт должен присутствовать на различных научных заседаниях и обедах.

На одном из них он познакомился со Сьюзен. Весь вечер они проболтали о деревне (оказалось, что Сьюзен тоже выросла на ферме). Это стало началом многолетнего тихого романа со счастливым концом.

После неудачного брака Сьюзен уверяла себя, что мужчин для нее больше не существует. Она решила посвятить все свое время исследованиям рака. Однако… «Арт показался таким добрым. Он так мило носил очки на кончике носа… И я подумала, почему бы не попробовать?»

Их неспешный роман со счастливым концом длился шесть лет. За это время они успели оплатить за бесконечные телефонные разговоры простыни телефонных счетов и объездить все близлежащие окрестности на велосипеде-тандеме.

Когда свадьба была делом решенным, Арт и Сьюзен приступили к строительству нового дома. Никто из них не хотел переезжать жить к другому.

Через две недели после скромной свадьбы у Арта родился внук. «Я был так счастлив, – признался он. – Пожалуй, только когда рождаются внуки, по-настоящему понимаешь, какое это счастье – ребенок. Детям я не мог уделять много времени – я слишком много работал».

Впервые за годы работы в корпорации 3М у Арта появилась возможность много путешествовать. Он даже начал подумывать, а не стать ли ему на склоне лет профессиональным путешественником.

Изобретатель «выдающегося нового продукта» Арт Фрайт получил за него, как и положено, 1 доллар. Правда, до этого момента его изобретения никогда не были связаны с повышением по службе. Изобретения жили сами по себе, его карьерный рост от них не зависел.

Сразу после появления липучек Фрайт занял пост корпоративного ученого. Фактически это должность директора одного из подразделений 3М. До директора корпорации 3М у него осталось три ступеньки. При этом он так никогда и не заикнулся о дивидендах с продаж его изобретения. Во-первых, это противоречило бы условиям его контракта. Во-вторых, в продвижении липучек на рынок, тестировании и налаживании технологии производства участвовали тысячи человек. Для этого даже был создан специальный отдел. «Ведь 3М платила за все мои провалы и неудачи так же хорошо, как и за успехи, – считает он. – Я не могу пожаловаться на зарплату. Для меня большая головная боль, как достойно потратить те деньги, которые сейчас лежат на моем счете. За всю свою жизнь я ни разу не пожалел о том, что выбрал профессию инженера и работал в компании 3М. Если бы я остался ученым-одиночкой, скорее всего, я умер бы от голода».

Они отмыли Америку // Уильям Проктер и Джеймс Гэмбл, они же Procter&Gamble

Мы чистим зубы Blend-a-med, а раковину – Comet, руки моем мылом Safeguard, а посуду – Fairy. Нам не страшны пятна, потому что есть Tide, и перхоть – потому что есть Head&Shoulders. Попки наших младенцев всегда розовы, да и нам самим вполне комфортно и сухо. В общем, представить нашу жизнь без Procter&Gamble так же невозможно, как Проктера без Гэмбла. А саму компанию – без изобретений Виктора Миллса. Например, без памперсов, которые Миллс придумал ровно 40 лет назад.

Как Проктер и Гэмбл стали родственниками

Англичанин Уильям Проктер и ирландец Джеймс Гэмбл могли бы никогда не встретиться, если бы в начале прошлого века судьба не занесла обоих в Америку. А именно в Цинциннати (штат Огайо).

16-летнего Джеймса Гэмбла в США привез отец – священник-протестант, уставший влачить полунищенское существование в вечно неспокойной католической Ирландии и решивший начать новую жизнь где-нибудь в Иллинойсе. Однако путешествие Гэмблов закончилось немного ближе к побережью Атлантики: в дороге Джеймс занемог, и семья сделала остановку в Цинциннати – местечке шумном и оживленном. Пока Джеймс набирался сил, преподобный Гэмбл успел переквалифицироваться в зеленщики, но продолжал проповедовать в семейном кругу и воспитывал сына примерным христианином. Окрепший телом и духом Джеймс сначала помогал отцу в лавке, а потом пошел в ученики к самому опытному мыловару штата – мыло в то время приносило неплохой доход. Настолько неплохой, что через несколько лет Джеймс открыл собственную мыловарню и смог завести семью. Его женой стала Элизабет Норрис, дочь Александра Норриса, вполне преуспевающего изготовителя свечей. В этом же году сыграли еще одну свадьбу: Оливия, сестра Элизабет, вышла замуж за вдовца Уильяма Проктера.

Уильям тоже оказался в Америке не от хорошей жизни. В старой доброй Англии он влез в долги, чтобы осуществить мечту свой жизни – открыть магазинчик шерстяных изделий. Но, увы, магазин просуществовал ровно один день: на следующее утро после открытия Уильям обнаружил дверь магазина взломанной, а прилавки пустыми. Он поклялся кредиторам вернуть $8 тыс. долга – огромную по тем временам сумму, но попросил их разрешения покинуть Англию, чтобы отправиться на заработки в «сказочно богатую Америку». Тем не оставалось ничего иного, как поверить Проктеру и согласиться повременить с судебным разбирательством. Засади они его в долговую яму – вернули бы какие-то крохи. А так появлялся хоть какой-то шанс получить все. Уильям с женой Мартой отправились в Кентукки. Но им тоже не довелось добраться до места назначения: в дороге Марта подхватила холеру и спустя несколько дней умерла. Несчастье случилось как раз в Цинциннати, где Проктер и похоронил жену.

Не в силах двигаться дальше, он решил осесть неподалеку от ее могилы и устроился клерком в один из местных банков. Но низкого жалованья не хватало даже на жизнь, не говоря уж о том, чтобы расплатиться с долгами, и через несколько месяцев Уильям решил заняться изготовлением свечей – делом сложным, но весьма прибыльным. Несколько лет понадобилось на то, чтобы организовать небольшое свечное производство. И все эти годы призрак грабителей не давал Проктеру спать спокойно. Экономя на собаке, Уильям пугал злоумышленников таким образом: рядом с мастерской поставил огромную собачью будку, привязал цепь внушительных размеров, рядом положил здоровенные обглоданные кости. Воры не беспокоили, жизнь потихоньку налаживалась. Проктер даже смог расплатиться с кредиторами. Теперь вдовец подумывал о новом браке. Его женой и согласилась стать Оливия Норрис, с которой Проктер познакомился в церкви. Таким образом, Уильям Проктер и Джеймс Гэмбл стали родственниками.

Как Проктер и Гэмбл стали партнерами

А на том, чтобы Проктер и Гэмбл стали партнерами, настоял их тесть. Глупо заниматься делом поодиночке, тем более что свечнику и мыловару нужно одно и то же сырье: животное сало. Так в апреле 1837 года появилось предприятие Procter, Gamble & Co. Под «Co» некоторое время скрывался некий мистер Таррант, приглашенный участвовать в предприятии в качестве инвестора. Примерно через год мистер «Со» исчез, видимо, устав ежедневно выслушивать псалмы, которые Уильям и Джеймс распевали за работой. Но, по всей видимости, их молитвы были услышаны не только Таррантом – по крайней мере, компания Procter&Gamble успешно конкурировала с восемнадцатью производителями мыла и свечей Цинциннати.

Очень скоро их продукцию начали узнавать по характерному рисунку на ящиках – звездам и полумесяцу, заключенным в круг. Компаньонам, быть может, и в голову не пришло бы разрабатывать свой фирменный знак, если бы Проктер однажды не обратил внимание на грубые кресты, намалеванные на ящиках с продукцией: так неграмотные грузчики помечали, в каких ящиках мыло, а в каких – свечи. Набожный Проктер распорядился поменять кресты на звезды. Вскоре рядом с ними появился и полумесяц. А после того как один торговец вернул всю партию свечей, усомнившись в их подлинности только потому, что на ящиках не было знакомого рисунка, уже ни одно изделие не обходилось без фирменного знака Procter&Gamble.

Через 22 года работы предприятие Проктера и Гэмбла, начальный капитал которого составлял $7192 и 24 цента, продало свечей и мыла на $1 млн. К началу 1860-х годов они имели уже небольшой завод, 80 рабочих, фирменный знак – и сыновей, готовых продолжить отцовское дело. Сыновьями можно было гордиться. Уже первое серьезное задание, порученное им, было выполнено блестяще. В самый канун гражданской войны Уильям Александр Проктер и Джеймс Норрис Гэмбл отправились в Новый Орлеан на закупку древесной смолы, необходимой в производстве мыла и свечей. В разговорах попутчики то и дело произносили слово «вой на», и, хотя других поводов для тревоги не было, молодые люди скупили чуть ли не весь новоорлеанский запас смолы по доллару за бочку. Несколько месяцев спустя войскам северян понадобилось огромное количество мыла и свечей, цены на них подскочили, резко взлетела и стоимость смолы – до $15 за бочку. Procter&Gamble продавала свой товар по ценам более низким, чем у конкурентов, не успевших сделать запасы, но все равно снимала жирный навар. Более того, компания получила свой первый крупный госзаказ, так что каждый солдат, вернувшийся с войны, отлично знал ее звезды и полумесяц.

Удача сопутствовала младшему поколению Проктеров и Гэмблов и после войны. Джеймс Норрис Гэмбл, химик-самоучка, разработал новый сорт мыла – очень белого и очень твердого. А Харли, младший сын Проктера, придумал для него название – Ivory, что в переводе означает «слоновая кость» (о дворцах из слоновой кости Харли услышал на воскресной проповеди). Эта марка настолько понравилась покупателям, что мыло с названием «Айвори» с успехом продается во многих странах до сих пор.

Впрочем, белизны, твердости и звучного названия для такого успеха было явно маловато. Требовалось что-то еще. И оно появилось. Опять помог случай. Однажды рабочий, следивший за варкой Ivory, то ли заснул, то ли с кем-то заболтался, в результате на целый час позже отключил аппарат. Побоявшись гнева хозяев, он не признался, что мыло переварено. И оно поступило в продажу. Через неделю у дверей склада Procter&Gamble появились покупатели, потребовавшие «мыла, которое не тонет, как все остальные, а плавает». Хозяйкам, стиравшим белье в реках и озерах, как раз этого и не хватало.

В начале 1920-х годов все уже было по-другому. Во всяком случае, стирали уже не Ivory, которое за десятилетия из идеального средства для стирки превратилось в «мыло красоты». Об этом сообщал журнал Cosmopoliten – в рекламном сообщении рядом с картинкой, изображающей леди Айвори, томную красавицу в платье цвета слоновой кости. К рекламе компания Procter&Gamble подходила очень серьезно. Но с тех пор как в 1882 году Харли Проктеру с трудом удалось убедить старшее поколение в необходимости тратить деньги на рекламу, картинок в иллюстрированных журналах и фотопортретов тогдашних звезд с «мылом красоты» в руках стало уже недостаточно. Нужно было задействовать новые, современные средства рекламы. Например, радио. И вот в перерывах между первыми радиосериалами стала звучать реклама мыла от Procter&Gamble. То был радиосериал о семейке Колдбергов, его тут же окрестили «мыльной оперой».

Скорее всего, Procter&Gamble так и осталась бы в памяти поклонников «мыльных опер» одним из крупнейших производителей мыла (к тому времени компания продавала уже свыше 50 сортов мыла; свечи не выдержали конкуренции с электролампами, и в 1920 году Procter&Gamble перестала их производить), если бы не выдумщик по имени Виктор Миллс.

Как Procter&Gamble обеспечила свое будущее

Мы никогда не узнаем, догадывался ли Уильям Купер Проктер (последний из семьи основателей, непосредственно руководивший компанией), принимая на работу молодого человека по имени Виктор Миллс, какое значение это будет иметь для будущего Procter&Gamble. К 1925 году, когда Миллс стал первым инженером-химиком компании, он успел послужить на флоте во время Первой мировой войны, поработать сварщиком на Гавайях, жениться и окончить химико-технологический факультет Вашингтонского университета. Энергии и идей у него было хоть отбавляй, и Виктор с энтузиазмом взялся за работу. Глядя, как его жена мучается со стиркой и услышав однажды ее причитания: «Ах, Виктор, эти мыльные стружки, что делает твоя компания, совсем не хотят растворяться в воде!» – он придумал мыльные хлопья для стирки и мытья посуды. А немного позже – первый синтетический стиральный порошок Dreft, прообраз Tide.

Жена была не только вдохновительницей сумасшедших идей Миллса. И она, и их дочь Мэйл стали настоящими подопытными кроликами в той лаборатории, в которую Миллс превратил свой дом. Если папа являлся с работы, заляпанный чем-то красным и благоухающий вишней, Мэйл знала: он придумал новую зубную пасту, которой на ночь придется почистить зубы. Если на лацканах папиного пиджака виднелись белые отпечатки пальцев, значит, завтра вся семья будет дегустировать новый кондитерский порошок для бисквитов и целый день в огромных количествах поедать кексы. Мэйл не сомневалась, что ее будущие дети не избегнут той же участи. Она не ошиблась.

Когда у нее появился первый ребенок, Миллс, возглавивший к тому времени отдел исследований и развития Procter&Gamble, задумался над тем, как бы сделать помягче бумажные одноразовые платки, чтобы они не царапали внуку нос. Когда у Мэйл появился второй ребенок, дедушка Вик, обожавший внуков и ненавидевший стирать ползунки и марлевые прокладки, загорелся идеей создания одноразовых бумажных подгузников.

Внукам Миллса, щеголявшим в первых опытных образцах подгузников, приходилось несладко – в пластиковых трусах им было жарковато. Да и застегивать их булавками было не слишком удобно. Но несколько месяцев работы – и проблема была решена. В марте 1959 года в магазины Иллинойса поступила первая партия «Памперсов» (pamper в переводе с английского означает «баловать»). Отзывы покупателей были самыми благоприятными, рынок сбыта казался бескрайним – Америка переживала демографический подъем. Неудивительно, что к началу 1990-х годов «Памперсы» стали настолько популярными в мире, что стали синонимом самого понятия «одноразовые подгузники».

Благодаря им Procter&Gamble получила возможность расширить производство и ассортимент продукции, а потом и скупить многие торговые марки. Сейчас компания производит свыше 40 групп изделий, включающих более 300 наименований. Это мыло, зубные пасты, стиральные порошки, моющие средства, шампуни, пищевые продукты, женские прокладки и, конечно, «Памперсы», о которых мир впервые услышал 40 лет назад.

Но имя их создателя широкой публике стало известно лишь из газетных статей, посвященных памяти Миллса. «Отец подгузников» и автор еще 25 запатентованных изобретений, превративших Procter&Gamble в многопрофильный концерн, умер в 1997 году в возрасте 100 лет. Почему он не стал называть свое гениальное изобретение собственным именем, вполне понятно. Но не будь он так брезглив, дети всего мира узнавали бы его имя одновременно со словами «папа» и «мама».

Вместо послесловия // Бред оправдывает средства, или Не все изобретения одинаковы

70 лет назад в США появилось изобретение, позволявшее ловить хулиганов, которые развлекались ложными пожарными вызовами. Когда человек тянулся к звонку пожарной тревоги, его рука попадала в ловушку. Правда, если пожар был настоящим, человек, вызвавший пожарных, был обречен на мучительную смерть в огне. Это было не первое и далеко не последнее абсурдное изобретение. Нелепых исследований и сумасшедших псевдооткрытий тоже хватало. Так, 190 лет назад газеты сообщили о новом открытии: земной шар, оказывается, внутри пуст, как школьный глобус, а на внутренней поверхности планеты обитают животные и люди. Самым поразительным в подобных открытиях была не их полная абсурдность, а то, что всякий раз находились спонсоры, готовые поддерживать их деньгами.

Вечное движение

Наука, как известно, не чужда парадоксов, причем отличить прозрение гения от бреда сумасшедшего порой бывает довольно трудно. Но кем бы ни был исследователь, гением или сумасшедшим, кто-то должен оплачивать его счета, содержать его лабораторию, покупать оборудование для его экспериментов и т. п. История знает немало случаев, когда большие средства уходили на поддержку совершенно абсурдных исследований, в то время как на перспективные разработки не давали ни гроша. Объяснялось это обычно весьма просто: люди, у которых есть деньги, далеко не всегда разбираются в науке. Но бывали и совершенно необъяснимые случаи, когда люди тратили силы, время и деньги на исследования, противоречившие здравому смыслу. Впрочем, от науки всегда ждали чудес, а на чудо никаких денег не жалко.

Абсурдные исследования и нелепые изобретения появились гораздо раньше настоящей науки. Причем задачи, которые ставили перед собой ученые мужи средневековья, были по-настоящему грандиозными. Так, ученый XIII века Раймонд Луллий взялся за создание искусственного интеллекта. Луллий соединил несколько подвижных бумажных кругов, на которых были начертаны понятия из самых разных областей тогдашнего знания – богословия, медицины, юриспруденции. Круги эти надлежало вращать, чтобы понятия выстраивались в различные комбинации. Луллий считал, что его аппарат тем самым создавал истинные высказывания, хотя более или менее осмысленные сочетания слов выпадали в его машине не чаще, чем джекпот в «одноруком бандите». И все же Луллий нашел поддержку своим исследованиям, причем нашел ее в среде, менее всего склонной помогать научному прогрессу. Ученого поддержали монахи-францисканцы, которые сочли его машину чем-то вроде рупора божественного откровения. Луллий, надо сказать, и сам так считал, да и образ машины явился ему во сне. Деньги Луллию были не нужны, поскольку он и сам был богатым человеком, а его аппарат стоил недорого. Но францисканцы предоставили изобретателю защиту от другого монашеского ордена – доминиканцев, которые считали его машину дьявольским наваждением. Причина, побудившая францисканцев помочь изобретателю, была довольно простой. Францисканцы со дня основания своего ордена враждовали с доминиканцами и взяли Луллия под крыло, чтобы насолить конкурентам.

Время от времени в средневековой Европе появлялись меценаты, готовые спонсировать ученых ради тех благ, которые обещали им будущие изобретения. Самым крупным из этих меценатов был император Священной Римской империи Рудольф II, который взошел на престол в 1576 году. Этот государь не слишком любил заниматься государственными делами. Он страдал от какого-то душевного расстройства, вызывавшего частые мигрени, депрессии, бессонницу и упадок сил. Вероятно, этот недуг был самой обыкновенной скукой. Так или иначе, вывести императора из этого упадочного состояния были призваны многочисленные художники, скульпторы и ученые, стекавшиеся со всех концов Европы в Прагу, которую монарх выбрал своей резиденцией. Среди этих ученых было немало по-настоящему крупных светил тогдашней науки, например астрономы Тихо Браге и Иоганн Кеплер. Но были среди них и шарлатаны и аферисты, обещавшие императору все – от философского камня до эликсира бессмертия. Рудольф не умел отличить ученого от афериста и поэтому спонсировал и тех и других.

Особым покровительством императора пользовались английские алхимики Джон Ди и Эдвард Келли. Ди, который был ранее личным астрологом Елизаветы Английской, прекрасно знал, как пустить пыль в глаза коронованной особе, но Келли был куда более искусным в таких делах, поскольку успешно водил за нос самого Ди. В свое время еще в Англии Келли сумел устроиться на работу к Ди, убедив его в том, что обладает способностями медиума. Келли регулярно разыгрывал перед своим патроном настоящие представления. Он усаживался подле магического кристалла, в котором ему якобы являлись ангелы, и вещал их волю своему нанимателю. Однажды, например, ангелы потребовали, чтобы Ди позволил Келли жить с молодой женой хозяина. Скрепя сердце Ди согласился, поскольку воле ангелов перечить не мог.

Оказавшись при дворе императора Рудольфа, Келли продемонстрировал чудеса изобретательности. Он с легкостью доказал императору, что способен превращать неблагородные металлы в благородные. Современник вспоминал об одном из таких опытов: «Я видел это собственными глазами, в противном случае я просто бы не поверил, что такое возможно. Я увидел, как мастер Келли поместил исходный металл в тигель и, немного нагрев его на огне, добавил совсем малую толику особого снадобья, помешивая смесь деревянной палочкой, после чего почти весь металл превратился в отменное золото, что подтвердилось и на ощупь, и при ударе молоточком, и при всех других проверках». Добиться таких результатов помогал нехитрый трюк, известный многим европейским алхимикам. Золото пряталось в тигле, у которого было двойное дно. При нагревании тонкое фальшивое дно плавилось, и восхищенной публике демонстрировалось содержимое тайника. Благодаря подобным фокусам Келли выбил для себя государственное финансирование, а после отъезда Ди в Англию стал личным советником императора Рудольфа. В 1590 году Келли похвалялся в письме, что «сделался владельцем земель, приносящих ежегодно 1500 фунтов дохода, принадлежит к кругу избранных, которые уступают знатностью разве что самым высшим лицам королевства, и вправе рассчитывать на нечто большее, чем обычный человек». Правда, уже через год мошенник всего этого лишился. Рудольфу, которому надоело ждать, когда Келли наладит наконец производство цветных металлов, заточил его в крепость. Просидев в одиночной камере около трех лет, Келли пообещал, что все-таки начнет производить золото. Его вернули в лабораторию, но, так и не дождавшись результатов, вновь поместили в узилище, где он и умер в 1597 году.

Подобные истории случались и позже, хотя далеко не все ученые, бравшиеся за неосуществимые проекты, были мошенниками вроде Эдварда Келли. В XVII веке особой популярностью стала пользоваться идея создания вечного двигателя. Понимание того, что perpetuum mobile построить в принципе невозможно, ко многим приходило лишь после огромных затрат. Так, немецкий ученый Иоганн Бехер в 1660 году построил гигантский механизм, который, по его мнению, должен был работать вечно. Ученому удалось добиться поддержки местного владыки Ганса Филиппа, курфюрста Майнцского. Курфюрст профинансировал строительство высокой башни, в которой был заключен хитрый механизм. Тяжелые шары падали сверху и приводили в движение сложную систему шестерней и передач. Механизм действительно работал, но при этом имелись два немаловажных обстоятельства. Во-первых, вся эта махина работала лишь для того, чтобы приводить в действие часовой механизм – на большее ее сил не хватало. Во-вторых, падавшие шары должны были как-то подниматься обратно. Подъем шаров осуществлялся с помощью энергии воды из ближайшей речки. Так что если бы речка пересохла, «вечный» двигатель остановился бы. Сам Бехер впоследствии горько раскаялся в своих заблуждениях и в итоге признался: «Десять лет я занимался этим безумием, потеряв кучу времени, денег и погубив свое доброе имя и славную репутацию – все это лишь для того, чтобы сегодня с полной убежденностью сказать: вечное движение (motus perpetuus) неосуществимо».

Дырка от полюса

И в XVII, и в XVIII веке время от времени появлялись теории, которые впоследствии были отвергнуты как ошибочные. Ничего плохого или странного в этом не было, поскольку наука именно так и развивается – преодолевая заблуждения. Но порой на свет появлялись гипотезы, которые выглядели совершенно абсурдными с самого начала. Как это ни странно, находились люди, готовые финансировать даже такие исследования.

В апреле 1818 года в американских газетах появилось объявление, подписанное отставным пехотным капитаном Джоном Кливсом Симмесом. В «Циркуляре № 1», как было озаглавлено сообщение, говорилось: «Ко всему миру! Я объявляю, что Земля является полой и населена внутри; что она содержит некоторое число концентрических сфер, вложенных одна в другую, и что она имеет отверстия на полюсах… Я посвящаю свою жизнь тому, чтобы доказать эту истину, и я готов исследовать пустоты, если мир поддержит меня и поможет мне в этом предприятии».

До того дня капитан Симмес был довольно известен в США, но вовсе не как ученый. В 1812 году во время войны с англичанами он успел несколько раз отличиться в боях и был прославлен прессой как национальный герой. После войны он вышел в отставку, занялся коммерцией, женился и завел десяток детей, но его беспокойный дух тянулся к чему-то необыкновенному. Симмес занялся самообразованием. Он часами просиживал в библиотеках, читая книги по географии, геологии и биологии. Читал он все, что попадалось под руку, и вскоре уже считал себя подлинным ученым, способным на обобщения планетарного масштаба. Однажды Симмеса осенило, и идея о том, что Земля внутри пустая, полностью овладела его воображением, он превратился в настоящего одержимого. Теперь практически любая информация воспринималась им как еще одно доказательство его правоты. «Спросите у ботаника, – писал Симмес, – и он скажет вам, что растения, что произрастают в соответствии с основными законами природы, внутри представляют собой полые цилиндры… Спросите анатома, и он скажет вам, что крупные кости всех животных являются полыми… даже волосы на наших головах внутри пусты. Пойдите к минералисту, и он проинформирует вас о том, что камень, именуемый аэролитом, как и многие другие минеральные тела, состоит из полых концентрических кругов». Ну а раз стебли внутри пустые, то земной шар пуст и подавно. Тот факт, что далеко не все объекты содержат в себе пустоту, Симмеса совершенно не смущал.

Несмотря на свою одержимость, отставной капитан прекрасно понимал, что поверят ему далеко не все и не сразу. Рассылая свой «Циркуляр № 1», он не забыл приложить к каждому экземпляру копию справки о своем душевном здоровье. Некоторые газеты, правда, предположили, что справка была поддельной. Дошедшие до нас описания его наружности и манеры поведения говорят о том, что в его психике действительно могли быть отклонения. Богатый и влиятельный современник по имени Джеймс Макбрайд писал: «Мало что в его наружности выдавало тайную работу его ума, кроме взгляда его светло-голубых глаз, которые часто, казалось, останавливались на чем-то невидимом, находящемся по ту сторону окружающих объектов. Его голова кругла, а его лицо овально и по размерам невелико. Его голос несколько гнусав, и говорит он поспешно и с видимым усилием. Его манеры не изящны и отмечены первородной простотой». Действительно, в человеке, который сбивчиво рассказывает вам о своем невероятном открытии, уставившись куда-то в пустоту, можно заподозрить сумасшедшего. Современные психиатры наверняка предположили бы у Симмеса паранойю. Но Макбрайд не только не усомнился в душевном здоровье Симмеса, но и оказал ему всестороннюю поддержку.

Макбрайд был не только богачом, но и очень активным государственным деятелем. В Огайо он на собственные средства основал целый город под названием Гамильтон и стал его мэром. Он был неплохим инженером – по его проектам было построено несколько каналов. К тому же он благодаря женитьбе состоял в родстве с губернатором Огайо, так что его политическое влияние было довольно велико. При всем этом Макбрайд, не будучи ученым, разделял страсть Симмеса к наукам. При знакомстве с теорией отставного капитана Макбрайд тотчас уверовал в ее истинность и бросил свои капиталы на помощь новому делу. Вероятнее всего, Макбрайда ослепили блестящие перспективы колонизации внутренней поверхности земли. Как бизнесмен, он просто не мог отказаться от такого шанса, хотя и не мог оценить его по достоинству, поскольку научные его знания были скудны.

Другим сподвижником Симмеса стал редактор газеты Wilmington Spectator Джеремайя Рейнольдс, который обеспечил его мероприятиям информационную поддержку. С помощью своих новых друзей и спонсоров Симмес начал ездить по стране с лекциями в поддержку своей теории. Вскоре газеты, которые до той поры только посмеивались над капитаном, изменили тон. Одна, например, писала: «Факты, в истинности которых не приходится сомневаться, и выводы, которые естественно из них проистекают, убеждают разум с непреодолимой силой… Цена экспедиции будет ничтожной, а выгоды от открытий будут огромными, если только Симмес не ошибается». Просил он действительно не слишком много: «Мне нужна сотня хорошо экипированных отважных спутников, с которыми я отправлюсь в путь из Сибири… Я уверен, что мы найдем теплые и богатые земли, в которых обнаружатся многие овощи и животные, а возможно, и люди». Пропаганда оказалась весьма действенной. Достаточно сказать, что одним из уверовавших в пустую Землю был Эдгар По, остававшийся апологетом этой теории до самой своей смерти (впрочем, в алкогольном бреду писателю являлись образы и похлеще).

Но одной агитации было недостаточно, и Макбрайд задействовал свои политические связи. В 1822 году некий сенатор от Кентукки внес предложение организовать экспедицию для отыскания пути к отверстию, ведущему в глубь земного шара. Другие сенаторы идею не поддержали, но вскоре аналогичное предложение было выдвинуто в нижней палате конгресса США. Затем посыпались предложения от властей штатов – пять из Огайо, одно из Пенсильвании и одно из Южной Каролины. Все эти предложения были отклонены. Неудачи подорвали здоровье Симмеса, и в 1829 году он умер в Гамильтоне, где жил под покровительством своего друга и сподвижника Джеймса Макбрайда. Его могилу до сих пор вместо креста венчает полый шар с отверстием наверху. А идея пустой Земли пережила создателя. Макбрайд и Рейнольдс добились согласия на экспедицию к полюсу от президента Адамса, но сменивший его президент Джексон отменил поход. И все-таки экспедиция состоялась. Рейнольдс нашел в Нью-Йорке еще одного богатого спонсора – доктора Уотсона, который снарядил корабль для поиска дыры в районе Южного полюса. Экспедиция закончилась тем, что взбунтовавшаяся команда высадила Рейнольдса на берегах Патагонии и подалась в пираты. С тех пор о полой Земле с дырками в районе полюса серьезно никто не говорил. Но абсурдные исследования и изобретения продолжали появляться.

«Приветственное устройство»

В течение XIX века авторитет науки поднялся на такую высоту, что многие стали мечтать о лаврах великих исследователей и изобретателей. Появились люди, которые были готовы вкладывать собственные средства в весьма нелепые ученые занятия, лишь бы только чувствовать себя причастными к великому делу прогресса. Одним из таких самоспонсоров был, например, богатый американский сквайр Сибери Брюэр. С 1892 по 1930 год он совершил 124 открытия, причем финансировал себя исключительно из собственного кармана. Качество открытий, правда, оставляло желать лучшего. Открытие № 39 гласило, что «экономический закон спроса и предложения является фальшивкой», открытие № 70 – «колец Сатурна не существует», а открытие № 28 утверждало, что «платонической любви между здоровыми мужчиной и женщиной не бывает». С последним утверждением, впрочем, многие согласятся.

Самоспонсорами становились не только скучающие рантье и землевладельцы. Часто в изобретательство ударялись люди довольно бедные, вкладывавшие последние гроши, чтобы собрать у себя в сарае очередной вечный двигатель. Дело было в том, что изобретатели в те времена уже могли рассчитывать на немалую прибыль от своих патентов. Вот что, например, писала New York Times в 1910 году: «Устройства, предназначенные для сбережения рабочего времени, всегда пользуются большим спросом, тысячи изобретателей тратят 90% своего времени на создание таких устройств, надеясь добыть себе славу, деньги и уважение… Одним из наиболее странных изобретений этого рода является устройство, запатентованное жителем города Де-Мойн, штат Айова. Это изобретение именуется самоподнимающейся шляпой, и служит оно для того, чтобы избавить популярного у дам джентльмена от работы, необходимой для снятия головного убора всякий раз, когда на пути попадается представительница прекрасного пола, с которой он имеет честь быть знакомым. По словам изобретателя, “множество ценной энергии уходит на то, чтобы раз за разом поднимать шляпу, а новое изобретение позволит эту энергию сохранить, при том что шляпа продолжит подниматься автоматически”». Это, кстати, был уже не первый патент на подобное устройство. В 1896 году американец Джеймс Бойл зарегистрировал права на «приветственное устройство», которое закреплялось на голове под шляпой и подкидывало головной убор, как только его владелец активировал специальный механизм. Оба создателя механических шляп, насколько известно, так и не разбогатели.

На рубеже XIX и ХХ веков число безумных патентов стремительно увеличивалось. Например, в 1902 году были изобретены очки для кур, которые предохраняли глаза птицы от клювов соседей по курятнику. В те же годы появился аппарат для рыбалки, представлявший собой зеркало, закрепленное рядом с крючком. Предполагалось, что рыба увидит свое отражение, подумает, что другая рыба нацелилась на того же самого червяка, и от жадности бросится на наживку наперегонки с собственным отражением. А в 1907 году свет увидело и вовсе чудесное изобретение – «пояс верности для мужчин». Поскольку супружеская верность в те годы считалась признаком психического здоровья, изобретение было названо «приспособлением для предотвращения безумия, имбецильности и слабоумия».

Людям, охваченным манией изобретательства, казалось, что стоит им чуть-чуть напрячь извилины – и на свет явится гениальная идея, которая облагодетельствует человечество, а их обогатит. Но и многие потенциальные инвесторы представляли себе деятельность ученых точно так же. Они были готовы платить за реализацию готовых изобретений, но не собирались финансировать длительные исследования, следовавшие путем проб и ошибок. Так случилось, например, с гениальным изобретателем Николой Теслой, на счету которого было немало великих открытий, включая переменный ток и принципы радиосвязи. В 1900 году он убедил миллиардера Джона Моргана спонсировать строительство его лаборатории на острове Лонг-Айленд. Чтобы получить деньги, Тесле пришлось немного приврать. Он сообщил Моргану, что уже знает, как передавать огромное количество энергии на значительное расстояние без всяких проводов. Он, конечно, знал, как это сделать в теории, или думал, что знает, поскольку до сих пор никому не удавалось добиться того, о чем он мечтал. Морган же решил, что достаточно выделить деньги – и величайшее изобретение века окажется в его руках. На деньги Моргана Тесла построил башню, которую назвал Уорденклиф. Башня генерировала мощные электрические заряды, испускала молнии и до смерти пугала обывателей. Но практических результатов не было, и разгневанный Морган не только перестал давать деньги, но и ославил Теслу в газетах как никчемного фокусника. Репутация великого ученого была погублена, и желающих спонсировать его работы больше не нашлось.

В том, что история сотрудничества Теслы и Моргана завершилась столь печально, были виноваты и ученый, и его спонсор. Морган не понимал, что фундаментальная наука не всегда дает немедленную прибыль, а Тесла слишком доверял своей гениальной интуиции. Он с презрением относился к методу проб и ошибок, которым шел его конкурент Томас Эдисон. «Если бы Эдисону понадобилось найти иголку в стоге сена, – говорил Тесла, – он с усердием пчелы начал бы исследовать одну соломинку за другой, пока не нашел бы, чего ищет… немного теории и чуть-чуть расчетов избавили бы его от 90% его трудов». У самого Теслы хватало собственных теорий, но он был склонен подгонять под них результаты своих экспериментов. Он, например, считал, что его эксперименты с электричеством вызывают грозы в Индийском океане, чему не было и не могло быть никаких доказательств. Впоследствии безграничная вера в собственные идеи не раз приводила ученого к конфузу. Он, например, заявлял, что изобрел «лучи смерти», которые могут уничтожить военный корабль на расстоянии 200 миль. Однако построенный им излучатель не мог причинить серьезного вреда даже лабораторным животным. «Лучи смерти», кстати, стали после Первой мировой войны такой же всеобщей мечтой, какой в свое время был вечный двигатель. Английский профессор Гарри Мэй, например, считал, что изобретенное им устройство, если довести его до ума, станет таким мощным оружием, что на земном шаре прекратятся все войны. Спонсоров на доводку изобретения он, правда, так и не нашел.

«Саморазрушение бисквита»

Тесла был, пожалуй, последним гениальным одиночкой, творившим в келье-лаборатории. В ХХ веке наука стала уделом хорошо организованных коллективов, которые работали за счет грантов и субсидий от государства или крупных компаний. Казалось бы, при таких условиях нелепые исследования должны были прекратиться раз и навсегда. На деле же вышло иначе.

Во-первых, сумасшедшие изобретатели, готовые разрабатывать самые невероятные приспособления, никуда не делись. Чего только стоит ловушка для хулиганов, поднимающих ложную пожарную тревогу, разработанная в 1938 году. Настенный ящик с кнопкой тревоги был оборудован особым зажимом, который захватывал руку всякого, кто вызывал пожарных. Таким образом, если вызов был ложным, хулигана ждало заслуженное наказание, а если пожар действительно был, человеку, вызвавшему пожарных, оставалось только погибнуть в огне, будучи прикованным к аппарату. Были и другие изобретения такого рода. В частности, были запатентованы ловушка для птиц, совмещенная с кормушкой для кошки, и даже «похлопывалка по плечу». Последнее устройство представляло собой подобие мухобойки, которое нужно было закреплять на плече. Когда хозяин «похлопывалки» желал получить моральную поддержку, но дружески похлопать его по плечу было некому, он дергал за веревочку и получал желаемый шлепок.

Во-вторых, многочисленные исследовательские учреждения в совершенстве овладели искусством выбивания субсидий. Субсидии и гранты получались из двух источников. Первым были многочисленные благотворительные фонды, созданные богачами, с тем чтобы получить налоговые льготы. Таким фондам было не важно, на что именно пошли деньги, лишь бы получатели грантов правильно оформляли документы. Вторым источником были деньги налогоплательщиков, причем бюрократов тоже не слишком волновало, на что потрачен тот или иной доллар. Благодаря этому во второй половине ХХ века в моду вошли исследования, посвященные, например, поведению животных. Исследования такого рода были весьма удобны для институтов, потому что никто не ожидал от них практических результатов. В начале 1970-х годов Национальный институт психического здоровья США начал вкладывать деньги американских налогоплательщиков в исследования поведения голубей. Ученых интересовало, как быстро голуби обучаются, о чем они думают и т. п., в то время как проекты, имевшие непосредственное отношение к психическому здоровью населения, оставались без финансовой поддержки. Глава одной из правозащитных организаций возмущался политикой института: «Они отклонили проекты, касавшиеся душевнобольных бездомных. Они отклонили проекты по разработке лекарств, которые помогли бы людям с шизофренией и маниакально-депрессивным синдромом… Средний гражданин был бы шокирован, если бы узнал, на что тратятся его деньги».

Институт психического здоровья был не одинок. Финансировавшийся за счет американского государства Орегонский университет науки и здоровья много лет давал деньги на исследование развития тревожности у обезьян. Ученые пытались доказать, что обезьяны, которых много пугали в детстве, вырастают в запуганных взрослых особей. Для этого на детенышей обезьян насылали игрушечные машинки, управляемые по радио, пугали их ревом самолетных моторов и т. п. После каждого испуга у животных измеряли пульс и давление. Для чистоты эксперимента исследование просто обязано было быть многолетним, ведь нужно было вырастить несколько поколений запуганных обезьян, незапуганных и тех, которых иногда пугали, а иногда нет. Исследование сексуального поведения африканских бурундуков, проводившееся в конце 1990-х годов, заняло не так много времени, но стоило налогоплательщикам $600 тыс. Проводившая исследование профессор Уотермен объясняла, что «самцы бурундуков держатся вместе и нравятся друг другу», из чего следовало, что изучение этих животных поможет людям «понять самих себя».

Изучением животных дело, конечно, не ограничивается. Не так давно, например, университет Лоуборо в Англии исследовал проблему «крошения бисквитов». Оказалось, что «внутренняя влага разрушает внутренние связи, что ведет к саморазрушению бисквита». Особенно широкое поле для подобных исследований предоставляет психология.

Психологическому департаменту Школы общественного здо ровья при Мичиганском университете потребовалось 17 лет, чтобы обследовать 192 супружеские пары. Оказалось, что супруги, которые чаще сдерживали свой гнев в отношении друг друга, раньше отходили в мир иной. То есть итогом многолетних исследований стал совет: почаще ругайтесь. Также ученым понадобилось проводить масштабные изыскания, чтобы понять, что дети, увлеченные компьютерными играми, тратят меньше времени на домашнее задание. В ходе другого исследования было установлено, что мужчины чаще забывают поздравить своих жен с годовщиной свадьбы, чем женщины – своих мужей. Как будто в этом кто-то сомневался.

Все эти исследования отличает одна общая черта – их авторов невозможно уличить в недобросовестности. Если алхимик Келли попал в тюрьму из-за того, что не смог дать императору золота, а гений Тесла лишился поддержки спонсоров из-за того, что не смог подтвердить свои прозрения конкретными результатами, то современным ученым, запугивающим мартышек или измеряющим параметры бисквита, такое разоблачение не грозит. Главное же заключается в том, что, каким бы бесполезным ни было исследование, свою главную функцию оно все равно выполняет. Сегодня от науки ждут, в сущности, того же, чего ждали во времена Рудольфа II, а именно – чуда. Разве не чудо, что наука вдруг оправдает вашу забывчивость глубокомысленным заключением обо всех мужчинах, склонных забывать о памятных датах семейной жизни? И не диво ли, что самцы-бурундуки, оказывается, предпочитают общество собратьев по полу, как, например, футбольные фанаты? Подобные исследования развлекают публику и оправдывают простые человеческие слабости, объясняя их с научной точки зрения. Поэтому бессмысленные исследования, с одной стороны, совершенно бесполезны, а с другой стороны, совершенно безвредны, хотя порой и очень дороги.

Источники

В книге использованы материалы журналистов ИД «Коммерсантъ», опубликованные в журнале «Деньги»

Дмитрия Абанкина («Рыцари чайного стола», «Они отмыли Америку»), Алексея Алексеева («Швейцарский армейский нож»), Елены Вансович («Темное дело Гиннессов», «Венец растворения», «Империя сласти», «Человек, который застегнул мир»), Марии Голованивской («Империя сласти», «Химия и жизнь Эсте Лаудер», «Человек, который застегнул мир»), Кирилла Гуленкова («Обогащение через сгущение»), Ксении Ивановой («Древо жевания»), Александра Кабакова («Ласточкино гнездо»), Светланы Кузнецовой («Еда победы»), Людмилы Луниной («Haute Cartier»), Бэлы Ляув («Темное дело Гиннессов»), Александра Малахова («Музыка с иголочки»), Екатерины Марголис («Укротитель лезвий»), Ии Моцкобили («Биг Мак и Биг Дик»), Ильи Нагибина («Все смешалось в доме Чивасов»), Кирилла Новикова («Первые среди экранных», «По пробкам и континентам», «Бред опрадывает средства»), Сергея Петухова («Темное дело Гиннессов»), Анны Рабиной («Рыцари чайного стола», «Венец растворения», «Миллиарды на кончиках волос, «Они отмыли Америку»), Игоря Свинаренко («Биг Мак и Биг Дик»), Ольги Татарченко («Игры датского столяра», «Человек, который соблазнил мир»), Сергея Татевосова («Сладость квакерства»), Адели Фетаховой («Уолли Нейлоновый Чулок», «На бреющем полете»).

Content

Гениальное просто!
(составители Александр Соловьев, Валерия Башкирова)

От издателя Хлеб и зрелища

Часть 1 Пища для размышлений

Нетленка // Николя Франсуа Аппер и мясные консервы

Щи да каша – пища не наша

Гниль, плесень да червь

Подопытные преступники

Сорок экспериментальных лет

Молочные реки в жестяной банке // Гейл Борден и сгущенное молоко

Всеядный самоучка

Голодный разум

Продуктивные страдания

Молочные реки

Пой, ласточка, пой! // Жан Мартель и коньяк Martell

Вино дает хороший навар

Главное – никакой рационализации

Новое поколение выпивает с пепси

Настоящий шотландский // Джеймс и Джон Чивасы и виски Chivas Regal

Торговцы от сохи

Да здравствует королева!

Пить в одиночку бывает полезно

Пьяное дело

«Человек-виски»

Темное дело // Артур Гиннесс и пиво Guinness

Убийца Эрнест

Афера

Выздоровление

Энциклопедия для спорщиков

Биг Мак и Биг Дик // Братья Макдоналды и «Макдоналдс»

На трассе

На корте

На отдыхе

Очень большой «Биг Мак»

Чай для «чайников» // Томас Липтон, Томас Салливан и чайные пакетики «Липтон»

Судьба бакалейщика

Ценовой диктатор

Чай для «чайников»

Венец растворения // Генри Нестле, Юлиус Магги и бульонные кубики

Растворимая еда для младенцев

Растворимая еда для взрослых

Растворимая еда для настоящих мужчин

Растворимая еда не для гурманов

Сладость квакерства // Сэр Адриан Кэдбери и шоколадные конфеты Cadbury

Cadbury World

Бизнесмены поневоле

Бирмингемские братья

Бурнвильский социализм

Филантроп

Последние Кэдбери

Батончик в шоколаде // Форрест Марс и шоколадные батончики Mars

Кондитер, сын кондитера

Привидение конфетной фабрики

Древо жевания // Уильям Ригли-младший и другие изобретатели жвачки

Елки и парафин

Семья Адамс начинает и выигрывает

Свинья, красотка и дантист

Приручение монарха

Король жевунов

Баббл-гам

Часть 2 Игрушки для мальчиков и девочек

Музыкальные консервы // Братья Пате, патефоны и прочее

Говорящая машина

Секретная запись

Соло для граммофона

Фабрика звезд

Агитаторы, горланы, главари…

Долгоиграющий уход

Рождение монстра // Чарльз Дженкинс и телевидение

«Подлец, вор и романтик»

Продавец эфира

Генеральное сражение

Желтый пресс

Друг Страны Советов

Через тернии к пробкам // От конки до автомобиля

Гондолы и фиакры

«Отовсюду слышались жалобы»

«Вагон был разбит, а пассажиры убиты»

«Движущиеся коробочки»

Игры датского столяра // Оли Кристонсен и Lego

Что нужно для счастья?

В пожарном порядке

К победе с боями

Игрушечная теория

Элемент успеха

Дорогой детей и внуков

Вышел ножик из тумана // Бальтазар Эльзенер-Отт и швейцарский армейский нож

Из него мог бы выйти хороший шляпник

Нержавеющая мама

И это все о нем

Haute Cartier // Семейство Картье и его ювелирная империя

Луи Франсуа

Сын и внук

Правнуки и правнучки

Химия и жизнь // Эсте Лаудер и Estee Lauder

Кухарка

Учительница

Завоевательница

Миллиарды на кончиках волос // Эжен Шуэллер и косметика L’Oreal

Шерше ля фам

Химическая база

Спальное производство

Первичный рост

Сильные ходы

Прежним курсом

На бреющем полете // Кинг Кемп Жилетт и его лезвия

Хуже для мужчины нет

Как закалялась сталь

На лезвии

Величайшая мелочь

Уолли Нейлоновый Чулок // Уоллес Каротерс и чулочная революция

Пороховой заряд от Дюпона

Материал будущего от Каротерса

Женские радости от DuPont

Как застегнуть мир // Виткомб Джадсон и застежка-«молния»

Пожар

Clasp locker

Неудача

Война

Крутой zipper

Липкое золото // Арт Фрайт и его замечательные бумажки

Студенческое счастье

Великая американская мечта – инженер

О пользе пения в церковном хоре

Семейный портрет

Они отмыли Америку // Уильям Проктер и Джеймс Гэмбл, они же Procter&Gamble

Как Проктер и Гэмбл стали родственниками

Как Проктер и Гэмбл стали партнерами

Как Procter&Gamble обеспечила свое будущее

Вместо послесловия // Бред оправдывает средства, или Не все изобретения одинаковы

Вечное движение

Дырка от полюса

«Приветственное устройство»

«Саморазрушение бисквита»

Источники