Гай Гэвриел Кей

ПЕСНЬ ДЛЯ АРБОННЫ

ПОСЛЕДНИЙ СВЕТ СОЛНЦА

ПЕСНЬ ДЛЯ АРБОННЫ

Из жизнеописания трубадура Ансельма Каувасского

Ансельм, которого всегда признавали первым и, возможно, величайшим из всех трубадуров Арбонны, имел скромное происхождение. Он был младшим сыном писаря в замке барона в окрестностях Кауваса. Рост имел средний, волосы темные, речь тихую, которая тем не менее привлекала внимание всех, кто его слышал. Еще в нежном возрасте он проявил большой интерес и способности к музыке, и его пригласили в знаменитый хор Святилища бога в Каувасе. Однако вскоре он почувствовал желание создавать музыку, сильно отличающуюся от той, которую подобает исполнять во время службы богу или богине Риан в ее храмах. И поэтому Ансельм покинул беззаботную жизнь при церкви и хоре и в одиночестве стал бродить по деревням и замкам Арбонны, где исполнял свои новые песни, написанные по образцу тех мелодий и на те слова, которые он слышал от простого народа, и на его языке…

Позднее его приняли в дом герцога Раймбаута де Бокса, с большим почетом, а со временем его искусство привлекло внимание самого графа Фолькета, и Ансельма пригласили провести зиму в Барбентайне. С того времени судьба Ансельма была устроена, как и судьба всех трубадуров Арбонны, ибо Ансельм быстро завоевал дружбу и доверие графа Фолькета, а также уважение и прочную привязанность благородной графини Диа. Его почитали за музыку и умение шутить, а также за ум и скромность, что позволяло графу поручать ему многие опасные дипломатические задания за границами Арбонны…

Со временем сам граф Фолькет под руководством Ансельма Кауваса начал сочинять собственные песни, и можно сказать, что с того дня искусство и репутация трубадуров Арбонны всегда пользовались уважением и им не грозила опасность. Это искусство развивалось и процветало во всех известных странах мира…

ПРОЛОГ

Этим весенним утром Аэлис де Мираваль едва дождалась, когда ее супруг отбудет наконец на охоту в лес, раскинувшийся к западу от их замка. Вскоре после этого она и сама села на коня и отправилась на северо-восток, вдоль берега озера, с целью изменить мужу и зачать сына.

Она поехала не одна и не тайком. Это было бы несказанной глупостью. Хотя Аэлис была молода и упряма, но не глупа, и не поглупела даже теперь, когда влюбилась.

С ней ехала ее младшая кузина и охрана из шести вооруженных коранов, хорошо обученных и закаленных воинов их дома. И ехала Аэлис по предварительной договоренности — о чем сообщила своему супругу за несколько дней до того, — чтобы провести день и ночь с герцогиней Талаирской в ее обнесенном рвом замке на северном берегу озера Дьерн. Все было продумано очень тщательно.

Тот факт, что в замке Талаир находятся другие люди, кроме герцогини и ее дам, был настолько очевиден, что не стоил комментариев или упоминаний. Великое множество людей проживало в замке столь могущественного герцога, как Бернарт де Талаир, и, если одним из них был его младший сын и поэт, что с того? Женщин в замке, даже здесь, в Арбонне, охраняли, как пряности или золото, запирали по ночам от всех, кто мог бродить в тишине под покровом темноты.

Но ночь и ночные скитальцы были еще далеко. Стояло прекрасное утро, и оно было первой, нежной нотой той песни, в которую превратится весна в Арбонне. Слева от дороги террасы виноградников уходили в даль земель Мираваля, уже светло-зеленые, обещающие урожай зрелого, темного, летнего винограда. К востоку от извивов тропы воды озера Дьерн ослепительно сверкали синевой под лучами раннего солнца. Аэлис ясно видела остров и дым, поднимающийся от трех священных костров в храме Риан. Несмотря на то что Аэлис провела два года на другом, более крупном острове богини, лежащем в море далеко на юге, она прожила всю жизнь слишком близко от сосредоточия и игр мирской власти и не стала по-настоящему набожной. Но в то утро она про себя вознесла молитву Риан, а потом еще одну — в душе удивляясь самой себе, — Коранносу. Она просила о том, чтобы бог Древних тоже обратил на нее благосклонный взор со своего трона за солнцем.

Воздух был таким чистым, что она уже могла различить Талаир на дальнем берегу озера. Крепостные стены вздымались грозно и сурово, как и подобает стенам столь гордого дома. Она оглянулась назад и увидела за разделяющими их виноградниками столь же вызывающие стены Мираваля, даже чуть более высокие, обитель семьи, чье происхождение не уступало другим благородным семействам Арбонны. Но когда Аэлис смотрела через озеро на Талаир, она улыбалась, а когда оглянулась на замок, в котором жила со своим мужем, то не смогла сдержать дрожь, и ее обдало холодом.

— Я так и знала, что ты продрогнешь. Я захватила твой плащ, Аэлис. Еще слишком рано, и весна только началась.

Ее кузина Ариана, подумала Аэлис, слишком сообразительна и наблюдательна для тринадцатилетней девочки. Она уже почти достигла возраста замужества. Пусть и другие девушки из их семьи откроют для себя сомнительные радости политических браков, со злорадством подумала Аэлис. Но быстро отогнала эту мысль: она не позволит другому такому сеньору, как Уртэ де Мираваль, испортить жизнь своей родственнице, и уж тем более такой жизнерадостной девочке, как Ариана. Она и сама была почти такой же, подумала Аэлис, и не так уж давно.

Она бросила взгляд на кузину, на быстрые, выразительные, черные глаза и длинные распушенные черные волосы. Ее собственные волосы теперь старательно подколоты и прикрыты. Конечно, она — замужняя женщина, не девица, а распущенные волосы, как всем известно, как пишут все трубадуры и поют все бродячие певцы, пробуждают страстное желание. Знатные замужние дамы не должны пробуждать желание, сурово подумала Аэлис. Но улыбнулась Ариане: Ариане трудно было не улыбнуться.

— Никакого плаща сегодня утром, умница моя, а не то могут подумать, что мы не верим в приход весны.

Ариана рассмеялась.

— «Даже песня озерных птиц моею любовью дышит, — процитировала она. — Хотя кроме тихих волн никто эту песнь не слышит».

Аэлис снова не сдержала улыбку. Ариана спутала слова, но поправить ее нельзя, это может выдать слишком многое. Эти строки были написаны недавно, и автора никто не знал. Всего несколько месяцев назад, во время зимних дождей, они услышали, как бродячий певец поет эту песню в холле Мираваля, и потом почти две недели женщины яростно спорили о том, который из известных трубадуров сочинил этот новый, страстный призыв к весне и своей любви.

Аэлис знала. Она точно знала, кто написал эту песнь, и знала даже больше: она написана для нее, а не для одной из других знатных дам, чьи имена были предметом толков и горячих обсуждений. Она принадлежала ей, эта песнь. Ответ на обещание, которое она дала во время праздника зимнего солнцестояния в Барбентайне.

Опрометчивое обещание? Заслуженное обещание? Аэлис казалось, она знает, что сказал бы ее отец, но насчет матери она не была уверена. Синь, графиня Арбоннская, в конце концов, основала Дворы Любви здесь, на юге, и Аэлис достигла возраста зрелости под звуки чистого материнского голоса, отпускающего шутки или насмешки в большом зале Барбентайна, и раздающегося в ответ басовитого хохота окружающих ее мужчин, которые все были без ума от нее.

Так происходит и сейчас, сегодня, возможно, — в это самое утро среди великолепия Барбентайна, стоящего на своем острове посреди реки, неподалеку от горных перевалов. Молодые дворяне Арбонны и даже пожилые, трубадуры и жонглеры со своими лютнями и арфами, и посланники из-за гор и морей пляшут на задних лапках перед ослепительной графиней Арбоннской, ее матерью.

А граф Гибор, наблюдая за всем этим, улыбается про себя в свойственной ему манере и потом, ночью, обсуждает государственные дела со своей замечательной женой, которую любит и которая любит его. Ей он доверил свою жизнь, свою честь, свое королевство и все свои надежды на счастье по эту сторону от смерти.

— Смех твоей матери, — как-то сказал он Аэлис, — это самая могучая армия, которую я способен собрать в Арбонне.

Он сказал это своей дочери. Тогда ей было шестнадцать лет, она только что вернулась домой, проведя два года на острове Риан в море, где день за днем постигала пути к красоте и грации, открывающиеся перед ней после неуклюжего детства.

Менее чем через год после этого разговора отец выдал ее за Уртэ де Мираваля, возможно, самого могущественного из сеньоров Арбонны. Таким образом, он отправил ее в ссылку, лишив всех обаятельных, льстивых придворных и поэтов, остроумия, музыки и смеха Барбентайна, к охотничьим псам и в ночные объятия потного герцога, который решил, что нужно связать себя более крепкими узами верности с правителями Арбонны.

Ее судьба ничем не отличалась от судьбы любой дочери дворянской семьи. Такой же была судьба ее тетки из Мальмонта, лежащего на востоке за рекой; когда-нибудь, в один уже близкий день — и ночь — такая же судьба ждет черноволосую Ариану.

Некоторым женщинам повезло с мужьями, а некоторые рано овдовели, что могло дать им в руки власть здесь, в Арбонне, но никак не в других местах. Были и другие пути: пути богини или бога. Ее сестру Беатрису, самую старшую из детей, отдали Риан; она стала жрицей в святилище на восточных горах недалеко от Гётцланда. Когда-нибудь она станет верховной жрицей — ее происхождение гарантировало ей хотя бы это — и получит свою долю влияния среди священнослужителей Риан. Во многом, думала Аэлис, такому будущему можно позавидовать, какой бы далекой эта жизнь ни была от смеха и музыки при дворах правителей.

С другой стороны, насколько она сама близка к этой музыке и смеху в Миравале, где с наступлением сумерек гасят свечи и факелы и герцог Уртэ приходит к ней по ночам через незапертую дверь, соединяющую их комнаты? От него пахнет собаками, ловчими соколами и кислым вином, и он желает получить лишь временное облегчение и наследника, ничего более.

Разные женщины принимают свою судьбу очень по-разному, думала черноволосая, черноглазая Аэлис, хозяйка Мираваля, проезжая верхом под золотисто-зеленой листвой вдоль покрытого рябью озера Дьерн. Слева тянулись виноградники, а за ними — леса.

Она точно знала, кто она и что она, какое значение имеет ее происхождение для неистово честолюбивого мужчины, которому ее отдали, как приз за победу на турнире на ярмарке в Люссане. Для Уртэ, который гораздо более походил на дикаря из холодного, северного Гораута, чем на сеньора из благословенной, солнечной Арбонны, какие бы тяжелые кисти винограда и крупные оливки не созревали на его тучных землях. Аэлис точно знала, что она для него значит; чтобы решить эту задачу, она не нуждалась в ученых из университета в Тавернеле.

Рядом с ней кто-то непроизвольно ахнул от изумления. Аэлис очнулась от задумчивости и быстро взглянула в сторону Арианы, чтобы узнать, что напугало девушку. Увиденная ею картина заставила ее собственное сердце забиться быстрее. Прямо перед ними, у дороги, рядом с озером, в конце растущих двумя рядами вязов, стояла арка Древних. Ее камни в лучах утреннего солнца приобрели цвет меда. Ариана раньше не ездила по этой дороге, поняла Аэлис, и никогда не видела этой арки.

Руины Древних были разбросаны по всей плодородной земле, названной в честь реки Арбонны, орошающей ее: колонны у обочин дорог, храмы на утесах на берегу моря или на горных перевалах, фундаменты домов в городах, каменные мосты, некоторые из которых рухнули в горные реки, а некоторые уцелели и использовались. Многие дороги, по которым они ездили или ходили сегодня, были построены Древними в незапамятные времена. Большая дорога вдоль самой Арбонны, идущая от моря у Тавернеля на север до Барбентайна и Люссана и дальше, через горы в Гораут, была одной из древних прямых дорог. На всем ее протяжении стояли придорожные камни, многие из которых уже упали в траву на обочине. На них были написаны слова на языке, не известном никому из живых людей, даже ученым из университета.

Древние присутствовали в Арбонне всюду, и сам вид руин или памятника, как бы неожиданно они ни появились, не мог заставить Ариану вскрикнуть.

Но ведь арка у озера Дьерн была особенной.

Она поднималась на высоту в десять человеческих ростов и имела почти столько же в ширину, стояла одиноко среди сельской местности в конце аллеи из вязов, между лесом и озером, и, казалось, царила над ландшафтом из виноградников и подавляла его. Аэлис давно подозревала, что ее возвели именно с этой целью. Скульптурные фризы с обеих сторон повествовали о войнах и завоеваниях: люди в доспехах, на колесницах, с круглыми щитами и тяжелыми мечами сражались с другими людьми, вооруженными одними палицами и копьями. И воины с палицами умирали на этих фризах, а искусство скульптора позволяло ясно увидеть их страдания. На двух сторонах арки были изображены мужчины и женщины, одетые в звериные шкуры, закованные в кандалы, с низко опущенными лицами — побежденные, рабы. Кем бы ни были Древние, куда бы теперь ни исчезли, они оставили свой след на этой земле, и пришли на нее не с миром.

— Хочешь рассмотреть ее поближе? — мягко спросила она Ариану.

Девушка кивнула, не отрывая глаз от арки. Аэлис громко позвала едущего впереди Рикьера, командира коранов, посланного сопровождать ее. Он поспешно придержал коня и поравнялся с ней.

— Слушаю, госпожа.

Она улыбнулась ему. Лысеющий и мрачный Рикьер был лучшим из их коранов, а она готова была в то утро улыбаться всем. В ее сердце звучала песня, песня, написанная этой зимой в ответ на ее обещание. Все жонглеры Арбонны пели эту песню. Никто не знал трубадура, сочинившего ее, никто не знал его даму.

— Если ты считаешь, что это не опасно, я бы хотела на несколько минут остановиться, чтобы моя кузина могла поближе рассмотреть арку. Как ты думаешь, можно нам это сделать?

Рикьер окинул взглядом безмятежные, залитые солнцем просторы. Выражение его лица оставалось серьезным; оно всегда было серьезным, когда он разговаривал с ней. Она ни разу не сумела заставить его рассмеяться. Ни одного из них, по правде говоря, и неудивительно: кораны Мираваля были людьми, сделанными из того же материала, что и ее муж.

— Я думаю, что можно, — ответил он.

— Спасибо, — тихо произнесла Аэлис. — Я рада, что мы — в твоих руках, эн Рикьер, в этом, как и во всем остальном. — Мужчина помоложе и лучше воспитанный улыбнулся бы ей, а остроумный человек сумел бы найти ответ на бесстыдную лесть ее похвалы. Рикьер же лишь покраснел, кивнул и отстал, чтобы отдать приказ арьергарду. Аэлис часто гадала, что он о ней думает; а иногда она не была уверена, что ей хочется это знать.

— Единственное, что хорошо смотрится в руках этого человека, — это меч или бутылка неразбавленного вина, — запальчиво и не слишком понизив голос заметила Ариана. — А если он заслуживает титула «эн», то не больше, чем конюх, седлавший моего коня. — Ее лицо выражало упрек.

Аэлис пришлось подавить улыбку. Во второй раз за это утро ее юная кузина удивила ее. Эта девушка необычайно быстро все схватывала. Несмотря на то что слова Арианы в точности отражали ее собственные мысли, Аэлис послала ей укоризненный взгляд. У нее были свои обязанности — обязанности герцогини по отношению к этой девочке-женщине, которую прислали к ней в качестве фрейлины и приемной дочери, чтобы она научилась манерам, подобающим придворной даме. Аэлис считала, что в Миравале это невозможно. Она уже подумывала о том, чтобы написать своей тетушке в Мальмонт и объяснить ей это, но пока воздерживалась, из эгоистических соображений в том числе: со времени приезда Арианы прошлой осенью, ее веселый нрав доставлял Аэлис искреннее удовольствие, а их у герцогини было очень мало.

— Не всем мужчинам дано быть галантными и изысканными, — сказала она кузине, понизив голос. — Рикьер — преданный и умелый воин, а твое замечание насчет вина несправедливо — ты сама видела его в пиршественном зале.

— Действительно, видела, — уклончиво ответила Ариана. Аэлис подняла брови, но не успела продолжить этот разговор, да и не хотела.

Рикьер снова галопом промчался мимо них, съехал с тропы и поскакал прочь по траве у дороги, а затем между рядами деревьев к арке. Обе женщины последовали за ним, кораны окружали их с двух сторон и сзади.

Они не доехали до арки.

Раздался треск, посыпались и зашуршали листья. Шесть человек спрыгнули с веток над головой, и все шестеро коранов Уртэ были выбиты из седел на землю. Другие люди тотчас же выскочили из укрытия в высокой траве и бросились вперед, на помощь нападавшим. Ариана закричала. Аэлис подняла коня на дыбы, и человек в маске, бегущий к ней, поспешно отскочил назад. Она увидела, что еще двое мужчин вынырнули из-за деревьев и стоят перед ними, не принимая участия в драке. Они также носили маски, они все были в масках. Рикьер лежал на земле, два человека стояли над ним. Она развернула своего коня, расчищая для себя пространство, и нашарила у седла маленький арбалет, который всегда возила с собой.

Она была дочерью своего отца, он учил ее, а в расцвете сил Гибор де Барбентайн считался лучшим стрелком из лука в стране. Аэлис сжала колени, заставив коня стоять на месте, быстро, но тщательно прицелилась и выстрелила. Один из двух мужчин на дороге впереди вскрикнул и отшатнулся назад, схватившись за древко стрелы, вонзившейся ему в плечо.

Аэлис быстро развернулась. Ее уже окружили четыре человека, которые пытались схватить повод коня. Она снова подняла жеребца на дыбы, и он замахал копытами, заставив их разбежаться. Аэлис нашарила в колчане вторую стрелу.

— Стой! — крикнул тут второй мужчина, стоящий среди деревьев. — Стой, госпожа Аэлис! Если ты ранишь еще одного из моих людей, мы начнем убивать твоих. Кроме того, здесь еще эта девушка. Опусти свой арбалет.

Во рту у Аэлис стало сухо, сердце сильно билось. Она оглянулась и увидела, что испуганного, храпящего коня Арианы крепко держат двое из нападавших. Все шестеро коранов Уртэ лежали на земле, обезоруженные, но пока, кажется, ни один из них не был серьезно ранен.

— Нам нужна только ты, — сказал стоящий впереди предводитель, словно отвечая на ее мысли. — Если ты по доброй воле пойдешь с нами, остальным больше не причинят вреда. Даю тебе слово.

— По доброй воле? — презрительно фыркнула Аэлис, со всем доступным ей высокомерием. — Разве эта обстановка располагает к доброте? И насколько я могу положиться на слово человека, который это устроил?

Они находились на полпути к арке, среди вязов. Справа от нее, на противоположном берегу озера, был ясно виден Талаир. Если она обернется назад, то, вероятно, увидит Мираваль. На них напали на виду у обоих замков.

— У тебя нет особого выбора, не так ли? — произнес стоящий перед ней мужчина и сделал несколько шагов вперед. Он был среднего роста, одет в коричневую одежду, а маска с карнавала зимнего солнцестояния, пугающе неуместная в таком месте, закрывала почти все его лицо.

— Ты знаешь, что сделает с тобой мой муж? — мрачно спросила Аэлис. — И мой отец в Барбентайне? Ты имеешь об этом представление?

— Собственно говоря, да, — ответил человек в маске. Стоящий рядом с ним человек, которого она ранила, держался за плечо, и на его руке виднелась кровь. — Все это имеет отношение к деньгам, моя госпожа. К довольно большим деньгам.

— Ты очень большой глупец! — резко ответила Аэлис. Теперь ее коня уже окружили, но пока никто не протянул руку к поводьям. Кажется, их было человек пятнадцать — необычно много для банды разбойников, так близко от двух замков. — И ты надеешься прожить достаточно долго, чтобы истратить хотя бы часть полученных от них денег? Разве ты не понимаешь, как за тобой будут охотиться?

— Действительно, все это весьма тревожные вопросы, — произнес стоящий впереди человек, но в его голосе не слышалось большой тревоги. — Я полагаю, ты не имела возможности поразмышлять о них. А я размышлял. — Голос его стал резким. — Но я жду от тебя содействия, иначе люди пострадают, и, боюсь, в том числе эта девушка. У меня не так много времени в запасе, госпожа Аэлис, и терпения тоже. Брось лук!

Последнее предложение прозвучало резко, как приказ, и Аэлис даже подскочила. Она бросила взгляд на Ариану. Глаза у девушки широко раскрылись, она дрожала от страха. Рикьер лежал лицом вниз на траве. Кажется, он был без сознания, но она не видела раны, нанесенной клинком.

— Другим не причинят вреда? — спросила она.

— Я это уже обещал. Не люблю повторяться. — Голос звучал приглушенно из-под карнавальной маски, но в нем явственно слышалось высокомерие.

Аэлис бросила арбалет. Не говоря ни слова, предводитель повернулся и кивнул головой. Из-за арки, ранее скрытый ее массивной формой, вышел еще один человек, ведущий двух коней. Предводитель вскочил на крупного серого коня, а раненый неуклюже забрался на черную кобылу. Больше никто не пошевелился. Другие явно собирались остаться и заняться коранами.

— Что вы сделаете с девушкой? — крикнула Аэлис. Разбойник обернулся.

— Хватит вопросов, — резко ответил он. — Ты едешь или тебя придется связать и тащить, как телку?

Нарочито медленно Аэлис пустила коня шагом. Поравнявшись с Арианой, она остановилась и произнесла:

— Будь храброй, умница, они не посмеют причинить тебе зла. Если будет на то милость Риан, я очень скоро снова тебя увижу.

Она двинулась дальше, все еще медленно, сидя на коне с высоко поднято головой и расправив плечи, как и подобает дочери ее отца. Предводитель не обращал на нее внимания, он уже развернул своего коня и поскакал, даже не оглянувшись назад. Раненый мужчина ехал позади Аэлис. Втроем они, тихо позвякивая сбруей, проскакали под аркой Древних, сквозь ее холодную тень, а затем снова выехали на солнечный свет с другой стороны.

Они ехали по молодой траве почти прямо на север. Позади них береговая линия озера Дьерн повернула на восток и пропала из виду. Слева тянулись вдаль виноградники Уртэ. Впереди маячил лес. Аэлис хранила молчание, и мужчины в маске тоже не разговаривали. Когда они приблизились к соснам и бальзамину на опушке леса, Аэлис увидела хижину угольщика, стоящую у самой тропинки, заросшей травой. Дверь оказалась открытой. В утреннем свете никого не было видно, и не слышалось никаких звуков, кроме стука копыт их коней и птичьих криков.

Предводитель остановился. Он ни разу даже не взглянул на нее с тех пор, как они тронулись в путь, и сейчас не смотрел.

— Валери, — произнес он, оглядывая опушку леса с обеих сторон, — покарауль немного, но сначала найди Гарнота, он должен быть неподалеку, и пускай он промоет и перевяжет твое плечо. В ручье есть вода.

— В ручье обычно всегда есть вода, — низким голосом заметил раненый, неожиданно резко. Предводитель рассмеялся, и звук его смеха далеко разнесся в тишине.

— За эту рану тебе некого винить, кроме себя, — сказал он, — нечего вымещать на мне свои обиды. — Он спрыгнул с коня, потом впервые посмотрел на Аэлис. Знаком приказал ей спешиться. Она медленно подчинилась. Изысканно учтивым жестом, почти пародийным в данной обстановке, он указал на вход в хижину.

Аэлис огляделась. Они были совершенно одни, далеко от тех мест, где могли бы случайно появиться люди. Тот человек, Валери, под маской из меха серого волка, уже поворачивал коня, чтобы отправиться на поиски Гарнота, кем бы тот ни был. Возможно, угольщиком. Ее стрела все еще торчала из его плеча.

Она прошла вперед и вошла в хижину. Предводитель разбойников вошел следом и закрыл за собой дверь. Она захлопнулась, громко щелкнула задвижка. С обеих сторон в распахнутые окна дул ветер. Аэлис прошла на середину маленькой, скудно обставленной комнаты, отметив, что ее недавно подмели. Она обернулась.

Бертран де Талаир, младший сын, трубадур, снял маску сокола.

— Клянусь всеми святыми именами Риан, — произнес он, — я никогда в жизни не встречал женщины, подобной тебе. Аэлис, ты была великолепна.

С некоторым трудом ей удалось сохранить суровое выражение лица, несмотря на те чувства, которые охватили ее, когда она снова увидела его лицо, его памятную, быструю, как вспышка, улыбку. Она заставила себя хладнокровно посмотреть в его ясные голубые глаза, которые так ее волновали. Она же не девушка с кухни, не служанка с постоялого двора Тавернеля, чтобы млеть в его объятиях.

— Твой человек опасно ранен, — резко ответила она. — Я могла убить его. Я же специально послала Бретта предупредить, что выпущу стрелу, когда вы нас остановите, что ты должен приказать своим людям надеть кольчуги под одежду.

— Я им и сказал, — ответил Бертран де Талаир, слегка пожимая плечами. Он подошел к столу, снимая на ходу маску, и Аэлис с опозданием увидела, что для них приготовлено вино. С каждой минутой ей становилось все труднее, но она продолжала бороться с желанием улыбнуться ему в ответ или даже громко рассмеяться.

— Я им сказал, правда, — повторил Бертран, открывая бутылку вина. — Валери не захотел этого сделать. Он не любит доспехи. Говорит, они мешают ему двигаться. Из него никогда не получится настоящего корана, из моего кузена Валери. — Он покачал головой с притворным сожалением, затем снова через плечо взглянул на нее. — Зеленое тебе идет, как листва идет деревьям. Не могу поверить, что ты здесь, со мной.

Все-таки она улыбнулась. Но постаралась не отклониться от предмета разговора; ведь речь шла о важных вещах. Она легко могла убить этого человека, Валери.

— Но ты предпочел не объяснять ему, почему ему следует себя защитить, верно? Ты не сказал ему, что я собираюсь стрелять. Хотя и знал, что именно он будет стоять рядом с тобой.

Он без труда открыл бутылку. И широко улыбнулся ей.

— И верно, и неверно. Почему все де Барбентайны так умны? Это несправедливо. Знаешь, это создает всем нам, остальным, ужасные трудности. Я подумал, что это послужит ему уроком. Валери уже следовало понять, что он должен слушаться, когда я ему что-то предлагаю, а не спрашивать о причинах.

— Я могла его убить, — снова повторила Аэлис. Бертран наливал вино в два кубка. Из серебра и макиала, насколько она видела, они явно не принадлежали к запасу посуды этой хижины. Интересно, сколько заплатили угольщику. Каждый кубок стоил больше, чем этот человек мог заработать за всю свою жизнь. Бертран подошел к ней и протянул вино.

— Я доверился твоей меткости, — откровенно признался он. Простая коричневая куртка и штаны в обтяжку ему шли, подчеркивали его приобретенный на открытом воздухе загар и бронзовый цвет волос. Глаза у него были поистине необычайными; у большинства потомков рода Талаиров были такие глаза. Этот оттенок синего цвета разбил сердца многих мужчин и женщин в Арбонне и за ее пределами.

Она не протянула руку к предложенному кубку. Еще рано. Она — дочь Гибора де Барбентайна, графа Арбоннского, правителя этой страны.

— Ты доверил жизнь своего кузена меткости моей руки? — спросила она. — И свою собственную? Неоправданное доверие, наверняка. Я могла ранить тебя так же легко, как и его.

Выражение его лица изменилось.

— Ты меня действительно ранила, Аэлис. На празднике зимнего солнцестояния. Боюсь, эта рана останется со мной на всю жизнь. — В его голосе прозвучала мрачная нотка, резко контрастирующая с тем, что произошло раньше. — Ты и правда мною недовольна? Разве ты не знаешь, какой властью надо мной обладаешь? — Своими голубыми глазами он смотрел прямо в ее глаза простодушно, ясно, как ребенок. Эти слова и голос были бальзамом и музыкой для ее иссушенной души.

Аэлис взяла вино. При этом их пальцы соприкоснулись. Но он не сделал ей навстречу ни шага. Она отпила глоток вина, и он сделал то же самое, молча. Это было вино Талаира, разумеется, из семейных виноградников на восточном берегу озера.

В конце концов она улыбнулась, избавив его пока от дальнейшего допроса. Опустилась на одну из скамей, стоящих в хижине. Он сел на маленький деревянный табурет и наклонился вперед, к ней, держа кубок двумя руками в длинных пальцах музыканта. У дальней стены стояла кровать; Аэлис остро чувствовала ее присутствие с той минуты, как вошла в хижину, и еще понимала, что вряд ли угольщик завел себе настоящую кровать.

Уртэ де Мираваль теперь уже, должно быть, далеко, в своем любимом лесу, нахлестывает коней и собак в погоне за кабаном или оленем. Косые солнечные лучи падали на пол через восточное окно, заливали благословенным светом кровать. Она заметила, как взгляд Бертрана вслед за ее взглядом обратился к кровати. А потом он отвел взгляд.

И в это мгновение она осознала, сделала внезапное открытие, что он вовсе не так уверен в себе, как кажется. Что, возможно, правда то, что он только что сказал, о чем так часто пелось в песнях трубадуров: ей, знатной женщине, давно желанной, принадлежала истинная власть над его душой. «Даже песня озерных птиц…»

— Что будет с Арианой и коранами? — спросила Аэлис, чувствуя, как грозит подействовать на нее неразбавленное вино и волнение. Его волосы растрепались под маской, а гладко выбритое лицо выглядело умным и немного дерзким. Какими бы ни были правила вежливой игры, этим человеком нелегко и не всегда возможно будет управлять. Она поняла это с самого начала…

Словно в подтверждение этого, он высоко поднял брови, снова собранный и спокойный.

— Они вскоре продолжат путь к Талаиру. Мои люди уже сняли свои маски и назвали себя. Мы привезли вина и еды для завтрака на траве. Рамир был среди них, ты его не узнала? У него с собой лютня, а я на прошлой неделе написал балладу о разыгранной у арки эскападе. Мои родители не одобрят этого, и твой муж, насколько я понимаю, тоже, но никто не пострадал, кроме раненого тобой Валери, и никто не сможет вообразить или предположить, что я мог нанести ущерб тебе или твоей чести. Мы расскажем Арбонне историю, которая повергнет всех в шок на месяц или около того, не больше. Все это я тщательно продумал, — сказал он. Она уловила в его голосе нотку гордости.

— Очевидно, — пробормотала Аэлис. «Месяц или около того, не больше? Не так быстро, сударь». Она пыталась сообразить, как поступила бы на ее месте мать. — Как ты уговорил Бретта в Миравале вам помочь? — Она старалась потянуть время.

Он улыбнулся:

— Мы с Бреттом де Боксом росли вместе. И вместе участвовали в различных… приключениях. Я подумал, что ему можно доверять, что он поможет мне в…

— В еще одном приключении? — Теперь она видела выход. Она встала. Кажется, ей нет нужды думать о матери. Она точно знала, что делать. О чем она мечтала во время долгих ночей только что ушедшей зимы. — В несложном деле с еще одной песней для таверны?

Он тоже встал, неловко, пролив вино. Поставил кубок на стол, и она заметила, что его рука дрожит.

— Аэлис, — произнес он тихим голосом, — то, о чем я писал прошлой зимой, — правда. Никогда нельзя себя недооценивать. Ни со мной, ни с одним из живущих людей. Это не приключение. Я боюсь… — Он заколебался, потом продолжал: — Я очень боюсь, что это осуществление самого заветного желания моей души.

— Что именно? — спросила тогда Аэлис, заставляя себя оставаться спокойной несмотря на то, как повлияли на нее эти слова. — Выпить вместе со мной бокал вина? Как это тонко. Какое скромное желание у твоей души!

Он изумленно заморгал, но потом взгляд его изменился, загорелся, а на лице появилось такое выражение, что у нее подогнулись колени. Она постаралась не подать виду. Но он быстро понял значение ее слов, слишком быстро. Она вдруг перестала чувствовать себя столь уверенно. И пожалела, что ей некуда поставить свой бокал с вином. Вместо этого она залпом осушила его и уронила кубок на пол, устланный тростником. Она не привыкла к неразбавленному вину, не привыкла оставаться совсем одна наедине с таким мужчиной, как он.

Глубоко вздохнув, чтобы унять биение сердца, Аэлис сказала:

— Мы не дети и не простые жители этой страны, и я могу выпить чашу вина в компании множества других мужчин. — Она удерживала его взгляд, заставляла его смотреть прямо в свои темные глаза. Она сглотнула и четко произнесла: — Мы сегодня должны зачать ребенка, ты и я.

И смотрела на Бертрана де Талаира, от лица которого отхлынула вся кровь. «Теперь он боится», — подумала она. Боится ее, того, что она собой представляет, быстроты и неведомой глубины происходящего.

— Аэлис, — начал он, явно стараясь вернуть себе самообладание, — любой ребенок, которого ты произведешь на свет, будучи герцогиней Мирвальской и дочерью своего отца…

Тут он остановился. Остановился потому, что она подняла руки, когда он начал говорить, и теперь осторожными, медленными движениями распускала волосы.

Бертран умолк, желание, и изумление, и понимание всех последствий отражались на его лице. Он был слишком умным человеком, несмотря на молодость; он мог еще и сейчас отступить, взвесив последствия. Она вытащила последнюю шпильку из слоновой кости и встряхнула головой, позволив водопаду волос струиться вниз по спине. «Открытое пробуждение желания». Так пели все поэты.

Стоящий перед ней поэт, чье происхождение было почти таким же гордым, как и ее собственное, сказал с легким отчаянием в голосе:

— Ребенок. Ты уверена? Откуда ты знаешь, что сегодня, сейчас, что мы…

Тогда Аэлис де Мираваль, дочь графа Арбоннского, улыбнулась древней улыбкой богини женщин, сосредоточенных на собственных тайнах.

— Эн Бертран, я провела два года на острове Риан в море. Там у нас не слишком много магии, но где ей и проявиться, как не в подобных делах?

И тут Аэлис поняла — ей даже не пришлось думать о том, что сделала бы ее мать, — поняла с той же уверенностью, с которой понимала многогранность своего страстного желания, что пора покончить с разговорами. Она подняла руки к шелковым шнуркам у ворота своего зеленого платья и дернула за них, и шелк соскользнул к ее бедрам. Она опустила руки и стояла перед ним в ожидании, стараясь контролировать свое дыхание, хотя это вдруг стало очень трудно.

В его глазах она видела жажду, нечто вроде благоговения и полностью разгоревшийся огонь желания. Эти глаза пожирали то, что она предлагала его взору. Он все еще не двигался, однако. Даже сейчас, когда в ее крови бурлили вино и страсть, она понимала: как она — не служанка из таверны, так и он — не пьяный коран в укромном углу полуночного зала какого-нибудь барона. Он тоже был горд и хорошо знаком с властью, и, казалось, он остро чувствует, как далеко может разнестись эхо этого мгновения.

— Почему ты так его ненавидишь? — тихо спросил Бертран де Талаир, не отрывая взгляда от ее белой гладкой кожи, от выпуклости ее груди. — Почему ты так ненавидишь своего мужа?

На это она знала ответ. Знала, как заклинания, которые жрицы Риан пели снова и снова в звездной, омываемой морем темноте ночей на острове.

— Потому что он меня не любит, — ответила Аэлис.

Тут он протянул к ней руки, странно нерешительным жестом. Она стояла перед ним полунагая, дочь своего отца, пропуск к власти для своего мужа, наследница Арбонны, которая пыталась сегодня, в этой комнате, дать собственный ответ холоду судьбы.

Он сделал шаг, единственно необходимый шаг, заключил ее в объятия, поднял и понес на кровать, которая не была постелью угольщика, и положил ее на то место, куда падал косой луч солнца, теплый, яркий, недолговечный.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ВЕСНА

Глава 1

Им повезло, ветер дул очень слабый. Бледный свет луны лился на тихо колышущееся вокруг шлюпки море. Они выбрали лунную ночь. Это рискованно, но им необходимо видеть, куда идти, когда они окажутся на суше. Восемь весел, поднимающихся и опускающихся почти бесшумно, насколько это было в силах гребцов, вывели шлюпку в море за линию набегающих волн, по направлению к слабым огонькам острова, который теперь приближался, и поэтому опасность возрастала.

Блэз хотел взять только шесть человек, зная по опыту, что в подобных предприятиях лучше полагаться на быстроту и скрытность, чем на численность. Но суеверные арбоннцы, какими были кораны Маллина де Бауда, настояли на восьми участниках, чтобы, когда все закончится, вернулось девять человек, если все пройдет хорошо. Девять, по-видимому, здесь, в Арбонне, считалось священным числом Риан, а сейчас они плыли именно к острову Риан. Они даже заставили бывшего жреца богини совершить над ними обряд посвящения. Блэз, под пристальными взглядами его людей, нехотя опустился на колени и позволил пьяному старику возложить узловатые руки на свою голову. При этом тот бормотал неразборчивые слова, которые каким-то образом должны были благоприятно повлиять на их поездку.

«Это смехотворно», — думал Блэз, изо всех сил налегая на весло и вспоминая, как его заставили уступить в этом вопросе. Собственно говоря, все это ночное путешествие отдавало абсурдом. Проблема в том, что так же легко быть убитым во время глупой вылазки в компании глупцов, как и во время достойного похода рядом с людьми, заслуживающими доверия и уважения.

Тем не менее его нанял эн Маллин де Бауд для обучения своих коранов, и это совпадало с его собственными намерениями в первые месяцы жизни в Арбонне служить одному из мелких баронов, пока он втайне будет оценивать положение дел в этой стране приверженцев богини и совершенствоваться в их языке. Нельзя также отрицать, на что не преминул указать ему Маллин, что сегодняшнее предприятие поможет отточить боевое мастерство коранов Бауда. Если они уцелеют.

Маллин обладал некоторым честолюбием, и не был лишен определенных достоинств. Блэз думал о том, что проблемой оказалась его супруга Соресина, и совершенно иррациональные любовные обычаи здесь, в Арбонне. Блэзу не слишком нравилась, по вполне веским причинам, обстановка у себя дома, в Горауте, но ничто на севере не казалось ему столь непрактичным, как здешняя вдохновленная женщинами культура трубадуров и жонглеров, распевающих протяжные песни о любви к супруге того или иного владыки. Они пели даже не о девах, видит Кораннос. По-видимому, в Арбонне женщина должна была выйти замуж, чтобы стать подходящим предметом страсти для поэта. Маффур, самый способный из местных коранов, однажды пустился в объяснения, но Блэзу было неинтересно, и он не стал слушать. Мир полон вещей, которые необходимы для выживания, у него нет времени на то, чтобы забивать себе голову бесполезной мякиной откровенно глупой культуры.

Огни острова стали ближе. С носа шлюпки до Блэза донеслись слова горячей, нервной молитвы, которую бормотал себе под нос один из коранов — Лют, конечно. Блэз презрительно усмехнулся в бороду. Он с удовольствием оставил бы Люта на материке. От этого человека не будет никакой пользы, он годится только для того, чтобы охранять лодку, когда они вытащат ее на берег, если будет способен хотя бы на такую малость и не обмочится от страха, увидев падающую звезду или услышав крик филина или внезапный шелест листьев на ночном ветру. Именно Лют недавно, еще на берегу, начал болтать о морских чудовищах, охраняющих подходы к острову Риан, — огромных, горбатых, чешуйчатых тварях с зубами в рост человека.

Реальные опасности, насколько понимал Блэз, были гораздо более прозаичными, но от этого не менее грозными: стрелы и клинки в руках бдительных жрецов и жриц, грозящих прошедшим фальшивое посвящение людям, которые тайно, под покровом ночи, явились на священный остров богини с какой-то своей целью.

Эта цель была действительно очень необычной: убедить вернуться в замок Бауд некоего Эврарда, трубадура, который отправился в добровольную ссылку на остров Риан в приступе справедливого негодования.

«Все это поистине смехотворно», — снова подумал Блэз, налегая на весло и ощущая соленые брызги на волосах и бороде. Он был рад, что Рюделя здесь нет. Он догадывался, что сказал бы его друг из Портеццы обо всей этой эскападе. Он почти что слышал смех Рюделя и его едкую, язвительную оценку данных обстоятельств.

Сама эта история была вполне понятной — совершенно естественное следствие, как не преминул заявить Блэз в зале Бауда, глупости придворных обычаев здесь, на юге. Он знал, что и так не пользуется большой любовью из-за подобных высказываний. Это его не беспокоило: в Горауте его тоже не слишком любили в последнее время, перед тем как он уехал из дома.

И все же, что должен думать честный человек о том, что произошло за последний месяц в замке Бауд? Эврард из Люссана, говорят, достаточно искусный трубадур — разумеется, Блэз не мог сравнивать опусы трубадуров и судить о них, — предпочел обосноваться на сезон в Бауде, у подножия гор на юго-западе. Это принесло известность, что было здесь в порядке вещей, эну Маллину де Бауду: мелкие бароны в отдаленных замках редко имели своих трубадуров, умеренно одаренных, или каких-то иных, которые жили бы у них достаточно долго. Это по крайней мере было понятно Блэзу.

Но, конечно, обосновавшись в замке, Эврард, естественно, должен был влюбиться в Соресину и начать писать для нее свои песни утренней зари, льенсенны и загадочные тробары. Именно для этого, что также было здесь в порядке вещей, он сюда и прибыл, не считая менее романтичной приманки в виде приличного месячного вознаграждения из доходов Маллина от продажи шерсти на последней осенней ярмарке в Люссане, как ядовито заметил Блэз. Трубадур называл свою даму выдуманным именем — еще одно традиционное правило, — но все, кто хоть что-то значил в окрестностях замка и во всей Арбонне, на удивление быстро узнали, что Эврард Люссанский, трубадур, сражен с самое сердце красотой и грацией юной Соресины де Бауд, обитающей в своем замке, примостившемся в горном ущелье, которое тянется к горным перевалам в сторону Аримонды.

Соресина, разумеется, пришла в несказанный восторг. Она была тщеславной, мелочной и достаточно глупой, по мнению желчного Блэза, чтобы ускорить приближение того самого кризиса, который им сейчас и предстояло разрешить. Если не этот инцидент, так возник бы другой, в этом Блэз был уверен. У него дома тоже попадались женщины вроде Соресины, но в Горауте их крепче держали в руках. Их мужья не приглашали в замки посторонних с явной целью поухаживать за своими женами. Как бы Маффур ни пытался объяснить строгие правила любовной игры в этой стране, Блэз умел разглядеть попытку соблазнить, когда встречал таковую.

Соресина, демонстрируя полное безразличие к поселившемуся у них поэту с истинно романтической точки зрения — что, без сомнения, вызвало большое чувство облегчения у ее супруга, — тем не менее продолжала поощрять Эврарда всеми возможными способами, невзирая на ограничения, налагаемые крайне тесным пространством маленького баронского замка.

У светловолосой супруги Маллина было зрелое тело, заразительный смех и происхождение более высокое, чем у супруга. Это всегда подбрасывало дров в огонь страсти трубадура, как рассказывал Блэзу Маффур, перескакивающий с одного предмета на другой. Он невольно рассмеялся: все это было так неестественно, весь этот процесс. Легко догадаться, что сказал бы об этом острый на язык Рюдель.

Тем временем в Арбонну пришла знаменитая южная весна, и на лугах и горных склонах вокруг замка Бауд почти за одну ночь распустились яркие цветы. Говорили, что снега тают и на горном перевале, ведущем в Аримонду. Стихи поэта становились все более горячими и страстными с пробуждением весны, как и звонкие голоса жонглеров, которые тоже приезжали в Бауд, понимая, где им будет лучше. Многие кораны и слуги в замке имели личные причины благодарить трубадура, певцов и созданную ими эротическую атмосферу за любовные свидания на кухне, на лугу и в зале.

К несчастью для Эврарда, его собственному делу не помогали откровенно маленький рост, желтые зубы и преждевременное выпадение и без того жидких волос. Тем не менее по великой традиции высокородным, культурным и милостивым дамам полагалось любить трубадуров за их искусство и горячую преданность, а не за рост или волосы.

Беда была в том, что Соресина де Бауд не слишком большое значение придавала великой традиции, во всяком случае, этой ее части. Ей нравилось, чтобы мужчины были похожи на воинственных коранов времен славного прошлого. В самом деле, об этом она постоянно стала твердить Блэзу вскоре после его приезда, простодушно глядя на его высокую, мускулистую фигуру, а потом опуская взгляд и отводя его в сторону с откровенно деланым смущением. Блэз, который привык к подобным вещам, не почувствовал ни удивления, ни искушения. Ему платил Маллин, и он изобрел собственный кодекс поведения в подобных делах.

А вот Эврард Люссанский той весной изобрел нечто иное. Короче говоря, маленький трубадур, выпив довольно много неразбавленного красного миравальского вина в компании с коранами, в конце концов решил перейти от своих безмерно страстных стихов к умеренно страстным действиям.

Разгоряченный пылко исполненной жонглером в начале вечера одной из собственных баллад, трубадур поздней ночью покинул свое спальное место и добрался, спотыкаясь, по темным и тихим коридорам и лестницам до спальни Соресины. К несчастью для всех участников, дверь оказалась незапертой: Маллин, молодой, здоровый, достаточно рослый и настойчиво добивающийся появления наследников, недавно покинул свою жену и ушел в расположенную рядом собственную спальню.

Пьяный, разгоряченный стихами поэт вошел в совершенно темную комнату, на ощупь пробрался к кровати под балдахином и приник любовным поцелуем к губам удовлетворенной, спящей женщины, которую он в ту весну старался прославить на всю Арбонну.

После этого события высказывалось множество мнений насчет того, как следовало поступить Соресине. Ариана де Карензу, ставшая королевой Двора Любви после того, как ее тетушка-графиня передала ей этот титул, объявила о созыве особого заседания по данному вопросу в конце года. Тем временем все мужчины и все женщины, которых Блэз встречал в замке или за его пределами, имели собственное мнение по поводу того, что сам он считал совершенно предсказуемым и абсолютно тривиальным событием.

Соресина же поступила следующим образом — вполне естественно, или, если посмотреть под другим углом, очень неудачно — она закричала. Пробудившись от сладкой дремы после соития и осознав, кто находится в ее спальне, она выругала своего потрясенного, обезумевшего поклонника так громко, что ее услышала половина замка, словно грубая, дурно воспитанная крестьянка, которую стоило бы публично выпороть.

В свою очередь, Эврард Люссанский, уязвленный до глубины своей слишком чувствительной души, покинул замок Бауд еще до наступления рассвета и отправился прямиком в ближайшее святилище богини, где получил благословение и посвящение. Потом он добрался до берега и на лодке переправился на остров Риан, стремясь покинуть общество неблагодарных женщин в замках, которые способны так оскорбить безграничную щедрость его искусства.

Благополучно добравшись до острова, спасшись от ужасного шторма и суеты мира за пределами острова, он начал утешаться и развлекаться сочинением гимнов в честь богини, а также неоспоримо остроумными сатирическими стихами в адрес Соресины де Бауд. Имени ее он, конечно, не называл — правила есть правила, — но поскольку теперь он употреблял то же самое имя, которое придумал, чтобы прославить элегантность ее фигуры с длинными руками и ногами и темный огонь ее очей, то никто в Арбонне не остался в неведении по этому вопросу. Студенты в Тавернеле, как дал понять Блэзу всерьез огорченный Маллин, подхватывали эти песни и усовершенствовали, добавляя собственные строфы.

Это продолжалось много недель, и эн Маллин де Бауд, видя, что его супруга все больше становится объектом насмешек, имя его замка вот-вот превратится в синоним дурных манер, а письма примирения, посылаемые им на остров, демонстративно остаются без ответа, предпочел принять решительные меры.

Блэз, вероятно, организовал бы убийство поэта. Маллин де Бауд был сеньором, пусть и мелким; Эврард Люссанский, на взгляд Блэза, был всего лишь странствующим паразитом. Кровная вражда, даже спор между такими людьми в Горауте были немыслимыми. Но здесь, разумеется, Арбонна, где правят женщины и где трубадуры обладают такой властью в обществе, о которой в других местах не могли и мечтать.

В этом случае Маллин приказал Блэзу и его коранам тайно, под покровом ночи переправиться на остров богини и привезти Эврарда назад. Барон, конечно, сам не мог возглавить экспедицию, хотя Блэз питал достаточно уважения к этому человеку, чтобы верить, что он предпочел бы именно такой вариант. Но Маллину лучше было воздержаться от подобной эскапады на тот случай, если их постигнет неудача. Ему необходимо было иметь возможность заявить, что кораны задумали этот план без его ведома и согласия, а затем поспешить в храм Риан, чтобы должным образом выразить раскаяние. По мнению Блэза, обстоятельства сложились особенно удачно потому, что командиром коранов Бауда в этом сезоне оказался наемник из Гораута, который, естественно, не поклоняется богине Риан, и от него вполне можно было ожидать подобного святотатства. Блэз не стал ни с кем делиться своими мыслями. Они даже не слишком его беспокоили; просто на определенном уровне положение дел в мире было именно таким, и он был с ним хорошо знаком.

Соресину, ужасавшуюся, но одновременно наслаждавшуюся тем, что натворил ее непроизвольный крик, энергично наставляли сменяющие друг друга дамы из соседних замков, более опытные в общении с поэтами, насчет того, как вести себя с Эврардом после его возвращения.

Если Блэз с коранами попадут на остров. Если отыщут его. Если он согласится вернуться. Если морские чудища из мрачных сновидений Люта не вынырнут из пучины под их шлюпкой, огромные и ужасные в бледном лунном свете, и не утащат их всех во тьму вод.

— Держи на те сосны, — тихо приказал сидящий на носу Ирнан, их штурман. Он оглянулся через широкое плечо и посмотрел на растущую тень острова. — И ради Коранноса, помолчи пока!

— Лют, — мягко прибавил Блэз, — если я услышу от тебя хоть звук, любой звук с этого момента и до того, как мы вернемся на сушу, я перережу тебе глотку и выброшу тебя за борт!

Лют довольно громко сглотнул. Блэз решил не убивать его за это. Как такой человек мог стать посвященным воином ордена Коранноса, он понять не мог. Он довольно хорошо владел луком, мечом, скакал на коне, но даже здесь, в Арбонне, должны знать, что для воина бога всего этого недостаточно. Неужели отменили все стандарты? И не осталось гордости в этом продажном и вырождающемся мире?

Блэз снова оглянулся через плечо. Они уже подгребли совсем близко. Сосны сгрудились ближе к западной стороне острова, вдали от северных песчаных берегов и сверкающих за ними огней, которые горели в трех храмах и жилых строениях. Ирнан, который бывал здесь прежде — он не сказал зачем, и Блэз не настаивал, — предупредил, что нет никакой возможности высадиться на остров незаметно на одном из этих северных пляжей. Слуги Риан охраняли свой остров; в прошлом у них были основания опасаться не только одинокого парусника с коранами, отправившимися на поиски поэта.

Они собирались попытаться высадиться на берег в более неприступном месте, где лесные сосны уступали место не песку, а каменистым утесам и морским валунам. У них с собой была веревка, и каждый из коранов, даже Лют, умел взбираться на скалистые склоны. Замок Бауд примостился высоко на диких скалах юго-запада. Тамошним людям должны быть знакомы утесы и скалы.

Море — это другое дело. Только Ирнан и сам Блэз чувствовали себя свободно на воде, и на Ирнана была возложена трудная задача подвести их достаточно близко к острым и темным скалам, чтобы они могли высадиться на берег. В разговоре наедине Блэз сказал ему, что если они не смогут найти ничего лучшего, чем отвесные скалы, то у них не будет никакого шанса. Только не ночью и не в условиях, требующих полной тишины, да еще учитывая необходимость спустить вниз поэта. Кроме того…

— Суши весла! — прошипел он. В то же мгновение Маффур рядом с ним произнес те же слова. Восемь гребцов быстро подняли весла из воды и сидели неподвижно, пока шлюпка бесшумно скользила к острову. Снова послышался тот же звук, уже ближе. Блэз низко пригнулся и замер, вглядываясь в ночь, отыскивая при свете луны лодку, приближение которой услышал.

И тут он его увидел — одинокий темный парус на фоне звездного неба, скользящий среди волн вокруг острова. Восемь человек в шлюпке затаили дыхание. Они находились внутри круга, который описывала чужая лодка, и очень близко, опасно близко, от скалистого берега. Человек, посмотрев в их направлении при слабом свете, почти наверняка ничего не увидит на фоне темной массы острова, а охрана, Блэз знал, все равно будет смотреть в сторону моря. Он разжал пальцы, стиснувшие весло, и смотрел, как маленький парусник скользит мимо них против ветра, очень красивый при лунном свете.

— Хвала богине! — прошептал Лют, сидящий впереди рядом с Ирнаном.

Выругав себя за то, что не усадил этого человека рядом с собой, Блэз бросил через плечо яростный взгляд и успел увидеть, как взлетела рука Ирнана и стиснула руку соседа в запоздалой попытке заставить его молчать.

— Ай! — вскрикнул Лют. Совсем не тихо. В море. В очень тихую ночь.

Блэз закрыл глаза. После секунды напряженного молчания с парусника послышался суровый мужской голос:

— Кто там? Именем Риан, назовите себя!

Блэз лихорадочно соображал, он поднял глаза и увидел, что парусник уже начал разворачиваться. Теперь у них было два выхода. Они могли отступить, изо всех сил налечь на весла в надежде оторваться от сторожей во мраке моря. Никто не знает, кто они; возможно, их не увидят и не опознают. Но до земли далеко, и у восьмерых гребцов мало шансов уйти от парусника, если их будут преследовать. А к этому паруснику очень быстро могут присоединиться другие, понимал Блэз.

Но все равно, ему очень не хотелось отступать.

— Всего лишь рыбаки, ваша милость, — крикнул он дрожащим, тонким голосом. — Всего лишь мы с братьями, ловим анчоусов. Мы ужасно сожалеем, что заплыли так далеко. — Он понизил голос до сердитого шепота: — Бросьте три веревки за борт, быстро! Держите их, будто ловите рыбу. Ирнан, мы с тобой прыгаем в воду.

Еще не договорив, он уже снимал сапоги и перевязь с мечом. Ирнан, не задавая вопросов, начал делать то же самое.

— К острову богини запрещено подходить так близко без разрешения. За это вы будете прокляты Риан. — Низкий голос, несущийся над водой, звучал враждебно и уверенно. Лодка продолжала разворачиваться, через несколько секунд она направится к ним.

— Мы не должны убивать, — с тревогой шепнул Маффур рядом с Блэзом.

— Знаю, — прошипел в ответ Блэз. — Делайте, что я вам сказал. Предложите им десятину от улова. Ирнан, пошли.

После этих слов он перебросил ноги через низкий борт и бесшумно соскользнул с лодки. С другой стороны, точно уравновесив его прыжок, то же самое сделал Ирнан. Вода оказалась ужасно холодной. Была ночь, и весна только начиналась.

— Правда, ваша милость, как сказал мой брат, мы не хотели нарушать правила, — прозвучал в темноте виноватый голос Маффура. — Мы будем рады предложить десятую часть улова святым слугам благословенной Риан.

На паруснике молчали, словно кто-то обдумывал это неожиданное соблазнительное предложение. Этого Блэз не ожидал. Справа он заметил темную голову Ирнана, качающуюся на волнах. Он направлялся к нему. Блэз махнул рукой, и они вместе поплыли ко второму судну.

— Вы что — глупцы? — второй голос с парусника принадлежал женщине и был холоден, как океанская вода. — Вы думаете, что сможете возместить проникновение в воды богини, откупившись рыбой?

Блэз поморщился. Жрицы богини всегда были более жесткими, чем жрецы; даже короткое пребывание в Арбонне научило его этому. Он услышал удар кремня, и через мгновение, выругавшись про себя, увидел, как в лодке зажглась лампа. Оранжевый свет упал на воду, но освещение было слабым. Молясь, чтобы у шестерых коранов в шлюпке хватило ума держать головы опущенными и прятать лица, он сделал знак Ирнану приблизиться. Затем приблизил губы к его уху и объяснил, что им предстоит сейчас сделать.

Высоко подняв лампу, пока Маритта правила судном, жрец Рош всматривался в темноту. Даже с огнем, даже при свете прибывающей бледной луны разглядеть что-либо было трудно. Несомненно, шлюпка, к которой они приближались, была похожа на те лодки, которыми пользовались прибрежные рыбаки, и он видел переброшенные через борт веревки от сетей, но в этой встрече все же было нечто странное. Во-первых, слишком много людей сидело в лодке. Он насчитал пять человек по крайней мере. Куда они собираются класть свой улов при таком количестве людей на борту? Рош вырос у моря; он разбирался в ночной ловле анчоусов. И очень любил — даже слишком — вкус этого сочного, редкого лакомства, поэтому, к своему стыду, ему очень хотелось согласиться и принять предложенную десятину улова. Маритта, родившаяся в горах, не питала подобной слабости и не поддалась соблазну. Иногда он спрашивал себя, есть у Маритты вообще какие-либо слабости? Он не особенно огорчится, когда на следующей неделе закончится их совместное дежурство, хотя и не мог сказать, что сожалеет о трех положенных ночах, проведенных вместе с ней в постели. Интересно, понесла ли она от него и каким будет рожденный ими ребенок?

Лодка действительно была похожа на рыбацкую. Слишком много в ней рыбаков, но, вероятно, все дело в страхе, потому что они рискнули подойти слишком близко к острову. Это случалось чаще, чем должно бы, как было известно Рошу. Глубокие воды вокруг острова Риан славились как места, богатые анчоусом. Жаль, иногда думал он, понимая, что губительно близок к ереси, — что вся рыба и животные на острове и вокруг него посвящены богине в ее воплощении Охотницы и смертные никоим образом не могут посягать на них.

Нельзя слишком винить рыбаков Арбонны за то, что они подчас поддаются искушению заполучить это редкое лакомство и время от времени рискуют подходить к острову ближе, чем положено. Он спросил себя, посмеет ли обернуться к Маритте и высказать ей эту мысль в духе сострадающей Риан. Однако он счел благоразумным этого не делать. Можно догадаться, что она скажет, рожденная в горах и твердая, как горная скала. Хотя и не столь уж твердая в темноте, надо признать, после того как любовные объятия сделают ее на удивление мягкой. Три ночи того стоили, решил он, чтобы она теперь не могла ответить на его невысказанное замечание.

Но в этот момент Маритта сказала совсем другое, внезапно охрипшим голосом:

— Рош, это не рыбаки. Это одни только веревки, а не сети! Мы должны…

К сожалению, больше Рош ничего не услышал. Когда он быстро подался вперед, чтобы лучше разглядеть шлюпку, он почувствовал, что его выдернули из их лодчонки, фонарь вылетел из его руки и с шипением погас в море.

Он попытался крикнуть, но ударился о воду так сильно, что весь воздух вышибло у него из легких. Затем, пока он отчаянно ловил ртом воздух, его накрыло волной, он глотнул соленой морской воды и начал кашлять и давиться ею. Сзади его держала чья-то рука крепкой хваткой кузнеца. Рош кашлял, задыхался, кашлял и, наконец, очистил легкие от воды. Он сделал один нормальный вдох, а потом, словно кто-то терпеливо ждал этого сигнала, получил удар рукояткой кинжала в висок, и перестал ощущать холод ледяной воды и видеть красоту лунной дорожки на море. У него еще оставалось мгновение, чтобы осознать, перед тем как провалиться в черноту, что он не слышал ни звука от Маритты.

Пока Блэз втаскивал бесчувственного жреца обратно в лодку с помощью Ирнана, он опасался, что тот, стремясь действовать наверняка, своим ударом прикончил женщину. Забравшись с некоторым трудом в лодку, он убедился, что это не так. Несколько дней у нее на виске будет шишка, размером с яйцо чайки, но Ирнан справился с задачей. Он потратил мгновение, чтобы одобрительно сжать плечо воина: такие вещи имеют значение для подчиненных. В этом у него был кое-какой опыт — по обе стороны от знака равенства.

Парусник оказался аккуратным, содержался в порядке и был хорошо оснащен. Это означало, что на нем нашлось много веревок. Были также одеяла от ночного холода и запас еды, что могло бы удивить, если бы жрец не оказался таким пухлым. Он снял с бесчувственного жреца насквозь промокшую рубаху и завернул его в одно из одеял. Они связали и мужчину, и женщину, хоть и не так крепко, чтобы им навредить, заткнули им рты, а потом направили лодку к собственной шлюпке.

— Маффур, — тихим голосом позвал Блэз. — Бери на себя командование шлюпкой. Следуй за нами. Мы собираемся найти место для высадки. Лют, если хочешь, можешь покончить с собой прямо сейчас, пока я до тебя не добрался. Возможно, так тебе будет приятнее. — Он с удовлетворением услышал стон ужаса Люта. Этот человек ему поверил. Ирнан в лодке рядом с Блэзом хмыкнул, с угрюмой, леденящей насмешкой. С некоторым удивлением Блэз почувствовал ранее знакомое ощущение при выполнении опасного задания, что рядом с тобой человек умелый и достойный уважения.

Опасное, да, теперь это стало еще более очевидным, учитывая то, как они только что обошлись с двумя жрецами Риан. Но их сегодняшний ночной поход был чистым идиотизмом — Блэз не собирался менять свое мнение по этому поводу только из-за того, что они так легко справились с первым препятствием. Дрожащий и мокрый, потирая ладони в попытке согреться, он тем не менее почти нехотя признал, что получил удовольствие от только что закончившегося приключения.

И, как это часто бывает, преодоление кризиса, по-видимому, склонило судьбу, или удачу, или бога Коранноса — или всех сразу — проявить к ним благосклонность на следующем этапе этого трудного предприятия. Ирнан через несколько минут опять хмыкнул, на этот раз удовлетворенно, и через секунду Блэз увидел почему. Их лодка, управляемая Ирнаном, скользила на запад, держась так близко от берега, как он осмеливался. И теперь они поравнялись с узким заливом в скалах. Блэз увидел наверху деревья, их вершины серебрила высоко стоящая луна, и плавно поднимающееся плато под ними, которое обрывалось в море невысокой скалой. Почти идеальное место для высадки, учитывая, что пляжи для них под запретом. Заливчик укроет и защитит от посторонних глаз обе лодки, а подъем на плато, вероятно, не составит труда для мужчин, привыкших к крутизне козьих троп над оливковыми рощами в окрестностях Бауда.

Ирнан осторожно направил лодки в бухту. Он быстро спустил парус и занялся якорем. На шлюпке Маффур, не говоря ни слова, набросил себе на плечи петлю из веревки и, перепрыгнув на ближайшую скалу, ловко взобрался по невысокой стене утеса на плато. Там он привязал веревку к одной из сосен и бросил другой конец остальным. «Уже два умелых воина», — подумал Блэз, осознав, что не слишком задумывался над качествами коранов Маллина де Бауда, пока находился среди них. Он про себя признал, что Маллин был прав по крайней мере в одном: самая лучшая проверка храбрости — это то задание, где грозит реальная опасность.

Ирнан закончил с якорем и повернулся к Блэзу, вопросительно приподняв брови. Блэз бросил взгляд на двух связанных священнослужителей на дне лодки. Оба лежали без чувств и, вероятно, некоторое время еще пробудут в этом состоянии.

— Оставим их здесь, — сказал он. — С ними ничего не случится.

Люди на лодке уже начали подниматься по веревке на плато. Они смотрели, как поднимается последний, затем Ирнан осторожно перелез из лодки на один скользкий валун, потом на другой, добрался до веревки и плавно подтянулся. За ним то же самое сделал Блэз. Соль на мокрой веревке жгла его ладони.

На плато он крепко уперся ногами в твердую почву, в первый раз с тех пор, как покинул большую землю. Ощущение было странным, казалось, земля под ним дрожит. Они стоят на острове Риан, и их посвящение незаконно, внезапно подумал Блэз. Ни один из остальных воинов, казалось, ничего не чувствовал, и через секунду он криво ухмыльнулся, изумляясь самому себе: он же из Гораута, видит бог, — а на севере даже не поклоняются Риан. Вряд ли сейчас подходящее время поддаваться предрассудкам, которые преследовали ночью Люта.

Молодой Жиресс молча подал ему его сапоги и меч, а Тьерс сделал то же для Ирнана. Блэз прислонился к стволу и натянул сапоги, потом снова застегнул пряжку ремня, быстро обдумывая положение. Подняв взгляд, он увидел, что на него напряженно смотрят семь человек, ожидая приказаний. Он неторопливо улыбнулся.

— Лют, я решил оставить тебе жизнь, чтобы ты подольше доставлял неприятности этому миру, — тихо произнес он. — Ты останешься здесь вместе с Ванном охранять лодки. Если те двое внизу начнут приходить в себя, я хочу, чтобы их снова вырубили. Только закройте лица, когда спуститесь вниз, чтобы заняться этим. Если нам очень повезет, никого из нас не узнают, когда все это закончится. Понимаете?

Кажется, они поняли. Лют выглядел до смешного обрадованным этим заданием. Выражение лица Ванна при лунном свете показывало, что он пытается скрыть разочарование — это хороший знак, если ему жаль пропустить следующий этап их предприятия. Но Блэз теперь не собирался поручать Люту никакого самостоятельного задания, даже самого простого. Он отвернулся от них.

— Ирнан, насколько я понимаю, ты сможешь найти гостевой дом, когда мы доберемся до храма? — Рыжеволосый коран коротко кивнул головой. — Тогда веди нас, — приказал Блэз. — Я за тобой, Маффур последним. Пойдем цепочкой. Никаких разговоров, только в случае крайней необходимости. Используйте прикосновения вместо слов, если нужно предостеречь друг друга. Понятно?

— Один вопрос: как мы найдем Эврарда, когда придем туда? — тихо спросил Маффур. — В доме должно быть много жилых комнат.

— Так и есть, — пробормотал Ирнан.

Блэза втайне тревожил тот же вопрос. Но он пожал плечами; его люди не должны знать, что его беспокоит.

— Я полагаю, он занимает одно из самых просторных помещений. Туда и направимся. — Он внезапно усмехнулся: — Тогда Маффур сможет войти и разбудить его поцелуем.

Раздался приглушенный смех. За его спиной громко хохотнул Лют, однако, оборвал смех раньше, чем Блэз обернулся к нему.

Блэз дал утихнуть веселью, которое должно было снять напряжение. Потом взглянул на Ирнана. Коран молча повернулся и вошел в лес священного острова богини. Блэз последовал за ним, услышал, как остальные цепочкой потянулись следом. Он не оглядывался.

В лесу было очень темно. Вокруг них раздавались всевозможные звуки: шум ветра в листве, крики мелких зверьков, быстрое, тревожное хлопанье крыльев в ветвях над головой. Сосны и дубы закрыли луну, только в некоторых местах случайный луч бледного серебра косо падал на тропинку, загадочно прекрасный, усиливающий темноту, как только они в нее вступали снова. Блэз проверил клинок в ножнах. Если на них нападут, драться здесь будет тесно и неудобно. Интересно, водятся ли на острове эти крупные коты-охотники; у него было ощущение, что водятся, и это не прибавляло уверенности.

Ирнан, пробираясь среди корней и под ветками, в конце концов наткнулся в лесу на почти заросшую тропинку, ведущую с востока на запад, и Блэз опять вздохнул свободнее. Он на удивление остро ощущал то, в каком месте они находятся. Не то чтобы его мучило какое-то дурное предчувствие, но что-то было в этом лесу такое, из-за чего, даже больше, чем из-за желтых котов и вепрей, он с радостью бы оказался за его пределами. Собственно говоря, это относится ко всему острову, осознал он: чем скорее они покинут его, тем больше он обрадуется. Именно в этот момент какая-то птица — почти наверняка сова или филин — с тихим шелестом опустилась на дерево прямо перед ними. «Лют, — подумал Блэз, — обмочился бы». Отказываясь смотреть вверх, он двинулся вперед, на восток, следуя за смутным силуэтом Ирнана. К храму богини, которой поклонялись здесь, на юге, как охотнице и матери, любовнице и невесте и как мрачной, последней собирательнице мертвых при лунном свете. «Если нам повезет больше, чем мы того заслуживаем, — мрачно подумал Блэз Гораутский, встревоженный больше, чем ему хотелось бы признаться даже самому себе, — возможно, мы найдем его под открытым небом, распевающим под луной».

Собственно говоря, именно этим и занимался Эврард Люссанский. Трубадуры в действительности редко пели собственные песни; музыкальное исполнение считалось менее значительным искусством, чем сочинение музыки. Собственно пением занимались жонглеры, под аккомпанемент различных инструментов. Но здесь, на острове Риан, не было жонглеров, и Эврард всегда считал полезным во время сочинения слушать свои слова и рожденную ими музыку даже в исполнении своего собственного тонкого голоса. И он любил сочинять по ночам.

Они услышали его, когда приблизились к святилищу, вынырнув из темноты леса на свет луны, и увидели огни далеких фонарей. Переводя дух, Блэз отметил, что гостевой дом в южной части храмового комплекса не защищен стенами, хотя высокий деревянный палисад окружал внутренние строения, где, должно быть, спали жрецы и жрицы. Казалось, на башенках за этими стенами не было стражи, во всяком случае, их не было видно. Серебристый свет падал на храм, и мягкое белое сияние окружало три купола.

Им не пришлось идти туда. На самом южном краю комплекса, недалеко от того места, где они стояли, находился сад. Пальмы качались под ласковым ветерком, до них донесся аромат роз, анемонов и ранней лаванды. И еще голос:

Богиня светлая, услышь из сердца льющуюся песнь

И благосклонна будь к любви, в моих таящейся словах.

Тебе принадлежит морская пена, и рощи, и могучие леса,

Тебе принадлежит и свет, что луны льют в далеких небесах…

Последовала короткая, задумчивая пауза. Затем:

И лунный свет тебе принадлежит,

сияющий в далеких небесах.

Еще одна задумчивая пауза, и снова голос Эврарда:

И лунный свет тебе принадлежит,

И звезды, что горят над головой,

Тебе принадлежит морская пена,

И все деревья в рощах и лесах.

Блэз поймал взгляд Ирнана, его лицо выражало насмешку. Блэз пожал плечами.

— Маллин хочет получить его обратно, — прошептал он. — Не смотри на меня. — Ирнан ухмыльнулся.

Блэз прошел мимо него и, держась в тени опушки леса, начал пробираться к саду, где тонкий голос продолжал перебирать варианты все тех же чувствительных строчек. «Интересно, — подумал Блэз, — не возражают ли клирики и другие гости Риан против того, что их сон нарушают эти ночные трели. И происходит ли это каждую ночь?» Он подозревал, зная Эврарда Люссанского, что так и есть.

Они добрались до южной опушки леса. Теперь только трава, посеребренная лунным светом, открытая взорам со стен, лежала между ними и живой изгородью, и пальмами сада. Блэз лег на землю, вспомнив с неожиданной, сверхъестественной ясностью, как прибегал к этому маневру в прошлый раз, в Портецце, вместе с Рюделем, когда они убили Энгарро ди Фаэнну.

И теперь он здесь, должен вернуть разобиженного, обнаглевшего поэта мелкому барону из Арбонны, чтобы жена барона могла поцеловать этого человека в лысеющий лоб — и бог знает куда еще — и сказать, как она ужасно сожалеет, что закричала тогда, когда он набросился на нее в постели.

Далеко от Портеццы. От Гораута. От тех дел, в которых пристало участвовать мужчине. Тот факт, что Блэз ненавидел почти все в Горауте, который был его домом, и доверял от силы полудюжине тех дворян Портеццы, с которыми был знаком, откровенно говоря, ничего не менял в этой ситуации.

— Тьерс и Жиресс, ждите здесь, — шепнул он через плечо двум молодым коранам. — Нам не понадобится для этого шесть человек. Свистните, как корф, если что-то случится. Мы вас услышим. Маффур, тебе объяснили, какую речь надо произнести. Откровенно говоря, лучше ты, чем я. Когда попадем в сад и я дам тебе знак, иди и попробуй, может, что и получится. Мы будем поблизости.

Он не стал ждать согласия. На данном этапе любой мало-мальски порядочный мужчина должен был знать, что надо делать, не хуже его самого. А если, на взгляд Блэза, эту вылазку хоть что-то могло оправдывать, так это возможность узнать, на что годятся эти семь коранов Арбонны, которых он обучает.

Не оглядываясь назад, он пополз на четвереньках по влажной, прохладной траве к просвету в живой изгороди, отмечавшей вход в сад. Эврард продолжал свои упражнения, теперь он пел что-то о звездах и белых шапках пены на волнах.

В своем раздражении этим человеком, самим собой, самим этим поручением, он чуть было не уткнулся головой, совершенно непозволительно для профессионала, прямо в задницу жрицы, которая стояла, спрятавшись за ближайшей к входу пальмой. Блэз не понял, находилась ли она здесь, чтобы охранять поэта или в качестве поклонницы его искусства. Некогда было исследовать подобные нюансы. Один звук из уст этой женщины мог их всех погубить.

К счастью, она как зачарованная смотрела на поющего неподалеку от них поэта. Блэз увидел Эврарда, сидящего на каменной скамье у ближнего края пруда в саду, спиной к ним, который беседовал сам с собой или с тихими водами, или с кем там принято беседовать поэтам.

Презрев учтивость, Блэз вскочил на ноги, схватил женщину сзади и зажал ей рот ладонью. Она втянула воздух, чтобы закричать, и он сильнее сжал ее горло и рот. Убивать им запрещено. И в любом случае он против ненужных смертей. Наученный убийцами Портеццы действовать без шума, Блэз держал сопротивляющуюся женщину, перекрыв ей доступ воздуха, пока не почувствовал, как она тяжело обмякла у него в руках. Он осторожно ослабил хватку, зная этот старый трюк. Но сейчас подвоха не было; жрица безвольно лежала в его объятиях. Она была крупной женщиной, с неожиданно юным лицом. Глядя на нее, Блэз усомнился, что она охраняла поэта. Интересно, как ей удалось выбраться за пределы обители жрецов; такие вещи могут когда-нибудь пригодиться. Только он не собирается слишком спешить с возвращением сюда.

Осторожно опустив жрицу на землю под пальмой, он дернул головой в сторону сада, приказывая Маффуру идти туда. Ирнан и Тульер бесшумно подошли и начали связывать женщину, прячась в тени.

Тебе принадлежит земная слава,

о светлая Риан, пока смиренно

Мы, смертные, в тени твоей великой

живем и сладкого алкаем утешенья в…

— Кто здесь? — не оборачиваясь крикнул Эврард Люссанский скорее с раздражением, чем с тревогой. — Все знают, что меня нельзя беспокоить во время работы.

— Мы в самом деле это знаем, ваша милость, — непринужденно произнес Маффур, подходя к поэту.

Блэз, пробираясь ближе под прикрытием кустов, поморщился, услышав этот титул, отдающий грубой лестью. Эврард имел на него не больше права, чем Маффур, но Маллин дал четкие инструкции самому красноречивому из своих коранов.

— Кто ты? — резко спросил Эврард, быстро повернулся и посмотрел на Маффура при лунном свете. Блэз придвинулся ближе, пригнувшись низко к земле, и попытался проскользнуть к скамейке с другой стороны. У него было собственное мнение по поводу того, что сейчас произойдет.

— Маффур из Бауда, ваша милость, с посланием от самого эна Маллина.

— Мне показалось, что я тебя узнал, — высокомерно заявил Эврард. — Как ты смеешь являться сюда вот так и мешать моим мыслям и моему искусству? — Ни слова о нарушении благочестия, или запретной территории, или об оскорблении богини, которую он только что славил, с иронией подумал Блэз, останавливаясь у маленькой статуи. — Мне нечего сказать твоему барону или его дурно воспитанной жене, и я не расположен выслушивать никакие банальные фразы, которые тебе поручено передать, — Эврард говорил тоном большого вельможи.

— Я проделал долгий и опасный путь, — миролюбиво сказал Маффур, — а послание Маллина де Бауда глубоко искреннее и очень короткое. Вы не окажете мне честь выслушать его, ваша милость?

— Честь? — переспросил Эврард Люссанский, раздраженно повысив голос. — Разве может кто-либо в этом замке претендовать на честь? Я оказал им милость, которой они не заслужили. Я подарил Маллину то чувство собственного достоинства, к которому он стремился, самим своим присутствием там, своим искусством. — Голос его стал угрожающе громким. — Он мне обязан своим положением в глазах Арбонны, всего мира. А за это, за это…

— За это без всяких на то причин, насколько я понимаю, он снова ищет твоего общества, — сказал Блэз и быстро шагнул вперед, он уже слышал более чем достаточно.

Когда Эврард оглянулся и посмотрел на него широко раскрытыми глазами, пытаясь встать, Блэз во второй раз за эту ночь пустил в ход рукоятку своего кинжала и с тщательно рассчитанной силой опустил ее на лысеющую макушку трубадура. Маффур быстро подхватил его в падении.

— Не могу даже выразить, — горячо произнес Блэз, когда Ирнан и Тульер присоединились к ним, — с каким удовольствием я это сделал.

Ирнан буркнул:

— Мы догадываемся. Почему ты так задержался?

Блэз улыбнулся всем троим:

— Что? И помешать великому мгновению Маффура? Я хотел услышать его речь.

— Я вам ее перескажу на обратном пути, — кисло пообещал Маффур. — Со всеми обращениями «ваша милость».

— Пощади, — коротко ответил Ирнан. Он нагнулся и без усилий взвалил на плечо тело маленького трубадура.

Все еще улыбаясь, Блэз на этот раз пошел вперед, не говоря ни слова, к южному концу сада, прочь от огней святилища и стен и куполов храмов, а затем, описав из осторожности круг, назад под покров леса. Если таковы кораны мелкого барона, думал он про себя, если они такие хладнокровные и ловкие — за одним-единственным ярким исключением, — то, когда они вернутся обратно, ему придется провести серьезную переоценку мужчин этой страны, несмотря на ее трубадуров и жонглеров и на то, что ими правит женщина.

Одно-единственное яркое исключение переживало самую скверную ночь в своей жизни, в этом не было ни малейшего сомнения.

Во-первых, слышались всякие звуки. Даже на опушке звуки ночного леса проникали в настороженные уши Люта, порождая волны паники, сменяющие друг друга бесконечной чередой.

Во-вторых, Ванн. Те есть не сам Ванн, а его отсутствие, так как второй коран, которому было поручено стоять на страже, все время самовольно покидал Люта, назначенного ему в напарники, и спускался по веревке, чтобы взглянуть на жреца и жрицу в лодке. Потом он ушел в лес послушать, не возвращаются ли их товарищи или не случилось ли чего другого, менее приятного. При каждой такой отлучке Лют оставался один на долгие минуты и вынужден был вести борьбу со звуками и неверными качающимися тенями на плато или на опушке леса, и некому было его подбодрить.

Правда в том, сказал себе Лют — и он поклялся бы в этом в любом храме богини, — что он вовсе не трус, хотя понимал, что все будут считать его трусом с этой ночи. Но он им не был: посадите его на утес над замком Бауд в грозу, и пусть воры убегают по склонам с овцами барона, и Лют яростно бросится в погоню, уверенно и ловко пробираясь между камней, и отлично будет орудовать луком или мечом, когда догонит бандитов. Он так и сделал, он сделал это прошлым летом вместе с Жирессом и Ирнаном. Он убил в ту ночь человека из лука в темноте, и именно он вывел двух остальных вниз по предательским склонам в безопасное место вместе с отарой.

Только они, наверное, этого не помнят и не подумают рассказать об этом остальным после сегодняшней ночи. Если кто-нибудь из них останется в живых. Если они покинут этот остров. Если они…

Что это было?

Лют резко обернулся, сердце его запрыгало, словно челнок под ударом поперечной волны, и он увидел Ванна, который возвращался на плато после очередного обхода в лесу. Второй коран бросил на него любопытный взгляд, но ничего не сказал. Лют знал, что они не должны разговаривать. И их вынужденное молчание почти так же сильно действовало ему на нервы, как и звуки ночного леса.

Потому что это были не просто звуки, и это была не просто ночь. То были звуки острова Риан, священного острова, а они находились здесь без должного посвящения, не имея на то никакого права — только выслушав пьяного экс-жреца, нечленораздельно бормотавшего слова обряда, — и они совершили насилие над двумя истинными слугами богини еще до того, как высадились на берег.

Просто проблема Люта заключалась в том, что он верил в могущество богини, верил истово. Если это можно действительно назвать проблемой. У него была набожная, суеверная бабка, которая поклонялась и Риан, и Коранносу, а заодно и всевозможным духам домашнего очага и времен года. Ее познаний в магии и народных заклинаниях хватило, чтобы превратить внука, которого она вырастила, в беспомощную жертву ужаса именно в таком месте, где они сейчас оказались. Если бы он не так старался сохранить лицо перед другими коранами, перед своим бароном и перед этим здоровенным, ловким, мрачным и насмешливым наемником с севера, которого Маллин нанял командовать ими и обучать их, Лют, несомненно, нашел бы способ отвертеться от этого похода, когда его выбрали в число участников.

Так и следовало сделать, с отчаянием подумал он. Чего бы ему ни стоило это отступление, это ничто по сравнению с тем, как его будут унижать и насмехаться над ним из-за того, что произошло сегодня ночью. Кто бы мог подумать, что простая набожность, благодарственная молитва самой святой Риан может навлечь на человека такие неприятности? Откуда жителю высокогорий знать, как далеко может разнестись звук над морем, даже произнесенная шепотом молитва! И Ирнан сделал ему больно, когда сжал его, будто клещами. Старейший коран — крупный мужчина, почти такой же крупный, как бородатый северянин, и пальцы у него, как железные когти. Ирнану не следовало этого делать, думал Лют, стараясь вызвать в себе ярость из-за того, как все несправедливо сложилось.

Он снова отпрыгнул в сторону, споткнулся и чуть не упал. Он лихорадочно нашаривал меч, когда понял, что это Ванн подошел к нему. И попытался, с ничтожным успехом, превратить это движение в жест осторожной предусмотрительности. Ванн с безразличным лицом поманил его пальцем, и Лют наклонил к нему голову.

— Я спущусь вниз, чтобы еще раз взглянуть на них, — сказал второй коран, как и ожидал с отчаянием Лют. — Не забудь, свистни корфом, если я тебе понадоблюсь. Я сделаю то же самое. — Лют молча кивнул, стараясь, чтобы его физиономия не казалась умоляющей и тоскливой.

Легкими шагами Ванн пересек плато, ухватился за веревку и соскользнул вниз. Лют смотрел, как веревка несколько секунд подергивалась, потом ослабела, когда Ванн достиг камней внизу. Он подошел к дереву, к которому Маффур привязал веревку, присел и опытным взглядом окинул узел. Он в порядке, решил Лют, еще продержится.

Лют выпрямился и шагнул назад. И наткнулся на что-то.

Сердце его екнуло, он резко обернулся. И когда увидел тех, кто пришел, все кровь высохла у него в жилах и превратилась в сухую пыль. Он сжал губы и попытался свистнуть. Как корф.

Но не раздалось ни звука. Его губы были сухими, как кости, как пыль, как смерть. Он открыл рот, чтобы крикнуть, но тут же молча закрыл его, когда кривой, усыпанный драгоценными камнями, необычайно длинный кинжал приставили к его горлу.

Фигуры на плато были одеты в шелк и атлас красного и серебристого цвета, как на церемонии. Большинство из них были женщины, по крайней мере, восемь, но кроме них еще двое мужчин. Но кинжал в виде полумесяца у его горла держала женщина. Он это определил по выпуклостям ее тела под одеждой, хоть она была в маске. Они все носили маски. И эти маски, все маски, были масками хищных животных и птиц. Волков и диких котов, сов и ястребов и корфа с золотистыми глазами, сверкающими в лунном свете.

— Пойдем, — сказала жрица с кинжалом Люту из замка Бауд, голос ее был холодным и далеким, голосом богини в ночи. Богини Охоты, в ее оскверненном святилище. На ней была маска волка, увидел Лют, а затем он также осознал, что и пальцы у нее имели форму когтей волка. — Вы действительно думали, что вас не найдут и не узнают? — спросила она.

«Нет, — очень хотелось ответить Люту. — Нет, я никогда не думал, что мы сможем это сделать. Я был уверен, что нас поймают».

Он ничего не сказал. Казалось, дар речи покинул его, молчание лежало, словно груз камней на его груди. В ужасе, лишившись всех мыслей, Лют почувствовал, как лезвие кинжала почти любовно касается его горла. Жрица взмахнула когтистой лапой, и ноги Люта, словно по собственной воле, спотыкаясь, понесли его в ночной лес Риан. В темноте под деревьями его окружали благоухающие жрицы Риан, женщины под масками хищников, одетые в мягкие красные с серебром одежды, а луна исчезла из виду, как надежда.

Возвращаясь назад через лес, Блэз через подошвы сапог чувствовал ту же самую дрожь, что и прежде, словно земля на острове обладала своим пульсом, своим бьющимся сердцем. Теперь они шагали быстрее, сделав то, зачем приехали, сознавая, что жрицу у сада могли уже хватиться и найти. Блэз отстал, позволяя Ирнану, который нес бесчувственного поэта, снова вести их. Его чувство направления казалось безошибочным даже в темном лесу.

Они покинули лесную тропинку и опять свернули на север, пробираясь между тесно растущими деревьями. Мелкие сучья и ветки трещали у них под ногами. Сюда не проникал лунный свет, но теперь их глаза привыкли к темноте, и они уже проходили этой дорогой. Блэз узнал древний, искривленный дуб, чужеродно выглядевший в полосе сосен и кедров.

Вскоре после этого они вышли из леса на плато. Луна стояла высоко над головой, и веревка Маффура была привязана к дереву, их путь к морю и к отступлению.

Но ни Ванна, ни Люта нигде не было видно.

Блэз ощутил первый укол предчувствия катастрофы. Он быстро подошел к краю плато и посмотрел вниз.

Парусная лодка исчезла, и двое связанных клириков вместе с ней. Их собственная шлюпка все еще стояла на месте, и в ней лежало тело Ванна.

Маффур яростно выругался рядом с Блэзом и быстро спустился вниз по веревке. Добрался, прыгая по камням, до лодки и склонился над лежащим там человеком.

Потом посмотрел вверх.

— С ним все в порядке. Дышит. Без сознания. Не замечаю никаких признаков удара. — В его голосе звучало удивление и первые нотки непритворного страха.

Блэз выпрямился и оглядел плато в поисках Люта. Другие кораны стояли тесной кучкой, спинами друг к другу. Они уже обнажили свои мечи. Не слышно было ни единого звука. Даже лес, казалось, умолк, подумал Блэз, и мурашки побежали у него по коже.

Он принял решение.

— Ирнан, спусти его в шлюпку. Все спускайтесь туда. Я не знаю, что произошло, но здесь задерживаться не стоит. Я быстро осмотрюсь кругом, но если ничего не увижу, нам придется уходить. — Он бросил быстрый взгляд на луну, пытаясь определить, какой сейчас час ночи. — Отвяжите лодку и дайте мне несколько минут. Если услышите крик корфа, гребите изо всех сил, не ждите. В остальном поступайте, как сочтете нужным.

Ирнан, казалось, хотел возразить, но ничего не сказал. Перекинув Эврарда Люссанского через плечо, словно мешок зерна, он спустился по веревке вниз. Другие кораны начали спускаться следом. Блэз не стал ждать, пока они все спустятся. В нем нарастало ощущение близкой опасности, он вытащил меч и один вошел в лес на противоположной стороне плато, в том месте, где они вошли и вышли. Почти сразу же он уловил запах. Запах не дикого кота, не медведя, не лисицы, не барсука и не кабана. Он ощутил летучий аромат духов. Сильнее всего он ощущался в западном направлении, откуда они пришли.

Блэз опустился на колено, чтобы почти в полной темноте рассмотреть лесную подстилку. Он жалел, что с ним нет Рюделя, по многим причинам, но отчасти из-за того, что его друг был лучшим ночным следопытом из всех, кого знал Блэз.

Однако не нужно было быть экспертом, чтобы понять, что здесь совсем недавно прошла группа людей и что большинство из них, если не все, были женщины. Блэз тихо выругался и встал, вглядываясь в темноту, не зная, что делать. Ему до смерти не хотелось оставлять здесь своего человека, но было ясно, что где-то впереди него в лесу находится большая группа жрецов и жриц. «Несколько минут», — сказал он Ирнану. Следовало ли ему подвергать опасности других, пытаясь найти Люта?

Блэз сделал глубокий вдох и снова ощутил пульсацию земли в лесу. Он понимал, что боится; только круглый дурак сейчас не боялся бы. Все равно, во всем этом был корень истины для Блэза Гораутского, и очень простой истины: товарища не бросают, даже не сделав попытки его найти. Блэз шагнул вперед, в темноту, следуя за ускользающим ароматом духов в ночи.

— Похвально, — произнес голос прямо перед ним. Блэз ахнул и выставил вперед клинок, всматриваясь в темноту. — Похвально, но крайне неразумно, — продолжал тот же голос с холодной властностью. — Возвращайся обратно. Ты не найдешь своего товарища. Только смерть ждет тебя сегодня ночью, если ты пойдешь дальше.

Послышался шелест листьев, и Блэз разглядел перед собой высокую, неясную фигуру женщины. По обеим сторонам от нее стояли деревья, словно обрамляя то место, где она стояла. Было очень темно, слишком темно, чтобы он мог разглядеть ее лицо, но нотки приказа в ее голосе сами по себе поведали мрачную историю о том, что случилось с Лютом. Однако она не тронула Блэза, и другие не прыгнули вперед и не напали. А Ванн в ялике не был ранен.

— Мне было бы стыдно перед самим собой, если бы я ушел и не попытался вернуть его, — ответил Блэз, все еще пытаясь различить черты лица стоящей перед ним женщины.

Он услышал ее смех.

— Стыдно, — насмешливо повторила она. — Не будь слишком большим глупцом, северянин. Ты действительно думаешь, что мог бы проделать все это, если бы мы вам не позволили? Ты будешь отрицать, что чувствуешь этот лес? Ты действительно веришь, что действовал тайно, никем не замеченный?

Блэз с трудом сглотнул. Его выставленный вперед меч внезапно показался ему вещью беспомощной, даже смешной. Он медленно опустил его.

— Почему? — спросил он. — Почему тогда?

Снова раздался ее смех, низкий и тихий.

— Ты хочешь знать мои мотивы, северянин? Поймешь ли ты богиню на ее собственном острове?

«Мои мотивы».

— Значит, ты — верховная жрица, — сказал он, переступив с ноги на ногу, чувствуя глубинную пульсацию земли. Она ничего не ответила. Он снова сглотнул. — Я хотел бы только знать, куда подевался мой человек. Почему вы его забрали.

— Одного за другого, — тихо ответила она. — Вы не прошли посвящения, чтобы ступить на остров, ни один из вас. Вы пришли сюда забрать человека, который был посвящен. Мы позволили вам сделать это по собственным причинам, но Риан берет свою плату. Всегда. Знай это, северянин. Помни эту истину все время, пока находишься в Арбонне.

«Риан берет плату». Лют. Бедный, испуганный, заикающийся Лют. Блэз смотрел в темноту и жалел, что не видит эту женщину, пытался найти слова, которые могли бы спасти человека, которого они потеряли.

А затем, словно его мысли были открыты для нее, словно она и лес хорошо знали их, женщина подняла одну руку, и через мгновение в ее кулаке зажегся факел, осветив тесное пространство среди деревьев. Блэз не видел и не слышал, чтобы она высекла огонь из кремня.

Но он услышал снова ее смех, а затем, глядя на высокую, гордую фигуру, на тонкие, аристократичные черты ее лица, Блэз понял — и не сумел подавить дрожь, — что у нее нет глаз. Она была слепой. У нее на плече сидела белая сова, ошибка природы, и смотрела на Блэза немигающим взглядом.

Не вполне понимая, почему он это делает, но, внезапно осознав, что вступил в то царство, для которого он очень плохо вооружен, Блэз вложил свой меч в ножны. Ее смех стих; она улыбнулась.

— Правильный поступок, — мягко сказала верховная жрица Риан. — Я рада видеть, что ты не глупец.

— Видеть? — спросил Блэз и тут же пожалел об этом. Но она осталась невозмутимой. Огромная белая сова не шелохнулась.

— Мои глаза были ценой, заплаченной за возможность видеть гораздо больше. Я очень хорошо вижу тебя и без них, Блэз Гораутский. Это тебе нужен был свет, а не мне. Я знаю о шраме, огибающем твои ребра, и цвет твоих волос, как нынешний, так и в ту зимнюю ночь, когда ты родился, а твоя мать умерла. Я знаю, как бьется твое сердце и почему ты приехал в Арбонну, и где ты был раньше. Я знаю твое происхождение и твою историю, знаю многое о твоей боли и обо всех твоих войнах, и о том, когда ты в последний раз любил женщину.

«Это блеф, — в ярости подумал Блэз. — Все священники блефуют, даже жрецы Коранноса дома. Все они стремятся получить власть при помощи таких колдовских заклинаний».

— Тогда назови этот последний раз, — осмелился сказать он охрипшим голосом. — Расскажи мне о нем.

Она не колебалась:

— Три месяца назад. Жена твоего брата, в древнем доме твоей семьи. Поздно ночью, в твоей собственной постели. Ты уехал до рассвета, отправился в путешествие, которое привело тебя к Риан.

Блэз услышал вырвавшийся у него странный стон, будто ему нанесли удар под ложечку. Он не сумел сдержаться. Внезапно у него закружилась голова, вся кровь отлила от нее, словно убегая от неумолимой правды услышанного.

— Продолжать? — спросила она слабо улыбаясь и подняла высоко факел, чтобы он ее видел. В ее голосе звучали новые нотки, нечто вроде безжалостного наслаждения своей властью. — Ты ее не любишь. Ты только ненавидишь своего брата и своего отца. И свою мать, за то, что она умерла. Возможно, и себя немного. Хочешь услышать больше? Хочешь, чтобы я предсказала твое будущее, как старая колдунья на осенней ярмарке?

Она не была старой. Она была высокой и красивой, путь уже не молодой, с сединой в темных волосах. Она знала то, что не должен был знать ни один человек на земле.

Он опасался услышать ее смех, ее насмешливый голос, но она молчала, и молчал лес вокруг них. Даже факел горел беззвучно, с опозданием заметил Блэз. Сова вдруг расправила крылья, будто собралась взлететь, но вместо этого снова уселась у нее на плече.

— Тогда иди, — сказала верховная жрица Риан, на удивление мягким тоном. — Мы разрешаем забрать человека, за которым вы пришли. Берите его и уходите.

Теперь ему следует повернуться, понимал Блэз. Следует сделать именно так, как она сказала. Здесь действуют силы, намного превышающие его понимание. Но он привел сюда семь человек.

— Лют, — упрямо произнес он. — Что с ним будет?

Послышался странный свист; он понял, что его издала птица. Жрица сказала:

— Ему вырежут сердце, живому. И съедят его. — Голос ее звучал равнодушно, без каких-либо интонаций. — Тело его сварят в древнем котле, а кожу отделят от костей. Плоть разрежут на куски и используют для предсказания будущего.

Блэз почувствовал, как к горлу подступает тошнота, а по коже бегут мурашки от страха и отвращения. Он невольно шагнул назад. И услышал ее смех. В нем было искреннее веселье, что-то юное, почти детское.

— В самом деле, — сказала жрица, — я не думала, что мои слова звучат так убедительно. — Она покачала головой. — Какими дикарями ты нас считаешь? Вы взяли живого человека, мы берем живого человека у вас. Он будет посвящен в служители Риан и определен на службу богине на ее острове в искупление и своего прегрешения, и вашего. Этот человек больше клирик, чем коран, я думаю, тебе это известно. Все обстоит так, как я тебе сказала, северянин: вам позволили это сделать. Уверяю тебя, все было бы иначе, если бы мы так решили.

На него нахлынуло облегчение, словно окатило потоком воды. Блэз подавил в себе внезапное, странное для него желание опуститься на колени перед этой женщиной, перед этим священным голосом богини, которую не признают его соотечественники.

— Благодарю тебя, — ответил он хрипло и неуклюже, как ему самому показалось.

— Не за что, — ответила она почти небрежно. Возникла пауза, словно она что-то взвешивала. Сова сидела на плече неподвижно, не мигая смотрела на него. — Блэз, не переоценивай нашу силу. То, что произошло этой ночью.

Он изумленно заморгал:

— Что ты имеешь в виду?

— Ты стоишь у самого сердца нашей силы здесь, на острове. Мы становимся тем слабее, чем дальше отсюда или от другого острова на озере. Силе Риан нет предела, но для ее смертных слуг он есть. Она есть у меня. И богиню нельзя принудить, никогда.

Она только что соткала вуаль силы, магии и тайны, а теперь приподнимала ее, чтобы он заглянул за нее. И она назвала его по имени.

— Зачем? — удивленно спросил он. — Зачем ты мне это говоришь?

Она улыбнулась почти печально.

— Это у нас семейное, как я подозреваю. Мой отец был человеком, склонным доверять, даже рискуя. Кажется, я унаследовала это от него. Возможно, мы друг другу пригодимся, и очень скоро, после этой ночи.

Стараясь осознать все это, Блэз задал единственный вопрос, который смог придумать:

— Кто он был? Твой отец?

Она покачала головой, опять с насмешливым удивлением:

— Северянин, ты хочешь руководить людьми в Арбонне. Тебе придется утратить часть своей обиды и стать более любопытным, по-моему, хотя для тебя этот путь может быть долгим. Тебе следовало узнать, кто является верховной жрицей на острове Риан до того, как ты приплыл сюда. Я — Беатриса де Барбентайн, моим отцом был Гибор, граф Арбоннский, моя мать — Синь, которая правит нами теперь. Я — последняя из их детей, оставшаяся в живых.

Блэз в самом деле начинал чувствовать, что может упасть, таким разбитым он ощущал себя от всего этого. «Шлюпка, — подумал он. — Надо вернуться». Ему необходимо быстрее оказаться подальше отсюда.

— Иди, — сказала она, словно опять прочла его мысли. Она слегка подняла руку, и факел тут же погас. В окутавшей его внезапно темноте Блэз услышал, как она произнесла прежним голосом — голосом жрицы, властно: — И последнее, Блэз Гораутский. Урок, который ты должен усвоить, если сможешь: гнев и ненависть имеют пределы, которых человек слишком быстро достигает. Риан берет цену за все, но любовь тоже принадлежит ей, в одном из ее древнейших воплощений.

Тут Блэз повернулся, споткнувшись о корень в темных тенях ночи. Он покинул лес и почувствовал свет луны, подобный благословению. Пересек плато и каким-то чудом не забыл отвязать веревку Маффура и обмотать ею себя. Цепляясь пальцами за поверхность скалы, он спустился с обрыва к морю. Шлюпка все еще была там, ожидала на некотором расстоянии от берега. Его увидели при свете высоко стоящей бледной луны. Он собирался плыть к ним и готов был с радостью ощутить холод воды, но увидел, что они гребут к нему, и подождал. Они подошли к краю камней, и Блэз шагнул в лодку при помощи Маффура и Жиресса. Он увидел, что Эврард Люссанский все еще без чувств лежит на корме. Но Ванн уже сидит на носу. Он выглядел несколько ошеломленным. Блэз не удивился.

— Они оставили у себя Люта, — коротко сказал он в ответ на их взгляды. — Один человек в обмен на другого. Но они не причинят ему вреда. Я расскажу вам подробнее на берегу, но, ради Коранноса, поплыли. Мне просто необходимо выпить, а нам еще долго грести.

Он сел на свою банку и освободился от веревки. Маффур подошел и снова сел рядом с ним. Они взялись за весла и, больше не говоря ни слова, тихо вышли из заливчика, найденного Ирнаном, и повели шлюпку к материку, к Арбонне, ровными гребками в тихой, спокойной ночи.

На востоке вскоре после этого, задолго до того, как они добрались до берега, поднялся из моря убывающий полумесяц голубой луны, уравновешивая серебристый полумесяц, уже клонящийся к западу, и изменил свет в небе, на воде, на скалах и деревьях острова, который они оставили позади.

Глава 2

Иногда утром, как сегодня, Синь просыпалась, чувствуя себя поразительно молодой и счастливой, радуясь жизни и возвращению весны. Она не была таким уж подарком, эта краткая иллюзия молодости и силы, потому что, когда она проходила — а она всегда проходила, — слишком больно было сознавать, что лежишь одна на широкой кровати. У них с Гибором по старинке была общая спальня и общая кровать до самого конца, который наступил больше года назад. Арбонна соблюдала пост в годовщину смерти своего правителя и устраивала поминальные обряды всего месяц назад.

Год — это совсем не так долго, в самом деле. Даже не достаточно долго, чтобы можно было без боли вспоминать его смех, когда они были наедине, его доброту к подданным, звук его голоса, его твердую походку, острую проницательность пытливого ума и хорошо знакомые признаки разгорающейся страсти, которая вспыхивала в ответ на ее страсть.

Страсть, которая сохранилась до самого конца, думала Синь де Барбентайн, лежа одна в постели, пока медленно наступало утро. Пускай все их дети уже давно выросли или умерли, и совершенно новое поколение придворных появилось в Барбентайне, и молодые герцоги и бароны захватили власть в крепостях, некогда принадлежавших друзьям и врагам их собственной юности и расцвета. Пускай в городах-государствах Портеццы появились новые правители, в Горауте правил молодой и, по слухам, безрассудный король, да еще непредсказуемый, хотя и не молодой король в Валенсе на далеком севере. Все меняется в этом мире, подумала она: игроки на доске, сама форма доски. Даже правила игры, в которую они с Гибором так долго играли вместе против всех.

Весь прошлый год Синь иногда по утрам просыпалась, чувствуя себя древней старухой, промерзшей до самых костей, и спрашивала себя, не зажилась ли на свете, не следовало ли ей умереть вместе с мужем, которого она любила, прежде чем мир вокруг нее начнет меняться.

Это было недостойной слабостью. Она это понимала даже в такое утро, когда появлялись эти страшные мысли, и еще яснее видела это сейчас, когда птицы пели у нее за окном, приветствуя возвращение весны в Арбонну. Перемены и быстротечность были положены в основу созданного Риан и Коранносом мира. Она всю жизнь принимала эту истину и прославляла ее; было бы мелко и унизительно сейчас жаловаться.

Синь встала с кровати на золотистый ковер. Тут же подбежала одна из двух девушек, которые спали у дверей ее опочивальни, и поднесла утреннее платье. Они ее уже ждали. Она улыбнулась этой юной девушке, надела платье и подошла к окну, сама отдернула шторы на окнах, выходящих на восток, на восходящее солнце.

Замок Барбентайн стоял на острове посреди реки, и поэтому внизу, за хаосом камней и острых скал, которые охраняли замок, она видела блеск и сверкание реки. Река стремительно неслась на юг полноводным весенним потоком, через виноградники, леса и поля, через поселки и деревни, минуя одинокие пастушеские хижины, замки и храмы, вбирая впадающие в нее притоки, к Тавернелю и к морю.

Река Арбонна в стране, названной ее именем, — теплый, любимый, всегда укрытый от бурь юг, воспетый трубадурами и жонглерами, прославившийся своим плодородием и своей культурой, а также красотой и грациозностью женщин.

И не последней из этих женщин, ни в коем случае не последней, была она сама в ушедшие дни юности и огня. Ночи музыки, многоликая сила в каждом ее взгляде и движении бровей, когда пламя свечей бросало теплый отсвет на серебро и золото, когда песни всегда были о любви, и почти всегда о любви к ней.

Синь де Барбентайн, графиня Арбоннская, стояла у окна своей опочивальни весенним утром, глядя на залитую солнцем реку, текущую по земле, которой она правила, а две другие женщины в комнате готовились прислуживать ей. Обе они слишком молоды, им нечего и надеяться понять ту улыбку, что скользнула по ее лицу.

Собственно говоря, по неизвестной ей самой причине Синь вспоминала о своей дочери. Не о Беатрисе, властвующей в собственном царстве на острове Риан в море; не о Беатрисе, последней из ее детей, оставшейся в живых, но об Аэлис, младшей дочери, так давно ушедшей.

Даже песня озерных птиц

Моею любовью дышит,

Прибрежный ковер в ее честь

Цветочным узором вышит.

Прошло уже двадцать два, нет, двадцать три года с тех пор, как юный Бертран де Талаир — а тогда он был очень молод — написал эти строчки для Аэлис. Удивительно, но их все еще поют, несмотря на все стихи, сочиненные трубадурами с того времени, все новые ритмы и размеры и все более сложную гармонию и моду нынешних дней. Прошло больше двадцати лет, а песня Бертрана в честь давно умершей Аэлис еще звучит в Арбонне. Обычно весной, подумала Синь, и спросила себя, не вызвано ли это воспоминание цепочкой ассоциаций, возникшей у нее в полусне ранним утром. Иногда рассудок рождает странные мысли, а память ранит не реже, чем исцеляет или утешает.

Что привело ее, вполне предсказуемо, к мыслям о самом Бертране и к тому, что сделали с ним память, потеря и те неожиданные формы, которые они приняли за двадцать с лишним лет. Каким человеком, подумала она, он бы стал, если бы обстоятельства того далекого года сложились иначе? Хотя было тяжело, почти невозможно, представить себе, как бы они могли сложиться хорошо. Гибор однажды сказал, совершенно без всякого повода, что самой большой трагедией для Арбонны, если и не для непосредственных участников, была смерть Джирарта де Талаира: если бы брат Бертрана остался жив, держал в своих руках герцогство и оставил наследников, младший сын, трубадур, никогда бы не получил Талаир и вражда между двумя гордыми замками у озера никогда бы не стала грозной реальностью.

Что могло бы быть, подумала Синь. Соблазнительно просто строить предположения о мертвых — зимней ночью у очага или под монотонное жужжание пчел, среди аромата летних трав в саду замка, — воображая их живыми и как они могли бы все изменить. Она все время занималась этим: думала о своих ушедших сыновьях, об Аэлис, о самом Гиборе после его смерти. Не лучший ход мыслей, но неизбежный, как ей казалось. «Память, — когда-то писал Ансельм Каувасский, — жатва и мука дней моих».

Она уже некоторое время не виделась с Бертраном, подумала Синь, заставляя себя вернуться в настоящее, и уже давно Уртэ де Мираваль не приезжал в Барбентайн. Они оба прислали послания и своих представителей — Уртэ своего сенешаля, Бертран своего кузена Валери — во время поста в годовщину смерти Гибора. Кажется, их кораны тогда дошли до смертоубийства — событие вполне обычное в отношениях Талаира и Мираваля, — и оба герцога сочли невозможным или нежелательным покинуть замки в такой момент даже для того, чтобы оплакать своего покойного правителя.

Синь впервые за прошедшие месяцы спросила себя, не следовало ли ей приказать им явиться. Они явились бы, она знает: Бертран, смеющийся и ироничный, Уртэ, мрачно покорный, и стояли бы на всех церемониях так далеко друг от друга, как только позволяло им достоинство и высокий ранг обоих.

Но ей почему-то не хотелось отдавать такой приказ, хотя Робан уговаривал ее это сделать. Советник рассматривал такой вызов как возможность публично подтвердить свою власть над своенравными герцогами и баронами Арбонны, принудив подчиниться двух самых знатных из них. Это важный шаг, говорил тогда Робан, в самом начале ее правления, и особенно учитывая то, что произошло на севере, где был подписан мирный договор между Гораутом и Валенсой.

Он был наверняка прав, Синь знала, что он прав, особенно насчет необходимости послать ясный сигнал северу, королю Гораута и его советникам. Но ей почему-то была ненавистна мысль о том, чтобы использовать поминальный пост по Гибору — и уж конечно, не самый первый пост — в таких откровенно политических целях. Разве нельзя позволить ей в этот единственный раз вспоминать своего мужа в обществе тех, кто добровольно приехал в Барбентайн и Люссан с этой же целью? Ариана и Тьерри де Карензу; Гаудфрой де Равенк и его молодая жена; Арнаут и Ришильда де Мальмонт, ее сестра и зять, почти последние, вместе с Уртэ, из ее собственного поколения среди правителей крупных замков. Они все явились, и явились также практически все менее значительные герцоги и бароны, и еще трогательно большое количество других жителей Арбонны: безземельные кораны, ремесленники из городов, монахи, жрецы и жрицы Риан, фермеры из хлебородных мест, приморские рыбаки, пастухи с холмов у Гётцланда и Аримонды или со склонов северных гор, которые преграждают путь ветрам из Гораута, возчики, кузнецы и колесные мастера, мельники и торговцы из десятка разных городков, даже множество молодых людей из университета — хотя буйные студенты Тавернеля славились своим отвращением к любой власти.

И все трубадуры явились в Барбентайн.

Это растрогало ее больше всего. За исключением самого Бертрана де Талаира, каждый из трубадуров Арбонны и все жонглеры приехали, чтобы отдать дань памяти своему правителю, спеть свои новые песни, посвященные ему, и исполнить нежную, печальную музыку в честь ежегодного поста после его смерти. Три дня звучали стихи и музыка, и большинство их было написано с редким мастерством и от чистого сердца.

В таком настроении, когда столько людей приехало добровольно, объединенные горем и воспоминаниями, Синь очень не хотелось заставлять кого-либо присутствовать против его воли, даже двух самых могущественных — и поэтому самых опасных — людей в ее стране. Как можно было винить ее в том, что ей хотелось, чтобы дух поста и его обряды не были запятнаны давней враждой между Миравалем и Талаиром?

Проблема и причина, почему она все еще размышляла об этом, заключалась в том, что она знала, что сделал бы Гибор Четвертый, граф Арбоннский, на ее месте. В совершенно недвусмысленных выражениях ее супруг потребовал бы от них предстать перед ним даже на время события, лишь отдаленно напоминающего это, будь то траур или праздник, в самом Барбентайне или в храме бога или богини в Люссане, городе у реки.

С другой стороны, думала она, и улыбка на ее все еще красивом лице стала чуть шире, если бы оплакивали ее саму, а не Гибора, Бертран де Талаир приехал бы вместе с остальными по случаю поста, невзирая на кровную вражду, наводнение, пожар или гибель виноградников. Он был бы здесь. Она знала. Он был прежде всего трубадуром, и именно Синь де Барбентайн основала Двор Любви и создала тот грациозный, элегантный мир, в котором процветали поэты и певцы.

Пусть ее дочь Аэлис внушила страсть Бертрану и вдохновила его на юношескую песнь весны, которую поют до сих пор, двадцать лет спустя. Пусть Ариана, ее племянница, стала теперь королевой Двора Любви. Но в честь Синь написаны сотни огненных и возвышенных стихов десятками знаменитых трубадуров и по крайней мере вдвое большим числом менее известных, и каждая песнь, написанная в честь каждой из знатных женщин Арбонны, была, по крайней мере отчасти, песней в ее честь.

Недостойно так думать, грустно упрекнула она себя, качая головой. Признак старости, мелочности, соревноваться таким образом — даже мысленно — с Арианой и другими дамами Арбонны, даже со своей несчастной, давно умершей дочерью. Может быть, она чувствует, что ее не любят, спросила она себя и поняла, что в этом есть правда. Гибор мертв. Она правит теперь настоящим двором, а не придуманным, стилизованным двором, названным в честь любви и занимающимся ее прославлением. В этом есть разница, большая разница, которая изменила, и значительно, отношение мира к ней и ее отношения с миром.

Ей следовало приказать этим двум герцогам приехать в прошлом месяце; Робан был прав, как всегда. И Синь могло даже доставить удовольствие, как обычно несколько странное и болезненное, снова увидеть Бертрана. В любом случае не слишком умно позволять ему долго жить без напоминания о том, что она следит за ним и кое-чего ждет от него. Ни один из живущих людей не мог с полным правом утверждать, что имеет большое влияние на герцога Талаирского и его поступки, но Синь считала, что она имеет на него некоторое влияние. Не слишком большое, но хоть какое-то, по многим причинам. Большинство из них уходят корнями в прошлое на двадцать с лишним лет назад.

Говорят, он сейчас в замке Бауд, подумать только, высоко в юго-западных горах. Ситуация стабилизировалась — на данный момент — между Талаиром и Миравалем, и Синь догадывалась, что история Эврарда Люссанского и Соресины де Бауд непреодолимо влекла к себе Бертрана в его бесконечном, самоубийственном плавании.

Действительно, это восхитительная сплетня. Беатриса уже прислала тайком повествование о том, что сделал Маллин де Бауд, похитив обиженного поэта с острова Риан. Ей следовало впасть в ярость от этих вестей, понимала Синь — и Беатрисе, конечно, тоже, — но было нечто настолько забавное в череде событий, и гостеприимство хозяев острова по отношению к поэту явно иссякло к тому моменту, когда явились кораны и увезли его.

Большинство жителей Арбонны так и не узнало ничего об этом. Маллин едва ли желал распространения слухов о своем неблагочестивом поступке, именно поэтому он, несомненно, не возглавил этот поход лично, а Эврард Люссанский едва ли пришел бы в восторг, если бы народу стало известно, как его выключили ударом по голове и доставили, будто мешок с зерном, назад, в замок, из которого он бежал в таком глубоком возмущении.

С другой стороны, рассказ о публичном раскаянии Соресины, о том, как она встретила поэта на коленях, с распростертыми объятиями, несомненно, разносится сейчас по всем замкам и городам. Эту часть истории Эврард будет изо всех сил выпячивать. Интересно, подумала Синь, уложил ли он все-таки эту женщину в постель? Это возможно, но не имеет большого значения. В целом, как это ни невероятно, похоже, эта история может закончиться к всеобщему удовольствию.

Однако это оптимистичное мнение не учитывало настроений и капризов эна Бертрана де Талаира, который по каким-то своим причинам в данный момент оказывал честь своим присутствием несомненно преисполненной благоговения молодой чете замка Бауд. Маалин де Бауд, как говорят, был человеком честолюбивым. Он хотел возвыситься, войти в круг сильных мира сего, а не оставаться запертым в своем горном гнезде среди овец, коз и террас с оливами фамильного поместья. Ну, сильные мира сего, или один из них, во всяком случае, сейчас приехал к нему. Маллину, вероятно, предстояло осознать некоторые последствия своей мечты.

Синь покачала головой. У нее не было сомнений, что во всем этом замешан какой-то глупый каприз. Бертран часто затевал самые безумные эскапады именно весной; она уже давно это поняла. С другой стороны, как она полагала, лучше пускай он занимается тем, что увлекло его на высокогорные пастбища у перевалов Аримонды, чем убийствами, как в начале этого года.

Во всяком случае, у нее не так много свободного времени, чтобы размышлять о подобных вещах. Ариана теперь правит Двором Любви. Синь предстоит разбираться с Гораутом, с опасным мирным договором, подписанным на севере, и еще с очень многими вещами. И ей придется теперь делать это в одиночку, руководствуясь только памятью — «жатвой и мукой моих дней» — о голосе Гибора в качестве руководства на все более узких тропах управления государством.

Среди молодых трубадуров и дворян появилась новая мода, и она даже подумала, что Ариана, возможно, ее одобряет: они теперь писали и говорили, что любовь жены к собственному мужу — это признак дурного воспитания и дурного вкуса. Истинная любовь должна свободно зарождаться на основе добровольного выбора, а брак никогда не заключается в результате такого свободного выбора мужчин и женщин в том обществе, которое им известно.

Мир меняется. Гибор посмеялся бы над этим новым самомнением вместе с ней и сказал бы откровенно, что он об этом думает, а потом обнял ее, а она запустила бы пальцы ему в волосы, и они доказали бы, что в этом молодые ошибаются, как и во многом другом, погрузившись в интимный, зачарованный, а теперь разорванный круг их любви.

Она отвернулась от окна, от реки внизу, от воспоминаний о прошлом и кивнула двум молодым девушкам. Пора одеваться и спускаться вниз. Робан уже ждет, со всеми неотложными делами настоящего, настойчиво требующими заняться ими, заглушая, словно грохот реки в половодье, шепот голосов вчерашнего дня.

Конечно, там, где он выбрал место для наблюдения, света не было, хотя на стенах площадки имелись крепления для факелов. Это было бы пустой тратой освещения: никому не нужно было подниматься по этой лестнице после наступления темноты.

Блэз устроился на одной из скамеек в оконной нише, ближайшей к площадке третьего этажа. Он мог видеть лестницу и слышать любое движение на ней, а сам оставаться скрытым от глаз любого, кто поднимался. Некоторые предпочли бы оставаться на виду, даже освещенными светом факелов, во время дежурства, чтобы их присутствие было явным и служило предостережением любому, вздумавшему подняться сюда. Блэз так не считал: по его мнению, лучше выявить подобные намерения. Если кто-то собирается пробраться в спальню Соресины де Бауд, пусть попробует, чтобы он мог увидеть и узнать, кто это такой.

Собственно говоря, он точно знал, кто будет этим человеком сегодня ночью, если такая попытка состоится, и Маллин де Бауд тоже знал, поэтому Блэз и стоял здесь на страже, а Ирнан, пользующийся не меньшим доверием и столь же не склонный болтать, стоял за стенами замка под окном баронессы.

Бертран де Талаир имел двадцатилетнюю репутацию исключительно решительного и находчивого человека на поприще совращения женщин. А также удачливого. Блэз не сомневался всерьез, что если герцог-трубадур Талаира ухитрится пробраться к постели Соресины, ему окажут совсем не такой прием, какой был оказан Эврарду Люссанскому в этом же году.

Он скорчил кислую мину, подумав об этом, откинулся назад и положил ноги в сапогах на стоящую напротив скамью. Он знал, что неблагоразумно устраиваться слишком удобно во время ночного дежурства; но он к этому привык и был убежден, что не уснет. В свое время ему приходилось охранять по ночам сотни различных вещей, в том числе и женские покои во многих замках. Охранять женщин, практически брать их под стражу по ночам, было делом обыкновенным в Горауте. Там нет ни намека, ни следа этого извращенного арбоннского обычая поощрять поэтов на ухаживания и таким образом возбуждать женщин. Сеньоры Гораута знали, как защищать то, что им принадлежит.

Блэз даже почувствовал — и старательно скрыл — удовлетворение, когда Маллин де Бауд, всю неделю наблюдая, как их выдающийся и широко известный гость очаровывает его супругу, попросил своего наемника с севера тайком организовать охрану комнат Соресины в последнюю ночь, которую предстояло провести эну Бертрану в замке Бауд. Очевидно, лысеющий, потрепанный поэт вроде Эврарда — одно дело, а самый прославленный сеньор Арбонны — другое. Поведение Соресины в последние несколько дней достаточно ясно это доказывало.

Блэз согласился выполнить поручение и поставил Ирнана на пост снаружи без каких-либо комментариев и с совершенно бесстрастным выражением лица. Дело в том, что ему нравился Маллин де Бауд, и он меньше уважал бы его, если бы барон остался в неведении или равнодушным относительно тех нюансов, которые возникли после появления среди них де Талаира вскоре после того, как Эврард снова уехал.

Что примечательно, и даже забавно, — все обитатели замка Бауд казались довольными после того рейда на остров Риан. Отчасти потому, что практически никто не знал об этом рейде. Что касается людей в замке и его окрестностях, они знали только то, что им следовало знать, как Маллин неоднократно подчеркивал в разговоре с Блэзом и коранами: что Эврард Люссанский заново обдумал свое положение и вернулся в замок в сопровождении группы лучших людей Маллина и наемника с севера, который командовал ими и обучал их в этом сезоне.

Ирнан и Маффур, которые, очевидно, знали бабушку Люта, получили задание сообщить ей, что случилось с незадачливым кораном. Когда они вернулись, Маффур лукаво улыбался, а Ирнан в изумлении качал головой: женщина вовсе не была огорчена своей потерей, она пришла в восторг от этой новости. Ее внук служит богине на острове Риан — этот пророческий сон она видела много лет назад, сообщили оба корана. Блэз недоверчиво поднял брови. Он явно еще долго не сможет понять арбоннцев, если вообще когда-нибудь поймет. И все же такое поведение этой женщины было большим облегчением; если бы она подняла крик, потеряв внука, это могло создать неудобства.

Тем временем Соресина приветствовала блудного поэта при всех с почти трогательной теплотой.

— В ней живет актриса, в этой женщине, — сдержанно шепнул Маффур Блэзу, когда они стояли во дворе замка и смотрели, как юная баронесса опустилась в реверансе, затем встала и наградила трубадура поцелуями в обе щеки и третьим — в губы.

— В любой женщине живет актриса, — буркнул тогда Блэз в ответ. Тем не менее он тоже был очень доволен в то утро, и это чувство усилилось, когда стало ясно, что Эврард не собирается задерживаться в замке Бауд. Да никто этого и не хотел. Кажется, он воспринял свое похищение с добродушием, не уступающим добродушию самого Маллина.

Поэт исполнил одну наскоро сочиненную песнь, напичканную вычурными метафорами о том, как он вынырнул из темной пещеры, влекомый неземным светом, которое оказалось сиянием Соресины де Бауд. Конечно, он назвал ее другим именем, но тем же самым, каким называл прежде. Все знали, кто эта женщина. Все были счастливы.

Трубадур покинул Бауд в конце недели с туго набитым кошельком и удовлетворенным самолюбием. Никто в Арбонне точно не знал, что произошло в этом отдаленном замке в горах, но было очевидно, что Эврарда Люссанского барон и его жена каким-то образом зазвали назад и щедро наградили за его снисходительность к их прежним промахам. Среди всего прочего власть трубадуров, как личная, так и их сатир и панегириков, немного укрепилась вследствие этих событий. Сей факт не слишком радовал Блэза, но он ничего не мог с этим поделать, он был не у себя дома. «Не следует придавать значения тому, — сказал он себе, — какие новые причуды появятся у Арбонны или какие старые сохранятся».

Кораны Бауда всю неделю заключали пари друг с другом — которые, вероятно, никто не мог выиграть или проиграть — насчет того, как далеко зашло раскаяние Соресины или скорее как далеко оно позволило зайти поэту. Блэз, пристально вглядываясь в женщину и мужчину в утро отъезда Эврарда, был совершенно уверен, что ничего подобного не произошло, но о таких вещах он не привык говорить или заключать пари, поэтому он оставался спокоен. Он все же принял от Маллина дополнительный кошелек сверх обычной платы в тот месяц; барона так увлек новый порыв благородного великодушия, что Блэз провел часть утра за подсчетами, прикидывая, как долго Маллин сможет выдержать подобные расходы. Ранг и положение в иерархии дворянства стоили недешево и в Арбонне, и в других местах. Блэз спрашивал себя, понимает ли барон все последствия, которые могут возникнуть из-за его погони за высоким положением в этом мире.

А потом, примерно через десять дней после отъезда Эврарда, незамедлительно явилось одно из этих осложнений. Этому предшествовало появление гонца с посланием, которое ввергло замок Бауд в хаос приготовлений.

У верхней площадки темной лестницы Блэз поерзал на каменной скамье. Было бы хорошо, мелькнула у него мысль, если бы у него с собой оказался кувшин вина; только он никогда не позволял себе подобного баловства. Он знал по меньшей мере двух человек, которые напились и уснули на страже и погибли. Собственно говоря, одного из этих двоих он убил сам.

В замке стояла тишина. Блэз чувствовал, что очень одинок и очень далеко от дома. Это было необычное чувство: дом давно мало что значил для него. Но люди иногда еще имели значение, а здесь у него пока не было ни одного настоящего друга или того, кто мог бы им стать за то время, которое Блэз отвел себе на пребывание в замке Бауд. «Интересно, — подумал он, — где сегодня ночью Рюдель, в какой стране, в какой части света?» Мысли о друге привели его снова к городам Портеццы и, возможно это было неизбежно в ночной тишине у женской спальни, к воспоминаниям о Лусианне. Блэз покачал головой. «Женщины, — подумал он. — Родилась ли хотя бы одна с начала сотворения мира, которой можно доверять?»

И эта мысль, не впервые посетившая его в этом году, могла привести его воспоминания прямо к дому, если бы он это допустил, к брату и жене брата и к тому последнему разу (как это стало известно верховной жрице Риан), когда он лежал с женщиной на ложе любви. Или нелюбви. Жрица это тоже знала каким-то сверхъестественным образом. Он чувствовал себя поразительно открытым и беззащитным перед ее слепотой в лесу той ночью и не слишком гордился потом тем, что она в нем увидела. Он гадал, достаточно ли глубоко мог проникнуть ее взор, каким бы образом она ни видела подобные вещи, чтобы добраться до понимания того, почему мужчины — и женщины — делали то, что они делали.

Блэз выглянул в узкое окно-бойницу. Голубая луна стояла высоко и была почти полной. Эскоран — так называли ее в Горауте, «дочь бога», но здесь голубую луну назвали Рианнон в честь своей богини. В таких именах заключалась сила, выбор союзника. Но луна оставалась той же, как бы люди ее ни называли, и заливала тем же странным, ускользающим светом местность к востоку от замка.

Бледная Видонна — которая повсюду носила одинаковое имя — взойдет еще не скоро. Если кто-нибудь действительно предпримет вылазку снаружи, карабкаясь через окно, то он должен сделать это очень скоро, пока тени еще темные и голубая луна плывет по небу одна. Ночь была теплой. И Блэз порадовался за Ирнана, стоящего снаружи. Крайне маловероятно, чтобы человек в здравом уме предпринял попытку забраться по внешней стене замка ради того, чтобы соблазнить женщину, но раз уж им поручили сторожить, то нужно делать это как следует. Блэз еще мальчишкой так относился к своим поручениям, и ничто во взрослой жизни не дало ему повода изменить свое отношение к службе.

Он, конечно, не видел внизу Ирнана, но лунный свет освещал холмы в отдалении и поля, где скоро зацветет лаванда, и извилистую дорогу, поднимающуюся от них к замку. Лаванда снова заставит его вспомнить о Лусианне, если он не поостережется. Блэз решительно вернулся мыслями к непосредственной задаче, к тому месту, где он сейчас находится, к делам Бертрана де Талаира со всеми их последствиями.

В ясное ветреное утро семь дней назад, когда весна уже наступила и первые полевые цветы запестрели на солнце подобно разноцветному ковру, расстеленному для королевской особы, три всадника медленно поднимались по серпантину тропы к воротам замка. С бастионов фальшиво протрубил рог, решетку ворот подняли с опасной поспешностью, чуть не искалечив человека у лебедки, и Блэз вместе с коранами и большей частью обитателей замка вышел во двор. Маллин и Соресина, надевшие роскошные украшения и одежды, выехали навстречу, чтобы с почетом встретить прибывшее трио. (Блэзу случайно стало известно, как дорого стоят здесь такие одежды, например наряд из парчи с золотой нитью, отделанный мехом.)

Блэз увидел коней — двух вороных и серого. Престарелый жонглер с уже знакомыми ему теперь арфой и лютней ехал на одном из черных; широкоплечий коран средних лет сидел на сером коне с непринужденностью человека, много лет проведшего в седле. Между ними двумя, с не прикрытой от солнца и ветра головой, одетый в скромный коричневый костюм без какой-либо отделки, на великолепном рослом жеребце ехал герцог Бертран де Талаир, прибывший с визитом — совершенно необъяснимым — к потрясенным такой честью молодым барону и баронессе Бауд.

Когда эта маленькая группа вступила во двор замка, Блэз, с откровенным любопытством разглядывавший их, увидел, что де Талаир — человек роста немного выше среднего, с худым насмешливым лицом, гладко выбритым по моде Арбонны. Ему уже почти сорок пять лет, как Блэз узнал от коранов, но он выглядел моложе. Его глаза были действительно такими голубыми, как передавали сплетни: даже на большом расстоянии их цвет приводил в замешательство. На его правой щеке выделялся шрам, а волосы он стриг не по моде коротко, поэтому все видели, что верхняя часть правого уха у него отсутствует.

Кажется, половина всех людей на свете знала о том, как он заработал эти раны и что, в свою очередь, сделал с наемным убийцей из Портеццы, который их нанес. Блэз случайно был знаком с сыном этого человека. Они вместе служили в Гётцланде один сезон два года назад.

По мере развития событий в следующие часы и дни, Блэзу быстро стало ясно, что у герцога имелось по крайней мере три причины для приезда сюда. Одной, очевидно, был Маллин, и предпринимались многосторонние и далеко идущие попытки привлечь молодого честолюбивого барона на сторону Бертрана в его давней борьбе с Уртэ де Миравалем с целью добиться преимущества в западной части Арбонны, если не во всей стране в целом. Собственно говоря, обо всем этом Ирнан и Маффур догадывались задолго до прибытия герцога.

Второй приманкой для Бертрана, почти столь же очевидной, была Соресина. Эн Бертран де Талаир, который никогда не был женат, хотя за много лет его имя связывали с огромным числом женщин в нескольких странах, по-видимому, испытывал почти непреодолимую потребность лично познакомиться с чарами любой знаменитой красавицы. Стихи Эврарда Люссанского если и не достигли большего, то явно подогрели любопытство герцога.

Даже Блэз, которому Соресина не нравилась, вынужден был признать, что она в последнее время выглядит великолепно, словно прославление Эврардом ее чар каким-то образом прибавило соблазнительности ее телу и глубины ее темным сверкающим глазам, чтобы она могла в реальной жизни сравняться с изысканным образом героини его стихов. Как бы то ни было, в юной баронессе замка Бауд в ту неделю появилось нечто такое, от чего дух захватывало, и даже те мужчины, которые уже давно жили рядом с ней, начали оборачиваться на звук ее звонкого голоса и смеха в дальней комнате, теряя нить своих мыслей.

Блэз уделил бы больше времени размышлениям о том, как Бертран де Талаир собирается совместить стремление завести дружбу с Маллином де Баудом с не менее горячим желанием покорить супругу барона, но быстро понял, что третья причина приезда к ним герцога — это он сам.

В первый же вечер, после самого изысканного и дорогостоящего пиршества, какое когда-либо устраивали в замке Бауд — к супу даже подали ложки, а не привычные ломти хлеба, — Бертран де Талаир, непринужденно расположившись в кресле рядом с хозяином и хозяйкой, почти целый час слушал, как Рамир, его жонглер уже более двух десятков лет, исполняет его собственные сочинения. Неясно, чье именно искусство стало тому причиной, жонглера или Бертрана, но даже Блэз, всегда относившийся с предубеждением к музицированию, был вынужден признаться себе, что в ту ночь они слушали произведения совсем иного порядка, чем песни Эврарда Люссанского, который первым познакомил его с трубадурами Арбонны.

Все равно Блэз находил сочинение стихов глупым, почти смехотворным времяпрепровождением для дворянина. Что касается Эврарда и ему подобных, возможно, это можно понять, если проявить терпимость: здесь, в Арбонне, поэзия и музыка служат уникальным средством для мужчин и даже женщин, которые иначе не могут получить доступ к славе, или умеренному достатку, или в высшее общество. Но Бертран де Талаир был совсем в другом положении: какую пользу могли принести эти стихи и время, потраченное на их сочинение, сеньору, пользующемуся славой одного из самых великих воинов шести стран?

Этот вопрос все еще беспокоил Блэза, несмотря на то что он позволил себе выпить лишнюю чашу вина, когда увидел, как де Талаир наклонился вперед, поставил свой бокал с вином и что-то прошептал на ухо Соресине, отчего та густо покраснела. Затем Бертран встал, и жонглер Рамир, который явно ждал этого движения, аккуратно поднялся с табурета, на котором сидел, пока играл, и протянул Бертрану свою арфу, когда тот сошел с возвышения. Герцог непрерывно пил весь вечер, но это на нем никак не сказывалось.

— Он сам собирается петь для нас, — взволнованно прошептал Маффур на ухо Блэзу. — Это редкость! Очень большая честь!

По залу пронесся полный предвкушения ропот — очевидно, остальные тоже это осознали. Блэз скорчил гримасу и свысока взглянул на Маффура: негоже боевому корану приходить в такое волнение по такому тривиальному поводу! Но, взглянув на Ирнана, сидящего рядом с Маффуром, он отметил, что даже старший коран, обычно такой невозмутимый и флегматичный, смотрит на герцога с восторгом. Вздохнув и еще раз подумав о том, какая это безнадежно странная страна, Блэз снова повернулся к столу на помосте. Бертран де Талаир устроился на высоком табурете перед ним. «Еще одна любовная песнь», — подумал Блэз. Ведь он целый сезон прожил рядом с Эврардом и заметил взгляды, которыми уже начали обмениваться хозяйка и ее благородный гость за столом. Но оказалось, что он ошибся.

Вместо этого Бертран де Талаир спел им в зале замка в горах, в самом начале лета, среди свечей и драгоценностей, шелков и золота, аромата первых цветов лаванды в вазах на столах — о войне.

О войне и смерти, топорах и мечах, о булавах, звенящих о железо, ржании коней, криках людей, зарождающихся снежных вихрях, клубах пара изо рта в обжигающе холодном воздухе севера, о закате гаснущего красного солнца и холодном бледном свете Видонны, встающей над полем смерти на востоке.

И Блэз знал это поле.

Он на нем сражался и чуть не погиб. Далеко на юге, здесь, в управляемой и создаваемой женщинами Арбонне, Бертран де Талаир спел им о битве у Иерсенского моста, когда король Дуергар Гораутский отразил вторжение из Валенсы в последней в том году битве.

В действительности то было последнее сражение в долгой войне, так как сын Дуергара Адемар, и король Валенсы Дауфриди подписали договор о мире в конце следующей зимы и этим положили конец войне, которая длилась столько, сколько прожил Блэз. Теперь, подавшись вперед, стиснув в руке свой кубок, Блэз Гораутский слушал звучные аккорды, которые Бертран извлекал из своей арфы, подобные волнам битвы, и чистый низкий голос певца, бросивший неумолимое обвинение в конце этой песни:

Позор Горауту, который был весной

И королем младым, и свитой предан.

О, горе тем, чьи сыновья погибли,

О, горечь воинов, что победили в схватке,

Чтобы увидеть, как и мужества плоды

Под ноги бросили и растоптали.

Позорный мир, позорный договор,

Подписанный с Валенсой Адемаром.

Где настоящие наследники погибших

На стылом поле том за доблестный Гораут?

Зачем они мечи вложили в ножны,

Завоевав напрасную победу?

И что за человек посмел над свежею отцовскою могилой

Разрушить росчерком пера мечту о славе?

Какой король бежал бы с поля брани,

Как низкий и трусливый Дауфриди?

Валенсы и Гораута мужи куда ушли, когда утихла битва,

И куплен мир был слабым королем и сыном,

Который род свой древний опозорил?

Отзвучало эхо последнего аккорда, и Бертран де Талаир закончил песнь. В зале воцарилась полная тишина; это была совершенно другая реакция, в отличие от благодарного смеха и аплодисментов, которыми приветствовали предыдущие песни жонглера о любви и весне.

В этой тишине Блэз Гораутский остро ощутил тяжелые удары своего сердца, продолжающего биться в ритме резких аккордов герцога. Люди, которых он знал всю жизнь, погибли на том поле у Иерсенского моста. Блэз беспомощно стоял всего в двадцати шагах, отрезанный грудой окоченевших тел, когда Дуергар, его король, рухнул с коня со стрелой в глазнице, выкрикнув имя бога в предсмертной агонии, и его голос вознесся над полем битвы.

Пять месяцев спустя сын Дуергара Адемар, нынешний король Гораута, и Гальберт, его первый советник, верховный старейшина Коранноса, заключили договор о мире в обмен на заложников, золото и брак с дочерью короля Дауфриди, когда та достигнет брачного возраста. По этому договору Валенсе отошли все северные земли Гораута до самой границы по реке Иерсен. Те самые поля и деревни, которые Дауфриди и его воины не смогли взять своими мечами за три десятка лет войны, они получили несколько месяцев спустя при помощи сладких речей и лукавой дипломатии нанятых ими переговорщиков из Аримонды.

Вскоре после этого Блэз Гораутский покинул дом и отправился в путешествие по странам, которое привело его в этот зал в Арбонне через год после заключения того договора.

Из состояния задумчивости он вышел рывком, с тревогой осознав, что Бертран де Талаир, который едва кивнул ему, когда Блэза в первый раз представили ему утром, теперь смотрит на него в упор через зал с низкого табурета, на котором сидел, изящно вытянув одну ногу. Блэз расправил плечи и ответил ему таким же взглядом в упор, радуясь тому, что борода позволяет хоть как-то скрыть дрожащие губы. Ему не хотелось бы именно сейчас выдавать свои мысли.

Эн Бертран тихонько пробежал пальцами по струнам арфы. Звуки, хрупкие, как стекло, нежные, как цветы на столах, повисли в тишине зала. Так же тихо, хотя и очень ясно, герцог Талаир произнес:

— Как ты думаешь, северянин? Как долго продержится этот твой мир?

При этих словах Блэзу кое-что стало ясно, но одновременно возникли новые загадки. Он осторожно перевел дыхание, сознавая, что все в огромном зале смотрят на него. Глаза Бертрана при свете факелов были невероятного голубого цвета; его широкий рот кривился в иронической усмешке.

— Это не мой мир, — ответил Блэз, таким небрежным тоном, на какой был способен.

— Я так и думал, — быстро сказал Бертран, с ноткой удовлетворения в голосе, словно узнал больше, чем Блэз хотел ему сказать. — Я так и думал, что ты приехал сюда не ради любви к нашей музыке или даже к нашим дамам, как они ни прекрасны.

Произнося эти слова, он на мгновение перевел взгляд и послал улыбку — внезапно переставшую быть насмешливой — в сторону стола на помосте и единственной сидящей там женщины. Его длинные пальцы еще раз пробежали по струнам арфы. Через мгновение герцог Талаир снова запел, на этот раз именно такую песню, какой ожидал от него Блэз. Но что-то уже изменилось для Блэза, и не только настроение вечера, и он не знал, как на этот раз воспринимать написанную сеньором из Арбонны песнь о славе, которую надо добыть ради прекрасных женских черных глаз.

На следующий день кораны Бауда устроили показательный бой на поле возле селения у замка. Они метали копья в качающееся хитроумное приспособление из дерева, которое — как было принято повсеместно — напоминало призрака из детских сказок о привидениях, с выбеленным лицом и черными, как смоль, волосами. Маллин объявил этот день праздничным, чтобы жители деревни могли не работать в полях, а вместе с людьми из замка подбадривать криками воинов. Блэз, решивший не выказывать излишнего одобрения обучаемым им воинам, постарался и сам показать свое мастерство, но не слишком явно. Во время трех-четырех подходов, в которых он участвовал, он, как положено, завалил чучело назад на его подставке, вонзив копье в небольшой щит, служивший мишенью. В четвертый раз он сделал вид, что промахнулся, но лишь чуть-чуть, так что его хитроумно сделанный противник не повернулся вокруг своей оси, как было задумано, и не нанес ему удар своим деревянным мечом по затылку, когда Блэз проносился мимо. Одно дело не слишком себя выпячивать в подобном представлении, а другое — быть сбитым с коня на пыльную землю. В Горауте, вспомнил Блэз, некоторые подобные чучела снабжали настоящими мечами, из железа, а не из дерева. Некоторые из тренировавшихся вместе с Блэзом в те дни получили серьезные раны, что, конечно, способствовало стремлению молодых людей сосредоточиться на изучении боевых искусств. Здесь, в Арбонне, просто было слишком много отвлекающих моментов, слишком много других, менее суровых вещей, которые полагалось знать и о которых должен был думать мужчина.

Но когда очередь дошла до состязания лучников и кузен Бертрана Валери присоединился к ним у мишеней, Блэз вынужден был уныло признать, что не встречал на севере лучника, включая даже его друга Рюделя в Портецце, который мог бы соперничать в стрельбе с этим человеком, как бы ни отвлекала Арбонна от учений и боевых искусств. Блэз смог состязаться с Валери Талаирским на расстоянии сорока шагов, и Ирнан не уступал им обойм. Они оба не уступили гостю и на дистанции в шестьдесят шагов, к явному удовольствию Маллина, но когда мишени отодвинули еще дальше под громкие крики веселящейся толпы, на восемьдесят шагов, для Валери, уже совсем не молодого человека, казалось, новое расстояние не играло никакой роли. Он по-прежнему всаживал стрелу за стрелой в красное пятно, метко целясь и плавно спуская тетиву. Блэз был доволен уже тем, что его стрелы хотя бы попадали в мишень, а Ирнану, который корчил свирепые рожи, даже этого не удавалось добиться. У Блэза возникло подозрение, что кузен Бертрана стрелял бы не хуже и на сотню шагов, если бы захотел, но Валери был слишком вежлив, чтобы предложить такую дистанцию, и на этом показательные выступления закончилась, и всех троих наградили аплодисментами.

На следующий день они охотились. Соресина, одетая в зеленые и коричневые одежды, словно лесная фея из легенды, в первый раз опробовала нового сокола, и, к ее очень мило выраженному восторгу, эта птица настигла упитанного зайца на высокогорных лугах к северу от замка. Позже загонщики подняли на крыло множество громко хлопающих крыльями корфов и перепелов. Блэз, знакомый с неписаными правилами охоты в подобной компании, не стрелял, пока не убеждался, что Маллин или герцог не целятся в ту же птицу. Он подождал, пока оба сеньора убили по несколько птиц, а потом позволил себе в самом конце сбить парочку двумя быстрыми стрелами, выпущенными против солнца.

На третью ночь разразилась буря. Такого рода бедствия часто случаются в горных районах летом. Молнии пронзали небо, словно белые копья Коранноса, а вслед за ними раздался громовой голос бога, и полил ливень. Ветер дико завывал, как привидение вокруг каменных стен замка, сотрясал оконные рамы, словно хотел прорваться внутрь. Однако в большом зале Бауда зажгли камины и факелы, а стены и окна были сильнее ветра и дождя. Жонглер Рамир снова пел для них, и Блэз даже вынужден был признать, что бывают такие случаи, как этот, когда музыка и приятная компания действительно кое-чего стоят. Он подумал о людях в селениях вокруг замка, в их убогих деревянных домишках, а потом о пастухах в горах вместе с отарами, которых хлещет дождь. Рано ложась спать в эту бурную ночь, он натянул до подбородка клетчатое одеяло и вознес благодарность Коранносу за эти небольшие радости жизни.

Утро после бури выдалось прохладным и все еще ветреным, словно эта ночь отодвинула назад начало лета. Бертран и Валери настояли на том, чтобы присоединиться к людям из замка Бауд, отправиться в горы и выполнить неблагодарную, мокрую, но необходимую работу: разыскать и вернуть овец барона, отбившихся от отары во время бури. Овцы и их шерсть являлись экономической основой любых надежд Маллина де Бауда, и его коранам не разрешалось тешить себя иллюзиями, будто они выше любых трудов, имеющих к этому отношение.

До верхних пастбищ надо было ехать круто в гору два часа, и большая часть дня ушла на тяжелую, иногда опасную работу. В конце дня Блэз по причинам, которые казались ему вполне вескими, сыпал проклятиями, неуклюже выбираясь из скользкой расселины с мокрым дрожащим ягненком на руках. Внезапно он увидел перед собой Бертрана де Талаира, который лежал в траве, удобно прислонившись спиной к стволу оливы. Больше никого вокруг не было.

— Лучше опусти малышку на землю, пока она всего тебя не обдула, — весело посоветовал герцог. — У меня есть фляга с бренди из Аримонды, если тебя это устроит.

— Она уже меня обдула, — кисло ответил Блэз, отпуская блеющего ягненка на ровную землю. — И спасибо, но не надо, мне лучше работается на ясную голову.

— Работа закончена. По словам вашего рыжего корана — Ирнан, так его зовут? — осталось еще три-четыре овцы, которые каким-то образом забрались на эту гряду, а потом спустились в долину к югу от нас, но пастухи сами с ними справятся. — Он протянул флягу. Блэз со вздохом присел на корточки рядом с деревом и взял флягу. Это было не просто бренди из Аримонды, ему хватило одного глотка, чтобы это понять. Он облизнулся и вопросительно поднял брови.

— Ты носишь во фляге сегвиньяк, отправляясь за овцами в горы?

Умное, до странности моложавое лицо Бертрана де Талаира расплылось в улыбке.

— Вижу, ты разбираешься в хорошем бренди, — тихо сказал он с обманчивым спокойствием. — Следующие вопросы — как и почему? Ты очень стараешься выглядеть просто еще одним молодым наемником, умелым мастером меча и лука, которого можно нанять на службу, как половину мужчин из Гётцланда. Однако я наблюдал за тобой во время охоты. Ты ничего не подстрелил до самого конца, несмотря на полдесятка явных возможностей для человека, который умеет попасть в цель в восьмидесяти шагов. Ты слишком старался не показать своего превосходства ни Маллину де Бауду, ни мне. Знаешь, о чем это мне говорит, северянин?

— Не имею представления, — ответил Блэз.

— Имеешь. Это говорит о том, что у тебя есть опыт жизни при дворе. Ты не собираешься сказать мне, кто ты такой, северянин?

Старательно сохраняя невозмутимое выражение лица, Блэз вернул красивую флягу и удобнее устроился на траве, пытаясь выиграть время. Рядом с ними довольный ягненок щипал травку, забыв, как в ужасе блеял всего несколько минут назад. Несмотря на настойчивый колокол тревоги, который звенел у Блэза в голове, призывая к осторожности, он был заинтригован, и его даже немного забавляла прямота герцога.

— Не собираюсь, — честно ответил он, — но я в прошлом навестил немало дворов как в Гётцланде, так и в Портецце. Но мне и правда интересно, почему для тебя имеет значение, кто я такой.

— Это очень просто, — сказал де Талаир. — Я хочу тебя нанять и предпочитаю знать биографию людей, которые на меня работают.

Для Блэза все это было слишком быстро во многих смыслах, он не поспевал.

— Меня уже наняли, — возразил он. — Помнишь? Маллин де Бауд, тот парень, барон из Арбонны. Хорошенькая жена.

Бертран громко расхохотался. Ягненок поднял голову и несколько мгновений смотрел на них, затем вернулся к своему занятию.

— В самом деле, — сказал герцог, — ты опровергаешь репутацию своей страны подобными шутками: все знают, что у гораутцев отсутствует чувство юмора.

Блэз позволил себе слабо улыбнуться.

— То же самое мы говорим у себя дома о гётцландерах. Валенсийцы пахнут рыбой и пивом, портезийцы всегда лгут, а мужчины Аримонды спят в основном друг с другом.

— А что говорят у вас дома насчет Арбонны? — тихо спросил Бертран де Талаир.

Блэз покачал головой.

— Я уже давно не был дома, — ответил он, уходя от ответа.

— Месяца четыре, — сказал де Талаир. — Это я проверил. Не так уж давно. Так что там говорят? — Его пальцы слабо сжимали флягу. Вечернее солнце блестело на его коротких каштановых волосах. Он уже не улыбался.

И Блэз тоже. Он ответил на откровенный взгляд голубых глаз таким же откровенным взглядом. Спустя долгую минуту он произнес в тишине высокогорного луга:

— Говорят, что вами правят женщины. Что вами всегда правили женщины. И что Тавернель в устье реки Арбонны имеет самую чудесную естественную гавань в мире для кораблей и торговли.

— А Адемар Гораутский, увы, не имеет никакой защищенной морской гавани, так как граничит на севере с Валенсой и женоподобной Арбонной на юге. Несчастный король. Зачем ты здесь, Блэз Гораутский?

— Хочу разбогатеть. Никакой тайны, как бы тебе этого ни хотелось.

— Вряд ли можно разбогатеть, гоняясь за овцами мелкого барона по этим горам.

Блэз улыбнулся.

— Это только начало, — ответил он. — Первый контракт, который мне предложили. Возможность лучше изучить ваш язык, посмотреть, что еще подвернется. Есть свои причины, почему мне полезно было покинуть на время города Портеццы.

— Твои собственные причины? Или Адемара Гораутского? Не скрывается ли случайно под этой бородой шпион, мой зеленоглазый друг с севера?

Всегда существовала возможность услышать это. Блэз удивился тому, насколько он спокоен теперь, когда обвинение предъявлено открыто. Он протянул руку, и де Талаир снова отдал ему флягу с бренди. Блэз сделал еще один короткий глоток и вытер рот тыльной стороной ладони; сегвиньяк был и в самом деле необычайно хорош.

— В самом деле. Очень важную информацию можно собрать здесь, — сказал он, по какой-то необъяснимой причине к нему вернулось хорошее настроение. — Я уверен, Адемар щедро заплатит за точное количество овец в этих горах.

Бертран де Талаир снова улыбнулся и сменил позу, теперь он опирался на локоть, вытянув перед собой ноги в сапогах.

— Это могло быть всего лишь началом, как ты сказал. Чтобы втереться к нам в доверие.

— И поэтому я заставил тебя предложить мне место. Ты слишком высокого обо мне мнения.

— Возможно, — согласился де Талаир. — Сколько тебе платит Маллин?

Блэз назвал цифру. Герцог равнодушно пожал плечами.

— Удваиваю эту сумму. Когда сможешь приступить?

— Мне заплатили за две недели вперед, считая от этого дня.

— Хорошо. Жду тебя в Талаире через три дня после этого.

Блэз поднял ладонь:

— Внесем ясность с самого начала. То же самое я сказал эну Маллину де Бауду. Я — наемник, а не вассал. Никаких клятв.

На лице Бертрана снова появилась та же ленивая, насмешливая улыбка.

— Конечно. Мне бы и в голову не пришло просить тебя давать клятвы. Интересно только, что ты будешь делать, если Адемар двинется на юг? Прикончишь меня во сне? Может быть, ты не только шпион, но еще и убийца?

Собственно говоря, этот выпад был слишком опасно близок к истине. Блэз внезапно подумал о верховной жрице Риан на ее острове в море. Он посмотрел на свои руки, вспоминая Рюделя, безлунную ночь в Фаэнне, в Портецце, дворцовый сад в этом опасном городе, светлячков, аромат апельсинов, кинжал в своей руке.

Он медленно покачал головой, вернувшись в мыслях назад, в Арбонну, на это высокогорное плато, к этому опасно проницательному человеку, который сейчас смотрел на него в упор своими яркими голубыми глазами.

— Я не давал клятвы верности Адемару, как не буду давать ее и тебе, — осторожно ответил Блэз Бертрану де Талаиру. Он поколебался: — Ты и правда думаешь, что он может двинуться на юг?

— Может? Во имя святой Риан, зачем же иначе он заключил мир с Валенсой, который я изо всех сил стараюсь разрушить своими песнями? Ты сам это сказал: в Арбонне правит женщина. Наш правитель умер, в Барбентайне правит женщина, законного наследника не видно, есть виноградники, пашни и великолепный порт. Мужчины, которые целый день ничего не делают, только сочиняют песни и мечтают, словно зеленые юнцы, о прохладной женской ладони на своем лбу ночью… конечно, Адемар собирается напасть на нас.

Блэз почувствовал, как исчезает его хорошее настроение. Эти слова прогнали приятную усталость после тяжелого дневного труда, как ветер с гор сдувает прочь облака.

— Почему ты меня тогда нанимаешь? — спросил он. — Зачем тебе рисковать?

— Я люблю рисковать, — ответил Бертран де Талаир почти с сожалением. — Боюсь, что это грех. — Верховная жрица, вспомнил Блэз, сказала что-то очень похожее.

Бертран снова сменил позу — теперь он сел прямо — и выпил остаток сегвиньяка из фляги, перед тем как заткнуть ее пробкой.

— Может быть, в конце концов мы тебе понравимся больше, чем ты думаешь. Может быть, мы тебе найдем здесь, внизу, жену. Может, даже научим тебя петь. Дело в том, что у меня этой весной убили одного из людей, а хороших воинов найти сложно, и я подозреваю, что тебе это известно. Провести успешный рейд на остров Риан через такое короткое время после того, как ты здесь появился, — немалое достижение.

— Откуда тебе это известно?

Бертран снова улыбнулся, но на этот раз без насмешки; у Блэза возникло странное ощущение, будто он способен понять, что может сделать эта улыбка с женщиной, которую герцог хочет обворожить.

— Любой может убить на охоте корфа, — продолжал де Талаир, как будто Блэз ничего не говорил. — Мне нужен человек, который понимает, когда не надо его убивать. Даже если он не хочет рассказать мне, откуда он это знает и кто он такой. — Он впервые заколебался, отвел взгляд от Блэза и стал смотреть на запад, в направлении гор и Аримонды за ними. — Кроме того, ты почему-то заставил меня в последние дни вспомнить о моем сыне. Не спрашивай меня, почему. Он умер еще в младенчестве.

Бертран внезапно встал. Блэз сделал то же самое, теперь уже всерьез сбитый с толку.

— Я не знал, что ты был женат, — заметил он.

— Я не был женат, — небрежно ответил Бертран. — Ты считаешь, пора? — К нему вернулась сардоническая, отстраняющая улыбка. — Завести жену, чтобы согревать по ночам мои старые кости, детей, чтобы радовать сердце на склоне лет? Какая заманчивая мысль. Обсудим ее по дороге вниз?

Произнося это, он шагал к своему коню, и Блэз поневоле последовал его примеру. Уже похолодало на этой продуваемой ветром высоте, солнце скрылось за серой массой быстро бегущих облаков. Блэз с опозданием вспомнил о ягненке, оглянулся и увидел, что ягненок идет за ними. Они вскочили в седла и тронулись в путь. С гребня горы они увидели Маллина и остальных, которые собрались восточнее и ниже. Бертран коротко помахал им, и они двинулись вниз. В отдалении, за лугом и лесом, виднелся замок, а за ним уже в тени лежали поля лаванды.

По дороге вниз, пока они не присоединились к остальным, тема их беседы, которую предпочел Бертран де Талаир, не имела никакого отношения ни к супружеским радостям, запоздалым или любым другим, ни к утешениям малоподвижной старости.

И теперь, что было удивительно или вполне предсказуемо, в зависимости от того, как смотреть на вещи, из-за поворота лестницы ниже оконной ниши, где дежурил Блэз, показался ничем не заслоненный огонек свечи. «Никакой попытки скрыться», — мрачно подумал Блэз. Он слышал тихий звук шагов вверх по ступенькам. Как и было обещано, хотя Блэз и не поверил герцогу на склоне горы.

— Я так и думал, что тебя поставят сторожить комнаты баронессы в последнюю ночь. Я бы все равно не пошел наверх раньше… иначе будет слишком много осложнений, а это не совсем порядочно.

— Нет, — сказал Бертран де Талаир во время того спуска по холодному склону. — Я подожду до конца, так всегда лучше. Полагаю я могу рассчитывать на твою сдержанность?

Долгое мгновение Блэзу пришлось бороться со своим гневом, стараться подавить его. Отвечая, он изо всех сил пытался говорить таким же небрежным тоном, как и герцог:

— Я бы посоветовал ни на что подобное не рассчитывать. Я принял твое предложение поступить на службу, но она начнется только через две недели. Пока же мне платит Маллин де Бауд, и тебе рекомендуется это помнить.

— Какая преданность! — пробормотал де Талаир, глядя прямо перед собой.

Блэз покачал головой.

— Профессионализм, — ответил он, сдерживая свой гнев. — Я ничего не буду стоить на рынке воинов, если меня будут считать двуличным.

— Совсем не обязательно. Репутация никак не может пострадать из-за темной лестницы и из-за того, о чем будем знать только мы двое. — Тон де Талаира был спокойным и серьезным. — Скажи мне, северянин, ты станешь навязывать собственные ценности всем мужчинам и женщинам, которых встретишь?

— Вряд ли. Но боюсь, я буду навязывать их самому себе.

Тут герцог бросил на него взгляд и улыбнулся.

— Тогда, вероятно, у нас состоится интересная встреча через несколько ночей, считая от нынешней. — Он снова помахал рукой вниз Маллину де Бауду и пришпорил коня, чтобы присоединиться к барону и его людям, с которыми проскакал остаток пути до замка.

И теперь он здесь и даже не делает попыток обмануть или скрыться. Блэз встал и шагнул из оконной ниши на лестницу. Проверил перевязь своего меча и кинжал и стал ждать, широко расставив ноги для равновесия. Из-за поворота лестницы показался огонек, он постепенно становился все ярче, а потом Блэз увидел свечу. Вслед за ним, вступив в пределы света, появился Бертран де Талаир в темно-желтой с черным одежде и белой сорочке, открытой у ворота.

— Я пришел, — тихо проговорил герцог, улыбаясь из-за пламени свечи, — на эту интересную встречу.

— Не со мной, — мрачно отозвался Блэз.

— Ну, нет, не совсем с тобой. Полагаю, ни один из нас не страдает грехом аримондцев. Я подумал, что будет забавно узнать, не повезет ли мне в комнате наверху лестницы больше, чем этому бедняге Эврарду некоторое время назад.

Блэз покачал головой:

— Там, в горах, я говорил серьезно. Я не стану осуждать тебя и баронессу тоже. Я — наемник, здесь и в других местах мира. В данный момент эн Маллин де Бауд платит мне за то, чтобы я охранял эту лестницу. Прошу тебя повернуться и спуститься вниз, пока положение не стало неприятным.

— Спуститься? — переспросил Бертран, взмахнув свечой. — И потратить впустую целый час трудов над своей внешностью и несколько дней предвкушения того, что могло бы случиться сегодня ночью? Полагаю, ты слишком молод, чтобы это понять. Но смею сказать, что тебе придется выучить свой урок или запомнить его. Выслушай меня, северянин: мужчину можно остановить в подобных делах, даже меня можно остановить, какие бы слухи об обратном до тебя ни доходили, но женщина с характером сделает то, что хочет сделать, даже в Горауте, и особенно в Арбонне. — С этими словами он поднял свечу выше, осветив их обоих оранжевым светом.

Блэз осознал факт этого очень яркого освещения за секунду до того, как услышал шорох одежды у себя за спиной. Он с опозданием обернулся и открыл рот, чтобы закричать, но тут получил удар в висок, достаточно сильный, чтобы заставить его отшатнуться назад к подоконнику, на секунду потеряв ориентацию. И этой секунды, конечно, оказалось более чем достаточно для Бертрана де Талаира. Он прыгнул вверх на три ступеньки, разделяющие их, с кинжалом в одной руке, который он держал за лезвие, и со свечой в другой.

— Трудно, — шепнул герцог на ухо Блэзу, — крайне трудно защитить тех, кто не хочет, чтобы их защищали. Запомни этот урок, северянин.

Он надушился какими-то духами, а его дыхание пахло мятой. Затуманенным взором и сквозь волну головокружения Блэз успел увидеть за его спиной женщину на ступеньках лестницы. Ее длинные русые волосы были распущены и струились вниз по спине. Ее ночное одеяние было из шелка, и при свете свечи и луны в бойнице Блэз увидел, что оно белое, как одеяние невесты, воплощение невинности. Это все, что ему удалось увидеть: у него не было возможности узнать больше, шевельнуться или крикнуть, потому что рукоять кинжала Бертрана де Талаира опустилась на его затылок и нанесла точно рассчитанный, сильный удар, и Блэз перестал видеть лунный свет, белые одежды и ощущать боль.

Когда он очнулся, то лежал на каменном полу в нише окна, привалившись спиной к одной из скамеек. Он со стоном повернулся и выглянул в окно. Убывающий диск бледной Видонны стоял высоко в окне, заливая своим серебристым светом ночное небо. Облака уплыли, он видел вокруг луны бледные звезды.

Блэз поднял руку и осторожно потрогал голову. В течение ближайших нескольких дней у него будет собственное яйцо корфа на затылке и вдобавок огромный синяк за правым ухом выше линии волос. Он снова застонал и в ту же секунду понял, что он не один.

— Сегвиньяк стоит на скамье прямо над тобой, — тихо произнес Бертран де Талаир. — Осторожно, я оставил флягу открытой.

Герцог сидел по другую сторону лестничной площадки, прислонясь спиной к внутренней стенке на том же уровне, что и Блэз. Лунный свет, льющийся в окно, падал на его измятую одежду и растрепанные волосы. Голубые глаза смотрели ясно, как всегда, но Бертран выглядел сейчас постаревшим. В уголках глаз появились морщинки, которых Блэз раньше не замечал, а под глазами легли темные круги.

Он не придумал, что сказать или сделать, поэтому протянул руку вверх — осторожно, следуя совету, — и нащупал флягу. Сегвиньяк скользнул в горло, словно чистый, живительный огонь. Блэзу показалось, что он чувствует, как он растекается по всем его конечностям, возрождая жизнь в руках и ногах, в каждом пальце. Но голова болела зверски. Осторожно распрямляясь — двигаться было больно, — он протянул руку через ступеньки и отдал флягу герцогу. Бертран взял ее молча и выпил.

Потом на лестнице воцарилось молчание. Блэз, борясь с болью в голове после двух ударов, пытался заставить себя ясно соображать. Он мог, конечно, сейчас закричать и поднять тревогу. Сам Маллин, вероятно, доберется до них первым, так как его комната находится дальше по коридору рядом с комнатой Соресины.

И каковы будут последствия?

Блэз вздохнул и снова взял флягу сегвиньяка, протянутую ему герцогом. Фляга слабо блеснула в лунном свете; на ней виднелся сложный узор, вероятнее всего работа мастеров из Гётцланда. Вероятно, она стоит больше месячного жалованья Блэза здесь, в Бауде.

Никакого смысла кричать уже нет, и он это знал. Соресина де Бауд предпочла сделать именно то, что хотела, как сказал Бертран. Теперь все уже кончено, и если он, Блэз, не поднимет тревогу и не разбудит замок, все закончится без каких-либо последствий для кого бы то ни было.

Его просто беспокоила бесчестность всего произошедшего, двуличность женщины и беззаботная, жадная погоня за удовольствием за счет другого человека. Он почему-то ждал от Бертрана де Талаира чего-то большего, чем этот образ увядшего соблазнителя, вкладывающего всю энергию в то, чтобы провести одну ночь со светловолосой женщиной, чужой женой.

Но он не стал поднимать шума. Бертран и Соресина рассчитывали на это, понимал он. Это его злило, эта их уверенность в том, что его поведение можно предсказать, но он не настолько сильно разозлился, чтобы передумать просто для того, чтобы им досадить. Люди гибнут, если человек уступает подобным чувствам.

Голова у него болела и сзади, и сбоку, два молота соревновались друг с другом: который доставит ему больше неприятностей. Но сегвиньяк помогал; сегвиньяк, мудро решил Блэз, вытирая рот, может помочь во многих случаях, от горя и утраты.

Он повернулся к герцогу, чтобы сказать ему об этом, но осекся, увидев лицо Бертрана и выражение на нем. Покрытое шрамами, насмешливое, аристократичное лицо трубадура, хозяина Талаира.

— Двадцать три года, — произнес Бертран де Талаир мгновение спустя, почти про себя, не отрывая глаз от луны за окном. — Я не думал, что проживу так долго. И бог знает, и милостивая Риан знает, что я пытался, но за двадцать три года ни разу не нашел женщины, которая могла бы сравниться с ней или затмить воспоминание, хотя бы на одну ночь.

Чувствуя себя безнадежно не в своей тарелке в такой ситуации, Блэз неожиданно на мгновение испытал жалость к Соресине де Бауд, с распущенными волосами и в белой шелковой ночной сорочке в комнате над ними. Не в состоянии найти никаких слов, подозревая, что любые придуманные им слова никак не будут ответом на то, что он только что услышал, он просто снова протянул руку с флягой через лестницу.

Через секунду рука эна Бертрана, унизанная кольцами, возникла перед ним в лунном свете. Де Талаир сделал длинный глоток, потом достал пробку из кармана одежды и закупорил флягу. Он медленно поднялся, почти крепко держась на ногах, и, не зажигая другой свечи, начал спускаться вниз по винтовой лестнице, не сказав больше ни слова и не оглядываясь. Он пропал из виду в темноте раньше, чем его скрыл первый поворот. Блэз слышал его тихие шаги вниз по лестнице, а потом и они тоже смолкли, и осталась только тишина, и луна, медленно плывущая мимо узкого окна.

Глава 3

Адемар, правитель Гораута, медленно отворачивается от увлекательного, хотя и крайне неаппетитного зрелища — драки перед троном между старательно изувеченным охотничьим псом и тремя кошками, которых на него натравили. Не обращая никакого внимания на полураздетую женщину, стоящую перед ним на коленях на каменном полу с его членом во рту, он, прищурив глаза, смотрит на мужчину, который только что заговорил, прервав его двойное удовольствие.

— Мы не уверены, что правильно тебя расслышали, — произносит король своим неожиданно высоким голосом. Однако этот тон его придворные хорошо научились узнавать за год с небольшим. Многие из примерно пятидесяти мужчин, собравшихся в палате для аудиенций королевского дворца в Кортиле, про себя возносят благодарность Коранносу, что не им адресован этот взгляд и этот тон. Возможно, у небольшой группы присутствующих женщин мысли другие, но женщины в Горауте ничего не значат.

С намеренной небрежностью, которая никого не обманывает, герцог Ранальд де Гарсенк, перед тем как ответить, тянется к своему кубку эля и делает большой глоток. К его чести, даже самые внимательные наблюдатели среди придворных отмечают, что рука де Гарсенка не дрожит, когда он ставит на стол тяжелый кубок. Глядя через деревянный стол на короля, он громко отвечает:

— Как я понял, вы говорили сегодня утром об Арбонне. Я только сказал, почему бы вам не жениться на этой сучке? Она вдова, у нее нет наследника, что может быть проще?

Необычайно большие, не украшенные кольцами руки короля рассеянно опускаются вниз, и сначала его пальцы зарываются в длинные черные волосы, а затем ненадолго охватывают беспрестанно работающее горло девушки, стоящей перед ним на коленях. Но он на нее не смотрит. Старый пес уже свалился; он лежит на боку, прерывисто дыша, кровь течет из его многочисленных ран. Кошки, которых пять дней морили голодом, начинают жадно поедать его. Глядя на это, Адемар слабо улыбается, но тут же с отвращением машет рукой, когда кишки пса вываливаются на пол. По его жесту подбегают слуги, хватают всех четырех животных и выносят их из комнаты. Кошки, обезумевшие от голода, пронзительно визжат, так что их слышно даже после того, как двери в дальнем конце закрылись. Остается запах крови и мокрой шерсти, смешанный с едким дымом от очагов и кислой вонью разлитого пива на столах, за которыми по древнему обычаю высшим вельможам Гораута дозволено сидеть и пить в присутствии их повелителя.

Их повелитель как раз в это мгновение закрывает глаза. Его крупное, хорошо сложенное тело замирает, и на светлокожем, украшенном пышной бородой лице мелькает выражение радостного удивления. В зале повисает неловкое молчание, и придворные принимаются разглядывать свои ногти или темные балки потолка. Адемар со вздохом откидывается на спинку трона. Он снова открывает глаза и бросает взгляд, как делает всегда, когда эта забава достигает своего пика, на женщин своего двора, сгрудившихся у окна слева от трона. Более скромные старательно смотрят вниз или в сторону. Одна-две явно испытывают неловкость. Одна-две других тоже покраснели, но, кажется, по другой причине, а есть такие, которые смело отвечают на взгляд Адемара. Заслоняя нижнюю часть туловища короля своим телом, женщина, стоящая на коленях, старательно поправляет его штаны и лосины, и только потом поднимает голову, испрашивая разрешения удалиться.

Обмякший на троне Адемар Гораутский в первый раз опускает на нее взгляд. Лениво проводит пальцем по ее губам, очерчивая их контур. Улыбается той же слабой улыбкой, что и раньше.

— Займись герцогом Гарсенкским, — говорит он. — Бывший первый рыцарь моего отца, кажется, остро нуждается в услугах умелой женщины.

Девушка с невозмутимым лицом поднимается и грациозно идет через зал к человеку, который прервал развлечение короля несколько минут назад. По комнате проносится волна грубого смеха; Адемар ухмыляется, услышав его. Одна из женщин внезапно отворачивается и смотрит в окно, на пейзаж, окутанный серым туманом. Адемар Гораутский это замечает. Он многое замечает, как уже успели понять придворные за время его короткого правления.

— Госпожа Розала, — говорит король, — не отворачивайтесь от нас. Мы жаждем видеть солнечное сияние вашего личика в столь пасмурный день, как сегодня. И, возможно, вашему мужу понравится, если вы научитесь чему-то новому, пока будете смотреть.

Женщина по имени Розала, высокая, светловолосая и с заметно округлившимся животом, медлит мгновение, прежде чем подчиниться приказу повернуться снова лицом к залу. Она чопорно кивает головой в ответ на слова короля, но молчит. Девушка уже успела скользнуть под длинный стол и устраивается перед герцогом Ранальдом де Гарсенком. Герцог внезапно заливается краской. Он избегает смотреть в ту сторону зала, где среди других женщин стоит его жена. Несколько менее знатных придворных, с глазами, горящими насмешкой и злорадством, подошли и встали у него за плечами, глядя вниз и изо всех сил демонстрируя свой интерес к тому, что происходит под столом. Подобные забавы король устраивал и прежде, но никогда еще с сеньором столь высокого ранга. То, что он может поступить так с человеком, который когда-то был первым рыцарем короля Гораута, пусть даже много лет назад, является доказательством могущества Адемара, или страха, который он внушает.

— Жениться на сучке, — повторяет медленно король, словно пробует эти слова на вкус. — Жениться на правительнице Арбонны. Сколько лет сейчас Синь де Барбентайн, шестьдесят пять, семьдесят? Ошеломляющее предложение… Кто-нибудь знает, у нее большой рот?

Несколько мужчин и одна из женщин у окна снова хихикают. Никого из иностранных посланников в зале в данный момент нет; учитывая происходящее, это очень хорошо. Розала де Гарсенк бледна, но ее красивые, правильные черты лица ничего не выражают.

В противоположном конце зала ее супруг внезапно снова тянется к своему кубку. На этот раз он проливает немного эля, поднося его к губам. Вытирает усы рукавом и произносит:

— Разве это имеет значение? Может ли кто-нибудь вообразить, что я говорю о чем-то другом, кроме брака ради выгоды? — Он замолкает и почти невольно бросает взгляд вниз, а затем продолжает: — Вы женитесь на старухе, отошлете ее в замок на севере и унаследуете Арбонну, когда она умрет от простуды или от лихорадки, или от другой болезни, которую выберет для нее бог. Потом женитесь на дочери Дауфриди Валенсийского. К тому времени она уже, может быть, повзрослеет настолько, что можно будет с ней спать.

Адемар поворачивается на троне и смотрит прямо на Ранальда. Выражение его светлых глаз над русой бородой невозможно разобрать. Он ничего не отвечает, задумчиво жует кончик своих длинных усов. В дальнем конце зала возникает какой-то шум, который кажется громким из-за тишины вокруг трона. Большие двери распахиваются, и стражники впускают какого-то человека. Входит очень крупный мужчина в темно-синем одеянии и решительными шагами устремляется вперед. При виде него лицо Адемара оживляется. Он улыбается, словно нашкодивший мальчишка, и бросает быстрый взгляд назад, на Ранальда де Гарсенка, который также заметил вошедшего, но на его лице появилось совсем другое выражение.

— Мой дорогой верховный старейшина, — говорит король с веселым злорадством в голосе, — ты пришел почти вовремя и сможешь посмотреть, как мы ценим нашего кузена, твоего сына, и его мудрые советы. Наша возлюбленная госпожа Белот сейчас как раз утоляет его нужду с полного одобрения его супруги. Может быть, ты присоединишься к семье?

Гальберт де Гарсенк, верховный старейшина Коранноса в Горауте, первый советник короля, не удостаивает сына даже взглядом и делает вид, что не замечает веселья в зале, вызванного желанием придворных подыграть шутливому тону короля. Он останавливается неподалеку от трона — мощная, властная фигура, — наклоняет свое большое гладко выбритое лицо в сторону Адемара и лишь задает вопрос:

— Какие советы, мой повелитель? — Голос у него низкий и звучный; хотя он говорит тихо, этот голос заполняет большой зал.

— Какие советы, в самом деле! Герцог Ранальд только что посоветовал нам жениться на графине Арбоннской, отослать ее на север и унаследовать ее залитую солнцем страну, когда она умрет, истощенная какой-нибудь прискорбной хворью. Вы не вместе с сыном это придумали?

Гальберт поворачивается и в первый раз смотрит на сына, пока король говорит. Ранальд де Гарсенк, хотя и очень бледен, не дрогнув, встречает взгляд отца. Презрительно скривив губы, Гальберт снова поворачивается к королю.

— Нет, — резко отвечает он. — Конечно, нет, мой повелитель. Я ничего не придумываю вместе с такими, как он. Мой сын годится только на то, чтобы обливать себя элем и давать работу шлюхам из таверны.

Король Гораута смеется странно радостным, пронзительным смехом, разнесшимся в полумраке зала с темными балками под потолком.

— Шлюхам из таверны? Во имя нашего благословенного бога! Как можно так называть благородную даму, его супругу, господин Гальберт! Эта женщина носит твоего внука! Ведь ты же не думаешь…

Король замолкает, на его лице ясно написан восторг. Кубок с пивом летит через зал и попадает прямо в широкую грудь верховного старейшины Коранноса. Гальберт тяжело отшатывается назад и чуть не падает. Ранальд поднимается из-за длинного стола, поспешно заталкивая в одежду свою возбужденную плоть. Два стражника с опозданием делают шаг вперед, но замирают, повинуясь жесту короля. Тяжело дыша, Ранальд де Гарсенк целится дрожащим пальцем в отца.

— В следующий раз я, возможно, убью тебя, — говорит он. Голос его дрожит. — В следующий раз это может быть кинжал. Запомни на всю жизнь. Если ты еще раз так обо мне отзовешься и я тебя услышу, то это будет означать твою смерть, и пускай Кораннос судит мой поступок, как пожелает, когда я покину этот мир.

Повисает испуганное молчание. Даже при дворе, привыкшем к подобным сценам, особенно с участием клана де Гарсенков, эти слова звучат отрезвляюще. Богатые синие одежды Гальберта покрыты темными пятнами эля. Он награждает сына взглядом, полным ледяного презрения, не уступающим по выразительности яростному взгляду Ранальда, а потом поворачивается к королю:

— И вы простите подобное нападение на своего верховного старейшину, мой повелитель? Нападение на мою персону — это оскорбление бога, стоящего над всеми нами. И вы будете сидеть и оставите безнаказанным подобное святотатство? — Его низкий, звучный голос полон сдержанной печали.

Адемар не отвечает сразу. Он снова откинулся на тяжелую, деревянную спинку трона и поглаживает рукой бороду. Отец и сын остаются стоять, напряженные и застывшие. Между ними в зале висит ненависть, тяжелая и осязаемая, более осязаемая, чем дым из очага.

— Почему, — спрашивает король Гораута Адемар наконец, и голос его кажется еще более высоким и сварливым после низкого голоса верховного старейшины, — это такая уж глупая идея, чтобы я женился на Синь де Борбентайн?

Герцог Ранальд вдруг резко садится, на его губах играет мстительная улыбка. Он нетерпеливо дергает коленом, пресекая попытку покорной женщины под столом возобновить ласки. В дальнем конце зала, замечает он, его жена снова смотрит в окно, повернувшись спиной к королю и придворным. Начался дождь. Он несколько секунд глядит на профиль Розалы, и странное выражение мелькает на его лице. Потом он берет бутылку и снова пьет.

«Единственное, чего я действительно не понимаю, — думает в это мгновение Розала де Гарсенк, глядя на холодный, упорный, косой дождь и окутанные туманом восточные болота, — это то, кого из них я презираю больше».

Мысль не новая. Она провела довольно много времени, пытаясь решить, кого она больше ненавидит: вечно колеблющегося, постоянно пьяного мужчину, за которого ее заставил выйти замуж покойный король Дуергар, или опасного, коварного, одержимого Коранносом верховного старейшину, отца ее мужа. Если она сделает, как сегодня, один маленький, но такой естественный шажок дальше, то легко включить сына Дуергара, ныне короля Гораута Адемара в эту отвратительную компанию. Отчасти из-за того, что она постоянно, с тревогой сознавала, что, когда родится ребенок, которого она носит, ей придется сражаться с королем по особой причине. Она не знает, почему он выделил ее, почему ее поведение его привлекло — а скорее всего, раздразнило, как иногда думает она, — но невозможно не понять откровенного взгляда светлых глаз Адемара и того, как он надолго останавливается на ней. Особенно в опасное здесь, в Кортиле, ночное время, после того как выпито слишком много эля за пиршественными столами, но до того, как женщинам дозволяется уйти.

Одна из причин ее презрения к мужу, возможно, несправедливого, — это то, что он замечает взгляды короля, брошенные на нее, и равнодушно отворачивается к своим костям или кубку. Герцог де Гарсенк, несомненно, должен, думала Розала в первые месяцы их супружества, иметь больше гордости. Однако оказалось, что единственными людьми, способными разбудить в Ранальде нечто вроде страсти или присутствия духа, были его отец и брат, и здесь, разумеется, скрывалась своя старая, мрачная история. Иногда Розале кажется, что она всегда участвовала в их истории. Трудно ясно припомнить то время, когда сеньоры Гарсенка не опутывали ее сетями своих семейных распрей. Дома, в Саварике, все было иначе, но Саварик давно остался в прошлом. Поднимается ветер, прилетает на восток и приносит капельки, а потом и плотные струи дождя, которые влетают в окно и падают ей на лицо и корсаж платья. Она не возражает против холода, даже рада ему, но теперь приходится думать о ребенке. Она неохотно снова поворачивается к полному дыма, душному, переполненному залу и слышит, как отец ее мужа начинает рассуждать о насильственных браках и завоевании теплого, солнечного юга.

— Мой повелитель, причины вам известны так же хорошо, как и мне и всем присутствующим в этом зале, кроме, возможно, одного человека. — Взгляд, искоса брошенный на Ранальда, такой мимолетный, что сам по себе говорит о глубочайшем презрении. — Даже эти женщины умеют понять безрассудство моего сына, когда слышат его речи. Даже женщины. — Стоящая рядом с Розалой Адель де Сауван, продажная и развратная, недавно овдовевшая, улыбается. Розала видит это и отводит глаза.

— Чтобы жениться на графине Арбоннской, — продолжает Гальберт, и его звучный голос заполняет зал, — нам потребуется ее согласие. Она его не даст. Никогда. Если бы она это сделала, по каким бы то ни было причинам, обезумев от женской похоти, например, то ее бы сместили и убили объединившиеся сеньоры Арбонны еще до свадьбы. Вы думаете, что владыки Карензу, или Мальмонта, или Мираваля стали бы сидеть и смотреть, как мы с такой легкостью прибираем к рукам их землю? Даже женщины должны понимать все безумие такой идеи. Мой повелитель, как вы считаете, что сделает сеньор-трубадур из Арбонны в это время? Вы думаете, что Бертран де Талаир будет стоять и смотреть, как играют подобную свадьбу?

— Это имя здесь произносить запрещено! — быстро восклицает Адемар Гораутский, внезапно подавшись вперед. Пятна неестественного румянца выступают на обеих щеках над бородой.

— Так и должно быть, — не смущаясь, отвечает Гальберт, словно он ожидал именно такой реакции. — У меня не меньше причин, чем у вас, мой повелитель, ненавидеть этого интригана и его богопротивные поступки.

Розала улыбается про себя при этих словах, старательно сохраняя невозмутимое выражение лица. Немногим более месяца назад последняя песня де Талаира добралась до двора в Горауте. Она помнит ту ночь: тоже дул ветер и лил дождь, и дрожащий, бледный от страха бард, подчиняясь приказу Адемара, спел стихи герцога де Талаира голосом, похожим на скрипящее железо:

Позор Горауту, который был весной

И королем младым и свитой предан.

И дальше, дальше слова были еще хуже, их пел скрипучим, едва слышным голосом перепуганный певец, а ветер завывал на болотах за стенами замка:

Валенсы и Гораута мужи куда ушли, когда утихла битва,

И куплен мир был слабым королем и сыном,

Который род свой древний опозорил?

У Розалы теплеет на сердце при воспоминании о залитых светом факелов лицах, окружавших ее в ту ночь. Выражение лица короля, Гальберта, брошенные украдкой взгляды, которыми обменивались только что ставшие безземельными сеньоры или кораны, когда мощная музыка придавала особую силу словам даже в исполнении робкого голоса певца. Бард, юный трубадур из Гётцланда, почти наверняка был обязан жизнью присутствию в большом зале посланника своей страны и насущной необходимости сохранить мир с королем Гётцланда Йоргом, учитывая обстановку в мире. Розала не сомневалась в том, как хотелось бы поступить Адемару, когда смолкла музыка.

Теперь он снова нетерпеливо наклоняется вперед, почти привстает на троне, с горящими на щеках красными пятнами, и говорит:

— Ни у одного человека нет для этого таких веских причин, как у нас, Гальберт. Не ставь себя выше всех.

Верховный старейшина качает головой. Снова его звучный голос заполняет комнату, такой теплый, такой заботливый, он так легко умеет обманывать тех, кто видит этого человека совсем не таким, какой он есть на самом деле. Розале это хорошо известно; ей почти все это уже хорошо известно теперь.

— Я не за себя испытываю обиду, мой повелитель, — говорит Гальберт. — Сам по себе я ничего, совсем ничего не значу. Но я стою перед вами и перед всеми жителями шести стран и говорю голосом бога в Горауте. А Гораут — это сердце земли, то место, где был рожден Кораннос Древних еще в те времена, когда не шагал по земле мужчина, а женщина не нашла свою погибель. Нанесенное мне оскорбление — это выпад против всевышнего, и его невозможно оставить безнаказанным. И он не останется безнаказанным, ибо всему миру известен ваш боевой пыл и ваши взгляды, мой повелитель.

«Поразительно, — думает Розала, — как плавно, без каких-либо усилий, Гальберт сменил тему». Адемар медленно кивает головой; его жест повторяют многие мужчины в этом зале. Ее муж пьет, но этого следовало ожидать. Розале на мгновение становится жаль его.

— Нам казалось, — медленно произносит король, — что Дауфриди Валенсийский должен разделять наше отношение к этой провокации. Возможно, когда мы будем в следующий раз принимать его посланника, нам следует обсудить вопрос о Бертране де Талаире.

«Дауфриди теперь получил всю нашу землю к северу от Иерсена, — с горечью думает Розала, и она знает, что у других возникла та же мысль. — Он может позволить себе терпеть оскорбления Арбонны». Древние поместья ее семьи вдоль реки Иерсен находятся прямо на новой границе Гораута; никогда прежде Саварик не был таким незащищенным. А в этой комнате есть люди, земли и замки которых сейчас стали частью Валенсы по договору. То, что удалось спасти во время войны, отдано в мирное время. Король Адемар окружен страждущими, честолюбивыми, разгневанными сеньорами, и их необходимо успокоить, и быстро, как бы они ни боялись его в данный момент.

Все это до ужаса понятно, думает Розала, но лицо ее выглядит маской, равнодушной, не выдающей никаких чувств.

— В любом случае, — соглашается верховный старейшина Гальберт, — обсудите это дело с посланником Валенсы. Я думаю, мы и сами в состоянии справиться с этим жалким рифмоплетом, но неплохо уладить и другие дела, необходимо дать понять кое-что до того, как наступит и минует еще один год.

— Какие дела? — громко спрашивает герцог Ранальд в тишине. — Что необходимо дать понять? — Иногда Розале с трудом удается вспомнить о том, что ее муж когда-то был самым прославленным воином в Горауте, первым рыцарем отца Адемара. Давным-давно это было, и годы нелегким грузом легли на плечи Ранальда де Гарсенка.

Адемар ничего не отвечает, жует свой ус. Отвечает отец Ранальда, с легким оттенком торжества в великолепном голосе.

— Разве ты не знаешь? — спрашивает он, картинно приподняв брови. — Несомненно, человек, так легко раздающий бесполезные советы, сумеет разгадать эту загадку.

Ранальд мрачно хмурится, но не повторяет своего вопроса. Розала знает, что он ничего не понял. Ее снова охватывает жалость к нему во время этой последней стычки в его продолжающейся всю жизнь битве с отцом. Она не сомневается, что Ранальд не единственный здесь человек, который озадачен разыгравшейся между верховным старейшиной и королем загадочной сценой. Но случилось так, что ее собственный отец в свое время был мастером по решению дипломатических проблем на высших советах короля Дуергара. Одна лишь Розала и ее брат пережили детство и смогли стать взрослыми. Она многое узнала, гораздо больше, чем женщины, воспитанные в Горауте. И она понимает, что это ее личная беда теперь, когда она попала в силки де Гарсенков и их взаимной ненависти.

Но она действительно понимает происходящее, она его видит слишком ясно. Если Ранальд в достаточной степени протрезвеет, он, возможно, захочет узнать ее мнение, когда они останутся наедине. Он будет говорить тяжелым, оскорбительным тоном, с презрением тут же отвергнет ее ответы, если она согласится отвечать; и еще она знает, что потом он уйдет от нее и будет размышлять о том, что она ему сказала. Это своего рода власть, она это сознает; такой властью многие женщины пользовались, чтобы оставить свою печать, подобно печати на письме, на событиях их времени.

Но такие женщины обладают двумя вещами, которых нет у Розалы. Желанием, даже страстью, действовать в гуще придворных событий и более сильным, более достойным объектом, которому можно передать свою мудрость и мужество, чем Ранальд де Гарсенк, который никогда не станет таковым.

Розала не знает, что скажет мужу, если он спросит ее мнение в эту ночь. Она подозревает, что спросит. И она почти уверена, что понимает, каковы планы его отца, и даже больше, что король с ними согласится. Адемаром управляют, как управляет опытный укротитель капризным жеребцом, и ведут к цели, к которой, вероятно, Гальберт стремился уже много лет. Король Дуергар Гораутский был человеком, который не поддавался ничьим попыткам убедить себя ни одному человеку при дворе, в том числе духовенству — возможно, особенно духовенству. Поэтому доступ к реальной власти верховный старейшина получил только в тот самый момент, когда валенсийская стрела, пролетев сквозь зимнюю мглу, вонзилась в глаз Дуергара во время той жестокой, холодной схватки у Иерсенского моста полтора года назад.

А теперь Дуергар мертв и сожжен на погребальном костре, а его красивый сын правит в Кортиле, и подписан мир с севером, который обездолил четверть жителей Гораута, как богатых, так и бедных. А это означает, что дальше может случиться лишь одно, и любой это понимает, если только даст себе труд подумать. Инстинктивно, словно стремясь уйти или повинуясь рефлексу, который заставляет лесное животное отступать перед языком пламени, Розала снова отворачивается к окну. В Горауте весна, но серые дожди и не думают прекращаться, и влажный холод пробирает до костей.

Она знает, что в Арбонне сейчас теплее, теплее и благодатнее и с неба льется гораздо более благосклонный свет. В управляемой женщиной Арбонне, с ее Двором Любви, с ее обширными, богатыми, залитыми благословенным солнцем землями, ее защищенными, гостеприимными гаванями на южном море и ересью богини Риан, которая правит наравне с богом, а не скорчилась с девичьей покорностью под его железной дланью.

— Нам еще о многом надо будет поговорить, — продолжает Гальберт де Гарсенк, — прежде чем лето окончательно накатится на нас, и вам, мой повелитель, по праву предстоит принять все решения, которые должны быть приняты, и великое их бремя. — Он возвышает голос; Розала не отворачивается от окна. Она знает, что он собирается сказать, куда он ведет короля, их всех. — Но как верховный старейшина Коранноса на самой древней, святой земле, где родился бог, я вот что скажу вам, мой повелитель, и всем, собравшимся здесь. Теперь нам не надо топором и мечом защищать наши границы и наши поля от Валенсы. Гордость и мощь нашей страны в царствование короля Адемара возросли как никогда за всю нашу долгую историю, и нам все еще принадлежит, как и прежде, ведущая роль в вопросах религии во всех шести странах, где властвует наш бог. В этих залах присутствуют потомки первых коранов — самых первых братьев бога, которые когда-либо шагали по горам и долинам известной части света. И возможно — если вы, мой повелитель, решите сделать, чтобы это было так, — нам выпадет осуществить карающую миссию, достойную наших великих отцов. Достойную того, чтобы величайшие барды своими песнями прославили могучих героев своих дней.

«О, это умно, — думает Розала. — О, очень ловко сделано, мой господин». Глаза ее прикованы к виду за окном, к волнам тумана, набегающим на луны. Ей хочется оказаться там, в одиночестве, на коне, даже под дождем, даже с ребенком, зреющим в ее утробе, подальше от этого дымного зала, этих голосов, вражды и злобных планов, подальше от этих сладких, как мед, манипуляций верховного старейшины, стоящего у нее за спиной.

— Там, на юге, за горами, насмехаются над Коранносом, — продолжает Гальберт, и в его голосе звучит страсть. — Они живут под ярким солнцем бога, которое является его самым щедрым даром людям, и насмехаются над его высшей властью. Они унижают его храмами, возведенными в честь женщины, грязной богини полуночи, колдовских заклинаний и кровавых обрядов. Они калечат и ранят нашего возлюбленного Коранноса своей ересью. Они лишают его мужественности, или так им кажется. — Его голос снова понижается, становится интимным, приобретает оттенки другого вида власти. Розала чувствует, что все в зале теперь за него, как заколдованные; даже стоящая рядом с ней женщина слегка наклонилась вперед, приоткрыв рот в ожидании. — Так им кажется, — тихо повторяет Гальберт де Гарсенк. — В свое время, в наше время, если мы этого достойны, они поймут свое безумие, свое бесконечное, вечное безумие, и над святым Коранносом больше никогда не будут насмехаться на землях реки Арбонны.

Он не заканчивает на призывной ноте; время еще не пришло. Это всего лишь первое заявление, начало, приглушенный звук инструмента среди дымящих очагов во время поздней, холодной весны, с косыми струями дождя за окнами и туманом на болотах.

— Мы удаляемся, — в конце концов говорит король Гораута своим высоким голосом, нарушив молчание. — Мы хотим посоветоваться наедине с нашим старейшиной. — Он встает с трона, высокий, красивый, физически привлекательный человек, и его придворные склоняются перед ним, словно колосья под ветром.

«Это ведь так ясно, — думает Розала, снова поднимаясь, — так ясно, что должно произойти».

— Скажи мне, дорогая, — шепчет Адель де Сауван, материализуясь рядом с ней, — не было ли в последнее время каких-либо вестей от твоего много путешествующего зятя?

Розала замирает. Ошибка, и она это сразу же понимает. Она заставляет себя улыбнуться, но Адель умеет застать человека врасплох.

— Боюсь, в последнее время — никаких, — спокойно отвечает она. — Были сведения о том, что он еще в Портецце, но с тех прошло уже несколько месяцев. Он не часто дает о себе знать. Если даст, я не премину удовлетворить твой глубокий интерес.

Слабый выстрел, и Адель лишь улыбается, сверкая своими темными глазами.

— Да, пожалуйста, — отвечает она. — Я полагаю, любая женщина должна испытывать к нему интерес. Такой выдающийся мужчина, этот Блэз, он не уступает и даже может быть соперником своему великому отцу, как мне иногда кажется. — Она делает паузу точно рассчитанной продолжительности. — Но, разумеется, не твоему дорогому супругу. — Она произносит это с самым приветливым выражением на лице, какое только можно себе вообразить.

В этот момент к ним подходят две женщины, к счастью, освобождая Розалу от необходимости придумывать ответ. Она выжидает столько, сколько требуют правила вежливости, а затем отходит от окна. Ей внезапно становится холодно и очень хочется уйти. Но она не может этого сделать без Ранальда, а она видит, на короткое мгновение ощутив отчаяние, что он снова наполнил свой кувшин, а его кости и кошелек лежат перед ним на столе.

Розала переходит к ближайшему очагу и становится спиной к огню. Мысленно возвращается к короткому, тревожному разговору с Аделью. Она невольно спрашивает себя, что может быть известно этой женщине, если ей вообще что-то известно. Это всего лишь злоба, в конце концов решает она, всего лишь бездумная, легкомысленная злоба, которая отличала Адель де Сауван еще до того, как ее муж погиб вместе с королем Дуергаром у Иерсенского моста. Инстинктивная жажда крови, что-то хищное.

В памяти Розалы внезапно возникает неожиданное видение, внушающее ужас: голодные кошки и истерзанный, умирающий пес. Она вздрагивает. Ее руки невольно поднимаются к животу, словно желая обнять и защитить от поджидающего мира жизнь, которая зреет внутри нее.

Свет — вещь удивительная: солнце на темно-голубом небе все особенным образом выделяет, придает каждому дереву, летящей птице, бегущей лисице, каждой былинке необычайную яркость и четкость. Все кажется чем-то большим, чем было прежде, более резким, ярче очерченным. Предвечерний ветерок с запада смягчил дневную жару, даже его шум в листве освежает. Но это, если вдуматься, смешно: шум ветра совершенно одинаков в Горауте и в Гётцланде, и здесь, в Арбонне; просто в этой стране было нечто такое, что способствовало подобной игре воображения.

Трубадур, думал Блэз, пока ехал верхом под лучами вечернего солнца, уже бы сейчас запел, или сочинял песню, или обдумывал какую-нибудь непонятную мысль, основанную на символическом языке цветов. Цветов, разумеется, здесь хватает. Трубадур, конечно, знает все их названия. А Блэз не знал, отчасти потому, что здесь, в Арбонне, росло такое множество полевых цветов необычайной окраски, каких он никогда раньше не видел даже на прославленных просторных равнинах между городами Портеццы.

Земля здесь прекрасна, соглашался он, и на этот раз пришедшая мысль не вызвала у него досады. Он сегодня не был расположен к досаде; слишком благостным был свет, а местность, по которой Блэз ехал, слишком великолепна в начале лета. На западе раскинулись виноградники, и за ними густые леса. Единственными звуками были шум ветра, щебетанье птиц и ритмичное позвякивание сбруи его коня и вьючного пони сзади. Вдали Блэз временами замечал голубой проблеск озерной воды. Если ему правильно объяснили вчера вечером на постоялом дворе, то это должно быть озеро Дьерн и скоро покажется замок Талаир, стоящий на северном берегу. Он должен добраться до него к концу дня неспешной рысью.

Сегодня трудно не быть в хорошем настроении, несмотря на мысли о стране, семье и о все более мрачном развитии событий в этом мире. Во-первых, отъезд Блэза из Бауда четыре дня назад сопровождался искренне сердечным прощанием. Он некоторое время беспокоился насчет того, как Маллин воспримет его дезертирство в ряды коранов Бертрана де Талаира, но молодой хозяин замка Бауд, кажется, ожидал заявления Блэза, которое последовало через два дня после отъезда эна Бертрана, и даже — по крайней мере, так показалось Блэзу — почти обрадовался ему.

Собственно говоря, для этого могли быть вполне прагматичные причины. Маллин был обеспеченным, но не богатым сеньором, и расходы, связанные с его честолюбивыми устремлениями занять почетное место в высших сферах, могли начать его тревожить. После двух недель роскошных развлечений лорда-трубадура из Талаира, возможно, Маллин де Бауд был не прочь навести некоторую экономию, а услуги нанимаемых на сезон командиров, таких, как Блэз Гораутский, стоили недешево.

Утром в день отъезда Блэза Маллин пожелал ему благословения бога и богини Риан тоже; в конце концов, это же Арбонна. Блэз принял первое с благодарностью, а второе с учтивостью. Его самого удивило то, с каким сожалением он распрощался с бароном и его коранами, которых обучал, Ирнаном, Маффуром и другими. Он не ожидал, что ему будет недоставать этих людей; похоже, он будет скучать по ним, по крайней мере, некоторое время.

Соресина в последние дни перед его отъездом вызвала у него удивление другого сорта, и это его беспокоило. Простая истина заключалась в том, что как ни хотелось бы Блэзу это отрицать, но хозяйка замка Бауд, и раньше женщина привлекательная и сознающая это, за очень короткий период приобрела еще больше достоинства и изящества. Особенно за короткий период после визита Бертрана де Талаира. Возможно ли, чтобы одна-единственная, быстротечная ночь с герцогом могла вызвать подобную перемену? Блэзу была ненавистна сама мысль об этом, но он не мог не заметить сдержанной учтивости, с которой Соресина начала к нему относиться, или элегантности ее внешности, когда она появлялась рядом с супругом в те дни, которые прошли между отъездом Бертрана и отъездом самого Блэза. В выражении ее лица или манерах не было и намека на то, что произошло на лестнице возле ее спальни совсем недавно. Иногда, правда, она казалась задумчивой, почти мрачной, словно старалась примириться с переменой в ее отношениях с внешним миром.

Соресина отправилась вместе с Маллином, когда барон и его кораны поехали провожать Блэза и проделали вместе с ним часть пути в утро его отъезда из этой горной страны на западе. Она подставила ему щеку для поцелуя, а не только руку. После очень недолгого колебания Блэз перегнулся в седле и поцеловал ее.

Когда он выпрямлялся, Соресина взглянула на него снизу вверх. Он вспомнил взгляд, которым она одарила его вскоре после его приезда, когда сказала ему, что ей нравятся мужчины старого образца, воинственные и суровые. Сейчас в ее взгляде тоже был отголосок той мысли, в конце концов, она была той же самой женщиной, но теперь в нем также появилось нечто новое.

— Надеюсь, какая-нибудь женщина во время твоих странствий по Арбонне убедит тебя сбрить эту бороду, — сказала она. — Она царапается, Блэз. Отрастишь ее снова, если понадобится, когда вернешься в Гораут.

Произнося эти слова, она улыбалась ему совершенно непринужденно, и Маллин де Бауд, явно гордясь ею, рассмеялся и в последний раз сжал руку Блэза на прощанье.

За последние годы в его жизни было много прощаний, думал Блэз теперь, через три дня после своего отъезда, двигаясь верхом среди ароматов и красок полевых цветов, мимо зелено-лиловых завязей винограда на лозах, а издалека его манила синяя вода вспышками отраженного солнечного света. Слишком много прощаний, возможно, но они были частью той жизни, которую он для себя выбрал или которая была определена его рождением и рангом семьи, а также законами, писаными и неписаными, которые помогали стране Гораут преодолевать мели и рифы этой жизни.

Ему доводилось гневаться на повороты судьбы, испытывать сожаление и даже настоящую боль — в Портецце, когда он был там в последний раз. Но, кажется, в конце концов он был вполне доволен, оставаясь, как сейчас, наедине с самим собой, не подотчетный ни одному из мужчин — и, разумеется, ни одной из женщин, — кроме тех случаев, когда совершенно добровольно поступал на службу и выполнял условия контракта. В его жизни не было почти ничего очень уж необычного. То был достаточно проторенный путь в жизни младших сыновей из благородных семейств во всем мире, как они его понимали. Старший сын женился, рожал других детей, наследовал все: земли — яростно охраняемые, ни в коем случае не делимые, — семейные богатства и те титулы, которые были заслужены и не потеряны по мере того, как один правитель Гораута сменял другого. Дочери из таких домов были пешками с богатым приданым, хотя часто и весьма важными. Их выдавали замуж, чтобы скрепить союз, расширить владения, заявить права и потребовать еще более высокий ранг для семьи.

Так что на долю остальных сыновей почти ничего не оставалось. Младшие сыновья были проблемой, и уже очень давно, с тех пор как все уменьшающиеся размеры разделенных поместий изменили систему наследования. Почти лишенные возможности заключить полезный брак из-за отсутствия у них земли и замков, вынужденные покидать семейную обитель из-за трений, из гордости или просто в целях самозащиты, многие из них вступали в ряды клириков Коранноса или поступали в кораны к другому знатному сеньору. Некоторые шли по третьему, менее предсказуемому пути, и покидали пределы страны, в которой родились, в одиночестве, на вечно опасных дорогах или чаще в составе малой или большой группы людей, отправившихся на поиски счастья. Во время войн их можно было найти на поле боя; в редкие периоды затишья они сами затевали стычки с теми, кому наскучил мир, или калечили и молотили друг друга на турнирах, которые кочевали вместе с торговыми ярмарками из города в город по известным странам мира.

И такой порядок существовал не только в Горауте. Бертран де Талаир в свое время, пока его старший брат не умер бездетным и он не стал герцогом, принадлежал к числу таких странников и был одним из самых прославленных. Он привозил и меч, и арфу, а позднее и жонглера, одетого в его богатую ливрею, на поле брани и на турниры в Гётцланде, в Портецце и в стоящей на воде Валенсе на севере.

Блэз Гораутский много лет спустя и по самым разным причинам, стал еще одним из таких людей, еще с тех пор как его произвел в кораны сам король Дуергар.

Он уехал из дома, имея лишь коня, доспехи, оружие и еще свое мастерство, — мастерство, которое ему очень пригождалось и приносило прибыль. Большая ее часть сейчас хранилась в Портецце, у семейства Рюделя. Такова была жизнь, которая привела его к этому моменту, когда он ехал в одиночестве под летним солнцем по Арбонне, не связанный и не обремененный никакими узами, которые поработили многих из известных ему мужчин.

Он обиделся бы на заданный вопрос и на того, кто его задал, но если бы Блэза в тот день спросили, он бы ответил, что не считает себя несчастным, несмотря на всю горечь, оставленную дома и среди опасных городов Портеццы. Он сказал бы, что знает, какое будущее может себе пожелать, и что на обозримом отрезке времени оно почти не будет отличаться от настоящего. Если продолжать путешествовать, меньше шансов пустить корни, связать себя узами, привыкнуть к людям… и узнать, что происходит, когда эти мужчины или женщины, которые стали тебе небезразличны, оказываются не такими, какими ты их считал. Только он бы никогда не произнес этих последних слов вслух, как бы ни настаивал задающий вопросы человек.

Поднявшись на очередную гряду, Блэз в первый раз ясно увидел голубую воду озера Дьерн. Он мог различить маленький островок на озере с тремя столбами белого дыма, поднимающегося от горящих на нем костров. Он постоял минуту, впитывая открывающийся перед ним вид, затем тронулся дальше.

Никто не предостерег его и никак не предупредил, и сам он не задавал никаких вопросов, поэтому, когда Блэз стал спускаться с гряды, он выбрал явно более прямую, более ровную дорогу и поехал прямо на север, к озеру, и к тому, что стало началом его судьбы.

Хорошо утоптанная тропинка шла вдоль западного берега озера Дьерн. Верстовые каменные столбы Древних стояли или лежали, опрокинувшись в траву на обочине, и все они свидетельствовали о том, как давно была проложена эта дорога. Остров лежал не слишком далеко — хороший пловец мог проплыть это расстояние, и с тропинки Блэз теперь видел, что три белых столба дыма поднимаются точно вдоль средней линии острова. Даже он уже понимал, после проведенного в Арбонне сезона, что это священные костры Риан. Кто еще, кроме жрецов богини, мог жечь костры в жаркий полдень в начале лета?

Он прищурился и посмотрел через ослепительно голубую полоску воды. Смог различить несколько лодочек, стоящих на якоре или вытянутых на песок ближайшего берега островка. Одна лодка с одним-единственным белым парусом лавировала взад и вперед по озеру под ветром. Следя за ней, Блэз снова вспомнил о верховной жрице с ее совой в ночной темноте на другом острове Риан, в море. Через мгновение он отвел глаза и поехал дальше под ярким солнцем.

Он миновал маленькую хижину, где хранились сухие дрова и щепа для сигнальных костров, при помощи которых вызывали жриц, когда возникала такая необходимость у людей на берегу: в случае родов, или для лечения больного, или чтобы жрицы забрали покойника. Блэз подавил желание сделать знак, отводящий беду.

Проехав немного дальше по дороге, он увидел арку.

Блэз снова остановил коня. Вьючный пони, везущий за ним его поклажу и доспехи, наткнулся на них сзади, а потом мирно опустил голову и принялся щипать травку у обочины. Блэз смотрел на это высокомерное, монументальное сооружение из камня. Будучи солдатом, он сразу же понял его, и восхищение в нем боролось с внутренней тревогой.

Вдоль верхней части арки были вырезаны фигуры, и вдоль боковых сторон тоже должны быть фризы. Незачем подъезжать ближе, чтобы рассмотреть их; Блэз знал, что изобразил на них скульптор. Он уже видел такие арки раньше, в северной Портецце, в Гётцланде, две в самом Горауте, возле горных перевалов. Кажется, дальше на север Древние не продвинулись.

Массивная арка сама по себе ясно свидетельствовала о том, какими были люди, ее соорудившие. Верстовые камни вдоль длинных прямых дорог говорили о непрерывном и упорядоченном, регулируемом течении жизни в исчезнувшем ныне мире, а такие арки, как эта, утверждали только превосходство, жестокое подавление всех, кто жил здесь, когда Древние начали завоевание.

Блэз много раз участвовал в войнах, как во имя своей страны, так и ради своего кошелька, в качестве наемника, он знал и победы, и поражения на разбросанных по всему миру полях сражений. Однажды, у покрытого инеем моста через реку Иерсен, он сражался среди льда и снежной бури, пережив горечь гибели своего короля, до победы на зимнем рассвете, которую придворные превратили в поражение элегантными фразами договора следующей весной. Это изменило Блэза, подумал он. Изменило его жизнь навсегда.

Арка, стоящая здесь, в конце аллеи вязов, рассказывала жестокую правду, и Блэз своими костями солдата постиг ее справедливость теперь, как и сотни лет назад: если ты победил, если завоевал и оккупировал страну, ты никогда не должен позволять ей забывать о своей власти и о последствиях сопротивления.

Что случилось, когда арки остались, а те, кто так высокомерно их воздвиг, превратились в прах и давно сгинули — это вопрос для вскормленных молоком философов и трубадуров, думал Блэз, а не для воинов.

Он отвернулся встревоженный и внезапно рассерженный. И только когда он это сделал, оторвавшись от массивной арки, он с опозданием увидел, что уже не один на этом берегу озера Дьерн под заходящим солнцем.

Их было шестеро, в темно-зеленых одеждах. Их форма означала, что вряд ли они разбойники, и это хорошо. Гораздо менее ободряющим было то, что трое из них уже держали наготове луки со стрелами, нацеленными на него прежде, чем прозвучали слова приветствия или вызова. Еще больше опасений внушало то, что их предводитель, сидящий на коне в нескольких шагах впереди и в стороне от остальных, был мускулистым, темнокожим, усатым аримондцем. Опыт походов Блэза в нескольких странах и одна схватка на мечах, о которой он предпочитал не помнить ничего, кроме урока, который получил, научили Блэза с большой осторожностью относиться к смуглым воинам из этой жаркой, сухой земли по ту сторону западных гор. Особенно когда они командуют людьми, целящимися ему в грудь из луков.

Блэз вытянул перед собой пустые ладони и громко крикнул против ветра:

— Приветствую вас, кораны. Я путешественник на дороге Арбонны. Я никому не хочу нанести оскорбления и полагаю, что никого не оскорбил. — Он замолчал, наблюдая, и держал руки вытянутыми, чтобы их можно было видеть. Однажды на турнире в Ауленсбурге он победил четырех человек, но здесь их было шесть, и с луками.

Аримондец дернул повод, и его конь, поистине прекрасный вороной, сделал вперед несколько беспокойных шагов.

— Боевые кораны в доспехах иногда наносят оскорбление самим своим существованием, — сказал этот человек. — Кому ты служишь? — Он безупречно говорил на арбоннском языке, без намека на акцент. Он явно не был чужаком на этой земле. И еще он был наблюдателен. Доспехи Блэза лежали на спине пони, хорошо завернутые; наверное, аримондец по форме догадался, что это такое.

Но Блэз также имел привычку пристально наблюдать за людьми, особенно в такой ситуации, как эта, и боковым зрением увидел, как один из лучников при этом вопросе подался вперед, словно ждал ответа.

Блэз старался выиграть время. Он не совсем понимал, что здесь происходит. Разбойники на дорогах — одно дело, но эти люди явно обучены и также явно контролируют эту часть дороги. Он пожалел, что не изучил более внимательно карту перед отъездом из Бауда. Полезно было бы знать, чьи это земли. Ему следовало задать больше вопросов на постоялом дворе вчера вечером.

Он сказал:

— Я мирно путешествую по открытой дороге. И не собираюсь вторгаться в чужие владения. Если таковы ваши обвинения, то я с радостью уплачу справедливое возмещение.

— Я задал вопрос, — резко произнес аримондец. — Отвечай.

Услышав этот тон, Блэз почувствовал, как у него пересохло во рту, а внутри начал подниматься знакомый гнев. У него был меч, и его лук висел под рукой у седла, но если люди, стоящие за аримондцем, умеют стрелять, то пытаться драться безнадежно. Блэз подумал о том, чтобы перерезать веревку, связывающую пони с его серым, и пуститься в бегство, но ему очень не хотелось бросать доспехи, не меньше, чем бежать от аримондца.

— Я не привык докладывать о своих делах незнакомцам с луками наготове.

Аримондец медленно улыбнулся, словно эти слова стали для него нежданным подарком. Левой рукой он сделал небрежное, грациозное движение. Все три лучника пустили стрелы. Через мгновение вьючный пони Блэза, со странным, стонущим звуком, рухнул у него за спиной. Две стрелы торчали у него из шеи, а одна чуть пониже, у сердца. Пони был мертв. А лучники уже зарядили три новые стрелы.

Чувствуя, как кровь отливает от его лица, Блэз услышал смех аримондца.

— Скажи, — лениво произнес этот человек, — не изменишь ли ты своим привычкам, когда будешь лежать нагой и связанный, лицом в пыли, чтобы послужить моему удовольствию, подобно мальчику, купленному на час? — Двое других людей, без луков, без видимых указаний разошлись в противоположные стороны, отрезав Блэзу пути к отступлению. Один из них широко ухмылялся, как заметил Блэз.

— Я задал вопрос, — мягко продолжал аримондец. Ветер утих: его голос далеко разнесся в тишине. — Следующим умрет конь, если я не получу ответа. Кому ты едешь служить, северянин?

Виновата была его борода, разумеется: она выдавала его, как клеймо вора или синие одежды жреца Коранноса. Блэз медленно перевел дыхание и, изо всех сил стараясь сдержать гнев, попытался найти убежище в тени великих — как не раз выражался Рюдель.

— Эн Бертран де Талаир нанял меня на один сезон, — произнес он.

Они убили коня.

Но Блэз уже был предупрежден тем, как напрягся один из лучников. Эту его привычку он заметил в тот первый раз, когда был задан вопрос, и успел освободить ноги из стремян, еще не закончив предложения. Он приземлился с противоположной стороны от заржавшего жеребца и одним и тем же движением выхватил свой лук и толкнул умирающего коня вниз, к себе, чтобы он заслонил его, когда Блэз упадет. Выстрелив почти из положения лежа, он убил корана с северной стороны, повернулся и застрелил того, кто охранял тропу с юга, раньше, чем три лучника сумели сделать следующий залп. Потом распластался на земле.

Две стрелы снова попали в коня, а третья просвистела над его головой. Блэз привстал на колено и дважды выстрелил, почти без паузы. Один лучник умер, с воплем, как его конь, второй упал молча, со стрелой в горле. Третий заколебался, приоткрыв в растерянности рот. Блэз вложил третью стрелу и хладнокровно пронзил ему грудь. Он увидел, как яркая кровь расплылась по темно-зеленой тунике перед тем, как этот человек упал.

Внезапно стало очень тихо.

Аримондец не шевелился. Его мощный вороной чистокровный жеребец стоял неподвижно, как статуя, хотя его ноздри широко раздувались.

— Вот теперь ты нанес оскорбление, — произнес смуглый человек, его голос по-прежнему был бархатным и мягким. — Я вижу, ты умеешь стрелять из укрытия. Теперь выходи, и посмотрим, владеешь ли ты мечом, как муж среди мужей. Я сойду с коня.

Блэз встал.

— Если бы я считал тебя мужем, то так и сделал бы, — ответил он. Его голос ему самому показался до странности пустым. Слишком знакомые барабаны гремели у него в голове, и ярость его еще не покинула. — Мне нужен твой конь. Когда я поеду на нем, то буду думать о тебе с удовольствием. — И с этими словами он пустил шестую стрелу, пронзившую сердце аримондца.

Тот от удара резко покачнулся назад, цепляясь за последние мгновения жизни под сверкающим солнцем. Блэз увидел, как он выхватил кинжал, один из грозных, кривых кинжалов его страны, и глубоко вонзил его, уже начиная падать из седла, в горло своего вороного жеребца.

Он упал на землю, когда его конь высоко вскинулся на дыбы, крича от ярости и страха. Он упал, но тут же снова поднялся, с громким ржанием, молотя воздух передними копытами. Блэз вложил последнюю стрелу и выпустил ее, с огромным сожалением, чтобы избавить это великолепное животное от боли. Жеребец упал, перекатился на бок. Его копыта еще раз лягнули воздух и замерли.

Блэз вышел вперед, обходя своего мертвого коня. Тишина на поляне стояла сверхъестественная, прерываемая лишь нервным ржанием коней лучников и свистом вновь поднимающегося ветра. Он осознал, что все птицы перестали петь.

Короткое время назад он воображал, что ветер Арбонны в листве и виноградных лозах шепчет о свежести и легкости, о дарованной милости здесь, на теплом юге. Теперь рядом с дорогой в траве лежали шесть трупов. Невдалеке в тишине мрачно возвышалась в конце аллеи из вязов массивная арка и смотрела вниз, на всех них, охраняя свои тайны, свои давно вырезанные из камня мрачные фризы, рассказывающие о битвах и смерти.

Гнев Блэза начал испаряться, оставляя после себя головокружение и тошноту, всегда появляющиеся после сражения. Сражение редко теперь, после стольких лет в боях, выбивало его из колеи, но после него он долго еще оставался уязвимым, пытаясь примириться с тем, на что он способен, когда его охватывает ярость битвы. Он бросил взгляд через поросшее травой пространство на аримондца и покачал головой. Только что его на мгновение охватило желание подойти и разрубить мертвого человека на куски, чтобы облегчить задачу псам-падальщикам, когда они придут. Он сглотнул и отвернулся.

И увидел, что маленькая лодка с белым парусом причаливает к каменистому берегу озера по другую сторону от дороги. Послышался скрежет днища о гальку, и Блэз увидел, как двое мужчин помогают выйти из нее женщине. Его сердце глухо стукнуло один раз. Эта женщина была высокой, одета в красное платье с серебряной каймой, и у нее на плече сидела сова.

Потом он пригляделся повнимательнее и увидел, избавившись от воспоминаний и страха, что это не верховная жрица с острова Риан в море. Эта была намного моложе, с каштановыми волосами, и у нее явно были глаза, которые видели. И птица ее оказалась не белой, как та, что на другом острове. Она была жрицей тем не менее, и двое мужчин с ней и еще одна женщина тоже были жрецами Риан. Лодка — та самая, которую он заметил лавирующей по ветру раньше. За ними, на острове, три столба дыма по-прежнему поднимались в летнее небо.

— Тебе повезло, — сказала женщина, твердой походкой пройдя по песку и гальке и останавливаясь перед ним на траве у дороги. Голос ее звучал мягко, но глаза, оценивая его, оставались непроницаемыми и смотрели в упор. Ее волосы тяжелой волной спускались вдоль спины, ничем не прикрытые и не сколотые. Блэз невозмутимо выдержал ее взгляд, вспоминая слепоту верховной жрицы, которая тем не менее видела его насквозь. Он посмотрел на птицу, которую эта женщина носила на плече, и ощутил отголосок той тревоги, которую чувствовал в лесу на острове. Это было почти несправедливо; после боя он был беззащитным.

— Полагаю, что повезло, — ответил он так спокойно, как только смог. — Я не мог надеяться выстоять против шестерых. Кажется, бог благоволит ко мне. — Последнее было своего рода вызовом.

Она не поддалась на уловку.

— И Риан тоже. Мы можем засвидетельствовать, что они напали первыми.

— Засвидетельствовать?

Тут она улыбнулась, и эта улыбка также вернула его к верховной жрице в ночном лесу.

— Было бы лучше, Блэз Гораутский, если бы ты проявил больше любопытства к положению дел в этой части мира.

Ему не понравился ее тон, и он не знал, — о чем она говорит. Его неловкость усилилась; с женщинами в этой стране иметь дело было необычайно трудно.

— Откуда тебе известно мое имя?

Снова эта скрытная, полная превосходства улыбка, но на этот раз он ее ждал.

— Ты вообразил, что, однажды получив разрешение покинуть остров Риан живым, ты свободен от богини? Мы тебя отметили, северянин. Благодари нас за это.

— За что? За то, что следите за мной?

— Не следим. Мы тебя ждали. Мы знали, что ты едешь сюда. А что касается вопроса о том, почему… Выслушай теперь то, что тебе следовало уже выяснить самому. Две недели назад правительница в Барбентайне издала эдикт, провозглашающий, что любые случаи смерти среди коранов Талаира и Мираваля в дальнейшем приведут к тому, что имущество виновной стороны отойдет к короне. Трубадуры и священнослужители разносят этот указ, и все сеньоры Арбонны названы поименно и официально обязаны выполнять этот эдикт, с применением силы, если понадобится. Сегодня ты мог стоить эну Бертрану части его земель, если бы нас здесь не оказалось, чтобы дать показания в твою защиту.

Блэз нахмурился, отчасти от облегчения, отчасти потому, что ему действительно следовало постараться узнать об этом раньше.

— Прости меня, если не выражаю огорчения, — сказал он. — Должен признать, что не стал бы оценивать его виноградники выше собственной жизни, сколько бы он ни намеревался платить мне в качестве жалованья.

Жрица громко рассмеялась. Она была моложе, чем можно было подумать на первый взгляд.

— Наше прощение тебя вряд ли должно волновать… в этом вопросе по крайней мере. Но Бертран де Талаир дело другое. Он мог по справедливости надеяться, что опытный коран не станет провоцировать нападения еще по дороге в его замок. Ведь существует и восточная дорога вокруг озера, если ты ее не заметил, та, которая не проходит мимо виноградников Мираваля.

Ситуация прояснилась с опозданием, вынужден был признать Блэз. И в самом деле, если бы он знал, что эти земли принадлежат Уртэ де Миравалю — или дал себе труд узнать, — то, несомненно, поехал бы другой дорогой. Не секрет даже для Блэза после короткого пребывания в Арбонне, что по каким-то причинам, уходящим корнями глубоко в прошлое, нынешние сеньоры Мираваля и Талаира не питают любви друг к другу.

Блэз пожал плечами, чтобы скрыть неловкость.

— Я ехал весь день, этот путь казался более простым. И я думал, что графиня Арбоннская гарантирует безопасность на дорогах ее страны.

— Барбентайн находится далеко отсюда, а местная ненависть обычно перевешивает общие законы. Мудрый путешественник должен знать, где находится, особенно если едет один.

И это тоже правда, пусть даже высказанная с таким высокомерием столь юной женщиной. Он постарался не обращать внимания на высокомерие. Священнослужители всех рангов, по-видимому, обладают этим качеством. Но ему очень скоро придется попробовать разобраться, почему ему так не хочется обращать внимания на сплетни, и даже на географию и земельные границы здесь, в Арбонне.

Блэз увидел, как за спиной жрицы на берег вытаскивают еще три лодки. Мужчины и женщины в одеждах Риан высадились и двинулись по траве к убитым. Они начали поднимать тела и переносить их в лодки.

Блэз оглянулся через плечо туда, где лежал аримондец рядом со своим зарезанным конем. Потом снова повернулся к жрице.

— Скажи, Риан с радостью принимает таких, как он?

Она не улыбнулась.

— Она его ждет, — спокойно ответила жрица, — как ждет всех нас. Гостеприимство и милосердие совершенно разные вещи. — Ее темные глаза удерживали взгляд Блэза, пока он не отвел глаза и не посмотрел вдаль. Он смотрел за ее спину, мимо острова на озере, туда, где виднелся замок на северном берегу.

Она оглянулась и проследила за его взглядом.

— Мы отвезем тебя, если хочешь, — предложила она, удивив его. — Если ты не пожелаешь взять себе одного из их коней.

Блэз покачал головой.

— Единственный, которого стоило бы взять, был убит всадником. — Внезапно его охватило грустное веселье. — Я буду благодарен за переправу. Пристойно ли мне прибыть в замок Талаир на судне богини?

— Больше, чем ты думаешь, — ответила она, не реагируя на его тон.

Женщина махнула рукой, и два жреца подошли и сняли доспехи Блэза и его пожитки с мертвого пони. Сам Блэз взял седло своего коня и вслед за высокой стройной жрицей зашагал по траве и камням к лодке.

Они погрузили его снаряжение, а затем суденышко столкнули с берега, ветер с запада надул его единственный парус, и оно заскользило по водам озера Дьерн, освещенное сзади низко висящим солнцем.

Когда они приблизились к замку, Блэз наметанным одобрительным взглядом отметил, как он хорошо защищен, расположенный на утесе над озером и с трех сторон омываемый водой замок с севера прикрывал глубокий ров, прорытый в скалах. Группа мужчин уже спустилась к пирсу и ждала их. Там стояла еще одна лодка, с двумя жрецами и жрицей; значит, новости их опередили. Когда они подплыли ближе, Блэз узнал Валери, кузена Бертрана, а затем, к его удивлению, сам Бертран вышел вперед и ловко поймал веревку, брошенную жрецом с носа.

Герцог Талаирский присел, чтобы привязать их судно к железному кольцу в деревянном причале, затем выпрямился, бесстрастно глядя на Блэза. В его взгляде не было и намека на сверхъестественную ночную близость во время их последней беседы. «Двадцать три года», — вдруг вспомнил Блэз. Последнее, что он услышал от этого человека в темноте. Он говорил о женщине, жившей очень давно. «Я не думал, что проживу так долго».

— Добро пожаловать в Талаир, — произнес Бертран. Шрам на его щеке был ясно различим при ярком свете. Он был одет почти так же, как тогда, когда приехал в Бауд. Непокрытые волосы герцога растрепал ветер. Бертран слабо улыбался, кривя губы. — Как ты себя чувствуешь, нажив врага еще до того, как успел явиться на службу?

— У меня своя доля врагов, — мягко ответил Блэз. Теперь ему стало спокойнее; плавание через озеро и воспоминание о темной лестнице в Бауде унесли последние остатки настроения, возникшего после схватки. — Одним больше, одним меньше, не играет большой роли. Бог возьмет меня к себе, когда будет готов. — Последние слова он произнес немного громче, чтобы услышал кое-кто еще. — Ты и правда думаешь, что герцог Миравальский даст себе труд возненавидеть меня за то, что я защищал свою жизнь, когда на меня напали?

— Уртэ? Этот может, — рассудительным тоном ответил Бертран. — Хотя я, собственно говоря, не его имел в виду. — Какое-то мгновение казалось, что он собирается объяснить, но вместо этого он повернулся и зашагал к замку. — Пойдем, — бросил он через плечо, — в замке нас ждет еда и выпивка, а потом поможем тебе выбрать коня на конюшне.

Широкоплечий седеющий Валери вышел вперед и протянул руку. Блэз на мгновение заколебался, затем ухватился за нее, подтянулся и залез на пристань. Его снаряжение уже подняли наверх три других человека. Блэз снова повернулся к лодке. Веревку отвязали, маленькое суденышко заскользило по воде прочь. Молодая жрица стояла спиной к нему, но затем, словно почувствовав его взгляд, обернулась.

Она ничего не сказала, и Блэз тоже, и расстояние между лодкой и берегом медленно увеличивалось. Ее волосы блестели в теплом свете заходящего солнца. Сова у нее на плече смотрела вдаль, на запад. «Больше, чем ты думаешь», — сказала она на том западном берегу, отвечая с многозначительной серьезностью на его попытку иронизировать. Он не понял, что жрица имела в виду, он совсем этого не понял, и в нем снова вспыхнула искра гнева. Он хотел попрощаться и поблагодарить ее, но вместо этого еще секунду смотрел ей вслед, а потом равнодушно отвернулся.

Валери его ждал. Кузен Бертрана криво усмехался.

— Шесть человек? — спросил он. — По справедливости надо сказать, твое появление не было тихим.

— Пять и этот педик из Аримонды, — ответил Блэз. Его гнев уже почти пропал; он ничего не чувствовал, кроме усталости. — Я ехал достаточно тихо и по дороге. Они убили моего коня.

— Этот аримондец, — пробормотал Валери, глядя вслед удаляющейся лодке. — Напомни мне, чтобы я потом рассказал тебе о нем.

— К чему трудиться? — ответил Блэз. — Он мертв.

Валери странно смотрел на него несколько мгновений, потом пожал плечами. Повернулся и зашагал вперед, Блэз пошел рядом. Двое мужчин миновали причал, потом поднялись по узкой, все более круто уходящей вверх тропинке к замку Талаир. Подошли к тяжелой двери, которая была открыта, и вошли внутрь, где звучала музыка.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЛЕТНЕЕ СОЛНЦЕСТОЯНИЕ

Глава 4

Быстро шагая по полным народа улицам, весело отвечая на оклики знакомых и совершенно чужих людей, Лиссет снова и снова убеждалась в том, что дни летнего солнцестояния и карнавала в Тавернеле были ее любимым временем года. Краски, толпы и свет, сознание того, что путешествия прошлого сезона закончились, а следующие еще не начинались, поворотная ось года. Летнее солнцестояние — это время между временами, пространство в годовом круге, когда все может случиться, даже самое невероятное. После наступления темноты, подумала она, несомненно, так и будет, в самых различных смыслах.

Мужчина в маске, в зеленых и ярко-желтых одеждах, выскочил перед ней с расставленными руками; с притворным рычанием, не вязавшимся с птичьим костюмом, он потребовал поцелуя. Прохожие смеялись. Лиссет сделала пируэт и выскользнула из его объятий.

— Целовать певицу до захода солнца — плохая примета! — крикнула она через плечо. Она придумала этот ответ два года назад; кажется, он действовал. А к заходу солнца она обычно уже была в компании друзей и, таким образом, защищена от любого, кто мог явиться и потребовать обещанный поцелуй.

Не то чтобы это было серьезной проблемой. Не здесь и не для нее: слишком много людей знало, кто она такая, и даже среди самых необузданных студентов, жонглеров и трубадуров у нее в Тавернеле был высокий статус, и он еще возрастал во время карнавала. Это был разгульный сезон, но со своей иерархией и правилами тем не менее.

Когда она пересекла Храмовую площадь, где серебряные купола главного святилища Риан высились напротив квадратных золотистых башен Коранноса, южный бриз донес до нее почти забытый привкус соли. Лиссет улыбнулась, она рада была снова вернуться к морю после долгого зимнего и весеннего путешествия по внутренним землям и горам. Когда она подошла к дальней стороне площади, ее вдруг обдало запахом готовящейся еды, и она вспомнила, что не ела с полудня. Легко забыть поесть, торопясь в город, зная, как много друзей, которых не видела весь год, придет туда в тот же день или на следующий. Но запахи напомнили ей, что она страшно проголодалась. Лиссет нырнула в лавку и через минуту вышла оттуда, жуя ножку жареного цыпленка и стараясь не закапать жиром новую тунику.

Тунику она подарила себе сама после очень успешной весны в восточных горах. Сначала две недели в храме самой богини, потом в просторном замке Равенк, где Гауфрой де Равенк был очень добр с ней и с Алайном Руссетским, трубадуром, с которым Лиссет путешествовала в этом сезоне. Даже по ночам она спала там спокойно в своей собственной комнате с чудесной, мягкой постелью, так как эн Гауфрой явно предпочитал чары Алайна ее собственным. Лиссет была этому рада; умные стихи Алайна, ее пение и то, что происходило по ночам в спальне сеньора, сделало Гауфроя необычайно щедрым, когда настало время уходить.

Когда она ненадолго рассталась с Алайном в городке Руссет несколько дней спустя — он собирался навестить семью, перед тем как появиться в Тавернеле, а она договорилась выступить в святилище Коранноса неподалеку от Гавелы, — он наговорил ей комплиментов за ее работу и пригласил присоединиться к нему через год для такого же путешествия. С ним было легко работать, и Лиссет находила его песни искусно написанными, пусть даже в них отсутствовало вдохновение; и она без колебаний согласилась. Некоторые другие трубадуры могли предложить более богатый, более трудный материал для жонглера — Журдайн, Аурелиан, разумеется, Реми Оррецкий, но в пользу Алайна говорила его спокойная доброжелательность, и немалым достоинством было его искусство ночного общения со жрецами в храмах и владельцами некоторых замков. Лиссет считала, что он оказал ей честь своим предложением; это был ее первый повторный контракт после трех лет на дорогах, и жонглеры Арбонны сражались и интриговали ради подобных предложений от известных трубадуров. Они с Алайном должны были заключить соглашение в цехе гильдии до окончания карнавала. Множество контрактов должно быть заключено и подписано на этой неделе; это было одной из причин, почему практически все музыканты старались обязательно прибыть сюда.

Конечно, были и другие причины. Карнавал посвящался Риан, как и все обряды летнего солнцестояния, а богиня была покровительницей и защитницей всей музыки в Арбонне, а значит, и всех бродячих артистов, которые путешествовали взад и вперед по пыльным дорогам, распевая песни и сочиняя их во славу любви. В Тавернель съезжались в середине лета как для того, чтобы почтить Риан, так и ради всего прочего.

Учитывая все это, следовало признать, что карнавал был также самым сумасшедшим, лишенным запретов, самым радостным временем года для всех, кто не погружен в траур, не инвалид или не мертвец.

Лиссет прикончила цыплячью ножку, остановилась, чтобы вытереть руки, с показным изяществом, о фартук толстого, улыбающегося торговца фруктами, и купила у него апельсин. Она быстро потерла плод о промежность торговца «на счастье», вызвав взрыв грубого хохота в толпе и исторгнув стон притворной страсти у толстяка. Сама рассмеялась, радуясь тому, что жива и молода, и что она певица Арбонны, и что сейчас лето. Потом Лиссет двинулась дальше к гавани, свернула направо на первом перекрестке и увидела знакомую, любимую вывеску «Льенсенна», раскачивающуюся над улицей.

Как всегда, у нее возникло чувство, что она вернулась домой. Конечно, настоящим домом был Везет, на побережье, дальше к востоку, за которым взбирались на склоны оливковые рощи, но эта таверна, раньше носившая название «Таверна в Тавернеле», для которой Ансельм Каувасский написал свою песнь много лет назад, была чем-то вроде второго дома для всех музыкантов Арбонны. Маротт, владелец таверны, в свое время был приемным отцом и доверенным лицом для половины молодых жонглеров и поэтов, в том числе и для самой Лиссет, когда она впервые попрощалась с родителями и домом и пустилась в путь вместе с дядей-трубадуром, веря, что ее голос и музыка прокормят ее, а врожденное остроумие сохранит ей жизнь. Это было менее четырех лет назад. А казалось, что прошло гораздо больше. Усмехаясь, она небрежным жестом приподняла свою шляпу с пером, приветствуя фигуру игрока на лютне, нарисованную на вывеске. Говорили, что это изображение самого Фолькета де Барбентайна, первого графа-трубадура. Лиссет кивнула в ответ на подмигивание одного из полудюжины мужчин, играющих на пичкойнах у входа, и шагнула внутрь.

И в то же мгновение осознала свою ошибку.

Осознала еще до того, как ей в уши ударил восторженный, пронзительный, торжествующий вопль Реми, перекрывший шум в зале; еще до того, как Аурелиан, стоящий рядом с Реми, пропел «Девять!» голосом тяжелым, как рок; еще до того, как увидела распаленную, ликующую толпу музыкантов, которые держали вниз головой над ненавистной лоханью с водой усатого, яростно ругающегося аримондца, с которого струилась вода, и готовились окунуть его еще раз. Еще до того, как стайка музыкантов с улицы быстро втиснулась вслед за ней в таверну, с радостным хохотом.

Святая Риан, она ведь знала об этой традиции! О чем же она думала? Лиссет даже кивнула, как глупая тыква, тем, кто толпился у дверей на улице в ожидании девятого посетителя, положенного по ритуалу, чтобы потом уже без опаски войти следом. Приветливая простушка-Лиссет весело кивнула им и отправилась к купели, жертвами которой становятся одни лишь невежды.

И теперь Реми, выглядевший до обидного великолепно, с колечками светлых влажных от пота волос на лбу с радостно сверкающими глазами, быстро приближался к ней, а за ним следовали Аурелиан, Журдайн, Думарс и даже — о, вероломство! — смеющийся Алайн, ее недавний партнер, вместе с полудюжиной других, включая Элиссу Каувасскую, которая просто наслаждалась этим неожиданным поворотом событий, как и следовало ожидать. Лиссет заметила насмешливую улыбку Элиссы и еще раз яростно выругала себя за глупость. Она лихорадочно оглянулась в поисках союзника, заметила за стойкой бара Маротта и воззвала к нему о помощи во всю мощь своего высоко ценимого голоса.

Улыбаясь до ушей, ее приемный отец покачал головой. Никакой помощи. Только не в Тавернеле, в день летнего солнцестояния. Лиссет быстро повернулась снова к Реми, улыбаясь своей самой обаятельной улыбкой.

— Привет, дорогой мой, — ласково начала она. — Как ты провел эту…

Больше ей ничего сказать не удалось. Двигаясь, как всегда, грациозно, Реми Оррецкий, ее бывший любовник — бывший любовник каждой женщины, как кто-то однажды выразился, но без обиды, — аккуратно нырнул под ее инстинктивно поднятую руку, уперся плечом ей в грудь и поднял в воздух прежде, чем Лиссет сумела попытаться сформулировать хоть какую-нибудь правдоподобную причину, по которой ее следует избавить от ныряния в воду. Десяток рук, как спереди, так и сзади, поспешили помочь ему пронести ее по воздуху, словно некую жертву Древних, к лохани для окунания возле бара.

«Каждый год! — думала Лиссет, которую схватили так крепко, что она даже не могла сопротивляться. — Мы делаем это каждый год! Где были мои мозги?»

В окружавшем ее хаосе она заметила, что Аурелиан уже снова повернулся к двери, чтобы продолжать счет.

Реми держал ее снизу за талию и щекотал, что было непростительно, учитывая то, что он должен был о ней помнить. Ругаясь, беспомощно хихикая, Лиссет почувствовала, как ее локоть во что-то с хрустом врезался, и безмерно обрадовалась секундой позже, увидев, как Элисса отшатнулась, ругаясь, как солдат, и прижимая ладонь к виску. Наверное, это святая Риан направила локоть; никого другого в этом зале Лиссет так не хотелось ударить! Ну, возможно, за исключением Реми. Ей часто хотелось ударить Реми Оррецкого. Многим из них этого хотелось, в те моменты, когда они не слушали внимательно, как какой-нибудь избранный жонглер поет его новую песню.

Лиссет увидела, как на нее снизу надвигается лохань. Почувствовала, как ее перевернули вниз головой. Ее шляпа с пером, тоже новая и дорогая, слетела с головы и, несомненно, будет раздавлена ногами плотной, весело орущей толпы. Мир описал дугу и перевернулся вверх дном, но она успела заметить, как ее насквозь мокрого предшественника-аримондца бесцеремонно отшвырнули в сторону. Быстро втянув воздух таверны в легкие и еще раз обругав себя слепой дурой, Лиссет крепко зажмурилась, и ее окунули в воду.

Это была не вода.

— Маротт! — крикнула она, задыхаясь и отплевываясь, когда они, наконец, вытащили ее из лохани. — Маротт, ты знаешь, что он сделал! Это не…

— Вниз! — скомандовал Реми, с громким хохотом. Лиссет поспешно снова набрала в грудь воздуха за мгновение до того, как ее снова окунули.

Они долго продержали ее там. Когда она, наконец, вынырнула на поверхность, ей понадобились все ее силы, чтобы повернуть голову к бару и прохрипеть:

— Это вино, Маротт! Каувасское игристое! Он налил…

— Вниз! — снова взвизгнул Реми, но Лиссет успела услышать вопль Маротта, полный ярости.

— Что? Каувасское? Реми, я с тебя шкуру спущу! Ты макаешь людей в мое лучшее…

Снова погруженная в жидкость, Лиссет перестала слышать, но слабый проблеск удовлетворения позволил ей легче перенести последнее погружение. Она даже быстро глотнула вина, перед тем как ее вытащили в третий и последний раз. Молодым жонглерам нечасто доводится пробовать каувасское золотое игристое вино, пусть даже такой способ дегустации — вниз головой, из лохани, куда до этого окунали надушенного и умащенного маслом аримондца, — не для настоящих знатоков.

Ее вытащили и поставили на ноги, и Лиссет увидела, как побагровевший Маротт ругается с Реми через стойку бара.

— Карнавальная десятина, Маротт! — говорил светловолосый душка-трубадур, и глаза его горели злорадством. — Ты достаточно заработаешь на всех нас за эту неделю, чтобы покрыть его стоимость.

— Ты сумасшедший, это святотатство! — бушевал Маротт, искренне разъяренный, каким может быть только настоящий ценитель тонких вин. — Ты знаешь, сколько стоит каувасское вино? И сколько бутылок ты разбазарил? Как, во имя Риан, ты забрался в мои погреба?

— В самом деле, Маротт, — возразил Реми с преувеличенным презрением в голосе, — неужели ты и правда думал, что меня может остановить висячий замок? — Многие рассмеялись.

— Семь! — резко произнес Аурелиан, и его низкий голос заглушил царящее в зале веселье. Все, в том числе Лиссет, энергично вытирающая лицо и волосы полотенцем, которое по доброте принес ей один из подавальщиков, — выжидательно повернулись к двери. Вошел молодой, рыжеволосый студент, поморгал под устремленными на него взглядами и направился к бару. Он заказал кувшин эля. Никто не обращал на него внимания. Все наблюдали за входом.

Им не пришлось долго ждать. Восьмым человеком оказался широкоплечий, внушительного вида коран средних лет. Собственно говоря, многие в таверне хорошо его знали, в том числе и Лиссет. Но не успела она полностью осознать чудовищность того, что сейчас должно произойти, и среагировать, как следующий человек, девятый, уже вошел в таверну.

— О, боже милостивый! — пробормотал хозяин таверны Маротт, призывая Коранноса, что было совершенно не в его характере. Во внезапно воцарившейся тишине его голос прозвучал очень громко.

Девятым был герцог Бертран де Талаир.

— Девять, — произнес Аурелиан, что было совершенно лишним. Голос его звучал приглушенно, почти благоговейно. Он повернулся к Реми. — Но я не думаю, что… — начал он.

Реми Оррецкий уже шагал вперед, его красивое лицо сияло, голубые глаза горели безудержным восторгом под влажными колечками волос.

— Хватайте его! — закричал он. — Мы все знаем правила — девятого макают в воду во славу Риан! Хватайте герцога Талаирского!

Коран Валери, кузен и старый друг Бертрана, отступил в сторону, широко ухмыляясь, он осознал ситуацию. Сам герцог, начиная смеяться, поднял вверх обе руки, чтобы остановить быстро приближающегося Реми. Журдайн, уже очень пьяный, шел по пятам за Реми, вместе с Алайном и Элиссой, и еще несколько человек следовали за ними с большей опаской. Лиссет, открыв рот от изумления, поняла в тот момент, что Реми действительно собирается это сделать: он собирается собственными руками схватить одного из самых могущественных людей Арбонны, чтобы окунуть его в лохань с водой. Поправка, подумала она, в лохань с выдержанным, безумно дорогим, игристым каувасским вином. Реми — безумный, проклятый, благословенный, невозможный Реми — собирался это сделать.

И сделал бы, если бы другой человек, одетый в сине-голубые цвета Талаира, но с пышной, рыжевато-каштановой бородой и чертами лица, которые безошибочно выдавали в нем уроженца Гораута, не шагнул вперед из дверного проема за спиной Бертрана именно в этот момент и не приставил кончик обнаженного меча к груди Реми.

Пьяный, пошатывающийся Реми безрассудно несся вперед по скользкому полу слишком быстро, чтобы остановиться. Со своего места у лохани Лиссет это ясно видела, и ее ладони взлетели ко рту. Бертран быстро произнес имя, но еще до этого человек с мечом отвел острие в сторону. Но не совсем, как раз настолько, чтобы оно скользнуло по левому предплечью Реми.

Выступила кровь. Этот человек нарочно пустил Реми кровь, Лиссет была почти уверена в этом. Она увидела, как ее бывший возлюбленный неуклюже споткнулся и остановился, схватившись за руку ниже плеча. Потом отнял ладонь, испачканную красным. Она не видела выражения его лица, но о нем легко было догадаться. Раздалось общее гневное рычание музыкантов и студентов, собравшихся в «Льенсенне». Правило, запрещающее обнажать меч в таверне, было старым, как сам университет, и действительно было одной из причин, позволивших университету уцелеть. И Реми Оррецкий, несмотря на свои невозможные манеры, был одним из них. Одним из их вожаков, собственно говоря, а тот крупный мужчина, который только что ранил его своим клинком, был из Гораута.

В этот напряженный момент, когда в таверне вот-вот могли начаться неприятности, Бертран де Талаир громко расхохотался.

— В самом деле, Реми, — сказал он. — Не думаю, что это была удачная идея, как ни хотелось Валери придержать свое мнение до того момента, пока он не увидит, как меня окунут в лохань. — Он искоса бросил взгляд на кузена, который, как ни удивительно, покраснел. Бородатый мужчина с обнаженным мечом до этого момента еще не вложил его в ножны. Теперь, повинуясь кивку де Талаира, он это сделал.

— Я думаю, Аурелиан, возможно, пытался сказать тебе об этом, — продолжал эн Бертран. Худой, темноволосый Аурелиан действительно остался у бара, поблизости от Лиссет. Он ничего не сказал, внимательно наблюдая за этой сценой с трезвой настороженностью.

— Тебе известны правила карнавала, — упрямо возразил Реми, высоко вкинув голову. — А твой наемный бандит с севера только что нарушил законы города Тавернеля. Мне следует донести на него сенешалю?

— Возможно, — небрежно ответил Бертран. — И на меня тоже. Мне следовало сообщить Блэзу о законах насчет мечей до того, как мы сюда приехали. Донеси на нас обоих, Реми.

Реми безрадостно рассмеялся.

— Какой с того толк, если я передам герцога Талаирского в руки правосудия. — Он помолчал, тяжело дыша. — Бертран, тебе придется когда-нибудь решить: ты один из нас, или ты герцог Арбонны. По всей справедливости ты должен сейчас висеть вниз головой над той лоханью, и ты это знаешь.

Искренне забавляясь, не обращая внимания на самонадеянность Реми, который назвал его по имени без титула, де Талаир снова рассмеялся.

— Тебе не следовало бросать учебу, дорогой. Немного больше позаниматься риторикой было бы тебе очень полезно. Такой ложной дихотомии я еще никогда не слышал.

Реми покачал головой:

— Это реальный мир, а не заоблачная страна мечты студента. В реальном мире приходится выбирать.

Тут Лиссет увидела, как веселость исчезла с лица герцога, и даже на расстоянии ее обдало холодом его нового выражения. Похоже, терпимость де Талаира миновала некую критическую точку.

— И ты теперь собираешься мне рассказывать, — холодно спросил он у Реми Оррецкого, — как все происходит в реальном мире? Не так ли, Реми? В присутствии двоих аримондцев, как я вижу, и гостей из Портеццы за столом, ни одного из которых я не знаю, и гётцландера у бара, и еще одной богине известно скольких других наверху, в спальнях Маротта, ты собираешься мне сказать, что в реальном мире, как ты предпочитаешь выражаться, герцог Арбонны должен был позволить окунуть себя в бочку с водой именно сейчас? Спасибо, приятель. Протрезвей слегка и пусти в ход мозги.

— Это не вода, — произнес кто-то.

Смущенный смех скользнул в мрачной тишине, воцарившейся после слов герцога. Лиссет видела красный затылок Реми. Она посмотрела на Аурелиана; он тоже смотрел на нее. Они обменялись взглядами, полными общей тревоги и страха.

— Он наполнил эту лохань каувасским золотым вином, мой сеньор, — прибавил Маротт, деловито выбегая из-за стойки бара и стремясь разрядить обстановку. — Если желаете еще раз пустить ему кровь, то я с радостью это сделаю.

— Целая лохань каувасского? — Эн Бертран снова улыбался, помогая хозяину таверны. — Если это правда, то, возможно, я поспешил. Возможно, мне следовало позволить окунуть себя в нее! — раздался хохот, полный облегчения; Лиссет обнаружила, что ей стало легче дышать. — Брось, Реми, — прибавил герцог, — позволь мне поставить нам бутылку, пока Блэз позаботится о царапине на твоей руке.

— Спасибо, не надо, — решительно ответил Реми с гордостью. Лиссет все было известно об этой гордости; она в отчаянии покачала головой. — Я сам о себе позабочусь. — Он помолчал. — И между прочим, я предпочитаю пить с другими музыкантами во время карнавала, а не с герцогами Арбонны.

Высоко подняв голову, он повернулся спиной к Бертрану, пересек зал и вышел через дверь рядом с баром, ведущую к комнатам в задней части таверны. Он прошел мимо Лиссет, даже не подав виду, что заметил ее присутствие. Через несколько секунд Аурелиан скорчил гримасу, глядя на Бертрана, словно просил у него прощения, взглянул на Лиссет, пожал плечами и последовал за Реми, взяв по дороге кувшин с водой и чистые полотенца у Маротта.

Все это очень интересно, подумала Лиссет. Десятью минутами раньше Реми Оррецкий полностью владел этим залом, как человек в своей стихии, определяя настроение раннего вечера на карнавале. Сейчас он вдруг стал казаться всего лишь молодым пьянчужкой, его последние слова прозвучали по-детски, несмотря на все гордое достоинство его ухода. Он тоже должен это понимать, осознала она. Этим, наверное, объяснялась обида, закравшаяся в его голос в конце, которую она уловила.

Ей стало его действительно жаль, и не из-за раны, которая не выглядела серьезной. Она хорошо понимала, как Реми было бы неприятно знать, что она его жалеет. Улыбаясь про себя, Лиссет с радостью решила обязательно сказать ему об это позже — первый шаг мести за погубленную тунику и растоптанную шляпу. Пускай искусство Реми требует уважения и восхищения, а его маниакальное чувство юмора и изобретательность преподносят им всем незабываемые ночи, но это не означает, что не остается места для небольшой мести.

Взглянув в сторону герцога, Лиссет увидела, как бородатый гораутский коран окинул зал, полный музыкантов, откровенно презрительным взглядом. Внезапно ей стало жаль, что это именно он ранил Реми. Никому нельзя позволять обнажать меч против трубадура в этой таверне, а потом смотреть на всех с подобным выражением лица; а особенно чужаку, да еще из Гораута. «Пока солнце не умрет, и луны не упадут, Горауту и Арбонне не соседствовать мирно». Так говорил ее дед, и отец продолжал повторять эту фразу, часто это случалось после его возвращения с осенней ярмарки в Люссане, где он пытался выручить денег на продаже северянам своих оливок и оливкового масла.

Гнев Лиссет разгорался, она в упор смотрела на могучего корана с севера, ей хотелось, чтобы кто-нибудь из присутствующих сказал ему пару слов. Он казался невыносимо самодовольным, когда глядел на всех с высоты своего роста. Только Аурелиан не уступал в росте этому человеку, но Аурелиан ушел с Реми, и тощий музыкант, несмотря на весь его ум, вряд ли смог бы заставить этого корана опустить глаза. Быстро передернув плечами свойственным ей жестом, о чем она сама не подозревала, Лиссет вышла вперед.

— Ты высокомерен, — обратилась она к северянину — но тебе не стоит так гордиться собой. Если твой сеньор тебе об этом не сказал, то придется сказать одному из нас: тот человек, которого ты ранил, возможно, и вел себя легкомысленно, поддавшись карнавальному настроению, но он в два раза больше мужчина, чем ты, и с незаконным мечом, и без него. Его будут помнить в этом мире еще долго после того, как ты превратишься в прах и будешь забыт.

Наемник — герцог называл его Блэзом — удивленно заморгал. Вблизи он выглядел моложе, чем она сначала подумала, и глаза его смотрели несколько иначе, чем показалось Лиссет, когда она стояла у бара. Она не знала, как определить это выражение, но это было не совсем высокомерие. Бертран де Талаир ухмыльнулся, и Валери, неожиданно, тоже. Лиссет, проследив за их взглядами, вдруг вспомнила, что промокла насквозь от спутанных волос до талии и ее новая блузка, вероятно, выглядит ужасно. Она прилипла к телу гораздо плотнее, чем требуют приличия. Она почувствовала, что краснеет, и понадеялась, что это спишут на гнев.

— Вот ты и получил, Блэз, — сказал герцог. — Превратишься в прах и будешь забыт. Еще одно доказательство — если ты в нем нуждался, — какие ужасные у нас женщины, особенно после того, как их подержали вниз головой. Как поступили бы с этой женщиной в вашем Горауте? Прошу тебя, расскажи нам.

Бородатый мужчина долго молчал, глядя сверху вниз на Лиссет. Его глаза имели странный светло-карий цвет, а при свете ламп казались почти зелеными. С явной неохотой, но вполне четко он произнес:

— За то, что она так говорила с посвященным богу кораном в общественном месте, представители короля должны раздеть ее до талии и отстегать по животу и спине. После, если она выживет, мужчина, которому нанесено оскорбление, имеет право делать с ней все, что захочет. Ее муж, если у нее есть муж, волен развестись с ней и не несет ответственности по закону или перед священнослужителями Коранноса.

Воцарилась леденящая тишина. В ней было нечто смертельно опасное, словно во льдах на далеком севере, бесконечно далекое от настроения карнавала. «Пока солнце не умрет, и луны не упадут…»

Лиссет вдруг охватила слабость, колени задрожали, но она заставила себя смотреть прямо в глаза северянина.

— Тогда что ты здесь делаешь? — смело спросила она, используя навыки владения голосом, которым так старательно обучалась во времена своего ученичества у дяди. — Почему не вернешься туда, где можно делать такое с женщинами, которые высказывают свое мнение или защищают друзей? Где ты мог бы сделать со мной, что захочешь, и никто бы не посмел тебе противоречить?

— Да, Блэз, — прибавил Бертран де Талаир, все еще веселясь, непонятно почему. — Почему ты не вернешься туда?

Через мгновение могучий коран удивил Лиссет. Его губы изогнулись в лукавой улыбке. Он покачал головой.

— Человек, который платит мне жалование, задал мне вопрос о том, как поступили бы с тобой в Горауте, — ответил он довольно мягко, глядя прямо на Лиссет, а не на герцога. — Я думаю, эн Бертран забавлялся: он достаточно много путешествовал и хорошо знает, какие существуют на этот счет законы в Горауте, в Валенсе и в Гётцланде, если уж на то пошло, так как они почти одинаковы. Разве я сказал, что согласен с этими законами?

— А ты с ними согласен? — настаивала Лиссет, сознавая, что этот зал, где она среди друзей, — вероятно, единственное место на земле, где она может быть столь агрессивной.

Человек по имени Блэз задумчиво поджал губы, перед тем как ответить; Лиссет с опозданием осознала, что он вовсе не тупоумный разбойник с севера.

— Герцог Талаирский только что унизил трубадура, который, по твоим словам, будет знаменит еще долго после того, как меня забудут. Он буквально назвал его необразованным пьяным школяром. Могу предположить это гораздо больнее, чем царапина, нанесенная моим мечом. Ты согласна, что бывают моменты, когда следует утвердить власть? Или, если нет, хватит ли у тебя храбрости обратить теперь свой пыл на герцога? Я — легкая мишень, чужак в зале, полном людей, которых ты знаешь. Разве не по этой причине, отчасти, ты так на меня насела? И разве это справедливо?

Он оказался неожиданно умным, но он не ответил на ее вопрос.

— Ты не ответил на ее вопрос, — сказал Бертран де Талаир.

Блэз Гораутский снова улыбнулся той же лукавой, кривой улыбкой, что и раньше. У Лиссет возникло ощущение, что он почти ожидал этого от герцога. Интересно, как давно они знают друг друга.

— Я ведь здесь, не так ли? — тихо произнес он. — Если бы был согласен с такими законами, я бы сейчас находился дома и, вероятно, был бы женат на воспитанной должным образом женщине, и, возможно, планировал бы вторжение в Арбонну вместе с королем и всеми коранами Гораута. — В конце он повысил голос явно намеренно. Лиссет краем глаза заметила, как гости из Портеццы в своей кабинке у ближней стены быстро переглянулись.

— Ладно, Блэз, — резко сказал Бертран, — ты высказался. Этого достаточно, по-моему.

Блэз повернулся к нему. Лиссет осознала, что он продолжал смотреть ей в глаза с того момента, как она подошла, хотя его последние слова, что бы они ни означали, были явно предназначены герцогу.

— По-моему, тоже, — мягко сказал коран, — даже более чем достаточно.

— Достаточно чего? — раздался уверенный голос у двери. — Неужели что-то закончилось слишком быстро? Я пропустил потеху?

Блэз знал, что когда Бертран де Талаир бледнеет, шрам на его щеке становится очень заметным. Он видел это раньше, но не так явно. Герцог замер от гнева или потрясения, но не обернулся. Валери обернулся очень быстро и встал так, чтобы оказаться между Бертраном и дверью.

— Что ты здесь делаешь? — спросил де Талаир, стоя спиной к человеку, к которому обращался. Голос его был холоден, как лунный свет зимой. Блэз отметил этот факт и с опозданием встал рядом с Валери. В это время толпа мужчин и женщин между ними и входной дверью смущенно расступилась, давая дорогу, и открыла, словно раздвинувшийся занавес на сцене, мужчину, стоящего в дверях таверны.

Он был огромного роста, как увидел Блэз, одет в роскошные дорогие темно-зеленые одежды из атласа, отороченные белым мехом, несмотря на лето. Ему легко можно было дать шестьдесят лет, его седые волосы были коротко острижены, как у солдата, он стоял в устойчивой, но непринужденной позе, несмотря на свои размеры, с прямой спиной, с вызывающим видом.

— Что я здесь делаю? — насмешливо переспросил он. Голос у него был запоминающийся, низкий и звучный. — Разве не здесь собираются певцы? Разве это не карнавал? Неужели мужчина не может искать утешения и наслаждения в музыке в такое время?

— Ты ненавидишь музыкантов, — резко ответил Бертран де Талаир, выплевывая слова. Он по-прежнему не оборачивался. — Ты убиваешь певцов, забыл?

— Только дерзких, — равнодушно ответил его собеседник. — Только тех, которые забывают, где находятся, и поют то, что не следует. И, в конце концов, это было очень давно. Люди меняются, несомненно, по мере того как мы движемся к поджидающей нас могиле. Возраст может нас смягчить. — Но в его тоне не чувствовалось никакой мягкости. Блэз услышал насмешку, злобную, едкую, как кислота.

И вдруг он понял, кто это такой. Его взгляд метнулся к стоящим с обеих сторон от говорящего, одетым в зеленое коранам, оценивая их. У всех были мечи, несмотря на все законы Тавернеля, и у всех троих был такой вид, будто они умели ими пользоваться. У него промелькнуло воспоминание о тропе у озера Дьерн, о шести убитых на весенней траве. Толпа расступилась далеко в стороны, расчистив пространство между двумя группами у двери. Блэз чувствовал, что худенькая женщина с каштановыми волосами, которая напустилась на него, все еще стоит прямо у него за спиной.

— Я не собираюсь с тобой пререкаться, — тихо произнес Бертран. Он по-прежнему сидел спиной к двери, к стоящему там огромному человеку со злобными серо-стальными глазами. — Еще раз спрашиваю, зачем ты пришел сюда, сеньор де Мираваль?

Массивный Уртэ де Мираваль, стоящий в раме дверного проема «Льенсенны», ничего не ответил. Его тяжелый взгляд из-под запавших век переместился на Блэза. Игнорируя вопрос Бертрана, словно его задал назойливый фермер, он мерил Блэза оценивающим взглядом. Потом улыбнулся, но выражение лица осталось таким же злобным.

— Или я сильно ошибаюсь, — произнес он, — а я так не думаю, или это тот самый северянин, который считает возможным проливать кровь, пуская стрелы из лука куда попало. — Стоящие рядом с ним кораны слегка раздвинулись. Это движение, как заметил Блэз, освободило пространство, позволяя им достать мечи.

— Твои кораны убили моего коня и моего пони, — спокойно ответил Блэз. — У меня были причины полагать, что они намерены убить меня.

— Возможно, — согласился Уртэ де Мираваль. — Должен ли я по этой причине простить тебе шесть смертей? Не думаю, что прощу, и, даже если бы захотел, в этом деле есть еще одна пострадавшая сторона. Человек, который будет очень рад узнать, что ты сегодня вечером находишься здесь. Возможно, он даже присоединится к нам позднее, и это будет интересно. Так много несчастных случаев происходит в толпе на карнавале. Это один из прискорбных аспектов праздника, ты со мной согласен?

Блэз понял прозрачную угрозу, только не знал, откуда она исходит. По тому, как застыл Валери, он понял, что тот это знает.

— Существует закон, касающийся убийств между Миравалем и Талаиром, — резко произнес кузен Бертрана рядом с Блэзом. — Тебе это хорошо известно, господин герцог.

— Действительно, известно. И, если уж на то пошло, шестеро моих погибших людей тоже это знали. Если бы только наша любимая правительница в Барбентайне могла издать законы, охраняющие от опасностей бурной ночи в этом городе. Разве это не было бы приятно и не внушало бы уверенности? — Его взгляд снова переметнулся от Валери к Блэзу и остался там, он напоминал взгляд хищного дикого кота.

И тут Бертран де Талаир наконец повернулся лицом к человеку в дверях.

— Тебя никто не боится, — напрямик заявил он. — В тебе нет ничего, кроме прокисшей злобы. Даже виноград на твоей земле имеет тот же вкус. И в последний раз спрашиваю тебя, господин де Мираваль, потому что не позволю продолжать подобный разговор: зачем ты сюда пришел?

И снова он не получил ответа, по крайней мере, от человека, которому задал вопрос. Вместо этого какая-то женщина, в плаще с капюшоном, вышла из-за его спины и вошла в зал. До этого ее скрывала мощная фигура герцога.

— О боже, о боже, о боже! — воскликнула она. — Я совсем не хотела, чтобы так получилось. — Эти слова должны были выражать раскаяние и огорчение, но тон был весьма далек от подобных чувств. В ленивом, протяжном выговоре Блэз услышал скуку и раздражение, и ясный намек на властность. «Еще одна, — подумал он. — Еще одна из этих женщин».

Изумление и гнев другого рода сверкнул в глазах Бертрана де Талаира.

— Ариана, что это ты делаешь, по-твоему? Это какая-то игра? Если это так, то ты зарвалась.

Ариана. Ариана де Карензу, королева Двора Любви. Женщина, с которой заговорили так резко, подняла унизанную кольцами руку и откинула с головы капюшон, потом небрежно тряхнула головой, и волосы рассыпались по ее плечам.

«Но ведь она замужем, — тупо подумал Блэз. — Ее волосы должны быть подобраны, даже в Арбонне». Но они были распущены. Они были густыми и черными, как вороново крыло, и у него на глазах волной заструились вдоль ее спины, освобожденные из временного укрытия под капюшоном. По залу пронесся удивленный, взволнованный шепот. Глядя на женщину, стоящую рядом с Уртэ де Миравалем, не в силах в тот момент отвести от нее взгляд, Блэз подумал, что он понимает почему.

— Зарвалась? — повторила Ариана очень тихо. — Я не могу позволить подобных выражений даже другу, Бертран. Не знала, что мне нужно спрашивать у тебя разрешения навестить «Льенсенну».

— Ничего подобного. Но ты также знаешь…

— Я знаю только, что герцог Мираваль был настолько любезен, что пригласил меня составить ему в этот вечер компанию, чтобы насладиться развлечениями карнавала, и я с радостью согласилась. Я также считала, очевидно, ошибочно, что на сегодня по крайней мере два самых знатных сеньора Арбонны забудут свою мелкую вражду хотя бы настолько, чтобы вести себя учтиво в обществе женщин в ночь, посвященную богине.

— Мелкую вражду? — повторил Бертран с изумлением в голосе.

Уртэ да Мираваль расхохотался.

— Это становится крайне скучным, — сказал он. — Я пришел послушать, что появилось новенького в музыке в этот сезон в Тавернеле, а не перебрасываться словами, стоя в дверях, с желчным дегенератом. Чьи песни мы сегодня будем слушать?

После короткого, напряженного молчания, голос Алайна Руссетского отчегливо произнес:

— Мои. Мы будем слушать мои песни, если пожелаете. Лиссет, будь добра, спой для нас.

Это было не так уж и удивительно, если смотреть в определенном свете, думала Лиссет много позже, когда у нее появилось время спокойно обдумать бурные события той ночи. Ни Реми, ни Аурелиана в зале не было, а Бертран, разумеется, не собирался позволить петь собственные стихи по просьбе Уртэ де Мираваля. Из всех остальных трубадуров Алайн был наиболее честолюбивым и имел столько же прав выйти вперед, как и любой другой, и так как она только что закончила вместе с ним сезон гастролей, то совершенно логично, что он попросил ее выступить.

Но все эти ясные мысли появились после. В тот момент Лиссет понимала лишь то, что ее только что унизительным образом окунали вниз головой в лохань с каувасским золотистым вином, что у ее ног расплывается лужа, и что в таком очаровательном виде ее сейчас просят спеть — в первый раз — в присутствии трех самых могущественных людей Арбонны, один из которых также является самым прославленным трубадуром их дней.

Она громко сглотнула, но понадеялась, что никто ее не услышал. Однако могучий коран из Гораута повернулся к ней и насмешливо посмотрел из-под своих густых рыжеватых бровей. Она ответила ему гневным взглядом, и этот короткий прилив гнева, как ничто другое, погасил охвативший ее страх. Небрежным, как она надеялась, жестом, она бросила полотенце, которое все еще держала в руках, бородатому корану и повернулась к Алайну.

— Почту за честь, — сказала она так спокойно, как только сумела. Лицо Алайна, тоже охваченного тревогой, не слишком помогло ей расслабиться. Она понимала, конечно, трубадур смело ухватился за неожиданный шанс завоевать широкое признание, и ей давал возможность сделать то же самое. Спеть в «Льенсенне» на карнавале летнего солнцестояния, перед герцогами Талаирским и Миравальским и королевой Двора Любви… Лиссет заморгала и снова сглотнула. Если она будет слишком задумываться о последствиях того, что сейчас произойдет, то, вероятно, доведет себя до обморока.

К счастью, следующее лицо, на котором она остановила взгляд, было лицом Маротта, и восторженное ободрение, которое она увидела на лице хозяина таверны, было именно тем, в чем она нуждалась. Кто-то принес ей арфу, кто-то поставил низкий табурет и положил подушку для ног на обычное место возле кабинок у левой стены, и Лиссет каким-то образом очутилась на этом табурете. Она сидела с арфой в руках и настраивала ее, одновременно поправляя поудобнее подушку.

Она еще не совсем обсохла, хотя с нее уже не капало. Взглянув вверх, она увидела приближающегося герцога Бертрана, на губах которого играла легкая улыбка. Но глаза его не улыбались. Лиссет сомневалась, сможет ли что-нибудь рассмешить эна Бертрана в присутствии Уртэ де Мираваля. Герцог снял свой легкий летний плащ и набросил его ей на плечи.

— Иначе ты простудишься, — мягко произнес он. — Если оставишь его наброшенным так, он не будет мешать твоим рукам. — Первые слова, с которыми он к ней обратился, затем повернулся и зашагал прочь, потом грациозно опустился на один из трех мягких стульев, которые Маротт поспешно поставил рядом с импровизированной сценой. У Лиссет еще оставалось мгновение, чтобы осознать тот факт, что теперь она одета в темно-синий плащ герцога Талаирского, а потом Алайн Руссетский, с выступившими на щеках от волнения красными пятнами, подошел и тихо сказал, так, что слышала только она:

— Думаю, «Садовую песнь». Пой ее, а не кричи, Лиссет.

Древний, стандартный приказ трубадуров своим жонглерам Лиссет пропустила мимо ушей. До нее дошло только то, что своим выбором песни Алайн сделал ей еще один подарок. Она улыбнулась ему снизу вверх, уверенно, как она надеялась. Он мгновение поколебался, словно хотел прибавить что-то еще, но затем отошел, оставив ее одну на том пространстве, где рождается музыка.

Лиссет вспомнила об отце, как всегда, когда нуждалась в обретении безмятежности и уверенности, затем оглядела медленно затихающую толпу и сказала, стараясь говорить громко:

— Это льенсенна трубадура Алайна Руссетского. Я пою ее сегодня в честь богини и госпожи Арианы де Карензу, которая оказала нам честь своим присутствием.

Лучше так, подумала она, чем пытаться разбираться в приоритетах. Однако Лиссет остро сознавала, очень остро, что у нее на плечах плащ эна Бертрана. От него исходил едва уловимый аромат. Ей было некогда разбираться, что это за аромат. Но что она понимала, как всегда перед исполнением песен — мимолетное осознание, но реальное, как каменная стена, — что ради таких мгновений, как это, когда вот-вот польется музыка, она и живет, и такие мгновения заставляют ее чувствовать себя поистине живой.

Лиссет начала с вступления на арфе, как научил ее Гаэтан, брат отца, много лет назад, чтобы дать аудитории затихнуть, а затем, когда воцарилась почти полная тишина, запела:

Когда явился ты в мой сад,

Чтоб рассказать мне о любви,

Луна, сияя в небесах,

Казалась ярче солнца мне,

И свет сиял в моей душе.

Когда ты обнимал меня

И страстные шептал слова,

Лишь сладкий сада аромат,

Был мне накидкой в темноте,

А день — далеким эхом был.

Это была добротно сделанная песня, пусть и не выдающаяся. Алайн знает свое ремесло, и он еще достаточно молод, чтобы совершенствоваться дальше. Но у этой песни была еще одна особенность — особый подарок для Лиссет: она была написана для женского голоса. Таких песен немного, и поэтому женщины-жонглеры Арбонны тратили много времени на транспонирование мелодий, написанных для мужского голоса, и игнорировали, насколько это возможно, очевидные несоответствия большинства тем.

В этой песне Алайн изменил многие традиционные элементы льенсенны, он говорил от имени женщины, но сохранил достаточно знакомых мотивов, так что у слушателей не оставалось сомнений в том, что именно они слушают и оценивают. Лиссет, сведя сопровождение инструмента к минимуму, исполнила песню, стараясь представить ее как можно проще. Мелодия была длинной, как у большинства традиционных льенсенн, так как в противном случае слушатели испытывали разочарование и жаловались на отсутствие тех элементов, которых ожидали. Трудность для трубадура при сочинении подобных песен заключалась в том, чтобы использовать все знакомые мотивы и одновременно сделать их яркими и новыми, насколько позволяло его искусство. Лиссет спела о восходе второй луны, об обычной угрозе со стороны ревнивых, нескромных взоров; шаблонную, хотя и довольно удачную строфу о трех цветках, которые традиционно служат укрытием для влюбленных; еще одну, посвященную верному другу, стоящему на страже за стеной и подающему разрушающий очарование сигнал о восходе солнца, и слова расстающихся влюбленных.

Это была честная, профессиональная работа, и она знала, что увлекла за собой слушателей. Даже здесь, в такой искушенной аудитории, Лиссет знала, как иногда знала во время исполнения песен, что она отдает должное музыке и словам Алайна. Но кое-что она приберегла напоследок, для того места, где Алайн Руссетский удивил даже себя самого: он написал нечто выходящее за рамки обычных, банальных при расставании слов о любви торжествующей и вечной, но взамен достиг почти ранящей целостности искусства.

Лиссет позволила себе сделать короткую паузу, не более того, так как иначе это слишком явно указывало бы на изменение, на нечто новое, и испортило бы эффект. Затем она возвысила голос, наполнила его печалью и спела последнюю строфу:

Когда придешь сказать «прощай»,

Когда придешь сказать «женюсь!»,

Ты в память о моей любви

Для сердца принеси бальзам,

Для раненой моей души.

Она бросила взгляд на Бертрана де Талаира, когда начала петь, потом на бородатого корана у него за спиной, но закончила песнь, глядя поверх голов слушателей на дверь рядом с баром, через которую вышли Реми и Аурелиан. Повторение первых нот, как эхо минувшего, аккорд в память о караульном, аккорд в память о ночах в саду, которые ушли в прошлое, и она закончила.

«В синем плаще Бертрана девушка с каштановыми волосами выглядит изящной и хрупкой, но не благородной дамой», — подумал Блэз. Она казалось скорее умной, чем формально красивой, но нельзя было не заметить — даже он это заметил — чистоту ее голоса, а неожиданная грусть в самом конце песни на мгновение окутала его. Он не знал, что эта печальная нотка была новшеством, но слушал ее звучание, а значение слов направило его мысли в непривычное русло. Не надолго, конечно — он не был склонен к подобным вещам ни по происхождению, ни по опыту, — но всего лишь мгновение Блэз Гораутский, глядя на стройную женщину, сидящую на низком табурете с плащом Бертрана де Талаира на плечах, ясно видел мысленным взором женщину в саду, оплакивающую утраченную любовь.

— О, великолепно, — произнесла Ариана де Карензу со странной тоской в голосе, так не похожей на прежние, повелительные интонации. Эти слова явственно разнеслись в тишине, которая установилась после последних звуков арфы, и с ними пришло освобождение от напряжения, возникшего в зале, подобно напряжению натянутой тетивы лука. Блэз сделал глубокий вдох и отметил, с некоторым удивлением, что большинство стоящих вокруг людей сделали то же самое.

Несомненно, раздались бы и другие крики одобрения, гром аплодисментов в честь певицы и трубадура, написавшего эту песню, но как раз в это мгновение дверь «Льенсенны» с грохотом распахнулась, впустив веселый шум с темнеющей улицы. Блэз быстро обернулся, увидел того, кто там стоял, и течение вечера с этой секунды полностью изменилось.

Он смотрел на того всадника на вороном коне, которого убил у озера Дьерн.

Глава 5

Конечно, это был не он. Это был не тот же самый человек; мертвые остаются мертвыми, даже здесь, в Арбонне, даже в канун дня летнего солнцестояния. Но выглядел он таким же смуглым и высокомерным, его тяжелое и мускулистое тело и исходящее от него ощущение угрозы были точно такими же, какими их запомнил Блэз в тот день у озера, рядом с аркой Древних.

И этот человек смотрел на него взглядом, полным одновременно ненависти и жаркой радости.

Стоящий рядом с Блэзом Валери быстро пробормотал, кривя рот:

— Я собирался рассказать тебе. Мне следовало это сделать раньше. Его брат, близнец. Будь очень осторожен.

Блэз слушал, не отрывая глаз от аримондца у двери. Этот человек носил зеленые цвета Мираваля, и у него тоже был клинок, кривая сабля его страны.

Уртэ де Мираваль встал не спеша; то же самое сделал Бертран, сидевший по другую сторону от Арианы де Карензу. Дама осталась сидеть, но повернулась на стуле и взглянула через плечо в сторону двери.

— Кузман, — произнес герцог Миравальский, — я гадал, где ты и почему так долго. Видишь, как я обещал тебе, здесь находится тот гораутский коран, с которым ты так хотел встретиться.

— Я это вижу, — ответил аримондец. Он говорил низким, почти музыкальным голосом и улыбался. — Я очень рад. В моей стране есть поговорка: с убийцами надо кончать быстро, чтобы зеленая трава не увяла под их шагами. Ты выйдешь вместе со мной или ты сражаешься только на расстоянии?

— Это было не убийство, — резко вмешался Валери раньше, чем Блэз мог ответить. — Жрецы и жрицы с острова Риан были свидетелями и все рассказали.

Казалось, человек по имени Кузман не слышит. Нечто жуткое было в его улыбке, в том, как все его существо сосредоточилось на Блэзе. Однажды в одном из замков Гётцланда Блэз видел, как один человек так же смотрел на другого, и еще до конца ночи все закончилось смертью. Теперь в ответ на этот откровенный вызов Блэз почувствовал, как в нем снова вспыхнул гнев при воспоминании о встрече у озера, об отвратительных словах, с наслаждением произнесенных аримондцем.

— Ты и правда огорчен, — сказал он человеку у двери, нарочито расслабленным, почти ленивым голосом, каким мог это произнести его друг Рюдель или даже Бертран де Талаир. — Скажи мне, я убил твоего брата или твоего любовника? Или это был один и тот же человек?

— Берегись! — снова настойчиво прошептал Валери. Но Блэз с удовольствием увидел, как застыла улыбка аримондца, стала жесткой и неестественной, как у трупа, улыбкой смерти.

— У тебя грязный язык убийцы, северянин. — Это произнес Уртэ де Мираваль. — Не понимаю, почему мы позволяем ему свободно болтать этим языком в нашем присутствии, чтобы потом он посылал свои шпионские донесения Адемару Гораутскому.

Значит, теперь сюда приплели еще и это. Как и следовало ожидать.

— Последняя мысль — это мысль глупца, — хладнокровно возразил Бертран. — Что касается убийства: на этого человека устроили засаду, когда он мирно ехал по горной дороге во владениях графини. Его пони был убит, и его конь, и шесть трусов из твоих прислужников пытались убить его самого. Я бы не стал на твоем месте так многословно распространяться об убийстве, мой дорогой де Мираваль. Вместо этого я бы ненадолго задумался о мастерстве моих коранов, если бы мои шестеро убийц полегли от руки одного человека.

— Все это слова, — с презрением возразил Кузман Аримондский. — Слова и хвастовство, достойные сожаления пороки Арбонны. Мы с этим человеком можем покончить с этим наедине, на улице, и никому нет нужды участвовать в этом. Если он только не слишком испугался. Что до того нового закона, о котором вы упомянули…

Он сделал два шага в зал, грациозно, как дикий кот, и опустился на колено перед Уртэ.

— Мой господин, вопросы, связанные с честью моей семьи вынуждают меня просить разрешения на время оставить службу у вас, чтобы мои действия не отразились на ваших делах. Вы меня отпустите?

— Он этого не сделает, — произнес ясный, холодный голос. Единственный голос в этом зале, который мог попытаться употребить власть в тот момент.

Все повернулись к ней. Ариана де Карензу не потрудилась встать или даже повернуться лицом к мужчинам. Она продолжала смотреть через плечо, небрежно, ее черные волосы ниспадали вдоль спинки стула. Но в ее словах не было ничего небрежного.

— От имени правительницы Арбонны я запрещаю эту дуэль. В случаях смерти при стычках между Талаиром и Миравалем установлен земельный штраф. Этот указ обнародован глашатаями и расклеен в городах, и невозможно обойти его при помощи подобных уловок — поймите меня, сеньоры. Я не допущу насмешек над графиней. И не позволю, чтобы эта ночь богини была запятнана такими поступками. Вы оба в полной мере несете ответственность за поведение ваших людей, господа.

— Конечно, но если он оставляет службу у меня… — начал Уртэ де Мираваль.

— Ему потребуется твое согласие, а ты его не дашь.

Голос женщины звучал четко и властно, она говорила категоричным тоном человека, привыкшего повелевать. Даже прожив несколько месяцев в Арбонне, Блэз был удручен при виде того, как оба герцога так покорно подчиняются неприкрыто властному тону женщины.

Он открыл было рот, чтобы заговорить, поддавшись приступу гнева, но получил сильный удар локтем под ребра.

— Не надо! — пробормотал Валери, словно прочел его мысли.

Возможно, он их прочел, подумал Блэз, ход его мыслей достаточно ясен. По настоянию самого Блэза, он не был связан с Бертраном де Талаиром никакими клятвами верности. Он был наемником и мог в любое время разорвать контракт, пожертвовав только причитающейся ему платой. Но зато не был бы никому подотчетен и развязал бы себе руки для схватки с аримондцем, не спрашивая ни у кого позволения, в том числе у этой черноволосой женщины, которая носила титул королевы, пусть всего лишь королевы Двора Любви трубадуров.

Он медленно перевел дух, на мгновение встретился взглядом с Валери и сдержался. Блэз оглядел зал. Никто, казалось, не смел пошевелиться. С большим удивлением он увидел, что девушка с арфой, все еще одетая в синий плащ Бертрана, смотрит на него с противоположного конца зала. На таком расстоянии он не мог прочесть ее взгляда, но мог догадаться. Она недавно ринулась защищать честь раненного им трубадура. Вероятно, она была бы довольна, если бы он погиб от удара кривой, усыпанной драгоценными камнями сабли аримондца.

Его взгляд переместился выше. На верхнем этаже таверны у перил столпились мужчины и женщины, сначала они слушали музыку, а теперь наблюдали за дальнейшим развитием событий. У большинства лица были скрыты потолочными балками; вдоль коридора над его головой виднелись лишь ноги, до туловищ. Это было немного странно, эта аудитория из ступней, лодыжек и бедер в трико различных цветов.

— Мне кажется, ты шел сюда с каким-то сообщением, — продолжала Ариана де Карензу в тишине, воцарившейся после ее последних слов. Она смотрела на аримондца Кузмана. — Оно насчет лодок на реке?

Мужчина посмотрел на нее. Он по-прежнему стоял на одном колене перед Уртэ де Миравалем. Они оба были крупными, исключительно красивыми мужчинами; эта сцена напоминала барельеф из камня на стене часовни Коранноса в Горауте.

— Да, — в конце концов ответил смуглый человек. — Оно насчет лодок.

— Уже начинают?

— Да. — Он не произнес никакого титула и не выказал никакой учтивости по отношению к этой женщине.

— Тогда вы будете соревноваться друг с другом ради нашего развлечения на карнавале, — сказала хозяйка Карензу и сверкнула улыбкой, сияющей и одновременно полной капризного злорадства.

— Игра? — с насмешкой спросил аримондец. Ропот, выражающий предвкушение и облегчение, пронесся по залу. Блэз увидел, как Бертран быстро отвернулся, чтобы скрыть улыбку.

— Почти все это — игра, — мягко возразила Ариана совсем другим голосом. — Мы играем в нее, все мы, все ночи и дни, пока богиня не позовет нас домой. Но послушайте меня еще раз, — спокойно прибавила она, — если хоть один из ваших людей сегодня ночью умрет, я сочту это убийством и доложу об этом графине.

— Я уже много лет не бывал на реке, — заметил Бертран, без всякой связи с предыдущим. Казалось, он старается, почти безуспешно, убрать из своего голоса нотки смеха.

Уртэ де Мираваль их услышал.

— А я — много десятков лет, — сказал он, проглотив приманку. — Но, несмотря на это и на двадцать лет разницы в возрасте, я все равно превзойду тебя, де Талаир, во всем, что может с честью делать мужчина в обществе других мужчин.

В ответ Бертран громко рассмеялся. С резкой злостью, похожей на удар хлыста, которую Блэз не совсем понял, он ответил:

— Только других мужчин? Предусмотрительная оговорка, господин мой, при данных обстоятельствах.

Голова Уртэ де Мираваля резко откинулась назад, словно его действительно ударили. Блэз осознал, что этот человек впервые потерял самообладание, и гадал почему. Что-то услышанное им много недель назад смутно забрезжило в его памяти: где-то у истоков вражды между этими двумя людьми стояла женщина.

— Бертран, — резко начала Ариана де Карензу, — не думаю, что…

— Ариана, достаточно! Ты высказала нам свою волю, и мы тебе подчинились. Не зарывайся, это порок, как я сказал тебе, когда ты вошла, и я говорил тебе это прежде. — Голубые глаза Бертрана, когда он обернулся к ней, смотрели жестко, и теперь в них тоже читалась властность. — Сегодня ночью мы будем участвовать в играх на реке ради твоего развлечения. Никого не убьют, как ты велела. Довольствуйся тем, что можешь контролировать. Прошлое тебе неподвластно.

— Действительно, это так, — очень тихо произнес Уртэ де Мираваль, к нему вернулось самообладание. Блэзу пришлось наклониться вперед, чтобы его услышать. — Мертвые никому не подвластны. Мужчины или женщины. Даже дети. Даже дети, если вспомнить все.

И это по какой-то причине вызвало реакцию у Бертрана де Талаира. Он отвернулся от черноволосой женщины и посмотрел прямо в лицо второго герцога, стоящего неподалеку. В зале снова повисла угрожающая тишина, ощущение настоящей угрозы, исходящей от того места, где стояли эти два человека.

— Да, вспомним, — в конце концов ответил Бертран, и теперь его голос был еле слышен. — Поверь, мы вспомним все.

Пока эти двое смотрели друг другу в глаза, совершенно забыв обо всех остальных в таверне, во всем мире, Блэз Гораутский понял, с опозданием, что эта ненависть, ощутимая тяжесть того, что случилось между ними в прошлом, имеет глубину и смысл, далеко выходящие за рамки его понимания. Стоящий рядом с ним Валери что-то тихо пробормотал, но Блэз не расслышал слов.

— Хватит, — прибавил Бертран, прерывая этот обмен застывшими взглядами, тоном, почему-то похожим на преувеличенную пародию на ритуал, — пойдем. Давайте все пойдем и будем при смешанном свете летних лун соревноваться на реке в честь королевы Двора Любви.

Он двинулся к двери не оглядываясь. Валери быстро последовал за ним. Блэз еще раз окинул взглядом таверну. На лице Арианы де Карензу теперь появилось странное выражение, оно впервые стало уязвимым. Люди начинали шевелиться, трясти головами, моргать, словно освободились от чар, напущенных колдуном. На верхней площадке задвигались ноги в черно-белых, бело-голубых, светло-желтых, светло-коричневых, красных с золотом, бледно — и темно-зеленых трико, в ярких цветах праздничного карнавала.

Он еще секунду наблюдал, думая о только что сказанных словах, его тревожила какая-то мысль, а затем он вышел в толпе за дверь на шумную улицу. По пути он прошел очень близко от аримондца Кузмана, ближе, чей было необходимо, по правде говоря. И при этом нарочно улыбнулся.

Валери ждал его у двери. Мужчина и женщина под масками ворона и лисы наткнулись на Блэза, неуверенной походкой проходя мимо и громко смеясь. Мужчина нес открытую бутылку вина, туника женщины была почти совсем расстегнута. При свете фонарей над входом в «Льенсенну» ее груди на мгновение оказались на виду. Впереди и позади раздавался смех, и звучала несмолкающая какофония трещоток в руках окружающих.

— Ничего подобного у вас в Горауте нет, по-моему, — по-приятельски сказал Валери, словно только что в таверне не произошло ничего примечательного. Блэз почувствовал, что ему нравится кузен Бертрана именно этой непринужденной невозмутимостью да и всеми прочими качествами. Прямо впереди них герцог шагал в окружении группы музыкантов, с ними была та женщина, которая для них пела; она все еще не сняла синего плаща Бертрана.

— Ничего подобного нет, — коротко ответил Блэз, но постарался, чтобы его голос не звучал слишком скептически. Что он должен был ответить Валери, что находит весь этот ночной вдохновленный богиней разврат унизительным и вульгарным, недостойным мужчины, стремящегося служить своей стране и своему богу?

— Я собирался сказать тебе, что есть два аримондца, — после паузы произнес Валери. Вокруг них стоял оглушительный шум. Мимо промчался юноша, вращающий трещотку в форме головы быка. Две хохочущие женщины опасно далеко высунулись из окна над головой, обмениваясь рискованными шуточками с прохожими на переполненной улице.

— Не сомневаюсь, — сухо ответил Блэз. — Почему не сказал?

Валери бросил на него быстрый взгляд.

— Мне показалось, что тебя это не интересует. — Он произнес это мягко, но Блэз почувствовал в этих словах особый оттенок. — Тебя почти ничто не интересовало. Иногда я спрашиваю себя, почему ты путешествуешь. Большинство людей покидает дом, чтобы лучше узнать большой мир. А тебе, кажется, это не интересно.

Опять удар локтем под ребра, но иного рода. Блэз чуть было не произнес это вслух, но через мгновение сказал только:

— Некоторые уезжают из дома, чтобы уехать из дома.

Через мгновение Валери кивнул. Он не стал углубляться в эту тему. Свернув направо, он зашагал вслед за Бертраном и трубадурами вверх по более темному переулку, ведущему прочь от моря.

— Насколько хорошо ты умеешь управляться с маленькими лодками на воде? — спросил он, помолчав.

— Сносно, — осторожно ответил Блэз. — А что именно нам предстоит делать?

— Это вопрос! — сказал Валери де Талаир, внезапно улыбнувшись. Он выглядел моложе и был очень похож на своего кузена, когда улыбался. — Ты действительно задал вопрос!

Почти против своей воли Блэз рассмеялся. Но быстро стал серьезным, сосредоточившись, когда Валери Талаирский начал объяснять. Затем, когда Валери закончил и они подошли к реке, и Блэз увидел что там происходит — людей, цепочки огоньков, подобных сверкающим звездам, спустившимся с неба, фонари и лица в окнах купеческих домов вдоль реки, канаты, переброшенные через реку для причаливания плотов, ожидающие маленькие лодочки и другие, плывущие по течению к невидимому морю (некоторые из них уже перевернулись, и рядом плыли люди), — он снова невольно рассмеялся, пораженный детской легкомысленностью всего этого.

— О Кораннос, — воскликнул он, ни к кому не обращаясь, — что это за страна!

Но к этому моменту они уже догнали остальных, трубадуров и жонглеров, среди толпы на речном берегу, и Бертран де Талаир оглянулся и посмотрел на них.

— Мы это знаем, — ровным голосом произнес он, перекрывая шум. — А ты?

Эта река, и море, и ночь были посвящены Риан, а день летнего солнцестояния был ее святым праздником, но еще карнавал был тем временем, когда мировой порядок переворачивается с ног на голову — иногда буквально, как при макании в воду или в каувасское золотое вино, грустно думала Лиссет. Богиню в эту ночь славили во всей Арбонне, среди смеха, шума и потоков вина, а также во тьме мощенных булыжником улиц или поросших травой лугов, или в постелях в домах, где только в эту единственную ночь в году двери на ночь не запирались.

Этот праздник отмечали также в Тавернеле, несчетное количество лет, состязанием лодок на реке, именно здесь, где Арбонна впадала в море после долгого путешествия на юг с гор Гораута.

Лиссет радовалась тому, что на ней плащ с капюшоном, который герцог Бертран забыл или не потрудился забрать. Она почти безуспешно пыталась вернуть то ощущение радостного предвкушения, которое привело ее в «Ленсьенну» в тот день. Карнавал еще продолжался, и она по-прежнему находилась среди друзей и даже — хотя еще не успела как следует осознать это — имела блистательный успех. Но атмосфера ненависти, как старой, так и новой, стала слишком гнетущей, и Лиссет никак не удавалось вернуть прежнее веселое настроение. Она посмотрела на угрюмую фигуру Уртэ де Мираваля и на скользкого аримондца рядом с ним и не смогла сдержать дрожь, даже кутаясь в плащ.

«Ты убиваешь певцов, забыл?» Так сказал эн Бертран герцогу де Миравалю. Лиссет не знала, правда ли это; если правда, тогда это произошло еще до нее, и об этом никто не рассказывал. Но Уртэ и не отрицал. «Только тех, кто поет то, что не следует петь», — ответил он невозмутимо.

Смех, прозвучавший диссонансом с ее мыслями, привлек ее внимание к реке, и она невольно тоже улыбнулась. Журдайн, который гордился своей силой и ловкостью даже больше, чем Реми, пробрался сквозь толпу к кромке воды и, предусмотрительно сняв дорогие сапоги, явно собирался первым из их компании опробовать лодки.

Лиссет бросила быстрый взгляд на небо, как это сделал Журдайн, и увидела, что обе луны вышли из-за облаков и останутся на виду еще несколько минут. Она знала, что это важно. И так очень трудно схватить кольца сидя на вертящейся, подпрыгивающей, почти игрушечной лодочке, даже если не возникает дополнительная проблема — невозможность их разглядеть.

— Ты уверен, что не предпочитаешь, чтобы тебя макнули в лохань? — крикнул Алайн Руссетский, стоя в безопасности на берегу. — Это более легкий способ промокнуть!

Раздался хохот. Журдайн ответил нечто невежливое, но он сосредоточился на том, как спуститься в крохотное, пляшущее на волнах суденышко, которое удерживали у причала два человека, и усесться в нем. Он взял короткое весло с плоской лопастью, которое протянул ему один из них, еще раз взглянул на две луны — одна прибывала, другая только что прошла фазу полнолуния — и коротко кивнул.

Лодку отпустили. Под поощрительные крики Журдайн, как пробка из бутылки, вылетел в стремительное течение реки.

— Ставлю десять медяков, что он не снимет трех венков, — громко крикнул Алайн.

— Принимаю! — ответила Элисса, которая в этом сезоне спала с Журдайном.

— Ставлю еще десять, — быстро прибавила Лиссет скорее для того, чтобы поставить против Элиссы, чем по какой-либо другой причине. — У тебя хватит денег?

— Более чем, — ответила Элисса, тряхнув золотистыми волосами. — Я этой весной работала с настоящими трубадурами.

Это был такой откровенно завистливый, глупый выпад, что Лиссет расхохоталась. Огорченное выражение лица Алайна показывало, что он не вполне разделяет ее точку зрения. Лиссет сжала его локоть и не отпускала его, пока они смотрели, как Журдайн сражается с рекой.

Трезвый или нет, он достаточно точно скользнул в лодке поперек течения к первому плоту, без видимых усилий протянул руку вверх и грациозно снял гирлянду из оливковых листьев с шеста, торчащего над водой. Жрица на первом плоту быстро подняла факел, подавая сигнал об успехе. Крики одобрения раздались на обоих берегах реки. Множество людей толпилось вдоль берегов до самой последней веревки, протянутой через поток, и не меньше высовывалось из окон высоких домов.

Энергичными гребками, сильно перегнувшись всем телом через борт, Журдайн развернул лодку обратно, пытаясь пересечь реку раньше, чем течение пронесет его мимо второго плота. Он успел, у него еще оставалось мгновение, чтобы привести себя в равновесие, потянуться вверх — вторая гирлянда висела, разумеется, выше первой — и снять гирлянду. Он чуть не поскользнулся, рухнул назад в лодку и едва не упал в воду. Но взметнулся еще один факел, и снова все громко закричали.

Однако едва не состоявшееся падение Журдайна заставило его потерять время, и когда он восстановил равновесие и снова схватил весло, Лиссет, даже на таком расстоянии, увидела, что он принял решение пропустить третий плот у дальнего берега и направиться вниз по течению прямо к четвертому. Засчитывалось количество гирлянд, а не последовательность.

Но решение оказалось неверным. Уносящаяся по течению крохотная лодка Журдайна, которая выглядела не более чем кусочком коры в бурной Арбонне, приближаясь к четвертому плоту, резко ускорила движение.

— Хочешь заплатить нам сейчас? — спросил Алайн у Элиссы.

Несмотря на пари, Лиссет напряженно сморщила лицо, когда Журдайн в стремительно несущейся вниз по течению лодке храбро встал на ноги, навстречу летящему к нему плоту. Потянулся вверх, в сторону ускользающей гирлянды.

Он даже не приблизился к ней. Они услышали его вопль — даже на таком расстоянии вверх по течению, у стартового причала, — его ноги взлетели вверх, лодку вынесло на стремнину, и Журдайн, казалось, преодолев притяжение земли, на какое-то мгновение завис горизонтально над рекой, залитый лунным светом, а потом с плеском рухнул в Арбонну, взметнув фонтан воды, который до нитки вымочил жреца на плоту и тех, кто собрался там посмотреть состязания.

Он чуть не погасил факел, но оказался очень далеко от гирлянды. Двое мужчин быстро прыгнули с плота, чтобы помочь ему в воде — случалось, люди тонули во время игры, — и Лиссет с облегчением вздохнула, увидев, как они тащат Журдайна к одной из стоящих на якоре у берега лодок. Издалека они увидели, как он почти самодовольно поднял руку, показывая, что с ним все в порядке.

— Что до сих пор было лучшим результатом? — спросил Бертран де Талаир таким тоном, что Лиссет быстро вернулась к реальности и вспомнила, зачем они здесь.

— Один человек снял все четыре гирлянды, господин, — ответил ближайший к ним лодочник, присевший на краю причала. — Но он упал в самом начале веревочной переправы, так что пока никто не прошел дистанцию до конца.

— Хорошо, — сказал герцог Талаирский и зашагал к концу причала. — С вашего позволения, сеньор, — обернулся он к Уртэ, — я предоставлю вам цель для стрельбы.

Уртэ де Мираваль ответил небрежным жестом, означавшим согласие. Не потрудившись снять сапоги, Бертран спокойно ждал, пока лодочники подгонят на старт следующее суденышко. Валери и бородатый коран из Гораута спустились вниз вместе с ним, как увидела Лиссет. Вдоль речных берегов пронесся нарастающий шум, это зрители передавали друг другу, что сейчас произойдет.

Лиссет посмотрела вверх, и в тот же момент многие другие на причале сделали то же самое. Скопление облаков, быстро бегущих на восток под напором ветра, закрыло лик белой Видонны и скоро грозило также затмить голубой свет Рианнон.

— Позволь мне пойти первым, — сказал Валери Талаирский, обходя герцога в темноте. — Подожди, пока выйдут луны. Никто не бросал мне вызов, так что мой промах не будет иметь значения. — Он быстро отстегнул свой меч и отдал его одному из лодочников. Потом оглянулся через плечо, и Лиссет, которая стояла близко, услышала, как он сказал:

— Следуй за мной, Блэз. Если проскочишь третий плот, сделай все возможное, чтобы сбросить скорость перед тем, как достигнешь четвертого, если только ты не питаешь пристрастия к вкусу речной воды.

Стоящий рядом с Уртэ аримондец при этих словах расхохотался. «Не слишком приятный смех», — подумала Лиссет, бросив на него быстрый взгляд. Это человек внушал ей страх. Она снова отвернулась к реке, надеясь, что аримондец не заметил, как она уставилась на него.

Валери уже сидел в лодке с плоским веслом в руках и улыбался Бертрану.

— Если я промокну, ты будешь виноват.

— Конечно, — ответил его кузен. — Как всегда.

Потом лодка унеслась, подхваченная бурным, сильным течением реки. Несколько секунд спустя, напрягая зрение в полумраке, Лиссет кое-что поняла насчет мастерства: трубадур Журдайн был атлетом, способным, в расцвете молодости, но Валери Талаирский был профессиональным кораном, тренированным и закаленным и очень опытным.

Он без усилий схватил первый венок и повернул лодку в другую сторону раньше, чем жрица подняла факел, и на берегу раздался ответный крик. Второй венок, который ускорил падение Журдайна в воду, был снят почти так же легко, и Валери, в отличие от трубадура, сохранил равновесие и управление лодкой и начал напряженно грести к противоположному берегу реки, а за его спиной взлетел второй победный факел, и с обоих берегов неслись бурные крики одобрения.

— Они думают, что это герцог, — внезапно сказал невысокий Алайн, и Лиссет поняла, что это правда. Слух о том, что эн Бертран собирается пуститься по реке, разнесся по берегам раньше, чем набежали облака и Валери занял его место. Эти вопли и крики люди Тавернеля приберегали для своих любимцев, а трубадур-герцог Талаирский входил в их число почти всю свою жизнь.

Тем временем Валери, приближающийся к третьему плоту, плавно встал в своей подпрыгивающей лодочке — в его исполнении этот опасный трюк выглядел легким, — вытянулся вверх и в сторону и сорвал третий венок с шеста. Потом снова упал в лодку и начал яростно грести поперек реки, сосредоточившись на своей задаче. Люди, следящие с берегов и из окон над рекой, с переполненных кораблей, стоящих на якоре у берега, топали ногами и ревели, выражая бурное одобрение.

Лодке нужно было пересечь реку под слишком острым углом, чтобы попасть к четвертому и последнему плоту, и Валери работал веслом изо всех сил, чтобы его не пронесло течением мимо венка. Журдайн только что прыгнул здесь за венком и упал в воду. Валери Талаирский подгреб к тому краю плота, который был выше по течению, позволил течению развернуть свою маленькую лодочку, потом плавно встал, без видимой поспешности и суеты, поднял вверх весло и провел им вдоль шеста, висящего высоко над плотом и дальше, над рекой. Он зацепил им оливковый венок и снял его, пока его лодка стремительно проносилась под ним.

Так увидела эту сцену Лиссет, но все это происходило далеко от нее, когда быстрые облака закрывали луны, и вокруг толкались и кричали люди, когда сигнальный факел жреца Риан торжествующе взлетел к небу далеко вниз по течению Арбонны. Почему-то она бросила взгляд на корана из Гораута: неосознанная улыбка и почти мальчишеское выражение удовольствия появилось на его лице, и оно внезапно стало совсем другим, менее суровым и значительным.

— Мой кузен тоже стоит шестерых человек — нет, дюжины! — радостно воскликнул Бертран де Талаир, ни на кого в особенности не глядя. Одетые в зеленое кораны Мираваля зашевелились. Лиссет, которая в тот момент чувствовала все очень остро, сомневалась, что эн Бертран сказал это бездумно: почти во всем, что произносили они с герцогом Миравальским в присутствии друг друга, таились словесные кинжалы. Ариана, волосы которой снова были убраны и прикрыты капюшоном, что-то сказала Уртэ, что — Лиссет не расслышала. Ариана шагнула вперед и встала рядом с Бертраном, чтобы лучше видеть, как Валери приближается к концу дистанции.

Натянутые поперек реки веревки являлась последним препятствием. Громадный круглый щит с отверстием висел точно посередине реки, и через отверстие проходила веревка. С какой бы стороны от щита лодка ни проплыла, задачей соревнующегося было подпрыгнуть, ухватиться за веревку, а затем, перехватывая ее руками, пробраться под щитом, или над ним, или вокруг него, — что само по себе было крайне трудным делом, а затем добраться до противоположного берега.

Любой человек, который достигал этого места, должен быть необычайно проворным и сильным. Обычно протянутые через реку веревки их не смущали. Но эта была особенной. Эта была практически непреодолимой. Начать с того, что она была тщательно покрыта предательскими слоями воска. Прямо перед тем, как ее натянули поперек реки, ее щедро смазали чистейшим оливковым маслом из прославленных рощ и масляных прессов в холмах над Везетом. Потом ее натянули над Арбонной таким образом, чтобы она провисла достаточно низко посередине, и несчастному искателю приключений, который сумел добраться до нее, пришлось подтягиваться, скользя ладонями по резко уходящей вверх веревке к удручающе далекой платформе на берегу, где его ждали триумф и слава.

Лиссет, которая уже три года наблюдала за этими соревнованиями на реке во время карнавала летнего солнцестояния, ни разу не видела, чтобы хоть один человек приблизился к щиту; она никогда не видела, чтобы кто-нибудь преодолел этот щит. Но она видела многих неоспоримо грациозных мужчин, которые становились комично беспомощными, пытаясь пролезть через отверстие в щите, или мрачно повисали, словно пришпиленные яркими лучами наблюдающих лун, не в силах двинуться с места, беспомощно болтая ногами над стремительно бегущей водой.

Она знала, что во всем этом есть особый смысл; во время карнавала во всем содержится особый смысл, даже в кажущихся тривиальными или безнравственными поступках. Все превращения и изменения этой священной ночи, выходящей за рамки ритмов и событий года, находят чистейшее воплощение в этих залитых светом факелов и лун образах талантливых мужчин, вдруг сделавшихся неловкими и беспомощными. Они были вынуждены либо смеяться над собственной неловкостью, повиснув на скользкой веревке, либо, если они были слишком чопорными, чтобы принять участие в общем веселье, терпеть насмешки вопящей толпы.

Однако никто не смеялся над Валери Талаирским в эту ночь, и в нем не было ничего, даже отдаленно напоминающего веселье, когда он направил свою крохотную лодочку прямо на щит. Приблизившись к веревке, он снова встал и без колебаний, точным, экономным движением подтянулся на ней и подбросил свое тело в воздух слева от щита. Плотно прижав колени к груди, словно акробат, выступающий на пиру, он позволил инерции перенести себя по дуге. В верхней ее точке он отпустил скользкую веревку и грациозно взлетел в воздух, а потом снова опустился вниз, будто это было самым легким и естественным в мире в эту ночь или в любую другую ночь, по другую сторону от щита.

Несмотря на затаенное предвкушение комичной неудачи, жители Тавернеля и все, кто приехал в город на карнавал, умели распознать превосходство мастера, когда видели его. Раздался взрыв восторженного одобрения при виде такого изящного прыжка. Крики и аплодисменты оглушили всех. Лиссет, стоя на причале у старта, услышала резкий, восторженный, изумленный хохот рядом с собой, обернулась и успела увидеть бородатое лицо гораутского корана, сияющее от удовольствия. Но на этот раз он поймал ее быстрый взгляд; их глаза на секунду встретились, потом он поспешно отвел взгляд, словно смутился, что его увидели таким. Лиссет хотела что-нибудь сказать, но передумала. Она снова повернулась, чтобы посмотреть, как Валери справляется с веревкой.

И поэтому увидела благодаря какому-то трюку, углу зрения, вспышке факела далеко внизу на темной реке, как стрела — с белым оперением, запомнила она, белым, как невинность, как зима в середине лета, как смерть — упала с вершины своей длинной, высокой дуги и поразила корана в плечо, сбросив его, обмякшего и беспомощного, с веревки в реку, а смех в ночи перешел в испуганные вопли.

Блэз тоже это увидел краем глаза. Он даже отметил, чисто рефлекторно, с инстинктом профессионала, два высоких купеческих дома из темного дерева на берегу, откуда могла прилететь стрела, спускаясь под таким углом. И он тоже увидел при свете факелов и при ускользающем свете белой луны, теперь выплывающей из-за облаков, белые перья, замеченные Лиссет. Но здесь была разница. Разница была в том, что он знал, что означают эти белые перья, и мелькнувшая еще раньше, в таверне, мысль полностью сформировалась в его голове и привела его в ужас.

К этому моменту он уже бежал. Ошибка, потому что карнавальная толпа вдоль края воды была плотной, а веревка, с которой упал Валери, находилась гораздо ниже по течению. Расталкивая людей и осыпая их проклятиями, работая кулаками и локтями, Блэз пробился сквозь орущую, бурлящую массу народа. На полпути он взглянул на реку и увидел, как Бертран де Талаир яростно гребет в одной из маленьких лодок. Конечно, ему самому следовало это сделать. Теперь Блэз проклинал самого себя и удвоил усилия. Один мужчина, пьяный, в маске, выругался и толкнул Блэза в ответ, когда тот задел его локтем. Даже не взглянув на него, вне себя от страха за Валери, Блэз ударил его в висок так, что тот отлетел в сторону. Он даже не мог сожалеть о случившемся, хотя у него мелькнула мысль — снова рефлекс — о возможности получить удар кинжалом в спину. Такое случалось в испуганной толпе.

К тому моменту когда он добежал до причала у веревки, лодочники вынесли Валери де Талаира из реки. Он лежал на пристани. Бертран уже был там, стоял на коленях рядом с кузеном вместе со жрицей и каким-то человеком, похожим на лекаря. Стрела застряла у Валери в плече; собственно говоря, рана не была смертельной.

Только вот оперение и верхняя часть древка были белыми, а нижняя часть, как видел теперь Блэз, угольно-черной. Он видел черно-белые трико наверху, на площадке второго этажа «Льенсенны», когда певица закончила свою песню и они все собирались уходить. Его обдало жаркой волной тошноты.

Глаза Валери были открыты. Бертран держал голову кузена на коленях и непрерывно шептал ободряющие слова. Лекарь, худой человек с крючковатым носом, седеющие волосы которого были схвачены сзади лентой, коротко совещался о чем-то со жрицей, решительно глядя на черно-белую стрелу. Он сгибал и разгибал пальцы.

— Не надо ее вынимать, — тихо произнес Блэз, стоя над ними.

Доктор быстро и гневно взглянул вверх.

— Я знаю, что делаю, — резко ответил он. — Это поверхностная рана. Чем скорее мы вытащим стрелу, тем быстрее сможем обработать и перевязать ее.

На Блэза внезапно навалилась усталость. Валери слегка повернул голову и смотрел на него снизу. Его лицо оставалось спокойным, слегка насмешливым. Заставив себя посмотреть прямо в глаза корана, Блэз произнес по-прежнему тихо:

— Если ты вытащишь стрелу, ты еще больше повредишь плоть, и яд быстрее распространится. И ты сам можешь погибнуть. Понюхай стрелу, если хочешь. На наконечнике найдешь сиварен и, весьма вероятно, на нижней части древка тоже. — Он посмотрел на лекаря. На лице этого человека отразился животный страх. Он непроизвольно отпрянул. В то же мгновение с тихим, яростным стоном Бертран взглянул на Блэза. Его лицо побелело, в глазах застыл ужас. Ощущая медленно нарастающую в нем тяжелую ярость, словно тучи, собирающиеся вокруг сердца, Блэз снова повернулся к Валери. Выражение лица раненого корана совсем не изменилось; вероятно, он обо всем догадался, подумал Блэз. Сиварен действует быстро.

— Она была предназначена для меня, — сказал Бертран. Его голос звучал, как сухой скрип в горле.

— Конечно, — согласился Блэз. Он знал, он ощущал холодную уверенность, как привкус пепла на языке.

— Мы к этому не причастны, я готов поклясться в этом перед богиней в ее храме, — громко произнес низкий голос Уртэ де Мираваля. Блэз не слышал, как он подошел.

Бертран даже не поднял головы.

— Оставь нас, — сказал он. — С тобой разберутся после. Ты все оскверняешь, куда бы ни шел.

— Я не пользуюсь ядом, — сказал де Мираваль.

— Аримондцы пользуются, — ответил Бертран.

— Он все время стоял на стартовом причале вместе с нами.

Блэз, зная наверняка и чувствуя тошноту, открыл было рот, но жрица его опередила.

— Прекратите пререкаться, — сказала она. — Мы должны отнести его в храм. Кто-нибудь может придумать, как его нести?

«Конечно, — подумал Блэз. — Это же Арбонна. Валери Талаирский, хотя он и коран, не встретит свою кончину в святом убежище дома бога. Он отойдет к Коранносу под темные обряды Риан». С отвращением, сродни новому горю, Блэз отвернулся от жрицы; сейчас она накрыла голову широким капюшоном. Он увидел, что глаза Валери снова смотрят на него, и Блэзу показалось, что на этот раз он понял их выражение. Не обращая внимания на остальных, даже на Бертрана, он опустился на колени на мокрый причал рядом с умирающим.

— Пускай бог даст тебе вечный приют, — хриплым голосом произнес он, удивленный тем, как трудно ему говорить. — Кажется, я знаю, кто это сделал. Я отомщу ему за тебя.

Валери Талаирский выглядел бледным, как пергамент, при свете лун и факелов. Он один раз кивнул головой и закрыл глаза.

Блэз встал. Ни на кого не глядя и ничего не говоря, он зашагал прочь от причала. Кто-то отступил перед ним в сторону; только потом он понял, что это был Кузман, аримондец. Другие также расступались перед ним, но он едва ли замечал их. Его горло было забито пеплом, перед глазами все странно расплывалось. Сиварен на стреле. Белые перья, черно-белое древко. Блэз поискал в себе необходимую ему ярость и нашел, но не смог раздуть ее. Слишком большим было горе, холодное и липкое, свернувшееся щупальцами, как туман среди зимы. Половина горя относилась к Валери, оставшегося у него за спиной, а половина — к тому, к чему он сейчас шел, высокий и мрачный, словно скульптура с барельефа Древних, среди трепещущих факелов, дыма, шума и масок, а вдалеке — по-прежнему — звучал смех карнавала.

«Я отомщу ему за тебя». Последние слова умирающему брату-корану, члену давнего и почитаемого братства бога, почти другу здесь, среди чужой Арбонны, где почитают богиню. И очень возможно, что они были ложью, эти последние слова, самым худшим видом лжи.

Глава 6

Если бы Лиссет спросили в ту внезапно ставшую ужасной ночь или даже после, когда появилось время и тихое место, чтобы все обдумать, она не смогла бы объяснить, почему выскользнула из приметного синего плаща Бертрана де Талаира, не обратила внимания на настойчивый окрик Алайна и последовала за человеком по имени Блэз от залитой светом факелов пристани в темный лабиринт, в путаницу переулков, уходящих прочь от реки.

Возможно, дело было в том, как он покинул пристань, как в безудержной свирепости пролетел мимо аримондца, словно его не существовало на свете. Или, возможно, в потрясенном выражении его лица, когда он слепо прошел мимо всех них и нырнул в толпу. Она услышала слово «яд», выползшее, словно змея, оттуда, где лежал Валери. Его собирались отнести в самый большой храм Риан. Мужчины поспешно готовили парусное полотно, натягивали его между шестами. Его понесут на этих носилках. Толпа молча расступится, пока они пройдут, неся смерть, а потом снова станет шумно, еще более, чем прежде. Впечатляющее убийство внезапно вольется в опьяняющий карнавальный напиток и сделает эту ночь еще более памятной.

Лиссет знала, что трубадуры и жонглеры придут в храм, будут ждать и наблюдать, будут нести вахту снаружи, за стенами, многие ради Бертрана, а некоторые ради Валери. Лиссет раньше доводилось участвовать в таких бдениях. Ей не хотелось участвовать в этом сегодня.

Она пошла за кораном из Гораута.

Ей пришлось пробираться против течения в толпе. Люди спешили к реке, их привлекали слухи о каком-то происшествии или катастрофе, вымыслы праздника. Протискиваясь среди тел, Лиссет улавливала запахи вина и запеченного мяса, жареных орехов, сладких духов, человеческого пота. На секунду ее охватила паника, когда она застряла среди компании пьяных моряков из Гётцланда, но она увернулась от объятий ближайшего из них и рванулась вперед, ища взглядом того, за кем шла.

Его рост облегчал ей задачу. Даже на бурлящих улицах она видела его впереди, пробирающегося сквозь толпу, его волосы сверкали яркой рыжиной, когда он проходил под факелами на стенах старых, обветшавших складов. Это был не самый привилегированный район Тавернеля. Блэз Гораутский стремительно шел вперед, казалось, он наугад сворачивает в какие-то улицы, и двигался он все быстрее по мере того, как толпы редели вдали от воды. Лиссет обнаружила, что почти бежит, чтобы не упустить его из виду.

В одном тускло освещенном извилистом переулке она увидела, как какая-то женщина, в великолепном платье из зеленого шелка, в мехах и драгоценностях, с искусно сделанной маской лисы на лице, потянулась к Блэзу. Он даже не замедлил шага, ничем не показал, что заметил ее присутствие. Лиссет, торопливо шагая вслед за ним, внезапно вспомнила о своих влажных, обвисших волосах и загубленной блузке. Мелочи, сурово сказала она себе; стрела с белым оперением была выпущена сегодня ночью с ядом на наконечнике, и она предназначалась — не требовалось большой проницательности, чтобы это понять, — герцогу Талаирскому, а не его кузену, который незаметно для всех занял его место в маленькой лодке на реке.

Блэз Гораутский внезапно остановился на перекрестке улиц и в первый раз огляделся вокруг себя. Лиссет быстро нырнула в дверную нишу. И чуть не упала, налетев на тесно обнявшихся мужчину и женщину, которые прислонились к стене в темноте у самой двери. Нижняя часть туники женщины была поднята до талии.

— Ох, хорошо, — чувственным, протяжным голосом произнесла женщина, бросив на Лиссет томный взгляд, с легкой насмешкой в голосе. Ее маска соскользнула назад с лица и волос, и болталась на спине. Мужчина тихо рассмеялся, прижимаясь ртом к ее шее. Они оба одновременно протянули руки, сильные пальцы и тонкие пальцы, и притянули Лиссет в свои объятия.

— Хорошо, — снова прошептала женщина, прикрывая глаза. Ее окружал аромат полевых цветов.

— Гм, не совсем, — смущенно ответила Лиссет, помимо своей воли она почувствовала возбуждение. И вывернулась из рук обоих.

— «Тогда прощай, любовь, ах, прощай навсегда, любовь», — пропела женщина старый припев неожиданно жалобным голосом, но впечатление было смазано хихиканьем в конце, когда мужчина что-то прошептал ей на ухо.

Оказавшись снова на улице, в колеблющейся, неверной тени между двумя факелами на стенах, Лиссет быстро надела маску той женщины. Это была маска кошки; большинство женщин сегодня ночью выбрали маски кошек. Она увидела, как Блэз впереди взмахом руки остановил троих подмастерьев. Он что-то спросил у них. Со смехом они ответили и показали направление; один из них протянул ему флягу. Лиссет увидела, как Блэз поколебался, а потом взял ее. Струя темного вина полилась ему в горло. Лиссет это зрелище почему-то смутило.

Он свернул направо, туда, куда они указали. Она пошла за ним, прошла мимо подмастерьев быстрыми, осторожными шагами, готовая пуститься в бегство; здесь было слишком темно и мало людей. Дошла до поворота и посмотрела вдоль улицы, уходящей вправо. Там было еще тише, выше и дальше от реки и от базарной площади. Дома становились все более внушительными, явно более богатыми, дорога была лучше освещена, чем раньше, фонарями, горящими в затейливых канделябрах на наружных стенах — один из самых верных признаков богатства. Две девушки, наверное, служанки, весело окликнули ее, перегнувшись через резную каменную балюстраду. Лиссет шла дальше. Блэз, быстро и размашисто шагая, уже свернул за угол впереди. Она пустилась бежать.

К тому времени когда она подбежала к следующему перекрестку и повернула еще раз направо, как сделал Блэз, Лиссет уже поняла, где они находятся, еще до того, как увидела на площади в конце улицы башню, мрачно возвышающуюся над самым большим зданием из красного камня.

Это был купеческий квартал, где банкирские и торговые дома нескольких стран имели свои представительства. Эта башня на верху дороги была копией великой башни Мигнано, самого крупного города-государства Портеццы, и ее построили специально с целью внушить страх, а массивные, величественные дворцы по обеим сторонам улицы, ведущей к площади, служили жильем умным, осторожным купцам — представителям этих богатых городов в Арбонне.

Теперь карнавал шумел где-то в отдалении. Лиссет скользнула под арку и осторожно смотрела оттуда, как Блэз Гораутский прошел мимо одной массивной двери, потом другой. Наконец она увидела, как он остановился и посмотрел вверх на герб над двустворчатой железной дверью. В этом доме горели огни на верхних этажах, где должны были находиться спальни. Больше на улице никого не было.

Блэз стоял неподвижно, и ей показалось, очень долго, словно обдумывал какой-то трудный вопрос, потом осторожно огляделся и проскользнул в узкий переулок, идущий между этим домом и домом к северу от него. Лиссет выждала несколько секунд, потом вышла из своей арки и последовала за ним. У входа в переулок ей пришлось на мгновение задержать дыхание: она чуть не задохнулась от зловония мусора. Пригнувшись, чтобы стать незаметнее, напрягая зрение в темноте, она увидела, как коран из Гораута легко подтянулся и забрался на шершавую каменную стену, тянущуюся позади дома, и замер. За стеной мерцал мягкий свет. Силуэт Блэза на секунду возник на его фоне, а потом коран спрыгнул по другую сторону.

Пора было возвращаться к реке. Теперь Лиссет знала, куда он пошел. Она могла утром выяснить, кому принадлежит этот дом, и рассказать об этом инциденте тому, кого сочтет подходящим слушателем. Очевидным кандидатом был герцог Бертран или сенешаль правительницы в Тавернеле. Возможно, даже Ариана де Карензу, которая обязала мужчин Мираваля и Тавернеля соблюдать мир этой ночью. Утро подскажет, что делать; она может посоветоваться с друзьями, с Реми, Аурелианом. Пора возвращаться.

Отбросив маску и стиснув зубы, Лиссет прошла по зловонному переулку мимо той точки, где гораутец взобрался на стену, и немного дальше нашла перевернутый деревянный ящик. В переулках всегда попадаются ящики. Крысы прыснули в разные стороны, когда она осторожно встала на него. Оттуда ей с трудом удалось подтянуться и взобраться на гребень широкой стены. Лиссет лежала, растянувшись, на камне неподвижно долгое время. Затем, убедившись, что никто ее не видел и не слышал, осторожно приподняла голову и посмотрела вниз.

Это был замысловато распланированный, симметричный сад, тщательно ухоженный. У самой стены рос платан, и его ветви отчасти скрывали стену, что было немаловажно, так как Рианнон, голубая луна богини, именно в тот момент на время вышла из-за редких облаков. Вверху, сквозь завесу листвы, Лиссет видела звезды, сверкающие в летнем небе. Какая-то птица пела в ветвях дерева.

Внизу, на коротко подстриженной траве лужайки, тихо стоял Блэз Гораутский у маленького, круглого пруда, в который с плеском лилась вода из скульптуры фонтана. Вокруг фонтана были высажены цветы, и цветочные узоры извивались по всему упорядоченному пространству сада. Лиссет почувствовала запах апельсинов и лимонов, а у южной стены росла лаванда.

На маленьком патио у дома на каменном столике стояли закуски, сыр и вино. Горели высокие белые свечи.

В кресле у стола развалился мужчина, закинув руки за голову, вытянув длинные ноги; его лица не было видно в тени. Блэз смотрел на него. Он ничего не произнес и не шевельнулся с тех пор, как она забралась на стену. Он стоял к ней спиной. Он сам казался высеченным из камня. Сердце Лиссет стремительно билось.

— Признаюсь, я задавал себе этот вопрос, — лениво протянул мужчина у стола, он говорил на языке Портеццы с элегантным выговором аристократа. — Я задавал себе вопрос, расположен ли ты сегодня поступить умно и прийти сюда. Но видишь, я истолковал сомнение в твою пользу: здесь еда и вино для двоих, Блэз. Я рад, что ты пришел. Мы давно не виделись. Подойди же и поужинай со мной. В конце концов, сегодня ночью в Арбонне карнавал.

С этими словами он встал, потянулся за вином через стол и оказался в освещенном пространстве. При свете двух лун, свечей и сияющих изящных фонарей, которые раскачивались, подвешенные на треногах среди деревьев, Лиссет увидела, что он строен, светловолос, молод и улыбается. Он был одет в свободную шелковую тунику, черную, как ночь, с пышными белыми рукавами, а его трико было черно-белого цвета, как у Мастера меча Арсенольта из кукольных представлений, которые она помнила с детства, и как стрелы, которые лежали на виду в колчане возле стола.

— Я вижу, ты по-прежнему пользуешься сивареном, — спокойно сказал Блэз Гораутский. Он не приближался к столу. И тоже говорил на языке Портеццы.

Светловолосый человек поморщился, наливая вино из кувшина с длинным горлом.

— Неприятная вещь, правда? — с отвращением произнес он. — И потрясающе дорогая в наше время, ты даже не представляешь. Но полезная, иногда полезная. Будь справедлив, Блэз, это был выстрел с очень большого расстояния, при сильном ветре и неверном освещении. Я ничего не планировал заранее, это, очевидно, чистая удача, что я оказался в таверне, когда они договорились участвовать в состязаниях. А потом мне пришлось рассчитывать на то, что герцог Бертран достаточно ловок, чтобы добраться до веревки. Я поставил на это, и он оказался ловким, упокой Кораннос его душу. Ну же, ты мог бы поздравить меня с тем, что я попал в него с такого расстояния. В правое плечо, как я понимаю? — Он с улыбкой обернулся, держа в каждой руке по бокалу вина, и протянул один из них Блэзу.

Блэз колебался, и Лиссет, у которой все чувства были напряжены, не сомневалась, что он решает, рассказать ли убийце о его ошибке.

— Это был сложный выстрел, — вот и все, что он сказал. — Только я не люблю яд, ты это знаешь. В Арбонне его не применяют. Если бы не это, могли подумать, что убийца — один из людей Уртэ де Мираваля. Как я понимаю, это не так?

Его вопрос остался без ответа.

— Если бы не это, не было бы убийства. Только герцог, раненный в плечо. Охранников у него стало бы в четыре раза больше, а я лишился бы довольно внушительного гонорара.

— Насколько внушительного?

— Тебе не следует этого знать. Ты будешь завидовать. Давай, Блэз, возьми вино, я чувствую себя глупо, стоя с протянутой рукой, будто нищий. Ты на меня сердишься?

Блэз Гораутский медленно прошел вперед по траве и взял предложенный кубок. Человек из Портеццы рассмеялся и снова сел в кресло. Блэз остался стоять у стола.

— В таверне, — медленно произнес он, — ты должен был видеть, что я пришел с герцогом, что я один из его людей.

— Конечно, я видел, и, должен сказать, это меня удивило. До меня дошли слухи на турнире в Ауленсбурге — между прочим, тебя не хватает в Гётцланде, о тебе там вспоминали, — что ты этой весной находишься в Арбонне, но я сомневался, я ведь не знал, что ты так любишь пение.

— Я его не люблю, поверь. Но это не имеет значения. Меня нанял герцог Талаирский, и ты это видел в таверне. Неужели это не имеет для тебя никакого значения?

— Кое-что имеет значение, но тебе это не понравится, и тебе не следует слышать это от меня. Ты все же на меня сердишься, очевидно. В самом деле, Блэз, что мне было делать, отказаться от контракта и от платы из-за того, что ты случайно оказался на месте событий, обмениваясь оскорблениями с аримондским извращенцем? Насколько я понял, ты убил его брата.

— Сколько тебе заплатили? — снова спросил Блэз, не обращая внимания на последние слова. — Скажи мне.

Светловолосая, красивая голова снова спряталась в тень. Повисло молчание.

— Двести пятьдесят тысяч, — тихо ответил человек из Портеццы.

Лиссет еле сдержалась, чтобы не ахнуть вслух. Она увидела, как изумленно замер Блэз.

— Ни у кого нет таких денег, чтобы заплатить за убийство, — хрипло произнес он.

Его собеседник весело рассмеялся.

— Кое у кого есть, кое-кто заплатил. Деньги переведены заранее в наш филиал в Гётцланде, где я их получу при определенных условиях. Когда придет весть о горестной кончине музыкального герцога Талаирского, условия будут соблюдены. Гётцланд, — задумчиво произнес он, — иногда бывает полезен своим умением хранить секреты, и еще, я полагаю, полезно иметь семейный банк.

Казалось, этот человек забавляется, втайне наслаждается слушанием Блэза. Лиссет все еще не могла прийти в себя, не в состоянии даже осознать размеры суммы, которую он назвал.

— Плата в валюте Портеццы?

Снова смех, уже на грани бурного веселья, и этот звук среди упорядоченного спокойствия сада вызывал изумление. Медленный глоток вина.

— А, ну ты пытаешься выудить сведения, мой дорогой. Тебе это всегда плохо удавалось, правда, Блэз? Тебе не нравится яд, тебе не нравится обман. Ты мной очень недоволен. Я явно стал нехорошим с тех пор, как мы расстались. Ты даже не спросил, что нового слышно о Люсианне.

— Кто тебе заплатил, Рюдель?

Вопрос был прямым, жестоким, как удар молота.

Блэз поставил бокал с вином на стол нетронутым; Лиссет видела, что он слегка дрожит. Второй человек — у которого теперь было имя — тоже должен был это заметить.

— Не будь глупым и надоедливым, — сказал портезиец. — Разве ты когда-либо рассказывал, кто тебя нанял? Разве те, кого ты уважаешь, так поступали? Ты лучше всех знаешь, что я в любом случае никогда не делал этого ради денег. — Неожиданным, широким жестом он обвел дом и сад. — Я родился для всего этого и для того, что все это означает в шести странах, и я умру с этим, если только не буду глупее, чем планирую, потому что мой отец меня любит. — Он сделал паузу. — Выпей свое вино, Блэз, и садись, как цивилизованный человек, чтобы мы могли поговорить о том, куда отправимся дальше.

— Мы в Горауте не очень-то цивилизованны, — ответил Блэз. — Помнишь? — Теперь в его голосе звучала новая нота.

Сидящий в кресле человек откашлялся, но ничего не сказал. Блэз не двинулся с места.

— Но я теперь понимаю, — тихо произнес он, так что Лиссет его еле расслышала. — Ты выпил слишком много вина и слишком быстро. Ты не собирался всего этого открывать, не так ли, Рюдель? — Он говорил на портезийском языке исключительно чисто, гораздо лучше, чем сама Лиссет.

— Откуда ты знаешь? Возможно, собирался, — ответил второй человек, теперь его тон стал более резким. — Люсианна всегда говорила, что хорошее вино по ночам заставляет ее…

Блэз покачал головой:

— Нет. Нет, мы не будем говорить о Люсианне, Рюдель. — Он вздохнул, затем, к удивлению Лиссет, снова взял кубок и выпил. Снова осторожно поставил его. — Ты сказал мне слишком много. Я теперь понимаю, почему ты находишь все это таким забавным. Тебе заплатили в валюте Гораута. Тебя наняли за такие безумные деньги убить герцога Талаирского по поручению Адемара, короля Гораута. Но по приказу и, несомненно, с подачи Гальберта, верховного старейшины Коранноса в Горауте.

Второй человек в тени медленно кивнул головой:

— Твоего отца.

— Моего отца.

Лиссет смотрела, как Блэз отвернулся от стола и огней на патио и зашагал назад, к фонтану. Он стоял, глядя на струящуюся воду в искусственном пруду. Трудно было разглядеть его лицо.

— Я не знал, что ты у Талаира, когда согласился на этот контракт, Блэз. Это очевидно. — Теперь голос портезийца звучал более настойчиво, из него исчезла веселость. — Его хотели убить из-за каких-то написанных им песен.

— Знаю. Я слышал одну из них. — Блэз не отрывал глаз от пруда. — В этом и заключается предупреждение. Мой отец любит посылать предупреждения. Никто не может считать себя в безопасности, говорит он. Никто не должен ему перечить. — Он резко взмахнул рукой и обернулся. — Знаешь, по их плану ты должен был назвать мне сумму оплаты. Если ты этого не сделал бы, то, поверь, это сделали бы они сами. Она стала бы известна. Она сама по себе является предупреждением. Как далеко он способен зайти, если понадобится. Ресурсы, которые имеются в их распоряжении. Тебя использовали, Рюдель.

Его собеседник пожал плечами:

— Нас всегда используют. Это моя профессия и твоя. Люди нанимают нас для своих нужд. Но если ты прав, если они действительно хотели, чтобы все знали, кто за это заплатил и сколько, тогда тебе лучше серьезно подумать насчет того, чтобы уехать вместе со мной.

— Почему?

— Подумай. Используй свои умственные способности, Блэз. Что будет с тобой здесь, когда раскроется твоя тайна? Когда узнают, кто ты такой и что твой отец убил герцога Талаирского, когда ты должен был охранять его. Я имею некоторое представление о том, почему ты уехал именно в Арбонну — нет, нам сейчас не стоит это обсуждать, — но ты не можешь теперь остаться здесь.

Блэз скрестил руки на груди.

— Я мог бы решить эту проблему. Я мог бы сдать тебя. Сегодня ночью я служу герцогу Талаирскому, и это мой долг.

Лиссет не могла как следует разглядеть его лицо, но по голосу, донесшемуся из тени, поняла, что человек по имени Рюдель снова развеселился.

— Этот достойный сожаления, поэтичный, покойный герцог Талаирский. Он написал одну лишнюю песню, увы. В самом деле, Блэз. Твой отец заказал это убийство, твой старый товарищ по оружию его осуществил. Перестань быть дураком. Тебя будут винить в этом. Мне жаль, если то, что я совершил, ненадолго осложнит тебе жизнь, но единственное, что сейчас остается, это придумать, куда нам хочется отправиться, и уехать. Между прочим, ты слышал? Люсианна снова вышла замуж. Давай навестим новобрачных?

Снова повисло молчание.

— Где? — тихо спросил Блэз. Лиссет показалось, что этот вопрос вырвался у него помимо его воли.

— В Андории. За графа Борсиарда, две недели назад. Мой отец был там. Меня не пригласили. И тебя, очевидно, тоже, хотя я думал, что ты об этом слышал.

— Не слышал.

— Тогда мы должны нанести им визит и пожаловаться. Если ему еще не наставили рога, ты можешь об этом позаботиться. А я как-нибудь отвлеку его внимание.

— Как? Отравишь кого-нибудь?

Человек по имени Рюдель медленно встал. При свете можно было видеть, как застыло его лицо; на нем не осталось и следа веселости. Он поставил свою чашу с вином.

— Блэз, когда мы расстались год назад, у меня было впечатление, что мы друзья. Я не знаю, что произошло, но сейчас у меня этого впечатления нет. Если ты на меня сердишься только за сегодняшнюю ночь, скажи и объясни почему. Если дело не только в ней, мне бы хотелось это знать, чтобы действовать соответственно.

Оба они уже тяжело дышали. Блэз опустил скрещенные руки.

— Ты заключил договор с моим отцом, — сказал он. — Ты все знаешь, но все равно заключил с ним договор.

— На двести пятьдесят тысяч гораутских золотых монет. В самом деле, Блэз, я…

— Ты всегда говорил, что занимаешься этим не ради денег. И только что повторил это здесь. Твой отец любит тебя, помнишь? Ты станешь наследником, помнишь?

— И ты поэтому мне завидуешь? Так же, как ревнуешь к любому другому мужчине, который близок с Люсианной?

— Осторожно, Рюдель. Прошу тебя, будь осторожен!

— А что ты сделаешь? Будешь со мной драться? Чтобы посмотреть, кто из нас кого убьет? Как далеко может зайти твоя глупость, Блэз? Я понятия не имел, что ты служишь у герцога Талаирского. К тому времени когда узнал, я уже не мог отказаться от работы, за которую взялся. Ты такой же наемник, как и я. Ты знаешь, что это правда. Я согласился заключить договор с твоим отцом, потому что это самая большая сумма денег, которую предложили за убийство в наши дни. Признаюсь, я был польщен. Мне понравилась эта сложная задача. Мне понравилось, что я известен как убийца, который стоит так дорого. Ты собираешься убить меня за это? Или ты в действительности хочешь убить меня за то, что я познакомил тебя со своей кузиной, которая решила не менять свои привычки только потому, что ты появился в ее жизни и захотел, чтобы она это сделала? Я говорил тебе, что представляет собой Люсианна еще до того, как ты ее увидел. Помнишь? Или ты предпочитаешь просто прятаться за свой гнев, прятаться от всех, кого знаешь, здесь, в Арбонне, и забыть о таких неприятных вещах? Будь честен перед самим собой, в чем моя вина, Блэз?

Лиссет, распластавшаяся на стене, под прикрытием листьев платана, в ветвях которого над ее головой теперь умолкли птицы, услышала то, что не должна была слышать, и теперь почувствовала, как у нее задрожали руки. Это было нечто слишком болезненное, слишком глубоко личное, и она жалела, что пришла сюда. Она шпионила в этом саду, в точности как одна из тех злобных, завистливых аудрад, которые шпионят за влюбленными во всех «низких песнях», стремясь погубить их, причинить зло. Неумолчный, тихий плеск фонтана долго оставался единственным звуком, В этих песнях обычно тоже бывают фонтаны.

Когда Блэз снова заговорил, то, к ее удивлению, на арбоннском языке.

— Если быть честным перед самим собой и перед тобой, то надо сказать, что есть только два человека на земле, один мужчина и одна женщина, с которыми, кажется, я не могу справиться, и ты теперь связан с ними обоими, а не только с одной. Это создает… трудности. — Он глубоко вздохнул. — Я не собираюсь покидать Арбонну. Помимо прочего, это выглядело бы как признание в том, чего я не делал. Я подожду до утра, а потом доложу тем, кому положено, кто пустил эту стрелу. Для тебя не составит труда выйти в море на одном из кораблей отца раньше. Я рискну остаться здесь.

Его собеседник сделал шаг вперед и оказался полностью освещенным свечами на столе и факелами. Теперь на его лице уже не было легкомыслия или хитрости.

— Мы были друзьями долго и многое пережили вместе. Если мы теперь станем врагами, мне будет жаль. Может быть, ты даже заставишь меня пожалеть, что я заключил этот договор.

Блэз пожал плечами:

— Это большие деньги. Мой отец обычно получает то, что хочет. Ты никогда не задавал себе вопрос, почему из всех возможных убийц в шести странах он нанял того, кто был моим ближайшим другом?

Лицо Рюделя медленно менялось, по мере того как он обдумывал эту мысль. Лиссет видела, как оно менялось в лучах света. Он покачал головой.

— Неужели? Неужели дело в этом? Я никогда об этом не думал. — Он снова тихо рассмеялся, но отнюдь не весело. — Моя гордость заставила меня думать, что он считает меня самым лучшим из всех нас.

— Он покупал друга, которого я нашел себе вдали от дома, вдали от него. Можешь гордиться — он решил, что ты должен стоить очень дорого.

— Достаточно дорого, хотя, должен признаться, сейчас меня это уже не так радует, как раньше. Но скажи мне вот что. Я думаю, что знаю, почему ты оставил нас всех и уехал один, но почему остаешься сейчас? Что сделала Арбонна, чтобы купить тебя и удержать? Кем был Бертран де Талаир, что ты вот так решаешь свою судьбу?

Блэз снова пожал плечами:

— Она ничего не сделала. И, уж конечно, не купила меня. Мне здесь даже не нравится, по правде говоря. Слишком много богинь, на мой вкус, как ты мог догадаться. — Он переступил с ноги на ногу. — Но у меня собственный контракт, как и у тебя. Я его отработаю как можно честнее, а потом посмотрим, к чему это приведет. Не думаю, что этим решаю свою судьбу, правда.

— Тогда подумай хорошенько, Блэз. Напряги мозги. Если твой отец отправляет послание миру посредством убийства герцога Талаирского, как мы прочтем это послание? Что хочет сказать нам всем Гораут? Мой отец говорит, что надвигается война, Блэз. Если она начнется, то я считаю, Арбонна обречена.

— Возможно, — ответил Блэз Гораутский, а Лиссет почувствовала, как кровь отхлынула от ее лица. — Как я сказал, через некоторое время увидим, к чему это приведет.

— Я ничем не могу тебе помочь?

Лиссет услышала в голосе Блэза усталую насмешку.

— Не позволяй вину сделать себя сентиментальным, Рюдель. На рассвете я сообщу, что ты — убийца. Лучше начинай строить собственные планы.

Рюдель не шелохнулся.

— Есть одна вещь, — медленно произнес он, будто про себя. Он колебался. — Я пошлю агентам во всех отделениях дома Коррезе письма с приказом принять и укрыть тебя, если когда-нибудь в этом возникнет нужда.

— Я не стану к ним обращаться.

Теперь насмешка звучала в голосе Рюделя.

— Тут я уже бессилен. Не могу взять на себя ответственность за твою гордость. Но письма будут написаны. Я полагаю, ты оставишь свои деньги у нас?

— Конечно, — ответил Блэз. — Кому еще я могу их доверить?

— Хорошо, — сказал Рюдель Коррезе. — Единственное, что мой отец ненавидит больше всего, — это когда вкладчики закрывают свои счета. Он был бы мной очень недоволен.

— Мне было бы очень жаль, если бы я стал причиной подобного недовольства.

Рюдель улыбнулся:

— Если бы я не встретился с тобой, Блэз, то был бы сегодня ночью абсолютно счастливым человеком, окрыленным своим большим успехом. Возможно, даже пошел бы и повеселился на карнавале. Вместо этого мне почему-то грустно, и я вынужден совершить ночное путешествие, а это плохо влияет на мое пищеварение. И какой ты после этого друг?

— По крайней мере, я не враг. Будь осторожен, Рюдель.

— И ты тоже. Этот аримондец убьет тебя, если сумеет.

— Я знаю. Если сумеет.

Воцарилось молчание.

— Что передать Люсианне?

— Совсем ничего. Храни тебя бог, Рюдель.

Блэз шагнул вперед, и двое мужчин обменялись рукопожатием. На мгновение Лиссет показалось, что они обнимутся, но они не обнялись. Она бесшумно поползла назад по стене, нащупала внизу в темноте ногами деревянный ящик и соскользнула в зловоние переулка. Снова услышала шуршание крыс, пока быстро шла по направлению к улице. Когда она выбралась из переулка, подняла маску, брошенную на улице, и надела ее. В тот момент ей хотелось иметь какую-нибудь преграду между собой и окружающим миром, и ей все еще хотелось, даже сильнее, чем прежде, иметь свободное время и ясную голову, чтобы подумать.

Наверное, ни то ни другое ей сегодня не суждено.

Она вернулась на пустынную улицу, верхняя часть которой переходила в площадь, прошла мимо массивных железных дверей, служивших входом, как она теперь знала, во дворец Коррезе в Аримонде. Она знала это имя, разумеется. Все его знали. Она наткнулась на что-то очень значительное и не понимала, что делать.

Пройдя немного дальше по улице, Лиссет подошла к тому арочному проему, из которого наблюдала недавно за Блэзом, идущим по переулку. Она снова нырнула в него, глядя сквозь удлиненные прорези маски.

Ей не пришлось долго ждать. Блэз Гораутский широкими шагами вышел из переулка через несколько секунд. Он остановился на улице и посмотрел вверх, на суровую башню Мигнано. Теперь она знала почему, знала больше, чем должна была и даже хотела знать: Мигнано контролировало семейство Делонги, и уже много лет, а единственной дочерью Массены Делонги была женщина по имени Люсианна, дважды выходившая замуж и дважды рано овдовевшая.

Трижды выходившая замуж, поправила она себя. Теперь за графа Борсиарда д'Андория. Она на мгновение удивилась, почему мужчина, обладающий властью и средствами, захотел жениться на ней, зная ее семью, амбиции и ее собственную репутацию. Говорили, что она очень красива. В какой степени красота может стать оправданием или принуждением?

Блэз отвернулся от башни и быстро зашагал вниз по улице. Свет фонарей снова придал бронзовый оттенок его волосам и пышной бороде.

До того момента когда она окликнула его по имени, она не знала, что собирается это сделать. Он остановился, его рука быстро потянулась к мечу, потом опустилась. Женский голос; женщин он не боялся. Лиссет вышла из арки на свет. На ней была маска. Она подняла руку и сняла ее. Наскоро подобранные волосы при этом рассыпались, и она почувствовала, как спутанные пряди упали ей на лицо. Она представила себе, как ужасно выглядит.

— А! — произнес он. — Певица. — Голос слегка удивленный, но не очень. По крайней мере он ее узнал. — Это место далеко от карнавала. Хочешь, чтобы тебя проводили обратно туда, где люди?

Его голос звучал учтиво и равнодушно: коран бога, выполняющий свой долг по отношению к человеку в нужде. Ему даже в голову не пришло, почему она оказалась здесь, поняла Лиссет. Она просто — одна из арбоннских женщин и, наверное, нуждается в помощи.

Ее мать всегда говорила, что она слишком часто поступает не подумав и что однажды она за это поплатится. Лиссет уже поплатилась, и не раз. И, вероятно, сейчас случится то же самое, подумала она, уже открывая рот.

— Я следила за тобой, — сказала она. — Я была на стене сада под платаном. Я слышала, о чем вы говорили, ты и Рюдель Коррезе. И пытаюсь решить, как следует поступить.

На краткий миг она была вознаграждена глубиной изумления, отразившегося на его лице, даже под прикрытием бороды — своего рода защита, как и маски сегодня ночью. Это ощущение быстро прошло. Вполне возможно, осознала она, что он ее сейчас прикончит. Она в это не верила, но такая возможность существовала.

Лиссет собралась с духом, чтобы выдержать его ярость. В неверном свете ей показалось, что она видит ее приближение в том, как он вздернул голову и прищурился, глядя на нее. Она помнила, что он ранил Реми. Он убил шесть человек у озера Дьерн. Но его руки оставались неподвижными. Она видела, что он обдумывает последствия и удивление и гнев уступают место чисто профессиональной оценке. Он быстро овладел собой; если бы она не видела, как немного раньше, в саду, он пролил вино, услышав имя женщины, она сочла бы его холодным, жестоким человеком.

— Зачем? — вот и все, что он в конце концов спросил.

Она боялась этого вопроса. По-прежнему не знала на него ответа. Ей бы хотелось, чтобы волосы у нее были уложены как следует и чтобы одежда была чистой и сухой. Она чувствовала себя уличным сорванцом. Ее матери было бы так стыдно за нее.

— Мне показалось, что ты куда-то спешишь, — неуверенно ответила она. — Ты так быстро покинул причал. Думаю, ты вызвал во мне большое раздражение там, в таверне, мне захотелось… узнать больше.

— И теперь ты знаешь. — Его голос звучал скорее устало, чем сердито. — И что ты будешь делать?

— Я надеялась, что ты мне скажешь, — ответила Лиссет, глядя вниз, на кошачью маску в руках. — Я слышала, как ты сказал, что останешься, а не уедешь вместе с ним. Я слышала, как он сказал, что может начаться война, и я… я слышала, кто заплатил за убийство. — Она заставила себя поднять голову и посмотреть ему в глаза.

— Мой отец, — резко сказал он. — Да, продолжай.

Она сосредоточенно наморщила лоб:

— Скромность не входит в число моих достоинств, но мне не хочется влезать в дела, в которых я не разбираюсь.

— О, неужели? — с мягким сарказмом спросил Блэз. — Не мешало бы и другим так думать. Но напрашивается вопрос: почему ты мне доверяешь? Почему рассказываешь мне все это на темной улице, когда никто на свете не знает, что мы вместе и о том, что ты только что слышала? Почему ты спрашиваешь у сына Гальберта де Гарсенка, что тебе делать? Ты знаешь, кто он, ты знаешь теперь, кто я. Ты знаешь, что Рюдель Коррезе, мой друг, — это тот человек, который убил Валери. Ты шпионила, ты узнала важные вещи. Почему ты сейчас стоишь здесь со мной? Ты так мало дорожишь своей жизнью или ты просто не знаешь, что случается в реальном мире с людьми, которые совершают подобные поступки?

Она сглотнула. С ним было нелегко иметь дело, совсем нелегко. Она снова убрала с глаз волосы; они безнадежно спутались.

— Потому что я верю тому, что ты ему сказал. Ты не знал, что я слушаю, у тебя не было причин лгать. Ты не имеешь никакого отношения к этому убийству. И ты сказал, что не покинешь Арбонну и… и потом ты не сказал ему, что он убил не того человека. — Она почувствовала, как разгладился ее лоб, когда до нее дошла истина только что произнесенных слов. Это и были ее причины; она осознала их, пока говорила. Она даже улыбнулась.

— Я думаю, что ты — неотесанный северянин, но не считаю тебя злым, и я полагаю, что ты говорил правду.

— Почему, — произнес Блэз Гораутский странным, задумчивым голосом, — меня сегодня ночью со всех сторон окружают сентиментальные люди?

Лиссет громко рассмеялась. Мгновение спустя, словно удивляясь самому себе, Блэз криво усмехнулся.

— Пойдем, — сказал он. — Нас не должны видеть в этом районе. Могут сопоставить факты.

Он двинулся вниз по просторной улице. Шагал широко, не делая скидки на ее рост, и ей пришлось идти быстрыми, подпрыгивающими шажками, чтобы не отставать от него. Это снова вызвало у нее раздражение, и через короткое время она ухватила его за рукав и резко дернула, заставив замедлить шаг.

— Бог не хочет, чтобы ты заставлял меня бежать, — пробормотала она.

Он открыл рот, потом закрыл его. Она подумала, что он чуть не рассмеялся, но не была уверена из-за неверного света и теней.

К сожалению, именно тогда, держась рукой за его рукав, она вспомнила, что это карнавальная ночь летнего солнцестояния. В Тавернеле говорили, что сегодня ночью нельзя спать одному, это приносит неудачу. Лиссет почувствовала, что у нее пересохло во рту. Она глотнула и отпустила его рукав. Он даже не заметил, шагал рядом с ней уже медленнее, широкоплечий и уверенный, а где-то в прошлом у него осталась печально известная Люсианна Делонги. Внезапно перед глазами Лиссет возникла яркая картина переплетенных тел той парочки в темном переулке. «Ох, хорошо», — простонала женщина хриплым от желания голосом, и они потянулись к Лиссет и втянули в тень своего святого убежища.

Лиссет покачала головой, выругалась про себя и глубоко вдохнула ночной воздух. Все это, конечно, вина Реми. До него подобные мысли, подобные образы были ей чужды. Ну, почти чужды.

— Почему ты позволяешь ему уехать? — спросила она, чтобы изменить направление своих мыслей и нарушить молчание. Теперь вокруг них появились люди; в основном парочки в такое позднее время, как она отметила, но быстро прогнала эту мысль. — Потому что он — твой друг?

Блэз сверху посмотрел на нее. Интересно, прозвучал ли ее голос напряженно? Он колебался. У Лиссет на секунду возникло ощущение, что он бы не колебался, будь она мужчиной. Но все же Блэз ответил.

— Отчасти поэтому, очевидно. Мы с ним… многое пережили вместе. Но дело не только в этом. Рюдель Коррезе — человек значительный. Он сын своего отца, а его отец — очень важное лицо. Если его здесь схватят, нам придется решать, что с ним делать, и это может создать трудности. Если начнется война, города Портеццы будут иметь большое значение, из-за денег, а возможно, не только из-за них.

Она еще раз пошла на риск. На большой риск.

— Нам? — переспросила она.

Несколько шагов он прошел молча.

— Ты — умная женщина, — в конце концов произнес он, — и явно смелая. — Лиссет хотела было отвесить ему насмешливый поклон посреди дороги, но сдержалась. — Я предлагаю тебе постараться не относиться к этому слишком сентиментально. Я — профессиональный коран, в данный момент служу по контракту герцогу Бертрану, который не умер, хотя вместо него умер человек, которого я успел полюбить. При моей профессии приходится привыкать к смерти людей, которых любишь, или надо искать другую работу. К осени я могу с тем же успехом оказаться в Ауленсбурге и служить Йоргу Гётцландскому, и если он решит присоединиться к Горауту, и если начнется война… я вернусь сюда и буду сражаться на его стороне против вас. Ты должна это понимать. А пока я стараюсь служить по мере сил тому человеку, который мне платит.

— Разве плата — это все? Разве ты не стал бы сражаться за Гораут, потому что это твоя страна? Только по этой причине, оставив в стороне деньги? — Она обнаружила, что опять тяжело дышит.

Он молчал, шагал, глядя на нее сверху вниз. Их глаза на мгновение встретились, потом он отвел взгляд.

— Нет, — в конце концов ответил он. — Было время, когда стал бы. И сражался. Но теперь — нет. — Он медленно вздохнул. — Только не после Иерсенского моста. Я — профессиональный коран. Плата — это все.

— И ты так легко переходишь с одной стороны на другую? И нет никаких предпочтений, которые имеют для тебя значение? Никаких людей или принципов?

— Ты начала вечер с того, что напала на меня, — пробормотал он. — Неужели это входит в привычку?

Лиссет почувствовала, что краснеет.

— Если будешь справедливой, — продолжал он, — то признаешь, что в основе моих поступков лежат принципы. Предпочтения при моей профессии опасны. И сантименты тоже.

— Ты сегодня вечером употребил это слово четыре раза, — возразила Лиссет с большей запальчивостью, чем хотела. — Это твое единственное слово для определения привязанности между людьми?

Он снова рассмеялся, удивив ее.

— Если я признаюсь в этом, ты согласишься оставить эту тему? — спросил он.

Блэз остановился посреди улицы. Их уже снова окружала толпа. Кто-то толкнул ее, проходя мимо. Блэз положил ладонь ей на плечо, и она обернулась и посмотрела на него.

— Думаю, мне не стоит спорить с тобой на улице сегодня ночью. Мне кажется, я проиграю. — Он серьезно смотрел на нее, снова как профессионал, оценивающий ситуацию. — Ты недавно спросила, что тебе делать. Я собираюсь поговорить с эном Бертраном утром. Не следует обременять его этим сегодня ночью. Я думаю, это очевидно, оставив в стороне то, что я дал обещание Рюделю Коррезе. Я расскажу ему обо всем, что произошло, в том числе и о своем решении дать Рюделю шанс уехать. Надеюсь, он с этим согласится, пусть и не сразу. Я также расскажу ему, кто заплатил за эту стрелу. Обещаю тебе, что все это выполню. Если ты не веришь, что я это сделаю, можешь присутствовать на нашей встрече утром.

Это было больше, чем она могла ожидать, гораздо больше. Однако она спросила, будучи такой, какой ее всегда считала мать:

— Ты расскажешь ему все? И о том, кто ты такой?

Выражение его лица не изменилось, и она поняла, что он ждал этого вопроса. Он уже начал понимать ее характер, и сознавать это было странно.

— Если ты настаиваешь, чтобы я рассказал, я это сделаю. В любом случае я не могу помешать тебе рассказать ему. Я не убиваю женщин, которые слишком много знают. Могу лишь попросить тебя позволить мне самому определить, сообщать ли ему об этом и когда именно, по мере развития событий. — Он снова заколебался. — Я не хочу причинить зла тем, кто тебе дорог.

Она подумала о Реми с раной в плече. Сказала отважно, стараясь говорить голосом спокойного и опытного человека:

— Прекрасно. Я тебе верю. Но тогда мне лучше не присутствовать при твоем разговоре с Бертраном, иначе он меня потом вызовет одну и спросит, что еще я слышала. А я не очень-то умею лгать. — Она все еще чувствовала его ладонь на своем плече.

Он улыбнулся:

— Спасибо. Ты проявляешь великодушие.

Лиссет пожала плечами.

— Не будь сентиментальным, — ответила она.

Он расхохотался, запрокинув голову. Как раз в это время мимо них пробегал ремесленник с трещоткой, создавая ужасный шум. Блэз поморщился.

— Где тебя оставить? — спросил он. — В таверне?

Он снял руку с ее плеча. Это была ночь летнего солнцестояния в Тавернеле. Лиссет сказала:

— Собственно говоря… тебе не обязательно меня оставлять. Идет карнавал, и ночь еще не закончилась. Мы могли бы вместе выпить бутылку вина, если хочешь, и… и, ну, если собираешься остаться еще на некоторое время в Арбонне, тебе следует знать некоторые наши обычаи. — Она невольно отвела взгляд и посмотрела вдоль переполненной народом улицы. — Говорят, что… если проведешь сегодняшнюю ночь в этом городе один, удача от тебя отвернется.

Мать всегда говорила, что она в конце концов опозорит семью. Она могла винить дядю за то, что тот вывел ее в широкий мир в качестве певицы. Могла винить Реми Оррецкого. Могла винить священные обряды Риан в ночь летнего солнцестояния в Тавернеле.

Она могла ждать, прикусив губу, пока стоящий с ней мужчина скажет с сокрушительной вежливостью:

— Спасибо. И за то, и за другое. Но я ведь родом не из Арбонны, и отвернется от меня удача или нет, но коран, которым я восхищался, сегодня ночью умер, и мои обычаи требуют, чтобы я бодрствовал подле него в доме бога.

— Всю ночь? — Она снова подняла на него глаза. Для этого потребовалось некоторое мужество.

Он заколебался, подбирая слова.

Тогда Лиссет сказала, понимая, что поступает опрометчиво:

— Не знаю, что произошло в Портецце, но я не такая. Я хочу сказать, что обычно не…

Он закрыл ей рот ладонью. Она чувствовала его пальцы у себя на губах.

— Не говори этого, — прошептал он. — Пусть хотя бы это останется только моим.

Он северный варвар, подумала Лиссет. Он ранил Реми в предплечье. «Пока солнце не упадет, и луны не умрут, — говаривали ее дед и отец, — Горауту и Арбонне не соседствовать мирно». Он убрал ладонь и снова ушел в себя, спрятался за свою маску. Это всего лишь опасные ассоциации летнего солнцестояния, сказала она себе, и смущающая интимность того, что она услышала в том саду. Есть другие мужчины, с которыми она может провести эту ночь, мужчины, которых она знает и которым доверяет, талантливые, остроумные и учтивые. Они должны были уже вернуться в «Льенсенну», в зал внизу или в комнаты наверху, к вину и сырам Маротта, со своими арфами, лютнями и песнями, и будут славить Риан все оставшиеся часы самой священной ночи богини. Вряд ли ей придется спать одной.

Если только в конце концов она этого не пожелает. С неожиданной грустью Лиссет подняла взгляд и посмотрела через плечо стоящего перед ней мужчины, стараясь возродить тот сверкающий, как алмаз, восторг, который, казалось, ускользнул от нее где-то в течение этой странной ночи среди толпы людей, музыки и трещоток, после полета стрелы и слов, произнесенных под плеск фонтана и услышанных ею.

И поэтому, глядя вдаль, вдоль оживленной улицы, она раньше него увидела шестерых мужчин в красной униформе, которые подошли и окружили их, держа в руках факелы и мечи.

Их командир грациозно поклонился Блэзу Гораутскому.

— Ты окажешь нам большую любезность, — произнес он безупречно официальным, торжественным тоном, — если согласишься последовать за нами.

Блэз быстро огляделся: она видела, что он пытается оценить эту новую ситуацию. Он снова посмотрел на Лиссет, ища в ее глазах подсказку или объяснение; она знала, что так и будет. Конечно, ему была не знакома эта униформа. А она ее знала. Хорошо знала. И ей не очень хотелось в тот момент ему помогать. Как может, подумала она, удивленная собственным быстро вспыхнувшим гневом, нищая жонглерка из оливковых рощ Везета противостоять подобным силам в ночь Риан?

— Кажется, — сказала она, — тебе все же не удастся сегодня бодрствовать в доме бога. Желаю тебе радости этой ночью и в этом году. — Она испытала короткое, поверхностное удовлетворение при виде недоумения в его глазах перед тем, как они его увели.

Один из людей в красном проводил ее назад в «Льенсенну». Разумеется. Они безупречно воспитаны в таких тонкостях. И должны быть, уныло подумала она, ведь они обязаны служить примером всему миру.

Глава 7

Даже когда Блэз увидел павлинов на щедро освещенном внутреннем дворе дома, куда его привели, он не понял, куда попал. Он не ощущал явной угрозы со стороны пятерых мужчин, сопровождавших его, но в то же время не питал иллюзий, будто мог бы отказаться от их учтивого приглашения.

К собственному удивлению, он чувствовал огромную усталость. Он говорил с певицей, с этой растрепанной девочкой по имени Лиссет, более откровенно, чем она могла ожидать, особенно после того, что она сделала. Но если бы он был совсем откровенным, то прибавил бы в конце, что его желание бодрствовать в доме бога вызвано стремлением оказаться в прохладной тишине и в одиночестве, а не только оплакать и почтить память Валери Талаирского, который ушел к Коранносу этой ночью.

Ему о многом надо было подумать и многое пережить именно сейчас. Вино и то, что, возможно, последовало бы за ним, проведи он эту развратную ночь в Тавернеле вместе с певицей, какой бы смелой и умной она ни была, не могло принести облегчения его душе и рассудку. Неожиданно все снова осложнилось.

Его отец заплатил четверть миллиона золотом Рюделю Коррезе за убийство герцога Талаирского.

В этом факте содержалось послание, предназначенное всему миру, и еще одно, скрытое, только для младшего сына: «Смотри, с чем мне приходится иметь дело, мой заблудший сын. Смотри, чего я тебя лишу за то, что ты отверг меня. Как я отниму у тебя даже друзей. Узнай цену своему безумию. Как ты мог даже помыслить о том, чтобы пойти против меня?»

Есть ли на земле такое место, куда он мог бы уехать и не оказаться снова лицом к лицу с отполированным, безжалостным, изобличающим зеркалом, с Гальбертом, верховным старейшиной Коранноса в Горауте?

Но сегодня ночью он узнал больше, гораздо больше этого. Люсианна снова вышла замуж. Еще одно зеркало, кривое и темное: оплывающие свечи рядом с измятой постелью, луна бога, заглядывающая в окно, песнь восточной певчей птицы в затейливой клетке, надрывающая сердце. Эти образы вызывали такую боль, что память шарахалась от них.

Он приехал в зимней тишине через перевалы в Арбонну, как в гавань, как в убежище, где никогда прежде не бывал, где его, возможно, не знают, где он сможет служить тихо и анонимно какому-нибудь мелкому сеньору в далекой горной крепости, где ему смогут предложить соответствующее жалованье. Где он никогда не услышит, как произносят ее имя, ни с восхищением, ни со страстью, ни с презрением, и ему не придется бороться с толпой ранящих воспоминаний из Портеццы: картины, обрамленные сложными узорами ковров и гобеленов, подушками из шелковых тканей, вазами и кубками из мрамора и алебастра, и вплетенные во все это, подобно парящей вуали дыма, чувственные, ускользающие ароматы, которые он так хорошо запомнил себе на погибель в женском крыле дворца Делонги, в многобашенном Мигнано, год тому назад.

«В чем моя вина, Блэз?» Это в духе Рюделя. Кинжал в голосе и в мыслях. Сверкающий, как ртуть, бесплотный, какой иногда бывает луна на воде, и тут же — острый, безжалостный, смертоносный, как… как стрела, которую окунули в сиварен. И острота в восприятии, как и во всем остальном. Человек, от которого трудно спрятаться.

Потому что его вина, его прегрешение заключалось в том — и Рюдель это знал, они оба знали, — что он дал Блэзу именно то, в чем тот нуждался. В том, что он увез гораутского корана, еще не оправившегося от шока и гнева после Иерсенского договора, прочь из страны, сначала в Ауленсбург, к пропитанному пивом, помешанному на охоте двору Йорга Гётцландского, а затем на юг, в прекрасную, цветущую весну, в другой мир, совершенно другой.

В города Портеццы с их интригами, изысканными наслаждениями утонченных, богатых мужчин с коварными улыбками и бесконечно искушенных женщин, обитающих в этих враждующих, блестящих городах-государствах. И однажды ветреной ночью, когда отдаленный гром гремел в горах к северу от Мингано, были черные как ночь волосы Люсианны Делонги, блеск ее драгоценностей, не менее яркий блеск ее остроумия, полный пугающих ловушек и тайных значений, издевательский смех, а затем, к изумлению Блэза, то, какой она стала после, в другом месте, под раскрашенным балдахином кровати, прикрытая лишь сверканием своих драгоценностей… То, что случилось, когда насмешка исчезла, а смех остался.

Вот в чем была вина Рюделя. И поэтому, будучи честным, Блэз вынужден был признать, что его друг ни в чем не виноват, он только показал ему дверь — и к тому же предостерег, — в которую он сам вошел, покрытый шрамами от ран после зимней битвы, в которой погиб король. Вошел в кажущуюся теплой, залитую светом каминов и свечей, душистую анфиладу комнат, и вышел оттуда, когда сменилось время года, с ранами, которые оказались намного более глубокими…

Павлины держались с вызывающим высокомерием и совершенно не боялись. Один из них, кажется, попытался усомниться в их праве пересечь двор, но потом повернулся и засеменил прочь, развернув свой великолепный хвост. Под лунами и при свете факелов в этом многокрасочном веере было нечто расточительное и распутное. В воспоминаниях Блэза о Люсианне тоже было мало дневного света; все происходило в темноте или при свечах, было расточительным и распутным, в одном дворце или в другом, а однажды в душную, влажную летнюю ночь, которую невозможно забыть, они с Рюделем в Фаэнне убили ее мужа по заказу ее отца.

Когда они приблизились к дому, им открыл двери лакей в темно-красной ливрее. За ним в широком коридоре, держа зажженную тонкую свечу, стояла фрейлина, тоже в красном, но с белыми полосками на манжетах, у горла и в темных волосах. Лакей поклонился, женщина низко присела в реверансе. Пламя свечи в ее руке даже не дрогнуло.

— Окажите мне честь следовать за мной, — произнесла она.

Блэз по-прежнему не питал никаких иллюзий. Двое стражников остались ждать прямо за дверью, отметил он. Он уже почти склонен был выругать их всех, потребовать покончить с этой затянувшейся игрой в учтивость, но что-то в безупречности, в серьезности всего происходящего заставило его сдержаться. Кем бы ни был тот, кто за ним послал, он явно придавал преувеличенное значение подобным вещам; это могло оказаться ценной информацией.

Блэз думал об этом, пока следовал за уверенно шагающей женщиной по коридору и вверх по широкой изогнутой лестнице, слыша осторожные шаги стражников за спиной, и наконец понял, где он находится, и кое-что из сказанного в конце певицей стало ему ясным, хоть и с опозданием.

Они остановились перед закрытой дверью. Женщина два раза стукнула в нее и открыла; отступила в сторону и жестом, полным легкой грации, пригласила Блэза войти. Он вошел. За ним закрылась дверь, оставив его в этой комнате без сопровождающих и охраны.

Здесь был камин, но огонь в нем не горел. Свечи в канделябрах на стенах и на столах, в богато обставленной и устеленной коврами комнате, с отделкой в разных оттенках синего и золотого цветов. На одном столе он увидел вино, кубки стояли рядом с флягой. Две, нет, три двери вели во внутренние комнаты, пара очень глубоких кресел с высокой спинкой стояла напротив камина. Окна в наружной стене были открыты морскому бризу; Блэз слышал внизу шум пирушки. Теперь он чувствовал знакомую тяжелую горечь и любопытство, которого он не мог отрицать, и еще нечто, напоминающее ускоренное биение пульса, скрытое под первыми двумя ощущениями.

— Спасибо, что пришел, — произнесла Ариана де Карензу, поднимаясь с дивана в дальнем конце комнаты. Ее черные волосы так и остались распущенными по плечам против всяких правил. Она была одета как и раньше, драгоценности на ней напоминали огонь и лед.

— Я бы принял благодарность, если бы у меня был выбор в этом вопросе, — мрачно ответил Блэз. Он остался стоять у самой двери, оценивая комнату и стараясь не слишком пристально смотреть на женщину.

Она громко рассмеялась.

— Если бы я была уверена, что ты согласишься прийти, то была бы рада предоставить тебе такой выбор. — Ее улыбка ясно давала понять, что она хорошо знает, что говорит. Она была очень красива, темные волосы обрамляли и оттеняли безупречно белую кожу. Ее темные глаза были широко расставлены и смотрели безмятежно, губы были упругие, а в ее голосе Блэз услышал повелительную нотку, которую уловил еще в таверне, когда она отдала приказ герцогам Талаиру и Миравалю, и они оба подчинились без возражений.

«Женщины Арбонны», — подумал он, стараясь вызвать в себе гнев как щит. Сложил руки на груди. Немного более года назад, весенней ночью, когда божий гром гремел над северными горами за окном, он пришел по призыву другой женщины с черными волосами в ее палаты. В ту ночь его жизнь изменилась, и не в лучшую сторону.

— У очага стоит вино, — сказала тогда Люсианна Делонги, лежа поперек кровати под балдахином, изображающим совокупляющиеся фигуры. — Утолим сначала эту жажду?

Здесь не было кровати, не было горящего камина, и женщина, которая была с ним сейчас, сама налила вина им обоим, а потом твердым шагом, без жеманства, подошла и протянула ему кубок. Он молча взял его. Она не стала задерживаться рядом с ним, а повернулась и пошла обратно к дивану. Блэз последовал за ней, почти машинально. Она села и рукой указала ему на стул. Он тоже сел. От нее пахло духами, тонкий аромат и совсем не сильный. На столике у дивана лежала лютня.

Она сказала без всякой преамбулы, глядя на него в упор темными глазами:

— Есть много вопросов, которые нам, вероятно, захочется обсудить, тебе и мне, до того, как закончится эта ночь, но ты не хочешь начать с рассказа о том, что произошло после того, как ты ушел от реки?

Он устал, и его разуму и сердцу сегодня ночью пришлось держать двойной удар, но он еще не до такой степени потерял мужество.

Он даже поймал себя на том, что улыбается, хотя не мог бы объяснить почему. Вероятно, в ответ на прямой вызов, на откровенность ее намерений.

— Может быть, — тихо ответил он. — Возможно, я захочу тебе рассказать, но пока я не узнаю, кто подслушивает за дверью у тебя за спиной, предпочитаю держать свои секреты при себе, госпожа. Ты уж прости меня.

Он ожидал многого, но не восторга. Ее смех звенел, она весело захлопала в ладоши, на мгновение заслонив длинными пальцами рубины на шее.

— Конечно, я тебя прощу! — воскликнула Ариана де Карензу. — Ты только что выиграл для меня пари на двадцать пять серебряных барбенов. Тебе в самом деле не следует служить людям, которые настолько тебя недооценивают.

— Возражаю, — произнес Бертран де Талаир, входя в комнату из двери за ее спиной. — Я вовсе не недооцениваю Блэза. Вероятно, я переоценил твои чары, которые, видимо, в последнее время ослабели.

— Я знаю твою лютню, — коротко бросил Блэз. — Возможно, я не слишком высоко ценю твою музыку, но знаю инструмент. — Он с трудом сохранял самообладание. И он даже не смотрел на Бертрана, потому что в этот момент другая женщина, очень высокая, вошла в комнату вслед за герцогом. С сединой в волосах, слепая, а на ее плече сидела белая сова. В последний раз он видел ее на острове в море, когда она рассказывала ему его собственные сердечные тайны в темном ночном лесу.

— Ты могла хотя бы попытаться, — ворчливым тоном продолжал Бертран, обращаясь к Ариане. — У меня большое желание отказаться от нашего пари. Ты была не более соблазнительной, чем мокрая коза в пещере.

— Уволь нас от рассказов о своих пристрастиях, — любезно произнесла Ариана.

Де Талаир запрокинул голову и расхохотался, а верховная жрица Риан, безошибочно глядя пустыми глазницами в сторону Блэза, поднявшегося со стула, сказала ему о том, что он больше всего хотел знать:

— Раненый будет жить. Он должен полностью выздороветь, когда его рана в плече заживет.

— Этого не может быть, — возразил Блэз, его рассудок взбунтовался. — На той стреле был сиварен.

— И он обязан тебе жизнью, ведь это ты сказал об этом у реки, — серьезно продолжала жрица. На ней было широкое одеяние такого же цвета, как седые пряди ее волос. Ее кожа потемнела и огрубела от солнца, ветра и от морской соли и резко отличалась от алебастровой, гладкой кожи Арианы. — Его принесли ко мне в здешний храм, и так как я знала, что это такое, и так как это случилось сегодня ночью, я сумела справиться с этим.

— Но ты не могла. Ты не могла исцелить человека, отравленного сивареном. Ни один лекарь в мире этого не сумел бы.

Она позволила себе улыбнуться легкой улыбкой, полной превосходства, которую он помнил.

— По крайней мере, последнее — правда. И я не смогла бы это сделать, если бы прошло слишком много времени и если бы я находилась не в этом освященном месте. И еще сейчас канун дня летнего солнцестояния. Ты должен помнить, северянин, что слуги богини способны сделать такое, чего ты не ожидаешь, но только когда мы находимся в месте сосредоточения ее тайн.

— Мы в Горауте сжигаем женщин, когда они занимаются магией в темноте. — Он и сам не знал, зачем сказал это, но действительно вспомнил тот страх, который ощутил на острове, пульсацию земли в лесу под ногами, и это ощущение сейчас отчасти возвращалась. Он также вспоминал, словно глядя сквозь дымный туннель времени, первое сожжение ведьмы, при котором присутствовал. Его отец объявил, что необходимо провести обряд очищения, и заставил обоих сыновей стоять рядом и смотреть.

Верховная жрица Риан перестала улыбаться.

— Страх заставляет мужчин клеймить силу женщин как деяние тьмы. Только страх. Подумай, какая этому цена: ни одна женщина не посмела бы спасти Валери Талаирского, если бы эту стрелу послали в Горауте. — Она помолчала, словно ждала ответа, подобно наставнику, беседующему с воспитанником. Блэз ничего не ответил и изо всех сил старался сохранить невозмутимое выражение лица. Сова вдруг захлопала крыльями, но потом снова устроилась на плече жрицы. Та прибавила, уже другим тоном: — Я принесла тебе привет от Люта Баудского, который сейчас достойно служит Риан на ее острове.

Блэз поморщился при этом воспоминании.

— Лют не мог бы достойно подать даже кувшин с пивом, — ответил он, его захлестнули гнев и растерянность.

— Ты это не всерьез, ты всего лишь сбит с толку. Ты бы удивился тому, на что способен человек, когда он тоже сосредоточится на своей сущности. — Упрек был достаточно мягким, но Блэз почувствовал, как и раньше при разговоре с этой женщиной, что в ее словах кроется скрытый смысл, что она обращается к той части его души, к которой никто не должен был получить доступ.

Та глубокая старуха, которую сожгли на землях Гарсенков много лет назад, вызывала жалость. Сосед по деревне обвинил ее на сходе общины в том, что она заколдовала его корову и у той исчезло молоко. Гальберт решил устроить показательный процесс. Каждый год, а иногда чаще надо устраивать подобный суд, сказал он тогда сыновьям.

Молоко у коровы не появилось даже после того, как седые волосы ведьмы вспыхнули ярким пламенем и она умерла. Блэз специально вернулся в деревню после и спросил об этом. Тогда что-то в нем сломалось, и сейчас, каждый раз при этом воспоминании, он чувствовал себя больным. Он вспомнил, и это воспоминание было вязким и гнетущим, тяжелую ладонь отца на своем плече во время сожжения, так как Гальберт хотел убедиться, что его непокорный младший сын не опозорит его, отвернувшись от костра. Тогда не было темноты, не было тайной, опасной силы в той перепуганной женщине, которая кричала, пока не задохнулась среди черного дыма и языков пламени, и запаха горящей плоти. Почему-то Блэз понимал это даже тогда.

Но в верховной жрице была магия. Он чувствовал ее на том острове. Она знала о Розале. Одно это было почти невозможно осознать или забыть. А что касается сегодняшнего яда: Бертран здесь, смеется, он весело заключил пари с Арианой де Карензу. Значит, Валери не умер. Даже от отравленной сивареном стрелы.

Нечто до боли сжимавшее сердце Блэза с тех пор, как он увидел в полете черно-белую стрелу, начало отпускать хватку. «Рюдель Коррезе, — внезапно подумал он, — будет глубоко разочарован, и очень скоро». Ему захотелось улыбнуться при этой мысли, но вместо этого Блэз опустился на стул и потянулся за вином. Он взял серебряный кубок двумя руками, но не стал пить. Теперь ему надо быть очень осторожным, подумал он, глядя на двух женщин и мужчину. Крайне осторожным.

— Какой властью ты обладаешь? — спросил он нарочито ровным голосом, глядя на слепую женщину. Она все еще стояла за диваном.

И неожиданно — кажется, она всегда сбивала его с толку — жрица рассмеялась.

— Что? Тебе хочется выслушать лекцию на тему о Естественных, Небесных и Культовых Силах, с попутным отступлением о трех Основных Гармониях? Может быть, ты думаешь, что я — профессор университета? Ты даже не предложил мне гонорар, северянин!

Блэз вспыхнул от этой насмешки. Но не успела верховная жрица договорить, все еще смеясь, как вмешался холодный голос Арианы де Карензу, острый и точный, как стилет, вонзившийся под ребра:

— Каким бы захватывающим ни был предмет вашей беседы, боюсь, твое дальнейшее образование придется ненадолго отложить. Возможно, ты помнишь, что я первой задала тебе вопрос. Ты отказался отвечать до тех пор, пока не узнаешь, кто стоит за дверью. Это было вполне справедливо. Теперь ты знаешь. Я буду благодарна тебе за ответ.

«Что произошло после того, как ты ушел от реки?» — спросила она тогда. Таким был вопрос и суть опасности, таящейся сегодня ночью в этой комнате. Бертран де Талаир перестал метаться по комнате. Он взял кристалл с одного из столиков и теперь держал в руке, поворачивая так и эдак, улавливая и дробя огоньки свечей, но его голубые глаза не отрывались от Блэза, пока он ждал ответа.

Блэз повернулся — как всегда поворачивался — к верховной жрице в грубом сером одеянии. И тихо произнес:

— Если ты читаешь мои мысли, как мне показалось, когда мы встретились в прошлый раз, ты можешь ответить на все их вопросы, не так ли. — Он произнес это как утверждение, не как вопрос.

Выражение ее лица, как ни странно, смягчилось, словно он задел за неожиданную струну. Она покачала головой.

— Я также сказала тебе в ту ночь, то наша сила меньше, чем мы бы желали, и она тем слабее, чем дальше мы от камней очага Риан. На острове богини я могла прочесть кое-что в твоем сердце и узнать твою историю, в основном о том, что имеет отношение к любви и ненависти, как ты помнишь. Я сказала, что могу предсказать твое будущее. Это была ложь. И я не могу читать твои мысли сейчас. Если у тебя есть, что нам поведать, тебе придется рассказать все самому.

— Не все, — спокойно возразил Блэз. — Ты могла бы сказать им, кто я такой, например.

После короткого молчания заговорил Бертран:

— Все мы знаем, кто ты такой, Блэз де Гарсенк. — Он положил кристалл, в его голосе слышалось легкое раздражение. — Ты всерьез думал, что путешествуешь тайно? Что поступил ко мне на службу, а я не знал, кого нанимаю? — При свете свечей на его умном, циничном лице проступил старый белый шрам.

Блэз сглотнул. События развивались очень быстро. Внезапно он кое-что вспомнил.

— Но ты спрашивал меня. Ты хотел знать, кто я, когда мы впервые встретились. Если ты знал, зачем спрашивал?

Бертран пожал плечами.

— Иногда я узнаю больше, задавая вопросы, на которые знаю ответы. В самом деле, Блэз, что бы ты — или я, если уже на то пошло, — ни думал о твоем отце, он одна из сил в нашем мире сегодня, и его младший сын был много лет кораном, завоевавшим собственную репутацию. Не секрет — по крайней мере, в определенных кругах, — что сын Гальберта де Гарсенка покинул Гораут сразу же после того, как был подписан Иерсенский договор. И когда через некоторое время стало известно, что рыжебородый гораутский коран, примечательно высокого роста и весьма умелый, появился в замке Бауд, то нетрудно было сделать очевидный вывод. И тогда я сам отправился проверить. В конце концов, я никогда еще не видел никого, кто мог бы сравниться в стрельбе из лука на такое расстояние с моим кузеном.

Блэз, оглушенный нарастающим потоком откровений, покачал головой:

— Я и не сравнился с ним. И если уж на то пошло, тот человек, который стрелял сегодня в Валери, возможно, превзошел нас обоих. — Он не был уверен, что собирался это сказать.

— А, ну, хорошо, — пробормотала Ариана де Карензу, и ее слова так прозвучали в тишине комнаты, будто она ласково их погладила. — Это наконец-то нас к чему-то привело. — Блэз взглянул на нее. Ее губы слегка приоткрылись, глаза ярко блестели в ожидании.

— Я намеревался сказать герцогу утром, — осторожно произнес Блэз. — Я обещал подождать до этого времени.

— Имел ли ты право давать подобное обещание? — ласковая нота исчезла так же быстро, как и появилась. Так она говорила в таверне с Талаиром и Миравалем. Тогда Блэзу это не понравилось и теперь тоже не понравилось. Он позволил себе широко открыть глаза, удерживая ее взгляд и бросая ей вызов. Как ни странно, позже ему надо будет это обдумать, но теперь, когда его личность перестала быть тайной, он чувствовал себя в большей степени равным этим людям. У него возникло подозрение, что, обдумав это, он не обрадуется, так как любое подобное чувство в конечном счете порождается тем фактом, что он сын своего отца, но это чувство неоспоримо присутствовало.

— Вспомните, — спокойно ответил он герцогине де Карензу, — я полагал, что эн Бертран сегодня вечером оплакивает смерть своего кузена.

— Какая забота. — Это произнес Бертран. — И в ней причина твоего поступка?

— Отчасти, — ответил Блэз, снова поворачиваясь к нему. — Были и другие.

— Какие?

Блэз заколебался. Здесь таилась опасность.

— Желание избежать политических осложнений для всех нас и еще одна причина, но это моя личная тайна.

— Я не уверен, что мы сможем сегодня ночью оставить в покое твою личную тайну, и я думаю, что присутствующие здесь люди могут сами составить мнение о любой политической проблеме и реагировать на нее, какой бы деликатной она ни была, которая может, как ты считаешь, возникнуть. Думаю, лучше тебе рассказать нам, кто этот человек. — Герцог выглядел таким же расслабленным, как обычно, но Блэз пробыл у него уже достаточно долго, чтобы не впасть в заблуждение.

— Не будь тупым, Бертран. Нам хорошо известно, кто этот человек. — Пятый голос раздался в комнате с одного из двух кресел, стоящих перед камином, уверенный, бескомпромиссный. Блэз быстро обернулся, но никого не увидел, пока обладатель голоса в конце концов не встал очень осторожно, и он понял, кто это. Остальные, мрачно отметил он, не удивились.

Он, разумеется, посмотрел на эти кресла, когда вошел в комнату. Они были широкими, с дорогой обивкой и прямой спинкой и повернуты к камину, но не настолько огромными, чтобы скрыть сидящего мужчину.

Но ведь это Арбонна, и женщина — другое дело. Особенно маленькая, тонкокостная, седовласая женщина, которую он знал, так как видел ее раньше, когда она раздавала награды на турнирах. Это была Синь де Барбентайн, правительница Арбонны.

Она смотрела на герцога.

— Если ты слушал внимательно, то на этот вопрос уже должен знать ответ. А если знаешь, то не должен стыдить корана, который сообщает тебе, что он обещал не говорить о нем. Мы здесь так не поступаем, что бы ни происходило в других местах этого распадающегося мира.

Она была одета в синие и светло-кремовые цвета, жемчужные пуговицы нашиты почти сплошной полоской спереди на платье сверху донизу. Волосы уложены сзади и удерживались золотой диадемой. Других украшений она не носила, кроме двух колец на пальцах. В свое время, как было известно Блэзу, она считалась самой прекрасной женщиной в мире. Он видел это даже сейчас. Ее глаза поражали, они были очень темными, почти черными.

Он поклонился, выставив вперед прямую ногу, одной рукой коснувшись ковра. Его воспитание корана заставило его так поступить, хотя инстинкты восстали против этого.

Синь сказала:

— Не может быть, чтобы только мои источники информации в прошлом году сообщили, что младший сын Гальберта де Гарсенка провел один сезон в Мигнано и Фаэнне во дворцах Делонги. Как не могу я быть единственной, кто слышал определенные слухи — о которых сейчас нет необходимости говорить, — касающиеся безвременной смерти Энгарро ди Фаэнны. Но имя, связанное со всеми этими событиями, имя, которое действительно могло вызвать осложнения в государственных делах, а также личную реакцию нашего друга, стоящего здесь, — это, несомненно, имя Рюделя Коррезе. Который, как мне известно из надежных источников, пользуется большим спросом как убийца, главным образом из-за его мастерства в стрельбе из лука. Ты не должен, — спокойно прибавила она, впервые посмотрев прямо на Блэза, — корить себя за нарушенное обязательство. Ты мне этого не рассказывал.

Блэз откашлялся. В тишине его голос звучал хрипло.

— Очевидно, рассказал, — ответил он.

Она улыбнулась:

— Ты даже не знал, что я здесь.

Блэз неожиданно почувствовал, что улыбается в ответ.

— Тогда я должен корить себя за это. Это свидетельствует о недостатке профессионализма и беспечности. — Он вздохнул. — Госпожа, я посоветовал Рюделю Коррезе сегодня ночью сесть на корабль, потому что утром я собирался открыть его имя городским властям.

— Городским властям? Ты имел в виду меня, смею предположить. — Бертран теперь обогнул диван и стоял рядом с Арианой. Беатриса, верховная жрица, до сих пор не двигалась и молчала.

Блэз покачал головой.

— Он думает, что убил тебя. Я не стал разубеждать его.

Через мгновение Бертран запрокинул голову и громко расхохотался.

— Значит, он поплывет и потребует назначенную плату у того, кто ему должен заплатить. О, великолепно, Блэз! Он еще долго будет испытывать неловкость.

— Я тоже так подумал. И это самое малое наказание за то, что он прибег к сиварену. Но я считаю, ты согласишься, что было бы неразумно с точки зрения политики схватить наследника семьи Коррезе. При нынешнем положении дел.

Ариана де Карензу кивала головой.

— Крайне неразумно. Было бы очень неловко, если бы мы посадили его в тюрьму.

— К такому выводу и я пришел, — мягко произнес Блэз. Но сейчас он тянул время, уклонялся; здесь все еще скрывалась одна проблема, поджидала, словно капкан.

И, естественно, именно верховная жрица наконец заговорила и задала этот вопрос, словно перехватила его мысли:

— Что еще мы должны знать?

Когда она заговорила, белая сова внезапно взлетела, раскрыв крылья, и мягко села на плечо правительницы, которая была матерью Беатрисы, вдруг вспомнил Блэз. Синь де Барбентайн подняла руку и ласково погладила птицу.

Они скоро узнают, понимал Блэз. Они очень скоро узнают, когда узнает весь мир. Он не хотел, чтобы это произошло таким образом. Он повернулся от правительницы обратно к Бертрану де Талаиру, которого в конце концов, и должны были убить и у которого он служил.

— Есть еще две вещи, которые имеют значение. Одна — это гонорар. — Он вздохнул. — Рюделю Коррезе должны были заплатить двести пятьдесят тысяч золотом за твою смерть.

Ему доставило истинное удовлетворение видеть, как эн Бертран, светский, бесконечно искушенный, так же не сумел скрыть потрясение размерами этой суммы, как и Блэз в саду Коррезе чуть раньше. Ариана де Карензу прижала ладонь ко рту. Графиня стояла за спиной у Блэза. Верховная жрица не пошевелилась, и на ее лице ничего не отражалось. Он ничего и не ожидал.

— Тогда кто? — спросил наконец Бертран, и в его голосе впервые прозвучало напряжение. — Это вторая вещь?

Блэз кивнул. Старый гнев снова вспыхнул в нем, тяжелая, незатихающая боль, которая всегда рождалась из этого источника, словно из подземного родника, никогда не пересыхающего. Он ответил откровенно, потому что не мог иначе.

— Мой отец, — сказал он. — От имени короля Гораута.

И был поражен в самое сердце, как он понял позднее, оглядываясь назад, следующими словами, произнесенными в комнате.

— Но это должно быть ужасно для тебя, — горячо произнесла правительница Арбонны.

Все повернулись к ней. Она смотрела на Блэза широко раскрытыми чудными черными глазами.

— Он использовал твоего друга? Из всех возможных убийц? Как он должен тебя ненавидеть! Что такого ты мог сделать, чтобы твой отец так тебя возненавидел?

Блэзу показалось, что он видит в ее глазах бесконечное сострадание, рожденное всей жизнью. И частица его сейчас предназначалась ему. Прошло менее двух лет, вспомнил он забытую историю, после смерти ее мужа. И говорили, что их брак основан на истинной любви, а это большая редкость. Он повернулся, повинуясь безотчетному порыву, и посмотрел на ее племянницу, Ариану. У нее тоже были черные глаза, и лицо ее вдруг стало печальным. А потом посмотрел на ее дочь-жрицу, на лице которой отражалось лишь сосредоточенное напряжение. У нее была еще одна дочь, смутно припомнил он. Она умерла. За этим тоже скрывалась печальная история, которую, возможно, он должен был знать, но не знал. Происходящее в Арбонне не слишком занимало его, пока он рос, воевал и сражался на турнирах.

Он снова повернулся к старой женщине, о красоте которой говорили во всем мире в дни ее расцвета, и увидел, что сейчас, в поздних сумерках ее жизни, в ней появилось новое величие, порожденное горем и горьким опытом. Несмотря на все значение того, что он им только что рассказал, она сначала заговорила о его самой потаенной боли. Даже Рюдель, который так хорошо его знал и который обладал большой хитростью и умом, не подумал о том, что сразу же поняла Синь де Барбентайн.

В комнате было тихо; в отдалении они слышали последние звуки отшумевшего карнавала. Блэз спросил себя, действительно ли она хочет получить ответ на этот вопрос. И сказал грубо:

— Некоторые люди не могут смириться с тем, что им отказывают. В чем угодно. Полагаю, отказ сына ранит глубже всего остального. Мне предстояло стать священником, стать преемником отца среди старейшин Коранноса. С этого все началось. Было и другое. Я не безгрешен.

— Ты его оправдываешь? — Она задала этот вопрос мрачным голосом.

Блэз покачал головой.

— Не в этом дело. — Он поколебался. — Мы в семье жестоки друг с другом. Моей матери не следовало умирать.

— Во время твоего рождения?

Было странно говорить с правительницей Арбонны о таких вещах и все же, с другой стороны, неожиданно уместно. Он кивнул.

Она слегка склонила набок голову характерным жестом.

— Ты действительно считаешь, что она что-либо могла изменить? В Горауте?

— Мне нравится в это верить, — ответил Блэз. — Мы ничего не можем знать о таких вещах.

— Мертвые могут влиять на нас, и очень сильно, — тихо заметил Бертран де Талаир.

Блэз и женщины повернулись к нему. Герцог выглядел странно рассеянным, обращенным внутрь себя, словно он вовсе не собирался этого говорить, словно это открывало его больше, чем он бы хотел. Блэза посетило еще одно воспоминание в эту ночь неумолимых, непрошеных воспоминаний: темная лестница в замке Бауд поздно ночью, фляга сегвиньяка, передаваемая из рук в руки, печальная усталость на лице мужчины, только что соблазнившего женщину, с которой даже не был знаком две недели назад.

— Они могут также увести тебя от живых, — сказала жрица Беатриса, и в ее голосе Блэз услышал резкость, которая подсказала ему, что они с герцогом не впервые обсуждают этот вопрос. Эти люди давно знают друг друга, напомнил он себе. Бертран сжал губы.

— Мысль любящей сестры, — холодно произнес он. — Снова будем обсуждать семейные дела?

— Больше двадцати лет прошло, так что я бы назвала эту мысль зрелой, — ответила невозмутимо верховная жрица. — Скажи мне, господин, какой наследник правил бы твоими землями, если бы эта стрела тебя прикончила сегодня вечером? И если Адемар Гораутский решит двинуть армию на юг, как ты считаешь, ненависть между Миравалем и Талаиром сделает нас сильнее или слабее? Умоляю тебя, поделись с нами своими мыслями. Прошу прощения, — прибавила она с едким сарказмом, — что задаю вопросы о сегодняшнем мире, а не прошу исполнить нежные стихи двадцатилетней давности.

— Достаточно, — резко произнесла Синь де Барбентайн. — Прошу вас. Или вы оба заставите меня почувствовать, что я слишком долго живу на свете.

Ариана перевела разговор на другую тему.

— Более чем достаточно, — тихо произнесла она, потянувшись за своим вином. Она отпила глоток и не спеша поставила кубок. — Это надоевший, старый спор, а новые дела требуют нашего внимания. Прежде всего, наш бородатый друг. — Темные глаза испытывающе посмотрели на Блэза. — Это так? — спросила она напрямик. — Ты — друг?

Он был готов к этому вопросу.

— Я — коран-наемник на службе у герцога Талаирского, — ответил он. Правильный ответ, профессиональный.

— Этого недостаточно, — хладнокровно возразила Ариана. — Уже недостаточно. Твой отец заплатил четверть миллиона золотом, чтобы убить твоего нанимателя. Боюсь, тебе придется выбирать, стать чем-то большим. Или чем-то меньшим. Точно так же, как Рюдель Коррезе — не просто еще один убийца среди многих, его имя и происхождение создают необычные проблемы, то же можно сказать о твоем имени и происхождении. При данных обстоятельствах они создают еще больше проблем. Может начаться война. Ты не хуже нас понимаешь последствия того, что Гораут уступил земли по договору у Иерсенского моста. Сын Гальберта де Гарсенка не может оставаться в Арбонне в качестве обычного корана, как и Бертран не может притворяться просто еще одним трубадуром, который пьянствует и играет в кости в «Льенсенне». — Ее голос звучал ровно и точно, такой тон бывает у командующего на поле боя.

И то, что она сказала, было правдой. Он это понимал, и к нему снова вернулись прежний гнев и обида. Это снова случилось: куда бы он ни поехал в этом мире, один или в чьем-то обществе, тайно или открыто щеголяя своей репутацией в бою или на турнире, его отец всегда оказывался там вместе с ним или раньше него, запирая засовы и захлопывая двери, тенью, заслоняющей свет.

Блэз осознал, что его пальцы сжаты в кулаки. Он медленно заставил их разжаться. Сделал глубокий вдох и повернулся к герцогу.

— Я выполняю свои контракты, — сказал он. — Полагаю, вам это известно.

Блэз слегка пожал плечами.

— Конечно, но это теперь вряд ли имеет значение. Люди, даже короли и священнослужители бога, не тратят двести пятьдесят тысяч, чтобы избавиться от певца, песня которого поставила их в неловкое положение. Условия игры изменились, Блэз, она крупнее, чем ты и я и наши личные поступки. Ты теперь стал важным игроком, хочется тебе этого или нет.

Блэз упрямо покачал головой:

— Я — наемный коран. Заплати мне достаточно денег, и я буду служить тебе, во время войны или мира. Прогонишь меня, и я отправлюсь искать другую работу.

— Перестань твердить заученные слова, Блэз де Гарсенк. Тебе не идет притворяться, будто ты не понимаешь, что тебе говорят. — Беатриса, высокая и непримиримая, произнесла это таким тоном, словно выносила суровый приговор. — Ты — сын самого значительного человека в Горауте. Король — орудие в руках Гальберта, и мы все это знаем. Твоя семья, несмотря на внутренние распри, более могущественна, чем любая другая в вашей стране, тем более что все северные сеньоры из-за договора лишились своих владений. Ты будешь стоять перед нами, перед правительницей Арбонны и утверждать, что единственная разница между тобой и Лютом из Бауда в том, что ты лучше владеешь мечом? Неужели ты убегал от своего отца все эти годы потому, что не хотел противостоять ему?

— Не хотел противостоять? — повторил Блэз, от неожиданности впав в настоящую ярость. — Я провел всю жизнь в этом противостоянии дома, а потом вне его стен. Я ненавижу все, что представляет этот договор. Я покинул Гораут, чтобы не жить в стране, настолько лишенной гордости. Все здесь это знают. Что еще вы от меня хотите? Чтобы я в праведном гневе явился домой и объявил себя истинным королем Гораута?

И умолк, смущенный и испуганный наступившей тишиной. Напряженным, сосредоточенным, о многом говорящем выражением на лицах двух женщин и мужчины у дивана. Блэз с трудом сглотнул; у него стало сухо во рту. Он на секунду прикрыл глаза, слушая собственные последние слова, странным эхом звучащие под сводами его черепа. Снова открыв глаза, он медленно повернулся, с сильно бьющимся теперь сердцем, будто долго бежал, и посмотрел в сторону камина, туда, где стояла правительница Арбонны, маленькая и изящная, седовласая, все еще красивая, положив одну руку на спинку кресла в поисках опоры. Ее потрясающие глаза смотрели в его глаза, и она улыбалась, теперь она улыбалась, увидел он, с лучезарным, снисходительным одобрением матери к ребенку, сдавшему совершенно неожиданно экзамен, который считали выше его способностей.

Все молчали. В застывшей тишине этой комнаты в Тавернеле в ночь летнего солнцестояния, на повороте, на оси, в самом сердце года белая сова неожиданно взлетела, бесшумно спланировала на широких крыльях и уселась на плечо Блэза, словно знак благословения или бремени, тяжелого сверх всякой обычной меры.

Глава 8

Одетый в ярко-красную одежду, стражник провел Лиссет по ночным улицам и оставил, отвесив еще один безупречный поклон, у входа в «Льенсенну». Она постояла там несколько секунд в нерешительности, в ней боролись противоречивые чувства. Пока она сомневалась, хочется ли ей окунуться в веселье самой таверны или уйти в относительно интимную обстановку комнаты наверху, шум внутри стих, и из окна послышался тонкий, пронзительный голос, поющий заунывный гимн Риан.

Лиссет быстро свернула за угол, прошла по переулку позади таверны, открыла заднюю дверь и начала подниматься по лестнице. Ей не очень-то хотелось в тот момент слушать Эврарда Люссанского в его благочестивой ипостаси. На лестнице, а затем в коридоре она проходила мимо страстно обнявшихся парочек — большая часть комнат была сдана и пересдана давным-давно — и подошла к двери комнаты, всегда зарезервированной на эту неделю уже много лет.

Она постучала. Лиссет знала, что дверь не заперта, но два года назад она попала в неловкое положение, когда вошла, как оказалось, в самый неподходящий момент для находившихся там трех мужчин и одной женщины. Ее сложные отношения с Элиссой начались с этого момента.

Вместо ответа на стук она услышала задумчивый, ласкающий слух голос, поющий строки:

Я одинок и о любви грущу,

Что белый конь унес, оставив мне лишь слезы…

Она улыбнулась и открыла дверь. Аурелиан действительно в одиночестве сидел на одной из двух кроватей, привалившись спиной к стене, и перебирал струны лютни. Ворот его сорочки был распахнут, и он снял сапоги. Его длинные ноги высовывались далеко за пределы кровати. Он мрачно улыбнулся ей вместо приветствия и, продолжая петь, кивнул головой в сторону стола, на котором стояла откупоренная бутылка вина, а рядом с ней множество стаканов. На второй кровати Лиссет увидела разбросанную измятую одежду и рубашку в засохшей крови. Она налила себе вина, быстро выпила его залпом — ей это было необходимо; потом взяла бутылку и снова наполнила кубок Аурелиана. В комнате было только одно маленькое окошко. Она подошла к нему и посмотрела вниз. Оно выходило в переулок; внизу никого не было, но с улицы доносились какие-то звуки, и музыка Эврарда слышалась из зала на первом этаже.

Аурелиан продолжал свое тихое пение, теперь он пел другую песню на ту же тему:

Как одиноко мне и горько вспоминать

Минувших тех ночей мгновенья,

Когда любимая моя дарила мне

Всех благ земных превыше наслажденья…

— Мне никогда не нравились эти стихи, — сказал он, резко обрывая песню, — но нет никакого смысла даже пытаться разговаривать с Журдайном о том, что он написал, не так ли? Я и сам не знаю, почему продолжаю ее исполнять.

— Мелодия, — рассеянно ответила Лиссет, все еще глядя в окно. — Я тебе уже это говорила. Журдайну всегда лучше удавалась музыка, чем слова.

Аурелиан рассмеялся.

— Прекрасно. Ты ему и скажи об этом. — Он помолчал; она спиной чувствовала его пристальный взгляд. — Ты слишком задумчива для карнавальной ночи, моя дорогая. Ты ведь знаешь, что Валери выздоравливает?

— Что? — Она резко обернулась. — Я не… с ним все в порядке? Каким образом?

— Верховная жрица находилась сегодня в Тавернеле, не спрашивай у невежественного трубадура, почему. Дела сильных мира сего. Вероятно, Валери следует отдавать богине десятую часть того, что он зарабатывает у Бертрана, всю оставшуюся жизнь. Она сумела справиться с ядом, а сама рана была легкой. С ним все будет хорошо, сказали нам в храме. Поэтому большинство из нас вернулись сюда в прекрасном настроении. Разве ты не слышишь? Много тех, кого ты знаешь, празднуют внизу, почему бы тебе не спуститься к ним?

— А ты почему не с ними? — Они с Аурелианом очень хорошо знали друг друга.

Он потянулся за своим кубком.

— Теперь я уже не способен выдержать так много пирушек, как раньше, даже в ночь летнего солнцестояния. Я старею, Лиссет?

Лиссет скорчила ему рожицу.

— Не знаю, достопочтенный мудрец. Неужели стареешь? — Собственно говоря, Аурелиан был всего года на два или три старше нее, но он всегда был самым тихим из них и держался немного в стороне от крайностей разгульной жизни трубадуров.

— Где Реми? — спросила она, естественно продолжая предыдущую мысль. Бросила взгляд на соседнюю кровать, где царил беспорядок, потом снова посмотрела на Аурелиана.

Он выразительно поднял одну бровь.

— Глупый вопрос. Полагаю, это зависит от того, который сейчас час. Он назначил несколько свиданий.

— Как он?

— Уязвленная гордость. Ничего более, но и ее хватает. Вероятно, сегодня ночью он напьется и впадет в ярость. Нам всем лучше несколько дней вести себя осторожно.

Лиссет покачала головой:

— Только не мне. Он должен мне за шляпу и за блузку. Не говоря уже о моей собственной гордости. И я вовсе не собираюсь быть с ним любезной. Я собираюсь сказать ему, что он выглядел как надутый мальчишка, когда эн Бертран его отчитывал.

Аурелиан поморщился:

— Женщины Везета… как ты думаешь, в чем тут дело? Оливковое масло? Может быть, в нем есть некий яд, который делает вас всех такими свирепыми?

Из помещения внизу доносился занудный усталый голос Эврарда, все еще прославляющий Риан. Внезапно Лиссет и сама ощутила усталость, слабо улыбнулась, отставила свой стакан, села рядом с Аурелианом на кровать и прислонилась к его плечу. Он покорно подвинулся и обхватил ее за плечи длинной рукой.

— Я не чувствую себя такой уж свирепой, — сказала она. — Это была трудная ночь. — Он сжал ее плечо. — Мне не понравился этот аримондец, — через несколько секунд прибавила она.

— И северянин тоже, я это видел. Но не думай о них. Это не имеет к нам никакого отношения. Думай о своих песнях. Алайн внизу, между прочим, счастлив, как ворон на пшеничном поле. Они все об этом говорят даже после всего остального.

— Правда? О, здорово. Я так рада за Алайна.

— Радуйся за его жонглерку, Лиссет. И не подписывай завтра никаких контрактов, не поговорив сначала со мной. Ты теперь стоишь гораздо больше, чем стоила сегодня днем, поверь.

— Тогда почему бы тебе не предложить мне работу? — Старая шутка, хотя его слова ее очень взволновали. Однако произошло слишком много событий, и она не могла вызвать в себе ни одного ясного чувства даже ради такого случая.

Что характерно, он предпочел принять ее всерьез.

— Если я напишу женскую песню, как Алайн, будь уверена, она будет твоей. Что касается остального, то я не гордый, моя дорогая. Я все еще пою свои собственные произведения. Я начинал на дорогах жонглером, и закончу жонглером, как мне кажется.

Она сжала его коленку:

— Я говорила не всерьез, Аурелиан. — Аурелиан, один из первоклассных трубадуров, был, наверное, самым лучшим из жонглеров, за исключением, может быть, Рамира, личного жонглера Бертрана, который уже старел и бродил по дорогам гораздо реже, чем прежде.

Вежливые рукоплескания донеслись снизу. Новый певец начал настраивать свой инструмент. Аурелиан и Лиссет обменялись хитрыми взглядами облегчения, а затем одновременно тихо рассмеялись. Она подняла голову и поцеловала его в щеку.

— Сколько уже лет подряд? — спросила Лиссет, очень хорошо зная ответ.

— Мы вместе на карнавале? Я огорчен и возмущен тем, что ты даже не можешь этого запомнить, тогда как в моем сердце эти ночи запечатлелись навечно. Уже четыре года, дорогая моя. Не превращается ли это у нас в традицию?

— А ты бы хотел, чтобы это стало традицией? — спросила она. Его рука переместилась выше, поглаживая ее затылок. Прикосновения длинных пальцев были нежными и возбуждающими.

— Я бы хотел знать тебя и быть твоим другом до конца моей жизни, — тихо ответил Аурелиан. Его черноволосая голова склонилась к лицу Лиссет, и они поцеловались.

Ощущая физическое освобождение и подлинное утешение, а в эту ночь ей необходимо было именно это, Лиссет соскользнула вниз на кровати, запустила пальцы в его черные, густые волосы и притянула его к себе. Они занимались любовью, как и в прошлые разы в такую ночь, нежно и иногда со смехом и пониманием, что вместе создают тихий уголок среди окружающего их неистовства, а снизу доносилась музыка, и летние звезды кружились вокруг оси года.

Некоторое время спустя, когда ее голова покоилась на его груди, а его рука снова обнимала ее, они вдвоем слушали голос, поющий одну из самых старых мелодий, самую нежную песню Ансельма де Кауваса. В «Льенсенне» кто-нибудь всегда исполнял ее в канун летнего солнцестояния.

Когда весь мир в ночи и мрак грядет,

Сияет свет там, где она живет…

Тихо, не вполне понимая, зачем она задает этот вопрос, Лиссет спросила:

— Аурелиан, что тебе известно о Люсианне Делонги?

— Достаточно, чтобы избегать ее. Теперь ее зовут Люсианна д'Андория, так как она снова вышла замуж, но никто из родных ее мужа никогда не назовет ее этим именем. Не рискнул бы поставить хоть сколько-нибудь приличную сумму на долгую жизнь или на семейное счастье Борсиарда д'Андория.

— Тогда почему он на ней женился? Он могущественный человек, не так ли? Зачем ему приглашать семейство Делонги в Андорию?

Аурелиан тихо рассмеялся:

— Почему мужчины и женщины совершают поступки абсолютно неразумные? Почему учения метафизиков из университета не руководят всеми нашими поступками? Не назвать ли нам это влиянием Риан на сердца и души? В чем причина того, что мы любим музыку больше риторики?

Не это ей хотелось узнать.

— Она красива, Аурелиан?

— Я видел ее всего один раз издалека.

— И что?

— Реми мог бы лучше описать ее.

— Реми нет, он лежит в чьей-нибудь постели или напивается. Ты мне расскажи.

— Он прекрасна, как обсидиан на только что выпавшем снегу, — медленно произнес Аурелиан. — Она сверкает, как бриллиант при свечах. Она таит в себе огонь, как рубин или изумруд. С каким еще драгоценным камнем я могу ее сравнить? Она манит обещанием опасности и темного забвения, в ней тот же вызов, что в войне или в горах, и мне кажется, она так же жестока, как они.

Лиссет с трудом удалось сглотнуть.

— Ты говоришь, как Реми, когда выпьет слишком много вина, — наконец сказала она, пытаясь придать голосу иронию. Она никогда раньше не слышала, чтобы Аурелиан так говорил. — И все это издалека?

— С дальнего конца стола в Фаэнне, — хладнокровно согласился он. — Я бы никогда не посмел подойти ближе, но и это было достаточно близко. Эта женщина не может принадлежать никому. Если бы я не боялся показаться богохульником, то сказал бы, что в ней скрыта темная сторона богини. Она разрушает того, кто предъявит на нее права.

— Но все же такие находятся.

— Во всех нас есть тьма и желания, которые мы при дневном свете предпочитаем отрицать. — Он поколебался. — Иногда она мне снится.

Лиссет молчала, ее снова охватила тревога, теперь она уже жалела о своих расспросах. Кажется, прежнее смятение вернулось во всем своем диссонансе. Они лежали рядом, слушали доносящуюся снизу музыку, и в конце концов музыка завладела ею, как случалось почти всегда. До того как она закончилась, они оба уже спали. Но, лежа в объятиях Аурелиана, она видела во сне стрелы и слышала смех Рюделя Коррезе в саду.

Утром она проснулась от солнечного света, льющегося в окно, и обнаружила, что Аурелиан исчез. На другой кровати, раскинувшись поперек нее, мокрый, в сапогах и полностью одетый, храпел Реми Оррецкий. Лиссет поколебалась всего мгновение, затем, горячо и искренне возблагодарив и Риан, и Коранноса, подняла лохань с водой, которую заботливо приготовил для нее Аурелиан перед уходом, и вылила на спящего русоволосого трубадура, который был ее первым любовником. Потом ринулась к двери и сбежала вниз по лестнице, оставив за спиной его яростные вопли, разбудившие всех, кто еще спал в «Льенсенне» ясным днем летнего солнцестояния.

После этого она почувствовала себя гораздо лучше.

Каждые два-три года, если не было войны или чумы, Гибор Четвертый, правитель Арбонны, имел обычай проводить ночь накануне летнего солнцестояния на карнавале в Тавернеле, отдавая дань богине и для того, чтобы еще раз подтвердить своему народу на юге, что он всегда выполняет свой долг перед ними и понимает важность моря для Арбонны. Когда-то, в молодости, он даже принял участие в соревнованиях на лодках на реке, собрал три венка, пропустил четвертый и свалился в реку, но вынырнул со своим обычным громким, добродушным хохотом, за который в том числе его так любил его народ.

В такие ночи, вспоминала Синь де Барбентайн, лежа в одной из комнат в храме Риан, где горел небольшой очаг, чтобы прогнать прохладу, которая теперь плохо на нее действовала даже летом, ее ничуть не волновала древняя примета Тавернеля: спать одной в канун летнего солнцестояния — значит накликать неудачу. Она спала со своим мужем, и разнузданные крики под окнами, казалось, вплетались в волшебную ткань ночи.

Но сегодня она осталась одна, и ей было страшно. Не за себя; Риан призовет ее к себе, когда сочтет нужным, и это случится уже скоро. Она боялась за страну, боялась стремительного нарастания событий вокруг них.

Сегодня открылись новые обстоятельства, и, лежа без сна, глядя на мелькающие тени, которые отбрасывали огонь и пламя свечей на стены комнаты, правительница Арбонны снова пыталась справиться с этими новыми обстоятельствами. Гораут собирается напасть на юг. Больше уже нельзя отрицать эту истину. Канцлер Робан прямо предсказал это в тот самый день, когда весть об Иерсенском договоре донеслась до Барбентайна. А теперь эта намеренно непомерная плата за смерть Бертрана де Талаира. Он действительно мог погибнуть сегодня, думала Синь, подавляя дрожь. Если бы облака не появились в тот момент или если бы Беатрисы не оказалось в Тавернеле, а бородатый коран Блэз, не узнал стрелу и убийцу и поэтому не догадался о наконечнике, смазанном сивареном, Бертран легко мог умереть, оставив Талаир без законного наследника и лишив Арбонну человека, в котором она отчаянно нуждалась.

И тот же гораутский коран Блэз сам по себе был проблемой. В пятидесятый, в сотый раз Синь пыталась взвесить риск и преимущества той игры, которую сообща затеяли Беатриса и Бертран, стараясь привлечь на свою сторону младшего сына Гальберта де Гарсенка. Робан не захотел в этом участвовать, он мрачно шагал по периметру зала совета, когда в первый раз заговорили об этом. Она не могла его винить; Беатриса и Бертран, почти во всем такие разные, одинаково были уверены в собственной правоте и питали склонность к риску, которая иногда могла вызвать тревогу.

К тому же Блэз де Гарсенк оказался совсем не тем человеком, которого она ожидала увидеть. Говорили об ожесточенном наемнике, завоевавшем свою репутацию на турнирах и в войнах шести стран за много лет. По словам Робана, она сама награждала этого человека лавровым венком на осенней ярмарке шесть лет назад; она этого не помнила. Трудно теперь запомнить всех этих юношей. Казалось, они оставались такими же молодыми, тогда как она все это время старела.

Этот человек не был тем суровым северным воином, которого она ожидала увидеть. Да, в нем живет гнев, как легко заметить, но он умен, и она решила, что в нем сильнее всего чувствуется горечь. Его явно обидели в Портецце, перед тем как он приехал сюда; об этом тоже ходили слухи. Вероятно, это правда. Ну, он не первый молодой человек, чье сердце осталось лежать на ковре у дверей спальни Люсианны Делонги, и не будет последним.

Синь потерла ноющие пальцы одной руки о другую под одеялом в темноте; в последние дни она все время мерзла. В свое время все молодые люди точно также влюблялись в нее. Но она знала, как с этим справиться. Как отказать им в той милости, в которой необходимо было отказать, не уязвив их гордости и даже еще сильнее привязав к себе и таким образом, что еще важнее, к Гибору и к Арбонне. В ритуалах куртуазной любви необходимы искусство и цель. Она знала: именно она определяет и формирует и эту цель, и это искусство.

Тридцать лет назад она могла бы пустить в ход свое искусство, чтобы привязать к себе этого гораутского корана. Но не теперь; это инструменты и ухищрения молодых женщин и, насколько она могла судить — а ее суждения в этих вопросах оставалось верными, — не для такого мужчины. Так скоро после того, как его отвергла Люсианна Делонги, Блэз Гораутский не ступит на эту тропу, поддавшись соблазну или уговорам женщины.

Зато гнев и ненависть оставались чувствами, которые они с легкостью могли вызвать в нем. Эти чувства никогда не давались ей легко, ни в далекие времена молодости, ни сейчас, когда ушел Гибор и мир стал печальным и пустым. Ей совсем не нравилось разжигать ненависть сына к отцу ради достижения собственных целей, какими бы высокими ни были эти цели.

И тем не менее. И тем не менее этот человек сам произнес эти слова, никто из них его не подталкивал и не побуждал к этому: «Что еще вы от меня хотите? Чтобы я в праведном гневе явился домой и объявил себя истинным королем Гораута?»

Он не хотел этого говорить, он даже не знал, что может так сказать, но горечь Иерсенского договора была так свежа, и он только что узнал о планах своего отца. Большая часть значимого мира знала, что младший сын Гальберта де Гарсенка покинул Гораут, осудив договор, составленный его отцом.

Это возможно. Действительно существует слабая возможность найти здесь трещину, чтобы расширить владения Арбонны на север, до гор Гораута. Но Синь чувствовала себя старой и уставшей. Ей хотелось уснуть. Ей не хотелось заниматься вопросами войны. Ей хотелось музыки и того, что может дать тепло летнего солнца, от которого зреет виноград. Ей хотелось нежного тепла воспоминаний.

Раздался очень тихий стук в дверь. Только один человек мог постучаться к ней так поздно.

— Входи, — крикнула она. Еще горели огонь в камине и одна свечка. При их мерцающем свете она увидела, как ее последний оставшийся в живых ребенок, ее дочь, открыла и закрыла за собой дверь и вошла в комнату в светлом ночном халате, уверенной походкой, не вяжущейся с ее слепотой. Белая сова взлетела и села на один из столбиков кровати.

Синь вспомнила, как в первый раз увидела Беатрису после того, как глаза дочери были принесены в жертву. Этого ей не хотелось вспоминать. Даже зная древние священные обряды и обретенную ею силу, матери трудно было видеть дочь изувеченной.

Беатриса остановилась возле кровати.

— Я тебя разбудила?

— Нет. Я слишком много думаю, чтобы уснуть.

— И я. Слишком много мыслей в ночь Риан. — Дочь поколебалась. — Мне найдется место или я тебе помешаю? Мне сегодня ночью тревожно и страшно.

Синь улыбнулась.

— Дитя, тебе всегда найдется место рядом со мной. — Она откинула одеяла, и дочь легла рядом с ней. Синь подняла руку и обняла ее и стала поглаживать седеющие волосы, вспоминая, какими мягкими они были, какими черными и блестящими, когда Беатриса была маленькой. Тогда у нее было два брата, и сестра, и отец. «Нас осталось только двое, — подумала Синь, напевая мелодию, которую она почти уже забыла. — Только двое».

Возвращаясь из часовни бога в городской дворец Бертрана, Блэз предпринимал решительные попытки выбросить из головы надоедливые мысли. Будет еще время утром и в следующие дни подумать, постараться справиться с откровениями этой ночи и оценить те невероятные, ненадежные пути, которые, кажется, открываются перед ним. Сейчас уже очень поздно, и он смертельно устал.

Улицы были пустынными; ему попадались только случайные парочки или небольшие компании подмастерьев в мятых масках и с вином. Обе луны стояли на западе, а облака исчезли, унесенные бризом. Но до рассвета еще оставалось время даже в эту самую короткую ночь года. Звезды ярко сияли над головой. В Горауте их считают огнями бога, здесь — огнями Риан. Блэз впервые спросил себя, какое это имеет значение в конечном счете. Они все равно будут там, такие же далекие, холодные и яркие, с каким бы божеством ни связывали их люди. Говорят, есть земли, сказочные и таинственные, далеко на юге, за пустынями и морями, где поклоняются совсем другим богам и богиням. Неужели и там сияют те же звезды и так же ярко?

Блэз покачал головой. Это мысли поздней ночи и мысли бесполезные. Он был готов упасть на кровать и проспать много часов. Собственно говоря, он мог бы упасть прямо здесь, на улице, подобно тем, кого он видел лежащими в дверных нишах. Большинство из этих фигур лежало не в одиночестве, и он мог догадаться, что предшествовало их сну.

Ранее он подошел к самому большому из храмов Риан и впервые вошел в один из них. Он хотел увидеть Валери до конца ночи. Его пропустили беспрепятственно; он предполагал, что должен будет принести в жертву кровь или что-то вроде этого, но ничего подобного не случилось. Валери спал. Блэзу разрешили постоять в дверях освещенной свечами комнаты и взглянуть на него. Блэз увидел, что плечо корана тщательно перевязано; что касается остальных подробностей исцеления, которое здесь произошло, он не мог о них судить или даже понять. Его прежний опыт утверждал, что сиварен убивает всегда.

Выходя из храма, он увидел группу людей, и мужчин, и женщин, собравшихся в самой просторной части храма под высоким куполом. Жрица в белых одеждах руководила службой. Блэз не стал задерживаться. Оттуда он пошел в ближайшее святилище Коранноса, совершил ритуальное омовение рук у входа, произнес положенные молитвы и преклонил колени перед фризом в маленькой голой часовне коранов с каменными стенами. Он был там один впервые за долгое время и попытался дать глубокой, окутавшей его тишине увлечь себя к богу, к присущей ему ясности.

Но у него это не получилось, в эту ночь не получилось. Даже в часовне его мысли продолжали возвращаться назад, описав круг, подобно охотничьему соколу над полем, где он заметил зайца, к комнате во дворце Карензу, где он сказал то, что сказал. Он говорил не всерьез, совершенно не всерьез; его слова должны были дать им всем понять, насколько он в действительности беспомощен, что бы он ни чувствовал по поводу того, что совершили его отец и король Адемар в Горауте. Но они услышали совсем не то, и в последовавшей за его вспышкой тишине, когда белая птица взлетела и уселась к нему на плечо, Блэз ощутил стук собственного сердца, похожий на стук кулака в двери судьбы.

Сейчас он снова это чувствовал, шагая домой по лабиринту затихших улиц, и пытался прогнать прочь эти мысли.

Юный Серло дежурил под лампами, горящими у входа во дворец герцога. Он кивнул Блэзу из-за железных ворот, посмотрел вдоль улицы налево, направо и пошел открывать. Ворота не были заперты — одна из здешних традиций дня летнего солнцестояния, — но после покушения на убийство присутствие стражника у ворот выглядело уместным. Кораны Бертрана, которыми руководил Валери де Талаир, были очень опытными; их ничему не нужно было обучать, и Блэз даже кое-чему мог сам научиться. Непрерывные стычки с коранами Мираваля имели к этому непосредственное отношение. Давно тлеющая вражда между соседними замками сформировала свои собственные правила конфликта, совсем не похожие на правила столкновения армий.

— Я заглянул к Валери, — сказал Блэз, входя. — Он спит спокойно.

Серло кивнул.

— Сам я усну спокойно, когда мы узнаем, кто пустил эту стрелу, — сказал он. — Надеюсь лишь, что богиня и бог приговорили тех, кто использует сиварен, к вечным мучениям.

— На войне мне доводилось видеть вещи и похуже, — тихо ответил Блэз. У него мелькнула еще одна мысль, но он слишком устал, чтобы правильно ее сформулировать. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Он услышал, как за ним закрылись ворота. Блэз чувствовал бы себя лучше, если бы в замке повернулся ключ; у него было собственное мнение насчет традиций Арбонны. С другой стороны, зная то, что он знал о Бертране де Талаире, крайне мала вероятность, что герцог сегодня ночует во дворце. Блэз покачал головой. Он пересек двор, вошел в замок, поднялся по лестнице, потом прошел по коридору к маленькой комнате, право на которую давал ему его статус командира наемников. Немалое преимущество; большинство коранов спали в общих спальнях или в большом зале Талаира, и старшинство позволяло всего лишь занять место поближе к очагу зимой или к окну в летний зной.

Он открыл свою дверь, чуть не падая от усталости. И в то же мгновение уловил аромат духов, еще до того как увидел женщину, сидящую на кровати.

— Возможно, ты помнишь, — произнесла Ариана де Карензу, — что нам надо обсудить много вопросов, тебе и мне. А мы рассмотрели только общественные дела.

— Как ты прошла мимо охраны? — спросил Блэз. Его сердце снова учащенно забилось. Он больше не ощущал усталости. Странно, как быстро она исчезла.

— Я не шла мимо. Есть и другие входы в этот дворец. И в мой тоже, если уж об этом зашла речь.

— Бертран знает, что ты здесь?

— Надеюсь, что нет. Сомневаюсь. Я думаю, он сам ушел из дома. Это же день летнего солнцестояния, Блэз, а мы находимся в Тавернеле. — Он знал, что это означает; певица сказала ему как раз перед тем, как солдаты этой женщины пришли и увели его.

Волосы у нее были распущены, конечно, как всегда, и ее тонкие духи наполняли маленькую комнатку еле уловимым, тревожным ароматом. Но у Блэзаде Гарсенка были собственные правила и собственный кодекс, а он нарушил эти правила и этот кодекс прошлым летом в Портецце, запутавшись в мире женских духов. Он сказал:

— Собственно говоря, я знаю, где мы находимся. А где герцог де Карензу? — Он хотел, чтобы это прозвучало язвительно, и сам не знал, почему.

Она осталась невозмутимой, по крайней мере, насколько он мог разглядеть при свечах.

— Мой муж? В замке Равенк с эном Гауфроем, как я подозреваю. У них собственные традиции в день летнего солнцестояния, и боюсь, женщины не принимают в них участия.

Блэз уже слышал о Гауфрое де Равенке. Говорят, его молодая жена все еще девственница после почти трех лет брака. О Тьерри де Карензу он таких рассказов не слышал, но с другой стороны — он и не спрашивал и не слишком интересовался.

— Понимаю, — тяжело произнес он.

— Нет, ты не понимаешь, — резко возразила Ариана де Карензу, из голоса ее исчезли ирония и насмешка. — Думаю, ты совсем ничего не понимаешь. Ты сейчас придешь к выводу, что я брожу по ночам, потому что мой муж предпочитает в постели мальчиков. И решишь, что меня следует понимать в свете этого факта. Так слушай же: я здесь по собственному выбору, и никакие вкусы или прихоти мужчины, за которого мой отец выдал меня замуж, не влияют на это решение.

— Значит, удовольствие — это все? А как насчет верности?

Она нетерпеливо тряхнула головой.

— Когда наступит тот день, когда мужчина и женщина в нашем обществе смогут пожениться, потому что свободно выбрали друг друга, тогда говори мне о верности. Но до тех пор пока женщины являются разменной монетой в игре замков и стран, даже в Арбонне, я не признаю подобной обязанности и посвящу свою жизнь тому, чтобы изменить этот порядок. И все это не имеет ни малейшего отношения к привычкам и предпочтениям Тьерри. — Ариана встала и прошла между Блэзом и свечой, и ее живое лицо вдруг оказалось в тени. — С другой стороны, я ничего не знаю о твоих привычках и вкусах. Ты предпочитаешь, чтобы я ушла? Я могу уйти незаметно, так же как пришла сюда.

— Какое это имеет значение, незаметно ты пришла или нет? — упрямо спросил он, держась за свой гнев. — Мы ведь в Арбонне. Не так ли? В Тавернеле во время летнего солнцестояния.

Он не мог прочесть выражения ее глаз, так как единственная свеча мигала за ее спиной, но снова увидел нетерпеливое движение ее головы.

— Брось, Блэз, ты умнее. В центре всего этого лежит осторожность. Я здесь не для того, чтобы опозорить кого-либо, и меньше всего — самое себя. Нет такой общественной обязанности перед моим супругом или моим народом, которую я бы недостаточно хорошо исполняла. Я смею заявить об этом, и знаю, что это правда. Я с уважением отношусь к Тьерри и знаю, что он так же уважает меня. Мой долг по отношении к себе совсем иной. То, что происходит по ночам между двумя взрослыми людьми, когда они остаются наедине, не должно никоим образом влиять на положение дел в мире.

— Тогда к чему трудиться? Зачем быть вместе? Твой Двор Любви установил такое правило? — Блэз хотел произнести это с сарказмом, но у него не получилось.

— Конечно, — ответила она. — Мы собираемся вместе, чтобы прославлять дар жизни, данный нам богиней… или богом, если тебе так больше нравится. Иногда лучшее в нашей жизни приходит к нам ночью и уходит утром. С тобой никогда не случалось такого?

Действительно, с ним случалось нечто очень похожее на это, но утро всегда приносило боль, которая оставалась надолго. Он чуть было это не произнес вслух. Воцарилась тишина. В полумраке силуэт Арианы можно было принять за силуэт Люсианны. Блэз мог представить себе, что ее черные волосы такие же на ощупь, и вспомнить легкое прикосновение пальцев, скользящих вдоль…

Но нет. Воспоминания о прошлом вызывают в нем гнев. Эта женщина не сделала ему ничего плохого, насколько ему известно, и, с ее точки зрения, оказывала ему честь своим присутствием. Он сглотнул.

Она сказала:

— Все в порядке. Ты устал. Я не хотела тебя оскорбить. Я уйду.

После Блэз не мог бы сказать, какая последовательность движений приблизила их друг к другу. Когда он обнял ее, то почувствовал, что дрожит; после Розалы он не прикасался ни к одной женщине, а та ночь тоже несла свой груз гнева и угрызений совести как во время нее, так и после. Уже приближая свои губы к губам Арианы, глубоко вдыхая окружающий ее аромат, Блэз готовился сопротивляться соблазнам еще одной искушенной женщины юга. Люсианна, несомненно, научила его хотя бы этому; если он ничему не научился за весну и лето в Портецце, то, значит, он прожил жизнь зря. Блэз был подготовлен, защищен.

Нет, не был. Потому что Люсианна Делонги использовала любовь и любовные объятия в качестве инструментов, оружия в коварных, хитроумно задуманных кампаниях, для получения удовольствий и власти, привязывая к себе беспомощную душу мужчины. А Блэзу в ту ночь в Тавернеле предложили в дар любовные объятия сильной души, не ускользающей, яростной, как ветер, но главным в которой было милосердие и ее собственные потребности, и предложили их честно, ничего не утаивая.

И в движении их переплетенных тел, в их вращении в ту ночь на кровати в городском дворце Бертрана де Талаира Блэз нашел на короткое время в темноте, после того как догорела единственная свеча, облегчение от своей двойной боли, старой и новой. С ним делили то, в чем раньше отказывали. Он предложил ей все, что умел, и даже, ближе к концу, отодвинув подальше иронию, кое-что из того, чему научился в Портецце, все то, что могут делать мужчина и женщина, когда лежат вместе, когда объединяются доверие и страсть. Принимая предложенное им, Ариана де Карензу один раз рассмеялась, задыхаясь, словно от искреннего удивления, и в свою очередь одарила его чем-то таким же редким и роскошным, как дерево, цветущее в ночи без единого листочка, и Блэз, несмотря на всю горечь, наполнявшую его, проявил достаточно мудрости и принял ее дар и дал ей почувствовать свою благодарность.

В конце концов он уснул, держа ее в своих объятиях, вдыхая ее аромат. Он утолил жажду и страсть, вернулся в усталость, будто в сад, пробившись сквозь колючий кустарник истории своей жизни.

Некоторое время спустя он проснулся, потревоженный каким-то звуком на улице. Ариана все еще была с ним, ее голова лежала у него на груди, ее черные волосы накрывали их обоих, словно покрывало. Он поднял руку и погладил их, восхищаясь.

— Ну, — произнесла Ариана, — ну-ну-ну…

Он тихо рассмеялся. Она и хотела его рассмешить. Он покачал головой.

— Это была самая долгая ночь в моей жизни. — Трудно поверить, как много всего произошло самого разного с тех пор, как они приехали в Тавернель после обеда и прошли по многолюдным улицам к «Льенсенне».

— Она закончилась? — шепотом спросила Ариана де Карензу. Ее рука медленно начала двигаться, кончики ногтей едва касались кожи Блэза. — Если песни говорят правду, у нас есть время, пока жаворонок не запоет на рассвете.

Он почувствовал возвращение желания, неотвратимого, как первое рождение волны далеко в море.

— Погоди, — неловко произнес он. — У меня есть вопрос.

— О боже.

— Нет, ничего ужасного или слишком трудного. Просто кое-что насчет Арбонны, насчет людей, которых мы знаем. Я должен был уже давно задать этот вопрос.

Ее рука по-прежнему лежала на его бедре.

— Да?

— Что за вражда существует между Талаиром и Миравалем? Ненависть? — То, что он сказал, было правдой, он это понял сегодня в начале вечера: было нечто неестественное в его нежелании знать о том, с чем он сталкивался все месяцы своего пребывания в Арбонне.

Ариана несколько секунд молчала. Затем вздохнула.

— Это и есть ужасный вопрос, собственно говоря, и трудный вопрос. Ты заставишь меня вернуться к моим воспоминаниям.

— Прости меня. Я…

— Нет, все в порядке. Я все равно думала о них всех. Воспоминания никогда не уходят далеко. Они делают нас такими, какие мы есть. — Она поколебалась. — Ты хотя бы слышал об Аэлис де Барбентайн, которая стала Аэлис де Мираваль?

Он покачал головой.

— Нет, мне очень жаль.

— Младшая дочь Синь де Барбентайн и Гибора. Наследница Арбонны, так как ее сестра Беатриса ушла к богине, а два брата умерли от чумы совсем молодыми. Ее выдали за эна Уртэ де Мираваля, когда ей было семнадцать лет. Моя кузина. — Она заколебалась, но не надолго. — Возлюбленная Бертрана и, мне кажется, единственная настоящая любовь в его жизни.

Снова повисло молчание. И в нем Блэз снова услышал слова Бертрана на темной лестнице в глубине другой ночи, словно человек, сказавший их, находился с ними в одной комнате:

«И бог знает, и милостивая Риан знает, что я пытался, но за двадцать три года ни разу не нашел женщины, которая могла бы сравниться с ней».

Блэз прочистил горло.

— По-моему, это правда. Он сказал мне кое-что в замке Бауд, что совпадает с… тем, что ты только что говорила.

Ариана приподняла голову и посмотрела на него.

— Наверное, он был в странном настроении, если вообще заговорил об этом.

Блэз кивнул головой.

— Так и было.

— Должно быть, он к тому же тебе доверял, как это ни странно.

— Или знал, что эти слова ни о чем мне не скажут.

— Возможно.

— Ты расскажешь мне эту историю? Пора мне начинать учиться.

Ариана снова вздохнула, чувствуя себя почти загнанной в угол этим совершенно неожиданным вопросом. Ей было в тот год тринадцать лет, она была веселой, умной, сообразительной девочкой, совсем еще ребенком. Ей потом понадобилось много времени, чтобы снова стать веселой, а ребенком она навсегда перестала быть в ту ночь, когда умерла Аэлис.

Теперь она была взрослой женщиной, играла сложные роли на сцене жизни и несла тяжелое бремя, с ними связанное: королева Двора Любви, дочь из одного благородного дома, выданная замуж в другой. По своей природе она не была склонна к риску, не так, как Беатриса или Бертран; она дольше обдумывает все перед тем, как сделать шаг. Она не могла бы придумать план, разработанный ими в отношении сына Гальберта де Гарсенка, и не одобрила его, когда ей о нем рассказали. Но теперь она уже приняла свое решение по поводу этого человека, жесткая оболочка горечи которого так надежно служила ему, подобно латам на поле боя, охраняя душевные раны.

Поэтому она поведала ему эту историю, лежа рядом с ним после занятий любовью на кровати во дворце Бертрана. Она совершила путешествие в прошлое, под ритм и модуляции собственного голоса, а темнота за окном медленно уступала место серому рассвету. Она рассказала ему все — неторопливо соткала печальную повесть того давнего года, — упустив лишь одну ниточку этой старой ткани, единственное, о чем она никогда не рассказывала. Она не принадлежала ей, эта последняя тайна, и Ариана не имела права поведать ее кому бы то ни было даже в порыве доверия, или ради того, чтобы привязать к себе, или по большой необходимости.

В конце, когда она закончила говорить и замолчала, они уже не занимались любовью. Ариане всегда было трудно отдаваться собственным желаниям в настоящем, когда она вспоминала об Аэлис.

Элисса Каувасская была полна самомнения, возможно, не без основания. Она обладала зрелыми формами и приятным голосом вдобавок к длинным ресницам и смеющимся глазам, которые заставляли мужчин чувствовать себя более остроумными, чем обычно. Поскольку ее родной город гордился тем, что в нем родился первый из трубадуров, сам Ансельм, она часто чувствовала, что ей суждено стать жонглеркой и вести кочевую жизнь, странствуя от замка к замку, из города в город. Она считала себя чудесным образом избавленной от скуки и преждевременного старения в той жизни, на которую могла рассчитывать, будучи дочерью ремесленника. Выйти замуж за подмастерье, пережить — если повезет — слишком много родов в течение нескольких слишком коротких лет, из кожи вон лезть, чтобы прокормить семью, залатать протекающую крышу и не дать холодному зимнему ветру проникнуть в щели в стенах…

Такая жизнь не для нее. Уже нет. Она, несомненно, самая известная из женщин-жонглеров, которые бродят по облюбованным музыкантами тропам Арбонны, — за одним досадным исключением. Что касается этого одного исключения, то до недавнего времени Лиссет Везетская, несомненно, пользовалась признанием лишь потому, что ее имя напоминало имя Элиссы! Журдайн рассказывал забавную историю насчет этого примерно год назад, и они вместе смеялись над ней.

Однако последний гастрольный сезон изменил положение или начал его менять. В двух-трех городах и в одном замке в горах неподалеку от Гётцланда интересовались их с Журдайном мнением о прекрасной музыке Алайна Руссетского и о девушке, которая была его новой певицей. А потом, после выступления в доме богатого купца в Сейране, Элиссу спросил один пустоголовый городской префект, как поживают оливы у нее на родине, в Везете. Когда она поняла, какую ошибку сделал этот человек, за кого он ее принял, то пришла в такую ярость, что ей пришлось на время покинуть зал купца, оставив Журдайна одного развлекать гостей в ожидании, пока к ней вернется самообладание.

Не следует, думала Элисса, лежа на очень удобной кровати в ночь летнего солнцестояния, размышлять о подобных вещах или о вызывающем беспокойство успехе Лиссет с песней Алайна в начале вечера — откровенно посредственной вещью, по мнению Элиссы. О чем думал Журдайн, размышляла она, пытаясь подавить вновь охватившую ее ярость, когда представилась эта блестящая возможность? Почему он не поспешил предложить собственную песню Ариане и герцогам, которую спела бы Элисса? Только позже, на реке, во время этих глупых игр, на которых настаивают мужчины, ее собственный трубадур, ее нынешний любовник, вылез вперед — и очень быстро стал мишенью для всеобщих насмешек, когда свалился в воду ниже по течению.

Хотя «нынешний любовник», возможно — всего лишь возможно, — после этой ночи выражение уже неверное. Элисса потянулась по-кошачьи и позволила простыне сползти, совсем открыв ее обнаженное тело. Она повернула голову к окну, где мужчина, рядом с которым она только что лежала после любовных утех, теперь сидел на подоконнике, перебирая струны ее лютни. Ей не слишком нравилось, когда ее любовники покидают постель, не сказав ни слова, как сделал этот, и уж конечно ей не нравилось, когда другие трогают ее лютню… Но для этого мужчины она готова была сделать исключение, столько исключений, сколько будет нужно.

Она взяла с собой лютню, потому что не была вполне уверена, что ему от нее нужно. Когда Маротт, владелец «Льенсенны» подошел к ней в начале этого вечера и шепнул на ухо, что ее с нетерпением будут ждать — это его точные слова — в самой большой из комнат наверху после того, как в третий раз зазвонит колокол храма, Элисса спросила себя, не подходят ли ее путешествия с Журдайном к концу.

Когда она постучалась в дверь комнаты, однако, одетая в белую тунику, с цветком в волосах в честь летнего солнцестояния, мужчина, открывший дверь, улыбнулся и медленно окинул ее оценивающим взглядом, от которого у нее подогнулись колени. Это все же была ночь летнего солнцестояния, и очень поздняя ночь. Ей следовало понять, что не для пения ее пригласили. Но, если честно, она совсем не возражала; в Арбонне перед женщиной страстной и сильной, уверенной в себе, открывалось много способов добиться успеха, и один из них находился в этой комнате.

Один из них, собственно говоря, сидел на подоконнике, смотрел на восточную часть неба, повернувшись к ней спиной, небрежно наигрывая на ее лютне. Он играл очень хорошо, и когда он запел — так тихо, что ей пришлось напрягать слух, словно слова — были предназначены вовсе не ей, — его голос был полон странной печали, хотя сама песня не была печальной.

Это была его собственная песня, и очень старая. Довольно милая мелодия, как однажды весной решительно высказался Журдайн, устав от бесконечных просьб исполнить ее, даже через столько лет, и несмотря на то, что ее предпочли его собственным, более сложным музыкальным произведениям.

Элисса сейчас слушала тихую музыку и слова и была готова совершенно с ним не согласиться и, если надо, — считать эту песню квинтэссенцией всех любовных песен трубадуров. Лежа в одиночестве на широкой кровати, хотя она и не могла пожаловаться на только что минувший час, Элисса чувствовала, что ее мнения не спросят, что оно, собственно говоря, не имеет никакого значения. Мужчина, сидящий на подоконнике, поняла она, возможно, даже забыл, что она здесь.

Это ее тревожило, но не слишком. С другим мужчиной она могла разозлиться и даже в ярости покинуть комнату, но этот отличался от всех других мужчин в мире, здесь таились другие возможности, и Элисса Каувасская была готова действовать в соответствии с его желаниями и лишь надеялась, что окажется достаточно сообразительной и достаточно приятной ему. Раньше ей это всегда удавалось.

Она лежала тихо и слушала, как Бертран де Талаир играет на ее лютне и поет свою собственную песню наступающему рассвету над пустой улицей. Она знала слова; все знали эти слова…

Даже песня озерных птиц

Моею любовью дышит

Прибрежный ковер в ее честь

Цветочным узором вышит.

Зреет лоза виноградная,

Из почки лист пробивается,

Потому что весна приближается

С каждым шагом моей ненаглядной.

Ярче над ней сияют

Звезды Риан в ночи,

Бога луна и богини луна

Своим светом ее укрывают.

Это действительно почти по-детски простая мелодия, и слова ей под стать, думала Элисса. Журдайн был прав, конечно; по сравнению с теми изысканными мелодиями, которые он заставлял ее бесконечно разучивать, эту мог петь кто угодно, она не требовала долгого ученичества, необходимого жонглерам в Арбонне.

И потому тем более странно, что, слушая ее, Элисса вдруг почувствовала, что вот-вот заплачет. Она и вспомнить не могла, когда плакала в последний раз, разве что от гнева и разочарования. Во всем виновато летнее солнцестояние, решила она, и необычайные события этой ночи, не последним из которых стало долго ожидаемое, хотя и без особой надежды, приглашение в эту комнату.

Она потянулась в темноте к подушке, на которой он лежал рядом с ней, и прижала к себе в поисках утешения, а нежный рефрен повторился, и песня подошла к концу. Женщина, которую прославляет эта песнь, мертва, напомнила Элисса себе, она умерла больше двадцати лет назад. Сейчас ей было бы больше сорока лет, если бы она осталась жить, подсчитала Элисса. Это не настоящая конкурентка, решила она, она может позволить ему эти предрассветные воспоминания, не тревожась. Мертвые ушли; Элисса — та женщина, которая сейчас вместе с герцогом Бертраном, она лежит в его постели в конце ночи летнего солнцестояния. Все преимущества, несомненно, на ее стороне. Элисса улыбнулась, выжидая тот момент, когда он повернется и увидит, что она его ждет, что ее тело полностью открыто его взорам или всему, что он от нее пожелает.

Стоя у окна, Бертран де Талаир смотрел, как темнота уступает место серому свету на улицах внизу, а потом увидел первые слабые проблески утреннего света на восточном краю неба. Он задал себе бесполезный, безнадежный вопрос, сколько рассветов он встретил вот так, пока совсем не та женщина ждала, когда он вернется к ней в постель, которую покинул. Он не собирался возвращаться в постель. Он отбросил прочь саму мысль об этом, закрыл глаза, и мысли его преданно вернулись по спирали к концу песни.

Даже песня озерных птиц

Моею любовью дышит,

Прибрежный ковер в ее честь

Цветочным узором вышит.

Рассвет разгорался, наступал день. Предстоит много дел, множество сложных вещей, которые требуют выполнения. Он открыл глаза, чувствуя, как она снова ускользает, как ушел тогда он, ускользает в тумане, в воспоминаниях, с ребенком на руках.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ОСЕНЬ

Глава 9

Он ждет ее, Розала видит его издалека, осторожно ступая по крутой, обрамленной деревьями тропе от водяной мельницы, возвращаясь с прогулки. Свекор сидит верхом на коне на открытом пространстве перед подъемным мостом.

Дыхание ее учащается, так как ее охватывает страх, она складывает руки на округлившемся животе, словно защищая его, но намеренно не убыстряет шагов. Ее мужа нет дома, он во дворце, и Гальберт должен это знать.

— Доброе утро, господин, — произносит она, медленно входя во двор. Подъемный мост замка опущен: во дворе перед замком горстка коранов шумно обучается приемам боя на посохах, за ними серфы разгружают мешки с собранным зерном под пристальным наблюдением управляющего. Обычный день уплаты десятины в замке Гарсенк. Однако все они достаточно далеко от них двоих и не могут слышать то, что они говорят друг другу.

Гальберт де Гарсенк, массивный и величественный в своей одежде верховного жреца бога, не отвечает сразу на ее приветствие, глядя с каменным лицом на нее сверху. Ему, конечно, следовало спешиться, простая вежливость к жене сына требует этого; то, что он этого не делает, служит первым сигналом, попыткой запугать ее. Розала уже знает: почти все, что делает этот человек, задумано как средство получить власть.

— Прошу тебя в замок, — произносит она, словно в его манере нет ничего особенного. — Ты должен знать, что Ранальда нет дома, но я с радостью сделаю все возможное, чтобы тебе было удобно. — На ее лице мелькает улыбка, но быстро исчезает; она не станет унижаться перед этим человеком, она поклялась себе в этом.

Он дергает поводья, заставляет коня слегка пританцовывать очень близко от нее. Она стоит неподвижно; конечно, она не боится лошадей и совершенно уверена, по очевидной причине, что ее свекор не рискнет сейчас причинить ей физический вред.

Гальберт прочищает горло.

— Иди в дом, — произносит он своим прославленным голосом с ледяной холодностью. — Иди в замок немедленно, пока не опозорила нас еще больше. Я слышал, что ты гуляешь вне замка, но отказывался верить. Приехал убедиться своими глазами, я был уверен, что слухи неверны и ложны. Вместо этого я вижу, как ты бесстыдно разгуливаешь в твоем положении на глазах у серфов точно так, как мне говорили. Неужели ты настолько развратна, что вытворяешь такое?

Она так и думала, что дело может быть в этом. Она испытывает почти облегчение от того, что оказалась права и теперь знает, откуда ждать нападения.

— Ты зря обижаешь меня и роняешь свое достоинство, — отвечает она так спокойно, как только может. — Я делаю то, что женщины Савариков делают уже много поколений. Тебе это известно, господин, не притворяйся, что ты этого не знал. Женщины моей семьи никогда не сидели в своих комнатах, когда вынашивали детей, они всегда совершали ежедневные прогулки по семейным угодьям.

Он снова дергает поводья; его конь беспокойно перебирает ногами.

— Ты теперь Гарсенк, а не Саварик.

— Ошибаешься. Я всегда останусь одной из Савариков, господин. Не нужно себя обманывать. То, с чем я родилась, нельзя у меня отнять. — Она колеблется. — К этому можно только прибавить. — Последнее она добавляет ради примирения, в отсутствие Ранальда ей очень не хочется столкновения с его отцом. — Мой супруг и господин знает, что я не лежу в постели: я рассказала ему о традиции моей семьи, когда он впервые узнал о моей беременности. Он не возражал.

— Конечно, не возражал. Ранальд не достоин даже презрения. Невероятный глупец. Он позорит наших предков.

Розала мило улыбается.

— Но он просил меня передавать ему, если ты будешь плохо отзываться о нем. Эти слова подходят под такое определение?

«Осторожнее, — говорит она себе. — Этого человека нельзя сердить». Но трудно сдаться ему без сопротивления; очень трудно, помня ее собственного отца и ее дом, раболепствовать перед верховным старейшиной, гордящимся своей недавно обретенной властью.

Она видит, как Гальберт сдерживает поспешный ответ. Ранальд отличается вспыльчивым нравом, и Блэз тоже, но в меньшей степени. Отец по сравнению с ними обоими — это лед, его гнев и его ненависть находятся под безжалостным контролем и направляются им в нужное русло.

— Ты намеренно дерзишь, — говорит он. — Следует ли мне выпороть тебя за это? — Его голос звучит странно мягко для таких слов, словно он просто предлагает ей прогуляться с ней по окрестностям или позвать на помощь служанку.

— Действительно, — отважно отвечает Розала. — Достойная мысль. Ты приходишь сюда под предлогом заботы о ребенке, которого я ношу, а потом предлагаешь мне порку. Благоразумный подход, господин мой.

Теперь его очередь улыбнуться. Его улыбка пугает ее больше всего остального. Она старается не подавать виду.

— Я могу подождать, — мягко произносит Гальберт де Гарсенк. — Наказание может быть отсрочено, и ты все равно будешь знать его причину. Я — человек терпеливый. А теперь иди в замок, или я буду вынужден заставить тебя силой на глазах у коранов и слуг. Ты носишь первого из нового поколения Гарсенков, и я не позволю тебе рисковать им из-за твоего каприза.

Розала не двигается с места. Он не причинит ей вреда. Она это понимает. Ее охватывает нечто вроде отчаянного головокружения, прилив ненависти, с которым она не в силах справиться.

— Прости мне мое невежество и невежество моей семьи, — говорит она. — В таких делах явно следует уступить твоему мнению, мой господин. Ты знаешь так много о том, как помочь женщинам пережить рождение ребенка. — Опасный выпад, за него она и правда может потом поплатиться. Первая жена Гальберта умерла через несколько часов после рождения Блэза, а две следующие жены не пережили своего первого заточения в этом замке и родили мертвых детей.

Она хотела ранить его, умно это или нет, но по его лицу нельзя понять, достигла ли она своей цели.

— Как я уже говорил, — бормочет он, продолжая улыбаться, — порку можно осуществить в любой момент.

— Конечно, — отвечает она. — Моя жизнь полностью зависит от твоей доброты, мой господин. Хотя, если ты поранишь меня и появятся шрамы, это может испортить удовольствие королю, когда пошлет за мной, не так ли?

Она не собиралась говорить ничего подобного; это вырвалось у нее. Но она не жалеет теперь, когда эти слова прозвучали. Эта мысль и скрывающийся за ней страх никогда ее не покидают.

Она видит, что верховный старейшина реагирует на ее слова в первый раз. Ему не приходило в голову, что она понимает, как обстоят дела, думает Розала. Это почти забавно: они воображают, что женщины бродят по дворцу, словно стадо овец, опустив глаза, их тупые головы бездействуют и они не подозревают о тех нюансах, которые их окружают. Она могла бы рассмеяться, если бы ее страх не был таким ощутимым.

Теперь улыбка Гальберта де Гарсенка становится шире, его гладко выбритое, мясистое лицо покрывается морщинами и становится весьма неприятным.

— Ты жаждешь этого момента, как я вижу. Ты уже охвачена похотью. Ты предпочла бы погубить ребенка, чтобы быстрее оказаться в постели Адемара, задыхаясь и потея? В тебе все порочные наклонности женщин, особенно женщин твоего рода. Я это понял, как только впервые увидел тебя.

Розала замирает. У нее внезапно закружилась голова. Прогулка вверх по склону под ярким солнцем, а теперь этот поток грязных оскорблений. Ей очень хочется, чтобы Ранальд был сейчас дома; своим присутствием он мог бы умерить или, по крайней мере, перевести на себя часть злобы Гальберта. Она сама напросилась, потрясенно думает Розала. Лучше бы ей проглотить свою гордость, покорно уйти в дом. Как может она в одиночку, будучи полностью в его власти, бороться с этим человеком?

Она снова поднимает на него взгляд, ощущая тошноту. Ее семья ни в чем не уступает их семье, яростно говорит она себе, или не настолько, чтобы это имело значение. Она знает, что необходимо сейчас сказать. Стараясь сохранить самообладание, она произносит:

— Послушай меня. Я убью себя прежде, чем позволю ему прикоснуться ко мне. Не сомневайся, я это сделаю. И не пытайся отрицать, что не ты подогреваешь постыдные мысли короля, презирая своего сына и всякое понятие о семейной чести, стремясь только привязать покрепче слабого человека, чтобы использовать его так, как сочтешь нужным. Мой господин, я не то орудие, которое тебе по руке. Я умру раньше, чем Адемар переспит со мной. — Она пристально наблюдает за его лицом и прибавляет: — Или ты сам, господин верховный старейшина Коранноса. Я покончу с собой прежде, чем ты сможешь прикоснуться рукой или кнутом к этой белой плоти, о которой мечтаешь в темноте дома господа по ночам. — Эта стрела выпущена наугад, но Розала видит, что она точно попала в цель. Багровое лицо Гальберта внезапно бледнеет, его глаза превращаются в узкие щелочки, и впервые он быстро отводит взгляд. Розала не ощущает торжества, только новый приступ тошноты.

Она поворачивается и идет по подъемному мосту в передний двор. Кораны прекратили свою дуэль, их внимание привлекло что-то необычное в поведении господ здесь, за стенами. Розала высоко держит голову и шагает так спокойно, как ей только удается.

— Госпожа Розала, — зовет Гальберт сзади, слегка повысив голос. Она знала, что он ее позовет. Ему необходимо, чтобы последнее слово осталось за ним. Его характер не допустит ничего другого. Она сначала хочет не оборачиваться, продолжать идти вперед, но кораны слышали, как он ее позвал. То, на что она с риском осмеливается наедине с ним, она не смеет сделать публично: она может до определенного предела не подчиняться ему, но открытого неповиновения он не допустит. За это женщину в Горауте могут убить.

Она останавливается на подъемном мосту и медленно поворачивается к нему. Потом она вспомнит этот момент, высоко стоящее в небе солнце, ветерок, колышущий красные и золотистые листья каштанов вдоль дороги, пение птиц на ветках, речку внизу, сверкающую синевой. Великолепный осенний день.

— Интересно, — говорит Гальберт де Гарсенк, понижая голос и подъезжая поближе, — рассказал ли тебе твой дорогой супруг о нашей последней договоренности? Возможно, он этого не сделал, ведь он так забывчив. Мы решили, что если ты родишь сына, он будет моим. А! Ты удивлена, госпожа Розала! Так я и думал, этот легкомысленный парень не поставил тебя в известность. Мальчик обещан Коранносу, дочь можешь оставить себе; дочь для меня пока бесполезна, но я уверен, что позднее я придумаю, как ее использовать.

Розалу охватывает страх, что она сейчас потеряет сознание. Солнце описывает хаотичные дуги в голубом небе. Она делает нетвердый шаг в сторону, чтобы удержать равновесие. Сердце молотом стучит у нее в груди. Розала чувствует вкус крови: она прокусила губу.

— Ты… ты готов лишить свою семью наследника? — произносит она, заикаясь, ее оглушенный мозг отказывается верить в то, что она услышала.

— Нет-нет, не обязательно. — Теперь он смеется, для всех посторонних глаз во дворе он выглядит веселым и доброжелательным. — Хотя нам нужен в семье еще один старейшина не меньше, чем наследник замка. Брат Ранальда, — он никогда не произносит имени Блэза, — должен был последовать за мной в служении богу. Многое в нашем будущем зависит от этого. Его отказ сорвал мои планы, поставил меня в трудное положение, но если ты подаришь мне мальчика, все еще можно будет исправить. Разумеется, я отложу окончательное посвящение на время, чтобы посмотреть, как лучше использовать ребенка — здесь, в Гарсенке, или в доме господа. Многое нужно будет учесть, но смею сказать, ты мне поможешь, родив других детей, дорогая сноха. А если нет — принимая во внимание, что для зачатия этого младенца потребовалось некоторое время, — тогда, мне кажется, Ранальд сможет найти себе вторую жену, которая это сделает. Это меня не слишком волнует. И я должен признаться, что с нетерпением жду того времени, когда лично смогу заняться образованием и воспитанием внука. Умоляю, не разочаруй меня, госпожа Розала. Роди крепкого мальчика, чтобы я смог забрать его для Коранноса.

Она ничего не в состоянии сказать в ответ. Кажется, она потеряла дар речи. Она едва стоит на ногах. Внезапно она чувствует себя обнаженной под взглядами равнодушных или слегка заинтересованных коранов ее замка и работников поместья.

— Тебе и в самом деле следует вернуться в дом, — заботливо говорит Гальберт. — Ты не очень хорошо выглядишь. Тебе следует лежать в постели, дитя мое. Я бы проводил тебя сам, но боюсь, у меня нет времени для подобных домашних забот. Дела настоятельно требуют моего возвращения во дворец. Я полагаю, что ты меня поняла и мне не придется приезжать сюда снова.

Он поворачивается, не дожидаясь ответа, приветствует ее взмахом поднятой руки, чтобы его жест отметили кораны; но в этой руке он держит кнут. Это не случайно; этот человек ничего не делает случайно. Она видит, как он улыбается, удаляясь.

В замке, через короткое время оставшись одна в своих покоях, стиснув руки так, что косточки побелели, Розала де Гарсенк вдруг понимает, не осознав, в какой именно момент принимает решение, что уедет отсюда.

Гальберт допустил ошибку, думает она. Он не собирался рассказывать ей об этих планах, он должен был знать, как она к ним отнесется. Но она его разозлила, показала, что знает его мысли, и он ответил, не подумав, чтобы напугать и ранить ее, чтобы оставить за собой последнее слово.

Она не знает, как она это сделает, знает только, что не останется и не отдаст своего ребенка этому человеку. «Я объявила войну», — думает она, понимая, что единственное ее преимущество в том, что она это знает, а Гальберт, возможно, нет. Внутри ее, словно в ответ, младенец сильно толкает ее под ребра, в первый раз за это утро.

— Тихо, — шепчет она. — Тихо, любовь моя. Этого не случится. Не бойся беды, она тебя не найдет. Где бы ни находился твой отец, явится ли он когда-нибудь, чтобы защитить тебя, или нет, я буду охранять тебя, малыш. Клянусь своей жизнью и твоей.

Блэз думал о ребенке, когда мужчины Талаира ехали на север под холодным ветром, о сыне Аэлис де Мираваль и Бертрана. С тех пор как Ариана рассказала ему эту историю в ночь летнего солнцестояния три месяца назад, он думал о ней чаще, чем мог ожидать, и в такие моменты невольно с любопытством бросал взгляд на человека, за убийство которого его отец заплатил четверть миллиона золотом.

Трагедия произошла здесь примерно двадцать три года назад, а ее последствия все еще ощущались в Арбонне. Он вспомнил тихий, размеренный голос Арианы, рассказывающий ему эту повесть, когда рассвет разгорался над усыпанными мусором улицами и переулками Тавернеля.

— Как я только что говорила, — сказала она тогда, — в любви все зависит от сохранения тайны. Моя кузина Аэлис не проявила сдержанности, хотя она была очень молода, и это можно счесть оправданием. В ней было нечто неуправляемое, нечто слишком неистовое. Ненависть и любовь подстегивали ее, и она была не из тех женщин, которые принимают свою судьбу или трудятся в стенах, построенных для ее защиты.

— Ты тоже не такая, — возразил тогда Блэз. — В чем разница?

В ответ на это она улыбнулась немного печально и некоторое время не отвечала.

— Разница, полагаю, в том, что я видела, что она сделала и что из этого вышло. Для моей жизни разница — в Аэлис. Видишь ли, она рассказала мужу. Она приберегла правду для последнего, яростного удара мечом, со своим собственным медленно действующим, убийственным ядом, если хочешь. Когда жрица, которая пришла к ней, сказала, что она не выживет, к ее постели привели Уртэ. Он был в горе, я думаю. Я всегда считала, что он искренне горевал, хотя, возможно, больше из-за утраты той власти, которую она ему давала, чем из-за чего-то другого. Но в Аэлис не было мягкости, она вся состояла из гордости и безрассудства даже на смертном одре. Она приподнялась на постели и сказала Уртэ, что ребенок от Бертрана де Талаира.

— Откуда тебе это известно?

— Я там была, — ответила Ариана. — Как я сказала, этот момент изменил всю мою жизнь, сформировал меня такой, какой я стала. Слова, которые она сказала Уртэ, изменили наш мир, знаешь ли. Мы бы жили в стране, устроенной по-иному, если бы Аэлис не осуществила свою месть.

— Месть за что? — спросил Блэз, хотя он постепенно уже начал понимать.

— За то, что ее не любили, — просто ответила Ариана. — За то, что ценили ее гораздо меньше, чем она заслуживала. За то, что ее сослали в мрачную, промозглую крепость Мираваля, прочь от света и смеха при дворе ее отца.

Он думал, что в этом, возможно, причина. Когда-то он осудил бы подобные чувства как достойные презрения, еще один случай женского тщеславия, исказивший события в мире. Его немного удивило, что он теперь смотрит на это иначе; по крайней мере, в ту ночь в Тавернеле, держа в объятиях Ариану де Карензу, он смотрел на это иначе. Тогда ему пришло в голову, и он даже не пытался скрыть свое потрясение, что этот новый образ мыслей мог быть его собственным, самым яростным мятежом против отца.

— Я догадываюсь, о чем ты думаешь, — сказала Ариана.

— Нет, не догадываешься, — ответил он, не объясняя. — И что сделал Уртэ? — спросил он, загоняя свои собственные семейные дела в глубину сознания. В ту ночь Блэз и сам горевал, слушая эту старую историю. Он задал этот вопрос просто так. Он был уверен, что знает, что сделал эн Уртэ де Мираваль.

Однако ответ Арианы удивил его.

— Никто точно не знает. И в этом вся трагедия Бертрана, Блэз. Перед смертью Аэлис родила сына. Я смотрела, как жрица привела его в этот мир. Я слышала, как он заплакал. Потом Уртэ, который ждал, унес его куда-то, и ни Аэлис, ни жрица, ни тем более я, тринадцатилетняя девочка, не могли его остановить в его собственном доме. Я помню, как изменилось его лицо, когда жена сказала ему, кто отец ребенка; этого я никогда не забуду. И я помню, как он нагнулся над ней, лежащей там, разорванной и умирающей, и прошептал что-то ей на ухо, я не расслышала — что. Потом он вышел из комнаты с ребенком Бертрана, плачущим у него на руках.

— И убил его.

Она покачала головой.

— Как я уже сказала, никто не знает. Это возможно, вероятно, зная Уртэ, зная, что этот ребенок мог унаследовать так много… унаследовать Барбентайн, и значит — саму Арбонну, как ребенок Аэлис. Это возможно, но мы не знаем. Бертран не знает. Не знает наверняка. Если ребенок выжил, если он сейчас жив, только Уртэ де Мираваль знает, где он.

Блэз ясно тогда понял жестокую, чудовищную боль Бертрана.

— И поэтому Уртэ нельзя было убить все эти годы — и нельзя убить сейчас, — потому что любая возможность узнать правду или найти ребенка умрет вместе с ним.

Ариана посмотрела на него в неясном сером свете комнаты и молча кивнула головой. Блэз попытался представить себе, каково это — быть тринадцатилетней девочкой и пережить такую ночь, которая легла на твое прошлое, подобно грузу камней.

— Я бы все равно его убил, — после долгого молчания сказал он.

Но она лишь ответила:

— Ты и Бертран де Талаир — очень разные люди.

Когда Блэз ехал по дороге вдоль реки вместе с герцогом Бертраном и коранами Талаира на осеннюю ярмарку в Люссан, он снова вспомнил об этом замечании. Это было почти последнее, что она сказала ему в ту ночь. Потом они оделись, и она ушла из его комнаты одна, закутавшись в плащ с капюшоном, а на прощание всего один раз поцеловала его, нежно и целомудренно, при первом сером свете дня.

Что делает людей такими разными? Случайности рождения, воспитания, удачной судьбы или трагедии? Каким человеком стал бы сам Блэз, если бы родился старшим сыном, наследником Гарсенка, а не младшим, которому его отец предназначил нежеланную судьбу служителя бога? Что, если бы его мать осталась жива, вопрос, который задала Синь де Барбентайн? Было бы все иначе? Что, если бы Гальберт де Гарсенк был несколько другим, более добрым, менее одержимым властью человеком?

Но эта последнее предположение было совершенно невероятным; просто невозможно представить себе отца другим, не таким, какой он есть. Гальберт казался Блэзу неизменным, как сила природы или какой-нибудь гигантский монумент Древних, который ни о чем, кроме власти, не говорит и который существовал на земле почти всегда.

Бертран де Талаир — тоже младший сын. Только ранняя смерть его брата принесла ему герцогство и стала причиной столь жесткого противостояния двух домов. До этого он шел по обычному пути: наемник с мечом в битве и на турнире, ищущий богатства и свое место в мире. Тот же путь, который предстояло пройти Блэзу де Гарсенку, когда он уехал из Гораута, много лет спустя. Тот же путь, но если сбросить со счета музыку.

Только музыку нельзя сбросить со счета. Она определяет Бертрана так же, как определяет Арбонну, подумал Блэз. Он покачал головой, почти потешаясь над собой. Прошло полгода, как он здесь, и уже его мысли потекли в направлении, чуждом ему прежде. Он решительно вернул разбегающиеся мысли в настоящее, на высокогорную дорогу Арбонны, построенную Древними между рекой и полями пшеницы на востоке.

Блэз очнулся от задумчивости, когда прищурился и посмотрел сквозь пыль вдаль. Он ехал верхом в конце колонны, вслед за длинным караваном грузовых фургонов, которые они сопровождали на ярмарку, — в основном это были бочки с вином Талаира. Он увидел, что Бертран и Валери скачут к нему. Они ехали размеренно, но достаточно быстро, чтобы он понял, что в голове длинной колонны что-то происходит. За их спинами он разглядел вдали знамена. Кажется, они кого-то догоняли. В этом не было ничего особенного, все дороги были переполнены спешащими на ярмарку людьми, а дорога в горах тем более. Он приподнял брови, когда двое мужчин подъехали, аккуратно развернули своих коней и поехали с двух сторон от Блэза.

— Развлечения, развлечения, — беззаботно произнес Бертран. На его лице Блэз увидел улыбку, которую уже знал; она вызывала у него тревогу. — Самые разные неожиданные удовольствия ждут нас. Что ты можешь мне сказать о человеке по имени Рюдель Коррезе? — продолжал герцог.

Прожив много месяцев с Бертраном, Блэз начал привыкать к подобным вещам. Иногда ему казалось, что арбоннец предпочитает репутацию талантливого и остроумного человека любой другой.

— Он довольно прилично стреляет из лука, — сухо ответил он, стараясь попасть в тон Бертрану. — Спроси у Валери.

Мощный коран уже совсем выздоровел; он мрачно хмыкнул.

Бертран резко произнес, меняя без всякого предупреждения тон:

— Мы вместе все лето избегали принятия решения. Думаю, пришла пора его принять.

— Впереди знамена Коррезе? — спросил Блэз.

— Вот именно. Среди прочих, кажется, я узнал Андорию и Делонги.

Странно, как жизнь совершенно неожиданно устраивает засады. Или, возможно, не так уж и странно, поправил себя Блэз, иначе они не были бы засадами, не так ли? Это разумно, правда? Ему внезапно стало холодно. И спросил себя, могут ли эти двое прочесть на его лице ответ, а потом удивился, неужели ему никогда не приходило в голову, что Люсианна может приехать на ярмарку в Люссан?

Достаточно много важных событий произошло в мире с приходом осени, чтобы появление Делонги стало вполне ожидаемым на этом ежегодном собрании. Сюда приезжали, чтобы торговать, наблюдать и биться об заклад или сражаться на турнирах, чтобы отпраздновать сбор урожая и обменяться новостями из шести стран до того, как зимние дожди и снега сделают дороги непроходимыми. А там, где присутствуют мужчины Делонги, почти наверняка можно найти прославленную, печально известную жемчужину их семейства. Люсианна не позволит, чтобы ее бросили где бы то ни было.

Но сейчас самым важным был вопрос о Рюделе, а Бертран затронул и другой вопрос.

Блэз ответил на этот вопрос как можно более уверенным голосом:

— Тебе придется познакомиться с самим Рюделем и с его отцом, если он здесь. Он может быть здесь. После знакомства с ним в условиях перемирия ярмарки Рюдель ничего не станет предпринимать. Собственно говоря, его даже может позабавить, если его увидят в твоем обществе.

— Меня это тоже позабавит, — пробормотал Бертран, — бесконечно. Я думаю, что мне доставит удовольствие познакомиться с этим человеком.

Почти все уже знали теперь о неудавшемся убийстве и заплаченных за него деньгах. Немногие знали, кто именно пустил ту отравленную стрелу и попал не в того человека. Рюдель, насколько Блэз мог судить, должен был оказаться в очень неловком положении — особенно после того, как отправился прямиком в Гётцланд требовать обещанную плату. Источники Бертрана при дворе короля Йорга — поразительно хорошо осведомленные — позднее прислали сообщение о том, как Рюделя заставили возвратить деньги. Говорили, он уже успел потратить часть из них, и поэтому его отец вынужден был вмешаться и возместить потерю. Блэз легко мог себе представить, что его старый друг чувствует по этому поводу.

Он по-своему тоже с нетерпением ждал встречи с Рюделем. В сложном тренировочном поединке их взаимоотношений он одержал победу в саду в Тавернеле, и они оба это знали. Он нечасто одерживал столь чистую победу; ею можно было гордиться.

Или можно было бы, но здесь находилась Люсианна, и Блэз знал по собственному опыту, что Рюдель использует любое нужное ему оружие, чтобы сравнять счет, если чувствует себя проигравшим. Блэз покачал головой. Ему придется постараться справиться с этим, когда и если это произойдет. Ему еще было о чем подумать, а Бертран и Валери оба молча наблюдали за ним, не останавливаясь. Впереди их колонны нарастала какая-то суета, и они, кажется, сбавляли ход. Он уже ясно видел знамена впереди: Коррезе, Делонги, Андории и еще пару других, которые он не узнал.

Он повернулся к Бертрану. Герцог, как обычно, ехал с непокрытой головой, в своей неброской одежде, которую любил надевать в дорогу. Однажды она спасла ему жизнь, как рассказал Блэзу Валери, когда еще один убийца не смог узнать, который из мужчин в их группе был сам де Талаир.

— Правда, не стоит принимать никакого решения. Пока не стоит. — Блэз старался говорить спокойно. Они видели, что к ним скачут три человека, вздымая пыль копытами коней. — Если мы поедем вместе с людьми из Портеццы, многие из них меня знают. Нет смысла пытаться остаться неузнанным.

— Я так и думал, — произнес Бертран. — Очень хорошо. С этого момента, как я полагаю, именно Блэз де Гарсенк оказывает мне честь, присоединившись на время к моим коранам, несмотря на очевидное желание его отца организовать мое убийство?

Это стало своего рода водоразделом, тем моментом, когда многое может измениться.

— Как пожелаешь, — тихо согласился Блэз.

Три всадника подъехали ближе. Он их не узнал. Они были экстравагантно одеты даже на пыльной дороге. Это свойственно портезийцам.

— А другой вопрос? — спросил Бертран, и теперь в его голосе появилось еле заметная напряженность. — Тот, который мы все время откладывали?

Блэз понимал, что имеет в виду герцог, разумеется, понимал: «Что вы от меня хотите, чтобы я объявил себя истинным королем Гораута?» Его собственные слова.

Он покачал головой. Сердце сжималось и тяжелело в его груди, когда он думал об этом. Это был прыжок через пропасть настолько широкую, что он никогда и не пытался окинуть ее даже мысленным взором.

— Нет, — ответил он. — Оставим это. Сейчас осень, и объявлено перемирие на время ярмарки. Гораут здесь ничего не сделает, даже если кто-нибудь оттуда приедет, а потом Адемару придется ждать, пока весна снова откроет горные дороги. Давайте подождем и посмотрим, что произойдет.

Валери сказал своим размеренным голосом:

— Мы могли бы сами что-нибудь предпринять зимой, а не ждать, что сделают другие.

Блэз повернулся к нему.

— Мне очень жаль, — резко ответил он, — если мое нежелание, чтобы меня использовали в качестве подставной фигуры, испортит вам зиму.

Бертран, едущий с другой стороны, громко расхохотался.

— Это справедливо, — заметил он, — хотя ты едва ли подставная фигура, если быть честным. Если считать, что Адемар предал свою страну Иерсенским договором, есть ли в Горауте человек, который с большим правом, чем ты, может претендовать на его трон? Возможно, твой брат?

— Возможно, — ответил Блэз. — Но он ничего не станет делать. Им руководит мой отец. — Он поколебался. — Оставь это, Бертран. Пока оставь.

Воцарилось молчание. В это время подъехали три всадника, за которыми следовал юный Серло. Они были одеты в великолепные черно-красные одежды, знакомые Блэзу. Он внезапно понял, чьи это должны быть люди. Его сердце снова быстро забилось. Казалось, куда бы он ни поехал, события снова уводили его в прошлое. Первый из всадников остановил коня и преувеличенно низко поклонился, сидя в седле.

— Очень хорошо, оставим пока эту тему, — тихо сказал Блэзу Бертран. А затем, еще не успев договорить, резким, плавным движением развернувшейся пружины прыгнул на него со своего коня.

Он врезался в плечо Блэза, выбив воздух из его легких, и вытолкнул из седла на землю. Они вдвоем, сильно ударившись, упали в дорожную пыль, а кинжал, брошенный вторым человеком в черно-красном, просвистел над склоненной головой первого, пронзив воздух в том месте, где мгновение назад находилась голова Блэза. Об искусстве воинов Портеццы метать ножи ходили легенды.

Но кораны Бертрана де Талаира были обучены лучше всех в Арбонне. Валери убил метателя кинжала коротким и точным выпадом меча, а Серло с проклятием без церемоний расправился с третьим сзади. Теперь остался только первый. Бертран и Блэз поднимались с земли и выпрямлялись. Бертран морщился, сгибал и разгибал колено.

Серло и Валери приставили острия своих мечей к груди и спине портезийца. Все произошло так быстро, так бесшумно, что никто впереди ничего не понял. Однако на земле лежало два мертвых человека. Портезиец посмотрел на них, потом на Бертрана. У него было худое, загорелое лицо и тщательно завитые усы. На его пальцах сверкало несколько колец, надетых поверх перчаток.

— Я с готовностью отдаю себя в ваши руки, — хладнокровно произнес он на безукоризненном языке аристократов Арбонны. — Мой кузен выкупит меня за хорошую цену, уверяю вас.

— Твой кузен только что нарушил перемирие, официально гарантированное правительницей Арбонны, — ледяным тоном ответил Бертран. — Она спросит с него за это еще более строго, чем с тебя.

— Я уверен, что он ответит подобающим образом, — с вызовом произнес этот человек.

Лицо Бертрана побледнело; Блэз узнал признаки подлинной ярости. Он все еще был слишком потрясен, чтобы реагировать самому.

— Я в этом не так уверен, как ты, — мягко ответил герцог портезийцу. — Но пока ты сейчас ответишь мне, почему вы хотели убить одного из моих спутников?

Впервые на лице этого человека появилось выражение нерешительности. Он искоса бросил взгляд на Блэза, словно для того, чтобы в чем-то убедиться. Его лицо прояснилось, и еще до того, как он начал говорить, Блэз понял, что произошло. Что-то в нем, точнее, в его сердце, зазвенело, словно тронули тетиву лука или струну лютни.

— Мой повелитель и кузен Борсиард д'Андория питает смертельную обиду на этого человека, — ответил портезиец. — Это не имеет никакого отношения к тебе, эн Бертран. Он не испытывает к тебе ничего, кроме уважения и любви, мой господин, и к графине Арбоннской. — Слова были сладкими, как мед, он просто сочился из них.

— Боюсь, нападение на человека, едущего вместе со мной, имеет ко мне самое прямое отношение. И слова уважения бессмысленны, когда нападение совершается во время ярмарочного перемирия. Твой повелитель и кузен сделал ошибку.

— И я никогда в жизни не встречал Борсиарда д'Андория, — прибавил Блэз. — Было бы интересно знать, в чем заключается его смертельная обида. — Но он это знал или думал, что догадывается.

— О подобных вещах не говорят на людях, — высокомерно ответил портезиец. — И андориане не дают объяснений.

— Еще одна ошибка, — сказал Бертран решительным тоном, словно закрывая тему. — Не вижу причин откладывать. Как герцог Арбонны, поклявшийся правительнице хранить мир, я явно должен исполнить свой долг. — Он повернулся к Серло. — Возьми трех коранов и повесьте этого человека на дереве. Но сначала разденьте и заклеймите его. Весь мир знает, как наказывают тех, кто нарушил перемирие.

Портезиец был храбрым человеком, несмотря на все его позерство.

— Я человек высокого ранга и кузен Борсиарда д'Андория, — возразил он. — Ко мне положено относиться в соответствии с моим положением.

Бертран де Талаир покачал головой. Блэз заметил, что Валери выглядит все более обеспокоенным. Он и сам ощущал тревогу. Герцог не обращал на них внимания. Он сказал:

— Твое положение — это положение человека, совершившего покушение на убийство и нарушившего перемирие, которое поклялись соблюдать шесть стран. Никто за тебя сегодня не вступится. — Он снова повернулся к Серло: — Повесить его.

Серло уже подозвал трех других коранов. Они грубо стащили портезийца с коня. У одного их них к седлу был привязан моток веревки. На краю поля стоял дуб, к востоку от дороги; они повели его туда.

— Вы не можете этого сделать! — кричал портезиец, вытягивая шею, чтобы оглянуться на Бертрана, и в его голосе впервые чувствовался страх. Он действительно не думал, что ему может грозить опасность, понял Блэз. Вера в неприкосновенность человека его ранга, да еще имеющего такое родство, заставила его надеяться, что он сможет свободно убить и отделаться выкупом, что деньги и положение могут решить все проблемы.

— Ты уверен? — тихо спросил Валери у своего двоюродного брата. — Позднее нам может понадобиться Андория.

Голубые глаза Бертрана де Талаира почти с жестоким выражением следили за коранами у дерева. Они раздевали портезийца; теперь тот начал кричать. Бертран ответил Валери, не оборачиваясь:

— Нам никто не нужен настолько, чтобы отказаться от чести ради них. Где бы ни проходили ярмарки, правитель страны обязан поддерживать перемирие, которое позволяет нам вести торговлю. Это всем известно. То, что только что произошло, нанесло оскорбление правительнице и Арбонне настолько наглое, что я не могу его спустить. Пускай Борсиард д'Андория делает что хочет, но эти три человека должны умереть. Когда мы приедем в Люссан и Барбентайн, я посоветую правительнице запретить Андории участвовать в ярмарке. Полагаю, так она и сделает.

Он отвернулся и снова вскочил на своего коня. Блэз последовал его примеру.

Далеко впереди, у головы их колонны, снова раздался какой-то шум. Рядом с дорогой кораны Бертрана перебросили веревку виселицы через ветку дерева. Приговоренного уже раздели до нижнего белья. Теперь Серло решительно достал из-за пояса кинжал и, пока другие держали вырывающегося портезийца, начал вырезать у него на лбу клеймо клятвопреступника. Блэз уже видел такое раньше. Он подавил желание отвернуться. Они услышали, как этот человек пронзительно, отчаянно закричал. Пять всадников отделились от колонны впереди них и быстрым галопом поскакали назад по траве на обочине дороге.

— Возьми столько людей, сколько понадобится, — спокойно приказал Бертран Валери. — Окружите дерево. Если эти люди попробуют помешать повешению, убейте их. Блэз, ты подожди рядом со мной.

Не говоря ни слова, Валери повиновался. Остальные кораны Талаира уже начали быстро занимать позицию, предвидя такой поворот событий. Обнажив мечи, вложив стрелы в луки, они образовали широкий круг вокруг дерева-виселицы. Стоя в хвосте колонны рядом с Бертраном и двумя лежащими на земле убитыми, Блэз наблюдал, как третьего портезийца взвалили на круп лошади со связанным за спиной руками и веревочной петлей на шее. С его лица капала кровь из клейма, вырезанного Серло. Пять скачущих к ним человек уже кричали, яростно жестикулируя. Серло оглянулся на Бертрана в поисках подтверждения. Герцог кивнул головой. Серло кольнул коня в бедро кончиком ножа. Животное рванулось вперед. Казалось, портезиец сделал с коня сальто назад. Потом повис, раскачиваясь, в воздухе. Они услышали треск. Он был уже мертв.

Пятеро кричащих портезийцев резко натянули поводья у самого края кольца из людей Валери. Конечно, они сильно проигрывали им в численности. Их предводитель крикнул что-то Валери, в бессильной ярости стегнул хлыстом своего красивого коня. Бертран повернулся к Блэзу, словно ему наскучило происходящее.

— Нам еще надо уладить между собой одно маленькое дельце, — произнес он так, словно они были одни среди приятного осеннего пейзажа. — Я только что сам это понял. Возможно, ты не готов предъявлять никаких прав в Горауте, но если мы сейчас едем в Люссан и ты открыто признаешь, кто ты такой — а после того, что только что случилось, решение уже принято за нас, — то я не могу обращаться с тобой как просто с одним из моих коранов. Тебе это может не нравиться — по причинам, которые мне понятны, — но если увидят, что я отдаю тебе приказы, это может сослужить плохую службу нам обоим. Ты согласен получить отставку с моей службы? Примешь гостеприимство и общество Талаира, в качестве моего друга и гостя?

Разумеется, это был единственно правильный выход при данных обстоятельствах. И Блэза действительно беспокоила эта перемена; она означала еще один переход в иное качество в тот год, когда течение жизни стремительно несло его к какой-то цели, еще скрытой вдали.

Ему удалось улыбнуться.

— А я уже гадал, когда размер моего жалованья начнет тебя раздражать. Должен признаться, что считал тебя не столь бережливым, господин мой, это идет вразрез с тем представлением, которое сложилось о тебе во всем мире.

Бертран, искренне пораженный, громко рассмеялся. Как раз в это мгновение жестикулирующая группа людей у дерева замолчала. Внезапный смех разнесся далеко. Пять портезийцев повернулись и посмотрели на них. Их предводитель, низенький, смуглый мужчина на великолепном коне, долгое мгновение пристально смотрел на них издалека, не обращая внимания на стоящих вокруг коранов. Затем развернул коня и, не прибавив ни слова, поскакал обратно на север. Другие портезийцы последовали за ним.

— Это получилось несколько неудачно, — сказал Бертран.

— Кто этот человек?

Герцог с удивлением повернулся к нему.

— Значит, ты сказал правду? Ты действительно никогда его не встречал. Это был Борсиард д'Андория, Блэз. По крайней мере, ты должен был слышать его имя. Он недавно женился на…

— На Люсианне Делонги. Я знаю, — перебил его Блэз. А затем прибавил: — Поэтому он хочет меня убить.

Даже среди всех бурных эмоций этого утра глубоко внутри Блэза вспыхнул огонек странной гордости. Даже сейчас, после всего, Люсианна, должно быть, рассказала о нем; конечно, в этом должно быть все дело. Борсиард д'Андория стремился убить бывшего гораутского любовника своей новой жены.

Бертран де Талаир соображал быстро.

— А, — мягко произнес он, — Энгарро ди Фаэнна? Значит, это правда, эти слухи?

— Что я убил его для Делонги? Да. — Блэз сам себя удивил тем, как легко было сказать это теперь герцогу. Он заколебался перед следующим шагом, но продолжал: — Вместе с Рюделем Коррезе.

Он увидел, как Бертран пытается это осознать.

— И поэтому она хочет, чтобы ты умер? — с сомнением спросил он.

Блэз покачал головой.

— Сомневаюсь. Ей все это настолько безразлично, что она не станет заметать следы. Этого хочет Борсиард. Вероятно, он принимал участие в убийстве Энгарро, хотя я тогда этого не знал. Я внушаю ему тревогу. Он боится того, что я могу сказать или сделать. Рюделю они доверяют; он кузен из семьи Делонги. Я — неизвестная величина. — Он замолчал.

— Это и есть его смертельная обида на тебя?

Блэз посмотрел на герцога. Голубые глаза Бертрана смотрели испытывающим, скептическим взглядом, и сейчас в них мелькало еще кое-что.

— Отчасти, — осторожно ответил Блэз.

Бертран медленно кивнул головой.

— Я так и думал, — сказал он через секунду. — Жемчужина Делонги, восхитительная Люсианна. Значит, он ревнивец, наш друг Борсиард. Это стоит запомнить. — Он снова кивнул головой. — Все начинает обретать смысл. Когда-нибудь ты должен мне рассказать о ней больше. Правдивы ли все эти слухи? Я говорил с ней, конечно, но в комнате, полной людей, и это было много лет назад, когда она была еще очень молода. Следует ли мне быть благодарным за столь ограниченный контакт? Неужели она так смертельно опасна, как гласит молва?

Блэз пожал плечами.

— Я выжил. Пока.

— С потерями?

— Шрамы. Я их залечиваю.

Губы Бертрана скривились.

— Это самое большее, что можно сказать о любом из нас в таких делах.

— Ты был влюблен, — сказал Блэз, снова удивив самого себя. — Это ранит глубже.

— Как и смерть. — Через мгновение Бертран пожал плечами, потом тряхнул головой, словно желая освободиться от подобных мыслей. — Мы друзья? Ты погостишь в Талаире и сэкономишь мне жалование опытного корана?

Блэз кивнул.

— Думаю, да. Но эта тропа становится извилистой. Куда она нас выведет, по-твоему?

Казалось, Бертран развеселился.

— Это, по крайней мере, легко сказать: в замок Барбентайн и город Люссан под ним. Разве ты не слышал? Вот-вот начнется ярмарка. — Он развернул своего коня, и они тронулись в путь.

Бесконечно остроумен, подумал Блэз, и за счет почти всего остального, как иногда кажется. Он вспомнил, что еще ничего не сказал Бертрану по поводу того, что тот спас ему жизнь.

Подчиняясь порыву, он развернул коня и немного проехал обратно. Снова спешился и нашел кинжал. Рукоятка была богато усыпана драгоценными камнями по характерной для Портеццы моде. Он опять вскочил в седло и поскакал вдогонку за Бертраном. Герцог посмотрел на него, приподняв брови, когда он приблизился.

Блэз протянул ему кинжал рукояткой вперед.

— Жаль бросать его, — сказал он. — Спасибо. Ты быстро действовал для человека, миновавшего пору расцвета.

Бертран усмехнулся.

— Во всяком случае, мое колено ее миновало. — Он взял кинжал и осмотрел его. — Красивая работа, — заметил он, — хотя и несколько безвкусная. — И сунул кинжал за пояс.

Больше ничего не было сказано; больше ничего и не будет сказано, Блэз это знал. У мужчин, знакомых с войной, свой кодекс поведения в подобных ситуациях. Когда-то он думал, что у арбоннских коранов все иначе, что они склонны заказывать восторженные стихи трубадурам, чтобы прославить любую свою победу в битве или на турнире. Но обнаружил, что все совсем не так. Кажется, он сделал много открытий за эти полгода, не прилагая к этому никаких усилий.

Впереди них портезийцы начали двигаться, теперь уже быстрее. Борсиард д'Андория хотел добраться до Барбентайна раньше Бертрана. В таких делах иногда имеет значение, кто первым подаст жалобу. Но им оставалось еще два дня пути до ярмарки.

Валери, словно читая мысли Блэза, подскакал к ним. Бертран взглянул на своего кузена.

— Я лично не собираюсь обгонять их. Мы не будем торопиться. Выбери пять человек и поезжай вперед, — сказал герцог. — Найди графиню или канцлера Робана, любого из них, если сможешь — обоих. Мой совет — чтобы всем портезийцам разрешили свободно въехать в Люссан или в замок, кроме Андории. Скажи им, почему.

Могучий, седеющий коран повернулся, чтобы ехать.

— Валери, — позвал Бертран. Его кузен натянул поводья и оглянулся через плечо. — Блэз де Гарсенк больше не состоит у меня на службе. Он оказывает нам честь разделять наше общество в Талаире и дарит нам дружбу. Возможно, он даже будет участвовать вместе с нашими людьми в общей схватке на турнире. Скажи об этом графине.

Валери кивнул, бросил взгляд на Блэза и галопом поскакал прочь в облаке пыли вдоль их колонны.

Вот так было принято решение. Учитывая то, что случилось, оно могло даже показаться вынужденным, единственно верным. В горячке последних событий они, однако, кое о чем забыли, все трое. Вероятно, при данных обстоятельствах, это не так уж удивительно. Но тем не менее это было упущением.

Справа от них, когда Бертран и Блэз проезжали мимо, мертвый человек, почти голый, качался на ветке дуба, и кровь капала с его лба, на котором было вырезано клеймо клятвопреступника.

Глава 10

Робан, канцлер Арбонны, пережил несколько очень напряженных дней, как обычно связанных с осенней ярмаркой. Уже много лет, он и не помнил — сколько, он отвечал за разнообразную подготовку к ежегодному приезду чуть ли не половины населения известных стран.

В первые дни существования Люссанской ярмарки обитатели города с гордостью сами занимались приготовлениями. Но, по мере того как значение ярмарки возрастало и проходившие на ней турниры привлекали все больше значительных фигур из шести стран, в том числе — и не раз — королей и королев, жители города охотно проглотили гордость и попросили помощи у правителя Барбентайна. Оказавшись перед задачей выполнять такую важную, с большим количеством мелочей и страшно утомительную работу, как подготовка длящейся месяц ярмарки, граф поручил эту задачу Робану. Естественно. Как будто у него мало других дел.

Конечно, жители города помогали — как и следовало, учитывая то, сколько прибыли приносила осенняя ярмарка Люссану, — и граф выделял средства, на которые Робан нанимал себе в помощь двух смотрителей ярмарки и двух хранителей печатей. Робан тогда открыл для себя, что очень важно установить контроль за назначениями; это позволяет выбирать компетентных людей и не приходится работать с теми, кто назначен лишь за то, что кто-то перед ним в долгу.

В первый год подготовки к ярмарке он также выбрал командира из коранов Барбентайна и поручил ему отобрать под свое начало сто приставов для поддержания порядка на ярмарке от восхода до заката. По ночам следить за порядком не имело смысла. Гарантия правителя — а теперь правительницы — обеспечивать безопасность в Люссане и на дорогах, ведущих к ярмарке, действовала только до захода солнца. Ни один правитель шести стран не мог бы реально обеспечить безопасность после наступления темноты, хотя много лет назад Робану пришла в голову мысль потратить часть денег на освещение трех главных улиц Люссана на время ярмарки.

Подобные мелкие штрихи и сделали Люссанскую ярмарку самой знаменитой и наиболее посещаемой во всех шести странах. Несмотря на все неприятности и хроническое чувство перегрузки, Робан этим гордился; он всегда чувствовал, что свое дело надо делать хорошо, иначе вообще нет смысла его делать. Отчасти в этом и заключалась его проблема, конечно; поэтому на него сваливалось столько работы. У него был еще один источник личной гордости: он знал — и был уверен, что граф, а сейчас графиня, тоже знают, — что в Барбентайне, во всей Арбонне, просто не нашлось бы никого другого, кто смог бы так хорошо справиться со всеми мелочами.

Сборщики налогов на ярмарке напрямую подчинялись ему — налоги, которыми облагались все товары, вывозимые из Люссана, попадали прямо в сундуки графини. Но горожане отвечали за назначение и оплату инспекторов, нотариусов, писарей, клерков и курьеров. Они также посылали собственных гонцов в деревни по стране в сезон уборки урожая, чтобы напомнить фермерам и крестьянам Арбонны — как будто кто-то нуждался в напоминаниях, — что приближается осенняя ярмарка, с ее кукольными представлениями и выступлениями животных, ее танцорами и певцами, глотателями горящих углей и фокусниками, заставляющими исчезать голубей, с разносчиками, торгующими безделушками, игрушками, гончарными изделиями и целебными средствами от всех болезней, от бесплодия до несварения желудка. И, конечно, там были женщины, которые собирались в Люссан со всех уголков известного мира и которых можно было купить в комнатах таверны на час или на ночь.

Робан был рад доверить надзор за подобными вещами горожанам; его заботой были те, кто приезжал с более нужными товарами для обмена, через горы или по воде в Тавернель, а потом вверх по дороге, идущей высоко над рекой. Фактически купцы приезжали отовсюду, привозили шелк, шерсть и дерево, снадобья, благовония и сногсшибательно дорогие пряности с востока, кинжалы из Аримонды, мечи и доспехи из кузниц Ауленсбурга, большие луки из Валенсы, резные иконы Коранноса из Гораута, золотые и серебряные украшения из Портеццы, валенсанские ткани и сыры, вино и оливки и оливковое масло с юга самой Арбонны. На Люссанской ярмарке можно было купить практически все, что угодно, увидеть людей из всех известных стран и, взяв в таверне кувшин пива, послушать истории морских капитанов, ходивших по далеким морям на юге, за пределами известного мира.

Можно было также услышать в частных домах, в комнатах за закрытыми от солнца ставнями и освещенными по ночам свечами, которые скрывали принцев и крупных купцов от слишком пристальных взоров, дискуссии, от которых зависело течение событий в шести странах на следующий год.

Люссанская ярмарка всегда была последней в году перед тем, как зима закроет дороги и перевалы. Это была последняя возможность обсудить дела при личной встрече перед долгими месяцами зимы. Робан по опыту знал: именно то, что происходит за этими мрачными, резными дверями, и становится самым важным итогом каждой ярмарки.

В этом году — в особенности — так и было, возможно, больше, чем в любом другом на его памяти, так как Иерсенский договор между Гораутом и Валенсой радикально изменил долго сохранявшееся равновесие сил в шести странах и у Арбонны были особые причины взвешивать последствия и опасаться их.

Поэтому неудивительно, что, когда вечно занятый и хронически озабоченный канцлер Арбонны узнал, что кузен герцога Бертрана Валери просит срочной аудиенции у графини и у него самого, он сделал вывод, с мрачной уверенностью прирожденного пессимиста, что известия, которые он сейчас получит, не успокоят его взвинченные нервы.

Конечно, так и оказалось. Робан в ужасе стоял рядом с креслом графини в ее маленькой личной комнатке позади зала приемов и слушал, как Валери Талаирский хладнокровно рассказывает о покушении на жизнь сомнительного гораутского корана, ответном убийстве двух портезийцев из Андории и о заключительной казни третьего — кузена самого Борсиарда и, весьма вероятно, его фаворита. Валери предусмотрительно избавил их от подробностей. Напряженность, которая должна возникнуть после всех этих событий, быстро прикинул Робан, может сорвать проведение ярмарки еще до ее начала. Вероятно также, она уложит его в постель на сутки с приступом невыносимой головной боли.

Ему иногда казалось, что он провел всю свою взрослую жизнь здесь, в Барбентайне, вместе с графом, а теперь с графиней, в попытках уладить кризисы, порожденные действиями беспокойных, своенравных сеньоров Арбонны. Робан и сам был арбоннцем, конечно, родившемся в семье мелкого сеньора в замке Во, но его рано посвятили Коранносу как младшего сына, а затем Гибор Четвертый выдернул его из храма бога. Тогда у него еще не росла борода, но он уже проявлял большие способности к счету и письму.

Он приехал в Барбентайн и быстро поднялся в иерархии двора Гибора до должности канцлера. Во время его назначения большой упор делался на его юношеские связи со служителями бога — граф тщательно соблюдал политическое равновесие. Это было так давно, что Робан сомневался, помнит ли кто-нибудь еще об этом. Немногие возражали против этого поспешного восхождения даже среди честолюбивых придворных. Даже в юности в манерах Робана была некая убедительная серьезность. Он пользовался доверием. Он заслужил доверие, часто думал он; если бы только к нему чаще прислушивались в этой стране мужчин с горячей кровью и женщин, которые больше любят музыку, чем упорядоченное правление.

Музыка прекрасна, думал Робан. Он получал удовольствие от выступлений трубадуров и жонглеров, когда имел возможность послушать их. Он даже сам написал несколько стихотворений давным-давно, когда официально ухаживал за женщиной, на которой граф предложил ему жениться. Он плохо запоминал мелодии и слова — вероятно, это к лучшему. Робан всегда считал, что есть пределы того, куда может унести тебя музыка, или, правильнее сказать, есть такие государственные дела, когда необходимо оставить в стороне романтичные напевы трубадуров и быть безжалостно практичным. Робан был человеком практичным, по его собственной оценке. Он знал, к каким последствиям приведут определенные действия. Он сознавал, что Бертран де Талаир тоже знает это, возможно, даже лучше него, но что в большинстве случаев герцогу просто наплевать. Так обстоят дела здесь, в Арбонне, мрачно думал канцлер. Свидетельство тому то, что случилось два дня назад на горной дороге у реки.

Не возникало вопроса по поводу того, что наказание было заслуженным, что-то надо было сделать. Андориан — а уже сообщили, что несколько андориан также прибыли сегодня в город, покрытые пылью и на взмыленных конях, — привел в ярость скорый суд герцога де Талаира у дороги. Сеньоров не казнят, как простых воров. Бертран даже приказал заклеймить этого человека; Робан вздрогнул, когда Валери упомянул об этом, и отвернулся, тщетно пытаясь скрыть свою реакцию. Он пытался замаскировать это движение приступом кашля, но подозревал, что графиня разгадала его уловку.

Ему редко удавалось что-либо скрыть от графини. Он влюбился в нее с первого взгляда сорок лет назад. И все еще любил ее. Он был почти уверен, что этого, по крайней мере, она не знает, — но это была одна из тех вещей, которые оправдывали Робана из Во в собственных глазах. Он был мужчиной, который любил только одну женщину и любил практически всю жизнь, несмотря на женитьбу и рождение детей, несмотря на огромную разницу в их ранге. Он готов был умереть, продолжая любить ее. Он даже не думал больше об этом, хотя в молодости он проводил бессонные ночи, полные вздохов, на узкой кровати. Но теперь, через сорок лет, это была просто данность, факт, на котором основывалось все остальное в его жизни.

Стоя в комнате за залом приемов, он сделал спокойное лицо, привычным жестом разгладил рукой грудь дублета и снова повернулся к кузену Бертрана. Валери доказывал, спокойно и рассудительно приводя аргументы, что дворянину нельзя позволять нарушать перемирие покушением на убийство на дороге и безмятежно ожидать, что выкуп выручит его из любых неприятностей. Весьма компетентный кузен Бертрана — собственно говоря, Робану он нравился — также отметил, что своими решительными действиями Бертран поддержал авторитет графини, оставляя ей в то же время возможность наказать его и умиротворить Андорию, если она пожелает.

Робан, увидев здесь слабый проблеск надежды, быстро перебрал в уме возможности и попытался перебить его. Но безуспешно. Сам Бертран рекомендует, невозмутимо продолжал Валери, не переводя дыхания, чтобы они не вздумали этого делать. Робан закрыл глаза. Он в этот момент понял, что у него начинается очередной приступ головной боли.

Доверие к графине как к женщине, правящей Арбонной, сурово произнес Валери де Талаир, требует, чтобы все увидели, что она действует так же решительно, как, скажем, Йорг Гётцландский в подобной же ситуации. Борсиарда д'Андория следует не допустить на ярмарку, таково предложение Бертрана. Естественно, с горечью подумал Робан: канцлер поражался, что о подобных вещах мог думать и говорить и небрежно предлагать их человек, во всем остальном вполне разумный.

— Гётцланду не грозит реальная возможность вторжения в следующем году, — напрямик ответил он Валери, наконец улучив момент, чтобы заговорить. — Графине надо думать о делах, выходящих за рамки протокола торговых ярмарок. Сейчас неудачное время — очень неудачное время — для оскорбления такого важного человека, как Борсиард д'Андория.

— И вы бы позволили ему выкупить жизнь того человека? Позволили бы ему гулять по Люссану с новой женой на ярмарке и в этом замке после попытки совершить убийство на наших дорогах? А что, если бы гораутский коран погиб? Что тогда?

— Его смерть могла все упростить, — ответил Робан слишком поспешно. Это было для него больным вопросом. — Ты знаешь, что я думаю об этом безумном предложении эна Бертрана.

— Это предложила моя дочь, — произнесла графиня, заговорившая в первый раз. Плохой знак, что ее первые слова произнесены, чтобы его поправить. — Бертран согласился с предложением Беатрисы. Я тоже согласилась. Ты возражал, приводил свои доводы, и я сообщила тебе о своем решении. Не будь занудой, Робан. Я знаю, что тебя волнует, но не вижу, как мы можем поступить иначе, чем поступил Бертран. Я собираюсь изгнать Борсиарда д'Андория с ярмарки. — Граф, ее супруг, тоже был таким, на удивление таким же: крайне важные решения принимались с быстротой, которая ошеломляла Робана.

— Мы за это поплатимся, — сказал он, чувствуя, как его лицо принимает тот розовый оттенок, который вызван возбуждением. — Д'Андория в следующем году будет финансировать Гораут.

Валери Талаирский безразлично пожал плечами.

— Они не нуждаются в финансировании, господин канцлер. С теми деньгами, которые они получили от Валенсы по условиям Иерсенского договора, у них средств более чем достаточно. Вспомните, сколько они заплатили за то, чтобы убили Бертрана. Неужели это поступок того, кому не хватает золота?

— Во время войны золота всегда не хватает, — мрачно ответил Робан. У него имелись тайные сведения о точных суммах, выплаченных Валенсой или еще причитающихся Горауту по условиям договора. Эти цифры приводили его в ужас.

— Кстати, — сказала графиня другим тоном, который с тревогой узнал Робан. — Наверное, Дауфриди Валенсийскому отчаянно нужны сейчас деньги, ведь он заплатил гораутцам так много за земли, которые они ему уступили.

— Смею полагать, у него должны возникнуть некоторые проблемы, — осторожно ответил Робан. Он давно понял, что всегда разумнее проявить осторожность, когда слышишь этот тон. Обычно он означал, что ему собираются предложить какой-то план. И обычно эти планы заставляли его очень нервничать. У него сильнее разболелась голова.

Он заметил, как улыбнулся Валери, еще до того, как тот успел прикрыть рот ладонью. Мужчины Талаира так умны, что это почти несправедливо.

— Надо будет поговорить об этом, — пробормотала графиня. — У меня и правда есть идея.

Робан понятия не имел, о чем она; и его задевало то, что Валери, по-видимому, это знает. Он вечно оказывался в унизительном положении человека, которому оставляют заниматься деталями и мелочами; его окружали люди, мысли которых, быстрые как ртуть, без усилий мчались по путям, для него недоступным.

Графиня в упор смотрела на Валери; она тоже заметила его улыбку.

— Я хочу сказать, если Бертран не придумал то же самое задолго до меня. — Ее тон был далеко не таким суровым, каким, по мнению Робана, ему следовало быть.

Это ее слабость, подумал он уже не в первый раз: она слишком любит своих галантных, безответственных дворян и поэтому не может ими править должным образом. А Бертран де Талаир среди всех был особым случаем.

— Уверен, — любезно ответил Валери, — что все свои мысли по поводу Валенсы Бертран изложит вам, как только приедет. Полагаю, нам следует ожидать его к концу дня.

— Я скорее думаю, — сухо заметила Синь де Барбентайн, — что он вместо этого согласится поставить меня в известность о тех мерах, которые он уже принял. Точно так, как он поступил с теми стихами, которые чуть не погубили его этим летом. Между прочим, — она повернулась к Робану, — это важно: я хочу, чтобы стражники Барбентайна следовали за герцогом Талаирским, куда бы он ни пошел во время ярмарки в течение этого месяца. Не в знак пренебрежения к его собственным коранам, но всякий, кто строит планы против него, должен убедиться, что мы за ним наблюдаем. — Робан кивнул головой. Это разумно; он любил, когда она отдавала ему разумные приказы.

— Рюдель Коррезе едет вместе с Делонги, — небрежным тоном заметил Валери, словно невзначай. — Они были все в одной компании с Андорией.

— Чудесно, — запальчиво воскликнула графиня. Робан получил удовольствие при виде того, как она гневается на кого-то другого, хотя кузен Бертрана был совсем не подходящей целью. — Мне его тоже не пустить на ярмарку? Проведем эту неделю, восстанавливая против себя все знатные семьи Портеццы? — Синь де Барбентайн редко выходила из себя, но Робан чувствовал, что именно это сейчас происходит. Его порадовало то, что она понимает и разделяет его беспокойство. Он снова разгладил дублет.

Валери покачал головой.

— Блэз де Гарсенк говорит, что этот человек здесь ничего не сделает. Что Коррезе слишком осторожны, чтобы рисковать своими доходами, нарушая перемирие. Он считает, что Рюдель, вероятно, все равно разорвал контракт.

— Почему он так думает? — с беспокойством спросил Робан. — Никто из этой семьи не пожертвует двумястами пятьюдесятью тысячами золотом.

Валери сделал виноватое лицо.

— Я подумал о том же, господин канцлер. Но Блэз мне сказал, что очень хорошо знает Рюделя Коррезе. Он не видит опасности с его стороны сейчас.

— Мы настолько доверяем этому корану из Гораута, а?

— Хватит, Робан! — Он осознал свою ошибку, как только она заговорила. Зревший в ней гнев внезапно обрушился на него. Всегда так случалось, словно он был безопасной мишенью. И это правда, с грустью подумал он. Это правда уже много десятков лет. Когда-то он спрашивал себя, знает ли его жена, как он относится к графине, и если знает, трогает ли ее это. Он уже давно не думал о таких вещах.

— Мы не пойдем опять по этому пути, — сурово произнесла Синь. — Этот человек — не просто коран из Гораута. Он — сын Гальберта де Гарсенка, и если у нас есть хоть какая-то надежда вызвать раскол в Горауте, то она в этом человеке. Если он нас предаст, я перед смертью признаю, что ты был прав. Этого достаточно, Робан? Это тебя устроит?

Канцлер с трудом сглотнул. Он всегда так себя чувствовал, когда она набрасывалась на него. Когда он был моложе, то иногда даже плакал за закрытыми дверями своих апартаментов после разговора с ней. Теперь он уже этого не делал, но иногда ему хотелось. Ужасное признание, подумал канцлер, для человека его возраста и положения. Он спросил себя, если бы она знала о его головных болях, проявила бы она больше сочувствия, может быть, немного доброты? Если бы он ей о них сказал.

Синь не могла припомнить, чтобы Робан когда-либо был таким утомительно упрямым при жизни Гибора. Но, с другой стороны, тогда ей не приходилось так часто иметь с ним дело; он был просто умелым администратором на заднем плане, а Гибор был не из тех правителей, советники которых могли настаивать на своем несогласии. Похоже, она слишком зависит от Робана; возможно, он чувствует, что она слаба и нуждается в том, чтобы теперь он стал сильнее. Она не знала наверняка, она не слишком много размышляла об этом. Он был рядом, он всегда был рядом, и она знала, что ему можно доверять, что порученное ему дело будет сделано хорошо, если это вообще возможно. Сегодня он выглядел слегка раскрасневшимся, и под глазами у него появились круги. У нее мелькнула мысль поинтересоваться, когда она смотрела, как он привычным жестом разглаживает грудь своего безупречного дублета, не перегружен ли он работой — обычная судьба ответственных мужчин.

Собственного говоря, она и сама не чувствовала себя особенно сильной в данный момент, но никто не должен был это видеть или догадываться об этом, даже Робан, даже Валери.

— Вызови Борсиарда д'Андория в Люссан, — приказала она канцлеру. — Я дам ему аудиенцию здесь. Я не стану прогонять его указом или декретом. Он услышит это от меня в моем замке.

Это и произошло позднее в тот же день. Борсиард ворвался в зал приемов в страшном гневе и продемонстрировал крайне неприятные манеры. Он требовал осуждения и смерти Бертрана де Талаира за убийство трех сеньоров Андории. Он действительно считал, что она с ним согласится, поняла Синь. Он рассматривал ее как женщину, женщину, которую он может запугать своей яростью и заставить сделать то, чего он хочет.

Осознав это, она почувствовала холодный гнев, необходимый ей для того, чтобы обуздать портезийца. И ей это удалось. В прошлом она справлялась с мужчинами покрепче его. Как только она начала говорить, медленно и ее отмеренные слова, подобно камням, начали падать в тишине зала, вся бравада Борсиарда куда-то испарилась.

— Забери своих людей и товары и уезжай, — сказала она, обращаясь к нему с древнего трона правителей Арбонны. — Тебе не разрешат торговать и заключать сделки на ярмарке, законы которой ты так возмутительно нарушил. Люди, которых убили, должным образом наказаны герцогом Талаирским, который в данном случае действовал от нашего имени, как и все сеньоры Арбонны. В чем бы ни заключалась твоя вражда с Блэзом де Гарсенком Гораутским — а она нас ничуть не интересует, — дороги, ведущие на Люссанскую ярмарку не место, чтобы разбираться с ней. Вот это нас действительно интересует. Тебя не тронут, когда ты покинешь Арбонну. Мы даже выделим отряд наших людей, которые проводят тебя до границы с Портеццой… а может быть, ты пожелаешь отправиться куда-нибудь в другое место?

Этому ее научил Гибор; самой поднимать вопрос, отбирать инициативу у другого. И словно по подсказке смуглое красивое лицо Борсиарда д'Андория исказила злобная гримаса.

— Действительно, пожелаю, — ответил он. — Есть дела, которыми мне надо заняться в Горауте. Отсюда я поеду на север.

— Мы не сомневаемся, что тебя охотно примут при дворе короля Адемара, — хладнокровно произнесла Синь. Ни один мужчина не выбьет ее из колеи, каким бы богатым он ни был, чего бы ни опасался Робан. Он слишком предсказуем. Интересно, как долго продлится его брак. Она позволила себе улыбнуться; она знала, как превратить улыбку в оружие при необходимости. — Мы лишь надеемся, что госпоже твоей супруге не покажется в Горауте холодно и скучно, когда зима придет на север, — тихо сказала она. — Если она предпочтет уехать домой, мы будем рады предложить ей провожатых. Мы даже, — будто эта мысль только что пришла ей в голову, — были бы рады, если бы она осталась у нас при дворе, если ты согласишься уехать на север без нее. Мы уверены, что нашли бы способы развлечь ее. Было бы несправедливо лишать даму удовольствия посетить ярмарку из-за проступка супруга. Мы в Арбонне так не поступаем.

В ту же ночь, лежа в постели, она гадала, не предстоит ли ей пожалеть о том, что она рассердилась и результатом стало это последнее приглашение. Присутствие Люсианны Делонги — почти невозможно думать о ней под другой фамилией, несмотря на ее замужества, — в Барбентайне и Люссане в этом месяце могло стать причиной многих неловких ситуаций. С другой стороны, если бы эта женщина захотела остаться на ярмарке, она могла бы просто присоединиться к людям своего отца. Это приглашение выглядело попыткой проконтролировать то, чему и так невозможно помешать. Синь надеялась, что его так и воспримут в любом случае. И ей лично было любопытно еще раз встретиться с этой женщиной. В последний раз Люсиана Делонги была в Барбентайне шесть или семь лет назад, перед первой свадьбой. Ее отец представил ее графу и графине. Она был умна, как все члены ее семьи, уже тогда красива, наблюдательна, очень молода. За эти годы с ней, очевидно, многое произошло.

«Может быть, интересно увидеть, что именно. Но позднее», — подумала Синь. В данный момент ей никого не хотелось видеть. Она рано отправилась спать, предоставив Робану и смотрителям ярмарки проследить за выполнением ее приказов в отношении Андории. Она сомневалась, что возникнут сложности; у Борсиарда было слишком мало коранов, они находились далеко от дома, и мало вероятно, что он поставит себя в неловкое положение, заставляя с шумом насильственно выдворить его из Люссана. Однако вполне вероятно, что он отправится на север, в Гораут, как мрачно предсказывал Робан. В подобных вещах канцлер обычно оказывался прав. Труднее догадаться, что Борсиард будет там делать. Но последствия ясны всем: без Андории у Арбонны станет одним источником финансирования и одним союзником меньше; если война все-таки начнется, и возможно, одним войском противника на поле боя больше, если Горауту оно потребуется.

Синь вздохнула в темноте своей спальни. Она понимала, что Бертран поступил правильно, что он облегчил ей задачу, взяв на себя это бремя. Ей бы только хотелось… ей бы только хотелось, чтобы он не попадал всегда в такое положение, когда его правильные поступки приносят им всем столько неприятностей.

Но сейчас ей хотелось лишь одного — отдохнуть. Иногда бремя ее забот становились легче, по ночам, в объятиях сна. Ей не всегда легко было добраться до них, но когда удавалось, то сны ее почти всегда были благостными, утешающими. Она гуляла по садам замка или вместе с Гибором, снова молодым, на том лугу, который любила, под акведуком Древних неподалеку от Карензу. Иногда с ними гуляли их четверо детей: умница Беатриса с блестящими волосами, мальчики — Гибор, нетерпеливый и склонный к приключениям, Пирс, осторожный, держащийся немного в стороне, — и еще Аэлис, идущая вслед за ними по зеленой-зеленой траве. Аэлис в материнских снах всегда выглядела старше остальных, хотя была самым младшим ребенком. Она являлась во сне такой, какой была в год свой смерти, расцветающей поздней, яркой красотой.

В ту ночь Синь тянулась ко сну, как женщина тянется к последнему в своей жизни нежному возлюбленному. Дневные тревоги еще навалятся на нее утром, и новые заботы присоединятся к ним, новые опасности с севера… Сегодня она жаждала снов.

Но в них ей было отказано.

Стук в наружную дверь ее покоев прозвучал так тихо, что она даже не услышала бы его, если бы действительно спала. Одна из девушек в прихожей, однако, его услышала. Бриссо, старшая из двоих, в тревоге остановилась на пороге спальни Синь, похожая на призрак в белой ночной сорочке.

— Посмотри, кто это, — сказала графиня, хотя в такой час это мог быть только один человек.

Робан ждал в соседней комнате, пока она накинет халат. Она вышла к нему; она не любила принимать мужчин или заниматься государственными делами в спальне. Он все еще не снял дублет, в котором был раньше. Синь поняла, испытав некоторый шок, что он даже еще не ложился. Было очень поздно, и канцлер плохо выглядел. Щеки у него ввалились, а при свете свечей, которые поспешно зажигали девушки, глаза выглядели глубоко запавшими. Он кажется старше своих лет, внезапно подумала она: он износился на службе у них, у нее и Гибора. Интересно, подумала она, считает ли он, что стоило платить такую цену за свои труды. Она впервые спросила себя, что он в действительности думает о них обоих. Или о ней самой. Гибор мертв; о мертвых думают только хорошее. Она осознала, что не знает мнения о себе своего канцлера. Легкомысленная, решила она; вероятно, он пришел к выводу, что она легкомысленная и импульсивная и нуждается в крепкой руке наставника. Это могло быть ответом на вопрос, заданный ею себе еще днем: почему он так настаивает на своем мнении в последнее время. Но он и правда выглядит неважно.

— Сядь, — предложила она. — Прежде чем начнешь, сядь. Бриссо, бутылку сидра для канцлера.

Она думала, что Робан откажется от стула, но он сел; это лишь усилило ее беспокойство. Заставляя себя быть терпеливой, она ждала, сидя напротив него, пока принесли сидр и поставили на стол. Потом она снова ждала, пока он выпьет.

— Рассказывай, — наконец произнесла она.

— Госпожа, в начале ночи мне принесли записку из храма Риан в городе, — сказал он странно слабым голосом. — Подразумевается, что ее написало некое лицо, которого не могло быть в Люссане; оно просит у тебя аудиенции и… и убежища.

— И что?

— Поэтому я отправился в город сам, посмотреть, действительно ли это настоящее послание. Боюсь, оно настоящее, госпожа. И боюсь, мы стоим перед лицом еще более серьезного кризиса, по сравнению с которым дело Андории кажется пустяком.

— Кто это? Кто в городе?

— Уже не в городе. У меня не было выбора, госпожа, мне пришлось привезти ее в замок, пока никто не узнал, что она здесь и что происходит. — Канцлер прерывисто вздохнул. — Графиня, по-видимому, госпожа Розала де Гарсенк из Гораута оставила своего супруга герцога без его ведома. Она ищет у нас убежища. Сейчас она в Барбентайне, и, госпожа, хотя я не эксперт в этих делах, мне кажется, у нее вот-вот начнутся роды, может быть, уже начались в этот самый момент.

Кадар де Саварик, которому с таким вызовом дали имя отца его матери и фамилию семьи, пришел в этот мир в замке Барбентайн незадолго до рассвета в ту же ночь.

Он преждевременно появился на свет из-за трудного путешествия его матери через горы в Арбонну. Но тем не менее он родился крепким и розовым и издал громкий крик, который его измученной матери показался торжествующим, когда жрицы Риан, поспешно вызванные в замок, вытянули его из ее лона и перерезали пуповину.

Они совершили обряд омовения в молоке, согретом на огне, как подобает поступать с младенцем знатного рода, и старшая из двух жриц ловко запеленала его в голубой шелк перед тем, как передать графине Арбоннской. Та находилась в этой комнате все долгие часы, пока Розала рожала. Синь де Барбентайн, седовласая, с тонкими голубыми венами на бледной, без малейшего изъяна коже, держала на руках младенца и смотрела на него с выражением, которое было не совсем понятно Розале, но которое тем не менее вернуло ей спокойствие и уверенность. Через несколько мгновений Синь подошла к кровати и бережно положила новорожденного на руки его матери.

Розала не ожидала бережного отношения. Она не знала, чего ожидать. Только поняла, когда Гальберт де Гарсенк ускакал от нее неделю назад, что она отправится на юг, если сможет туда добраться. Дальше этого она не имела ясных планов.

Поездка на ярмарку в Люссан дала ей шанс. Гарсенк стоял недалеко от главной дороги, которая поднималась к горному перевалу, и каждый день Розана видела небольшие отряды коранов и торговцев, проходящих мимо их земель. Они часто останавливались помолиться в часовне, или заглянуть по делам в замок, или в деревню ниже по склону.

Через два дня после визита свекра Розала написала мужу записку, в которой сообщила, что отправляется на север в поместье своей семьи, чтобы там ждать рождения ребенка. Она видела сон, солгала Розала, ужасный кошмар, предупреждение. Слишком много младенцев и женщин умерло во время родов в замке Гарсенк, писала она Ранальду. Она боится за ребенка. Ей будет спокойнее дома, в Саварике. Она надеется, что он ее поймет. Надеется, что он приедет к ней туда, когда позволят государственные дела. И подписалась своим именем.

Она покинула замок никем не замеченная через задние ворота в ту же ночь. Ее любимый конь стоял в конюшне коранов за стенами, чтобы его можно было прогуливать, пока она не в состоянии ездить верхом. В конюшне не оказалось сторожей — у кого хватит безрассудства навлечь на себя гнев Гарсенков, приблизившись к их лошадям? Она неуклюже взгромоздилась в седло и уехала, сидя боком в седле, при свете двух лун. Ландшафт ночью выглядел одновременно прекрасным и пугающим, ребенок был крупным и тяжелым у нее в животе. У нее еле теплилась надежда, слабая, как свет звезд рядом с яркой Бидонной, добраться до места назначения.

Та ночь была единственной, когда она еще могла ехать на коне. Нехотя, с подлинной грустью она оставила коня у маленькой деревушки перед рассветом и пошла пешком назад, к дороге. На восходе солнца, медленно шагая, голодная и очень уставшая, она подошла к лагерю каких-то странствующих артистов. Две женщины купались в речке, когда она приблизилась к ним. Они заахали, увидев ее состояние. Она назвалась первым пришедшим ей в голову именем и сказала им, что направляется в Арбонну в поисках помощи во время родов. Два новорожденных уже умерло при рождении, солгала она, завела руку назад и сделала знак, отводящий беду. Она готова сделать все, что угодно, чтобы спасти этого ребенка, сказала она.

Последнее было правдой. Чистой правдой.

Женщины тоже сделали знак, отводящий беду, когда она им намекнула, что готова прибегнуть к помощи магии, но радушно пригласили ее в свою компанию, направлявшуюся на юг. Розала ехала через горы в раскачивающемся тряском фургоне вместе с двумя вороватыми серыми обезьянами, говорящей птицей с северных болот, гадюкой в корзинке и словоохотливым дрессировщиком животных со странными синими зубами. Яд, объяснил он, его укусила эта самая гадюка перед тем, как ее лишили зубов. Он кормил ее мышами и маленькими ящерками, которых сам ловил. Каждый раз, когда колесо фургона попадало в дорожную колею, а их было много, пока они ехали через перевал, Розала с тревогой бросала взгляд на корзинку, чтобы убедиться, что запор цел. Медведь и горный кот, слава богу, ехали в другом фургоне, позади них.

Она старалась говорить как можно меньше, чтобы не демонстрировать свой акцент, который мог ее выдать. Это было не так уж трудно с Отоном в фургоне: он был из тех мужчин, которые зачахли бы, если бы лишились голоса. Он был добр к ней, приносил суп и хлеб от общего костра в обед. Она привыкла к монотонному журчанию его голоса и бесконечно повторяющимся историям о прошлых путешествиях за те три неспешных дня, которые им понадобились, чтобы добраться из Гораута через вершину перевала и спуститься в Арбонну. Ей начало казаться, что она всегда жила вместе с этими людьми, ехала в этом фургоне, что замок Гарсенк был сном, местом из жизни другой женщины.

На четвертое утро Розала приподняла клапан фургона и вышла наружу как раз в тот момент, когда солнце вставало над холмами на востоке. Она посмотрела на юг, на совершенно не знакомый ей ландшафт и увидела реку, ярко-синюю в утреннем свете, медленно текущую рядом с дорогой. Вдалеке сверкали едва различимые на фоне солнечного сияния башни.

— Это Барбентайн, — со знающим видом объяснил Отон позади нее. Она бросила взгляд через плечо и выдавила слабую улыбку. Он почесался в нескольких неделикатных местах, потянулся и застонал. — Это самый красивый замок, который я видел в жизни. Думаю, мы приедем туда сегодня к вечеру. Еще недавно там жил граф — ты о нем, может, слыхала — Гибор Третий, или, может, он был Четвертый. Громадный мужик, высокий, как дерево, в бою отчаянный… и в любви, как все они здесь, внизу. — Он похотливо захихикал, показывая синие зубы. — Все равно он был самым красивым мужчиной, которого я встречал. Его вдова теперь правит. Мне о ней почти ничего не известно. Говорят, она была хорошенькая, но сейчас она уже старая. — Отон зевнул, потом сплюнул в траву. — Мы все стареем, — произнес он и зашагал прочь, почесываясь, чтобы сделать утренние дела в кустах. Одна из обезьян пошла за ним.

Розала положила ладонь на живот и посмотрела вдоль яркой извилистой линии реки на юг. На скалах над ними росли кипарисы и сосны такой породы, какой она прежде не встречала. На террасах к западу от дороги раскинулись прославленные оливковые рощи Арбонны.

Она несколько мгновений любовалась ими, затем снова повернулась и посмотрела на далекие, сверкающие башни замка, где сейчас правила вдова Гибора Четвертого. «Женись на этой суке», — посоветовал ее муж Адемару Гораутскому не так давно. Отец Розалы однажды сказал, что в свое время графиня Арбоннская была самой прекрасной женщиной на свете. По крайней мере в этом его мнение совпадало с мнением дрессировщика Отона.

Розале не нужна была красота графини. Только доброта и определенное мужество, которое, как она понимала, подвергнется большому испытанию при ее появлении. Она теперь уже достаточно разбиралась в положении дел и не могла не знать, что означает ее прибытие в Барбентайн, ведь она носила возможного наследника Гарсенка — или преемника верховного старейшины Коранноса в Горауте. Но она искренне не видела другого выхода, кроме того чтобы отдать ребенка. А этот выход исключался.

Позже в тот же день, когда солнце высоко стояло в ясном сверкающем осеннем небе, она почувствовала первые схватки. Она скрывала их как могла, но в конце концов даже Отон заметил, и его нескончаемый поток слов постепенно иссяк. Он послал за женщинами, и они устроили ее поудобнее, насколько могли. Но им еще было далеко до Люссана. Фактически было уже за полночь к тому времени, как они высадили ее у храма Риан.

Это здоровый, складный малыш, думала Синь, удивленная тем, какое удовольствие ей доставляло держать его на руках. Учитывая все обстоятельства, ей не следовало испытывать других чувств, кроме глубочайшей тревоги за свой народ. Этот младенец и его мать представляли собой угрозу в чистом виде, они могли легко стать для Гораута предлогом начать войну. В соседней комнате Робан ходил взад-вперед, словно нетерпеливый отец, ожидающий наследника, но Синь знала, что причина его беспокойства совсем в другом. Он почти наверняка надеялся, что ребенок Розалы де Гарсенк окажется девочкой. Гораздо меньше шансов, что коранов Гораута натравят на них из-за девочки.

Но им не повезло. Явно и Риан, и Короннас оба приложили руку к разворачивающимся здесь событиям, а когда бог и богиня работают вместе, говорит старая пословица, людям остается только опуститься на колени и склонить голову. Синь, склонив голову, улыбнулась сверху младенцу, завернутому в пеленки голубого цвета, как и положено аристократу, и отнесла его к матери. Розала де Гарсенк при свечах выглядела очень бледной, а ее голубые глаза казались огромными на вытянувшемся лице, но выражение этих глаз было таким же решительным и бесстрашным, как и на протяжении всей ночи. Синь восхищалась ею. Она выслушала ее историю в темноте ночи, рассказанную урывками, между родовыми схватками: причину этого побега, мольбу о предоставлении убежища.

В такой просьбе она не могла отказать; даже Робан, надо отдать ему должное, привез эту женщину в Барбентайн. Вероятно, он будет отрицать это утром, но Синь была почти уверена, что ее канцлера тоже тронула история Розалы. Нечто большее, чем прагматизм, заставило его привести эту женщину в замок. Она поняла, что гордится им.

Она также сознавала, что это сочувствие, эта уступка человеческому порыву может их всех уничтожить. Розала, совершенно очевидно, тоже это понимала. В долгую ночь родов, хотя ее речь была почти бессвязной из-за боли, эта женщина тем не менее обнаружила большой ум. Ее мужество также было очевидным. Требуется смелость и кое-что еще, чтобы сопротивляться Гальберту де Гарсенку так, как сопротивлялась эта женщина.

— Твой ребенок здесь, госпожа, — мягко произнесла Синь у постели положенные слова. — Доставит ли матери удовольствие дать ему имя?

— Кадар, — ответила Розала, повысив голос, чтобы первые звуки имени ясно услышал мир, в который вошел ребенок. — Его имя — Кадар де Саварик. — Она протянула руки, и Синь положила в них ребенка.

В этом был новый вызов, как поняла графиня, почти провокация. Она была рада, что Робан этого не слышит; канцлеру хватит ударов для одного дня. Она сама чувствовала себя старой и измученной под грузом этой ночи и всех прожитых лет. Время музыки и смеха здесь, в Барбентайне, казалось бесконечно далеким, сном, фантазией трубадура, а не частью ее собственной жизни.

— У него есть отец. — Она чувствовала, что должна это сказать. — Ты предпочитаешь отстранить его? Что, если его отец захочет признать сына, несмотря ни на что, предложить защиту? Не станет ли это имя для него преградой?

Эта женщина очень устала, и несправедливо так обременять ее, но это необходимо, пока имя не вышло за пределы этой комнаты. Розала посмотрела вверх своими ясными, голубыми глазами северянки и ответила:

— Если его отец решит прийти за ним и охранять его, я подумаю об этом еще раз. — В ее голосе прозвучала какая-то интонация, ударение на одном слове, и они пробудили в Синь новую тревогу, словно музыкальная нота, не вполне уловимая на слух, ощутимая, но не слышная.

Розала сказала:

— Ему понадобятся мужчина и женщина, которые защитили бы его перед богом и перед богиней тоже, если у вас в Арбонне существует такой ритуал.

— Существует. Заступники Риан и Коранноса. Мы здесь почитаем обоих, думаю, тебе это известно.

— Известно. Вы окажете честь моему сыну и мне и станете заступницей для Кадара? Или я прошу слишком много?

Это действительно было слишком много с многих точек зрения. Все опасности, которые этот ребенок навлекал на Арбонну, удваивались, если сама графиня будет так тесно с ним связана. Робан покраснел бы, так сильно он был бы возмущен.

— Я согласна, — ответила Синь, искренне растроганная, глядя на младенца. Она никогда не видела своего собственного внука, рожденного и потерянного зимней ночью много лет назад. Потерянного или мертвого, никто этого не знает, кроме Уртэ де Мираваля, а он не собирается рассказывать. Он никогда не расскажет. Время, воспоминания и потери, казалось, переплелись сегодня ночью, и все вызывало печаль. Она смотрела на светловолосую женщину и думала об Аэлис.

— Это ты окажешь мне честь.

Розала откинула одеяло и приложила младенца к груди. Слепо, повинуясь самому первому инстинкту из всех, он начал сосать. Синь почувствовала, что вот-вот расплачется. Это из-за бессонной ночи, сурово сказала она себе, но понимала, что это не так.

— А второй заступник? — спросила она. — Ты здесь знаешь кого-нибудь, кого хотела бы попросить?

В истории каждого человека, мужчины, женщины, ребенка, бывает следующий этап, точка, в которой то новое, что происходит, формирует то, что неотвратимо последует дальше. И именно такой момент наступил, когда Розала подняла взгляд, разметав по подушке светлые, влажные, растрепанные волосы, держа у груди сына, и сказала графине Арбоннской:

— Есть один человек, хотя, возможно, это еще одна самонадеянная просьба. Мой отец говорил, что, помимо всего прочего, он храбрый и честный человек, и, простите меня, я знаю, что он враг Гальберта де Гарсенка. Возможно, это не самая чистая причина, чтобы назвать его заступником в глазах Коранноса и Риан, но именно поэтому мой сын сейчас нуждается в заступнике. Герцог Талаирский находится в Люссане? Он сделает это для нас, как вы считаете?

Тут Синь в самом деле заплакала, а немного погодя, испугав саму себя, беспомощно рассмеялась сквозь слезы.

— Он здесь. И если я его попрошу, думаю, он согласится, — ответила она. В этой истории было уже так много переплетенных воспоминаний, так много отзвуков прошлого, а теперь появился еще один, так как Бертран тоже стал одним из ее участников.

Она взглянула в окно: первый намек на серый свет появился в небе на востоке. Тут ей кое-что пришло в голову, слишком поздно, еще одна нить в этой темной, сотканной временем ткани.

— Ты ведь знаешь, что брат твоего мужа находится у герцога Талаирского?

И тут она заметила, так как всю жизнь была наблюдательной, две вещи. Во-первых, эта женщина действительно об этом не знала и, во-вторых, это имеет для нее большое значение. Прежняя тревога Синь, подобно диссонансу с почти услышанной музыкой, вернулась к ней. У нее вдруг возник вопрос, несколько вопросов, но сейчас не время их задавать, и возможно, такое время никогда не наступит. Ей вдруг очень захотелось увидеть Беатрису. Жаль, что ее дочь не приехала в этом году на север на ярмарку, а решила остаться на острове Риан.

Розала де Гарсенк сказала, осторожно подбирая слова:

— Я пока не хотела бы видеть его. Не хотела бы, чтобы он знал, что я здесь. Это возможно?

— Не думаю, что он выдаст тебя или попытается отослать назад. Мы здесь теперь немного знаем Блэза.

Розала покачала головой.

— Не в этом дело. Я слишком запуталась в этой семье. Герцог ему скажет, что я здесь?

Синь покачала головой, скрывая растущее беспокойство.

— У Бертрана свои правила поведения с женщинами, и его нельзя назвать самым предсказуемым из людей, но он не предаст доверия.

Розала посмотрела на ребенка у своей груди, стараясь осмыслить то, что она только что узнала. Головка Кадара неожиданно оказалась густо поросшей волосами, они локонами и колечками падали на его лобик. При свечах они имели отчетливый каштановый оттенок, почти красноватый. Совсем как у отца, подумала она. Эта последняя информация не должна ее так удивлять: она слышала летом, что Блэз снова покинул Портеццу. Розала на секунду прикрыла глаза. Трудно справиться со столькими вещами сразу. Она смертельно устала.

Она подняла глаза на графиню.

— Я для вас очень большое бремя. Я знаю, что это так. Но я не видела другого выхода для ребенка. Спасибо, что позволили мне приехать сюда. Спасибо, что согласились стать заступницей. Можно попросить вас еще об одной услуге? Попросите герцога де Талаира сегодня утром стать заступником моего сына перед Коранносом и Риан от всех тех, кто захочет причинить ему вред.

В конце концов канцлер Робан сам с двумя своими коранами отправился искать эна Бертрана де Талаира. Герцога в собственной постели не оказалось, но канцлер проявил упорство и очень скоро нашел его, но, к сожалению, не одного. Последовала несколько неловкая сцена, но ничего настолько важного, чтобы повлиять на миссию Робана.

Они поскакали назад через опущенный мост к замку на острове в тот момент, когда солнце вставало за рекой, посылая свои лучи, словно благословение, в комнату, где лежала Розала. Бертран де Талаир вошел в эту комнату вместе с ярким утренним светом, кутаясь в свою обычную насмешливость, как в плащ, едва пряча иронический смех в глазах. Он сначала взглянул на графиню, а потом на лежащую женщину, и в последнюю очередь он посмотрел вниз, молча, на колыбель в ногах кровати и увидел спящего ребенка.

Он долго смотрел на него, и выражение его лица медленно менялось, потом он снова перевел взгляд на мать, лежащую на кровати. Жрицы Риан умыли ее и переодели в голубое шелковое платье и помогли привести в порядок волосы. Теперь ее волосы, длинные, золотистые в мягком солнечном свете, причесанные, рассыпались на подушке и одеяле. Ее глаза были такими же голубыми, как и у Бертрана.

— Мои поздравления, — официально произнес он. — У тебя красивый сын. Я желаю ему счастья на всю жизнь.

Она впитывала все, что видела: звонкий голос, шрам, изувеченное ухо, то, как изменилось его выразительное лицо, когда он отбросил свою иронию.

— Гальберт де Гарсенк, верховный старейшина Коранноса в Горауте, хотел бы забрать у меня этого ребенка, — сказал она без всякой преамбулы, серьезно. Голос ее звучал четко, она подготовила эти слова, пока ждала прихода герцога. Это было сказано прямо, без изящества, но она слишком устала, чтобы щеголять красноречием, ей едва удавалось выговорить то, что необходимо сказать.

— Меня об этом информировали, — серьезно ответил он.

— Боюсь, при данных обстоятельствах, роль заступника моего ребенка будет не только формальной.

— При данных обстоятельствах, полагаю, это будет так.

— Ты возьмешь это на себя?

— Да, — спокойно ответил он. И прибавил после паузы: — Я сам погибну прежде, чем тебе придется отдать ему этого ребенка.

Он увидел, как вспыхнули ее щеки, как часто она задышала, словно освободившись от необходимости жестко держать себя в руках.

— Благодарю, — прошептала она. Теперь у нее на глазах показались слезы — впервые за всю ночь, хотя он не мог этого знать. Она повернула голову и посмотрела на графиню: — Благодарю вас обоих. Теперь он в безопасности, насколько этот мир ему позволит. Думаю, теперь я могу отдохнуть.

Они увидели, как она закрыла глаза. Она уснула почти сразу, как только договорила. Стоя по обе стороны от кровати, Бертран и графиня обменялись долгим взглядом. Несколько минут оба молчали.

Наконец герцог улыбнулся. Синь более или менее ожидала этого и испытала почти облегчение, увидев эту улыбку, разрушившую тяжелую магию этой ночи.

— Это ты сделала. Не я, — сказал он. — Никогда меня не упрекай.

— Я не думала, что ты откажешь ребенку, — тихо ответила она. — Упреков не будет. Мы должны быть такими, какие мы есть, или превратимся в наших врагов. — Уже наступило утро. Она не спала всю ночь. Но не чувствовала усталости, уже не чувствовала. Она подошла к восточному окну и окинула взглядом остров, реку и красно-золотистые осенние цвета своей земли.

Стоящий в дверях канцлер Робан слышал слова, которыми они обменялись, и наблюдал, как графиня подошла и остановилась у окна. Она выглядела ужасно маленькой и хрупкой, прекрасной, словно фигурка из слоновой кости. Он хранил молчание, снова разглаживая грудь своей сорочки, вовсе в этом не нуждавшейся. Он размышлял не только о благородстве выраженных только что чувств, но и о быстро растущей вероятности того, что их завоюют и все они будут убиты к лету следующего года.

Во время ярмарки таверны в Люссане заполнены людьми, их очень много. Поэтому лишь неудачное стечение обстоятельств привело дрессировщика Отона в «Арку» поздно ночью после того, как он посетил три другие таверны, где начал получать свое обычное удовольствие от Люссанской ярмарки путем потребления жидкостей. Став еще более словоохотливым, чем обычно, Отон рассказывал за столом, где сидели и веселились вновь встретившиеся артисты, о необычной попутчице, которая ехала в его фургоне. Если человек, путешествующий вместе со змеей и обезьянами, называет попутчика необычным, это уже достаточно странно, и его рассказ привлек больше внимания, чем всегда.

— Со светлыми волосами и голубыми глазами, вот она какая, — заявил Отон, — и, вероятно, красивая, хотя это трудно разглядеть, учитывая ее… положение, если вы меня понимаете. — Он помолчал. Кто-то услужливо снова наполнил его стакан. — Не многие женщины выглядят наилучшим образом на сносях, по опыту знаю.

Кто-то отпустил похабную шутку, намекая на опыт Отона с обезьянами. Дрессировщик под общий хохот снова выпил, а затем продолжал с безмятежной настойчивостью рассказчика, привыкшего выступать в трудных условиях. Он не заметил троих мужчин за соседним столом, которые прекратили свою беседу и слушали то, что он говорит.

— Она пыталась сделать вид, будто она — жена фермера или кого-то в этом — роде, кузнеца, возчика, но легко было заметить, что она совсем не их таких. В свое время я посетил много замков и могу распознать знатную даму, если вы меня понимаете. — Остряк за его столом снова попытался пошутить, но на этот раз голос Отона его заглушил: — Мы высадили ее у храма богини, и готов биться об заклад, что у какого-нибудь сеньора из Гораута к этому времени уже родился младенец при содействии жриц Риан — ну, разве это не смешно?

Возможно, это и было бы смешно, если бы не было так близко к цели в ту осень. Все знали, какие напряженные отношения между Гораутом и Арбонной, и никто не хотел первым или слишком явно смеяться в таверне, полной незнакомых людей из многих стран. Разочарованный Отон умолк на несколько минут, потом начал с завидным оптимизмом новый пространный рассказ о своем последнем визите в Барбентайн. К тому времени он уже потерял слушателей и говорил в основном сам с собой.

Три человека за соседним столом не только больше не слушали, но расплатились и покинули «Арку».

Оказавшись на улице, расточительно освещенной фонарями во время ярмарки, трое коранов, которые по случайности прибыли из Гораута, а точнее, из замка Гарсенк, устроили спешное и взволнованное совещание.

Сначала они хотели тянуть соломинки, чтобы решить, кто из них поскачет назад, в Гарсенк, с новостью, которую они только что узнали. Это можно было проделать за два дня, если загнать лошадей. После недолгих споров они изменили свой план. Доставка этих известий могла быть связана с реальным риском или возможностью заработать — трудно сказать, когда имеешь дело с сеньорами Гораута, а особенно с де Гарсенками.

В конце концов, каждый из коранов решил отказаться от призов, которые им, возможно, удалось бы завоевать в общей схватке на турнире — это было главной причиной их приезда в Люссан, — и вместе с остальными скакать на север, чтобы доставить почти точное известие о том, что пропавшая жена герцога Ранальда в данный момент находится в Люссане. Они тщательно избегали даже между собой обсуждать возможные последствия. Они вернулись к себе в гостиницу, расплатились по счету, оседлали коней и поскакали.

К несчастью — и для дрессировщика Отона прежде всего, — один из этих троих внезапно натянул поводья прямо перед широко распахнутыми северными воротами Люссана и мрачно напомнил о чем-то двум другим коранам. Молча, явно потрясенные его словами, они обменялись испуганными взглядами, и каждый кивком выразил свое согласие с этими новыми выводами.

Им все-таки пришлось тянуть соломинки. Тот, которому в голову пришла эта тревожная мысль, вытащил короткую соломинку, и возможно, это было справедливо. Он распрощался с остальными двумя и смотрел, как они пустились в тяжелый путь обратно через горный перевал. В одиночестве он вернулся в свою гостиницу. Позже той же ночью он убил дрессировщика, всадив кинжал под ребра, когда последний в одиночестве свернул, пошатываясь, в переулок, чтобы облегчиться. Собственно говоря, убить его было легко, хотя это и не принесло убийце особого удовлетворения. Ни один правитель не может гарантировать безопасность после захода солнца даже во время ярмарки. Однако коран нарушил перемирие своим поступком, и ему очень не нравилось это делать, но его собственные предпочтения не имели большого значения в возникшей ситуации. Он вымыл клинок в плещущем фонтане и вернулся назад в «Арку» за еще одной флягой пива. После убийства он всегда чувствовал жажду.

Нельзя, сказал он раньше двум другим коранам у городских ворот, чтобы Ранальд де Гарсенк или, того хуже, сам верховный старейшина, задал им вопрос, почему этому болтливому старику позволили и дальше распространять лживую историю, которая может только навредить семье, которой трое коранов поклялись служить.

Однако многие за столом слышали, как Отон рассказывал свою историю, а слухи и сплетни были самым ходким товаром на любой ярмарке. К концу следующего дня по всему Люссану уже ходили слухи о том, что одна благородная дама из Гораута прибыла на юг, чтобы родить ребенка. Несколько человек слышали вторую историю, что саму графиню и герцога Талаирского видели вместе сначала в храме Риан, а затем в каменной часовне бога в Барбентайне сразу же после восхода солнца в то утро. Один умный человек упомянул об обрядах заступничества другому человеку. И этот слух тоже разнесся по всей ярмарке до наступления темноты.

Смерть Отона осталась практически незамеченной. Убийства среди путешественников были слишком обычным делом, чтобы их стоило обсуждать. Животных продали другому дрессировщику до окончания ярмарки. Одна из обезьян, к всеобщему удивлению, отказалась от еды и умерла.

Глава 11

— Вызов! — крикнул трубадур из Ауленсбурга.

Таверна была переполнена, он крикнул недостаточно громко, и только находящиеся рядом услышали. Большинство рассмеялось. Но этот человек, как увидела Лиссет, сидящая за соседним столом, собирался настоять на своем. Он неуверенно взобрался на свой стул, а потом на стол, вокруг которого вместе с ним сидело полдюжины других музыкантов из Гётцланда. Она видела, что он пьян в дым. Как и большинство посетителей «Сенала», к тому времени она сама выпила два-три стакана вина, чтобы отметить начало ярмарки. Журдайн и Реми после успешных летних турне, один в Аримонде, а другой по городам Портеццы, по очереди ставили всем выпивку и наперебой рассказывали друг другу истории о своем невероятном успехе.

Гётцландеры начали ритмично стучать своими тяжелыми флягами по деревянному столу. Этот стук был таким настойчивым, что заставил стихнуть какофонию звуков. Во время этой паузы трубадур на столе снова крикнул:

— Вызов!

— Чтоб ему пусто было! — проворчал Реми, который как раз рассказывал историю об одной ночи в Виалле, в Портецце, когда его песни исполняли на летнем общинном празднике, а он сидел за высоким столом с самыми знатными людьми города. Пел, разумеется, Аурелиан; иногда Лиссет все еще раздражало то, что ее долговязый, темноволосый друг отказывается подниматься выше в табели о рангах среди поэтов, чтобы не отказываться от роли жонглера и провести еще один сезон, отдавая свой изумительный голос Реми, чтобы тот еще больше прославился. «Дружба, — мягко ответил Аурелиан, когда она обвинила его в этом, и еще: — Мне нравится петь. Мне нравится петь песни Реми. Зачем я буду отказывать себе в этом удовольствии?» Затеять ссору с Аурелианом было крайне сложно.

— Вызов трубадурам Арбонны! — взревел гётцландер. На этот раз его ясно услышали в тишине таверны. Даже Реми обернулся, с застывшим выразительным лицом, и уставился на человека, угрожающе пошатывающегося на крышке стола.

— Сформулируй свой вызов, — сказал Алайн Руссетский, сидящий за их столом. — Пока не упал и не сломал шею. — В последнее время он стал гораздо более уверенным в себе, как отметила Лиссет. Она имела к этому некоторое отношение: их партнерство пользовалось успехом, сейчас они оба начали завоевывать признание.

— Не упаду, — ответил трубадур и тут же чуть не упал. Двое его приятелей поддержали его, подняв руки. В переполненной комнате стало совершенно тихо. Мужчина требовательно протянул вниз руку. Другой гётцландский музыкант услужливо протянул ему флягу. Трубадур сделал большой глоток, вытер усы тыльной стороной ладони и продекламировал:

— Хочу, чтобы вы показали, почему мы должны подражать Арбонне. В нашей музыке. Мы исполняем все ваши вещи в Ауленсбурге, есть певцы в Аримонде и Портецце. Мы исполняем все, что и вы сейчас. И не хуже вас! Пора выйти из вашей тени! — Он снова выпил, покачнулся и в тишине прибавил: — Особенно учитывая то, что вас здесь может и не оказаться через год!

Двум другим за столом хватило такта поморщиться при этих словах и стащить трубадура вниз, но слова уже прозвучали. Лиссет хотела рассердиться, но нашла в себе лишь печаль и страх, которые не оставляли ее со дня летнего солнцестояния. Не требовалось большого ума, чтобы заглянуть в будущее и испугаться.

За их столом сидело четыре трубадура, но она знала, что Аурелиан не станет предлагать собственную музыку. Он мог для них спеть. Реми и Журдайн переглянулись, а Алайн нервно прочистил горло. Лиссет уже собиралась предложить себя, но тут другой человек опередил ее.

— Я отвечу на этот вызов, если позволите. — Она знала этот голос, они все знали этот голос, но никто не видел, как в таверну вошел этот человек. Никто даже не говорил, что он в Люссане. Быстро оглянувшись, Лиссет увидела Рамира Талаирского с лютней в руках, который медленно шел вперед, осторожно пробираясь между столиками с людьми к центру зала.

Жонглеру Бертрана сейчас было по крайней мере шестьдесят лет. Давно миновали дни, когда Рамир носил свою лютню и арфу и песни Бертрана де Талаира по всем замкам и городам Арбонны и во все города и укрепления пяти других стран. Теперь он чаще всего оставался в Талаире, где у него были собственные комнаты и почетное место у очага в зале. Он даже не приезжал в Тавернель на праздник летнего солнцестояния в последние два года. Оба сезона среди молодых исполнителей возникали горячие обсуждения того, что скоро может наступить время для эна Бертрана выбрать нового жонглера. Для певца невозможно было представить более высокого положения; подобные фантазии порождали бессонницу на всю ночь или сновидения.

Лиссет смотрела на старого певца со смешанным чувством нежности и грусти. Она давно его не видела. Он действительно казался постаревшим, хрупким. Его круглое доброе лицо, покрытое отметинами после ветрянки, всегда было частью ее мира. Многое изменится, когда не станет Рамира, поняла она, глядя, как он шаркающими шагами идет вперед. Он не очень хорошо двигается, увидела она.

— Ну, в самом деле… — начал тихо Реми.

— Заткнись. — Аурелиан оборвал его с непривычной резкостью. На худом лице трубадура было странное выражение, когда он посмотрел на Реми.

Алайн встал со своего места и поспешил принести Рамиру табурет и подушку под ноги. С доброй улыбкой старый жонглер поблагодарил его. Трубадуры не имели обыкновения помогать жонглерам, но Рамир — дело другое. Отказавшись от протянутой руки Алайна, старик осторожно опустился на низкий табурет. Вытянул левую ногу с ясно слышным вздохом облегчения. Один из гётцландеров рассмеялся. У Рамира возникли какие-то сложности с завязками чехла лютни, и Лиссет увидела, как один аримондец по другую сторону от них за столом вежливо прикрыл рот ладонью, чтобы скрыть улыбку.

Рамир в конце концов достал инструмент из чехла и начал настраивать его. Лютня выглядела такой же старой, как он сам, но звук ее даже во время настройки был пронзительно чистым. Лиссет отдала бы что угодно за такой инструмент. Она оглядела таверну. Тишина стала напряженной, ее нарушал шепот и тихие голоса. Было так много народа, что трудно было пошевелиться. На верхнем балконе люди, столпившись у перил, смотрели вниз. У восточной стены на этом верхнем балконе Лиссет увидела, как пламя свечей играет на длинных черных волосах. Она немного удивилась, но не слишком. Ариана де Карензу, как всегда с распущенными волосами, бросая вызов традициям, сидела рядом со стройным, красивым мужчиной, своим мужем. Теперь Лиссет знала герцога Тьерри. Перед приездом в Люссан они с Алайном провели две недели в Карензу по особому приглашению королевы Двора Любви. Каждый из них после этого мог похвастаться кошельком серебра, а Лиссет получила в подарок красную куртку из тонкой шерсти, отделанную дорогим беличьим мехом, в преддверии наступающего холода. Она сказала Реми еще в начале вечера, что если он каким-то образом испортит ее новую куртку, то должен будет купить ей новую или умереть. Вместо ответа он заказал бутылку золотого каувасского вина. Тогда они шутили, смеялись, вспоминая летнее солнцестояние, праздновали.

Она снова посмотрела на Рамира. Он все еще настраивал лютню, разминая при этом пальцы. Дядя Лиссет учил ее этому во время одного из первых уроков, которые он ей дал: что бы ты ни пела, никогда не торопись начинать. Начинай тогда, когда будешь готова, никто не уйдет, пока они видят, что ты готовишься.

— Нам здесь бросили вызов, — сказал Рамир, словно вел беседу, склонив одно ухо к лютне и перебирая пальцами струны. Его голос звучал так тихо, что всем пришлось податься вперед, чтобы расслышать. Тишина внезапно стала полной. Еще один трюк жонглера, Лиссет это знала. Она краем глаза заметила, что Реми теперь тоже улыбается.

— В самом деле, любопытный вызов. — В первый раз Рамир бросил быстрый взгляд на стол гётцландеров. — Как можно справедливо выбрать между музыкой разных стран, разных наследий? Конечно, есть прекрасная музыка, созданная в Ауленсбурге, и в Аримонде при дворе короля Верисенны, как нас только что убеждал так… трезво, наш друг, сидящий вон там. — Зал насмешливо загудел. Постепенно, почти незаметно голос Рамира начал звенеть и сплетаться с кажущимися произвольными аккордами, которые он брал на лютне. Лицо Аурелиана, заметила Лиссет, застыло, он весь превратился в слух.

— Нам задали вопрос: в свете этой истины почему Арбонне принадлежит первое место? — Рамир сделал паузу и неспешно обвел взглядом комнату. — Нам также задали вопрос почти столь же многословно: что предстоит оплакивать, если Арбонна погибнет?

После этого воцарилось молчание, слышались только небрежные ноты, извлекаемые из инструмента как будто непроизвольно. Лиссет вдруг сглотнула с трудом. Рамир продолжал:

— Я всего лишь певец, и на такие вопросы трудно ответить. Позвольте мне предложить вместо ответа песню, и мои извинения, если вы найдете этот ответ неубедительным или если я не доставлю вам удовольствия. — Древняя формула, никто ее больше не употребляет. — Я спою песню первого из трубадуров.

— А! — прошептал Реми. — А, хорошо.

Пальцы Рамира теперь забегали быстрее, музыка начала обретать форму, словно ноты, разбросанные до этого по всему свету, добирались вместе по приказу певца.

— Ансельм Каувасский был человеком скромного происхождения, — говорил Рамир, и это тоже был старомодный обычай: давать «видан» — жизнеописание, рассказывать о композиторе. Никто из нового поколения больше не делал этого, начиная песню. — Но Ансельм был умным и талантливым человеком, и его взяли в храм бога в Каувасе, а потом герцог Раймбаут де Во взял его в свой дом, и в конце концов он привлек внимание самого правителя Фолькета, и граф Фолькет возвысил Ансельма за его мудрость и скромность и поручал ему вести многие государственные дела во всех шести странах в течение многих лет. И у Ансельма несколько раз случались великие романы со знатными дамами его времени, но он всегда оставался целомудренным и уважаемым и никогда не называл имен этих дам, но под влиянием страсти и желания он начинал сочинять для них песни, и вот так появились трубадуры в Арбонне.

Музыка, служившая фоном для его рассказа, была прекрасная, нежная, точная, многоплановая. Рамир сказал:

— Я мог бы спеть сегодня песнь о любви Ансельма Каувасского, я мог бы петь его песни о любви всю ночь напролет, пока рассвет не придет и не позовет под открытое небо. Но нам здесь бросили вызов другого рода, и поэтому я спою другую песню. С вашего позволения и заручившись милостью всех собравшихся здесь я спою песнь, которую Ансельм написал однажды, когда находился вдали от дома.

Музыка изменилась и осталась одна, создавая пространство для красоты при свечах и фонарях в переполненной таверне, а первые холодные ветра осени уже дули за ее стенами. Лиссет сразу же узнала мелодию. Все за их столом знали этот мотив. Она ждала, чувствуя близкие слезы, ей хотелось закрыть глаза, но также хотелось видеть Рамира, каждое его движение, а через секунду она услышала, как жонглер запел:

Когда ветер, прилетевший из Арбонны,

К северу несется через горы,

Здесь, в Горауте, мне сердце наполняя,

Знаю — и в Люссан, и в Тавернель,

И в оливковые рощи над Везетом,

И в Мираваля виноградники весна пришла,

И вновь запели соловьи на юге.

Звучный голос Рамира снова умолк, но простые, нежные звуки музыки уносили их за собой. Эта песня, и слова, и музыка, отличалась старинной, не отшлифованной простотой. Она была очень далека от сложных мелодий Журдайна или от тонкой игры мыслей, образов и меняющейся формы лучших произведений Реми или новых песен Алайна. Однако это был подлинный голос чего-то такого, что только еще начиналось. Лиссет понимала, что в ней ее корни, как и корни всех трубадуров и жонглеров: и сидящих за тем столом трубадуров из Гётцланда, и всех певцов Аримонды и Портеццы, и тех мужчин из Гораута и Валенсы, которые отваживались сочинять музыку, непохожую на бесконечные, грозные военные гимны этих северных земель.

Словно в ответ на эти ее мысли голос Рамира снова зазвучал, не такой сильный, возможно, как когда-то, но зато годы и мудрость сделали его чистым и превратили в инструмент, столь же редкий и прекрасный, как его лютня:

Здесь, в Горауте, так далеко от дома,

Средь людей, что глухи к звукам песен,

Среди дам, к поэтам неучтивых,

Им не дарящих любви, воспоминанье

О деревьях, о садах, омытых,

Водами прекрасными Арбонны,

К морю с гор текущими, — виденье

Это, милостью Риан, подарит сердцу

Отдых обещаньем возвращенья.

Пение смолкло. Рамир еще некоторое время продолжал играть, снова по старой моде, а затем его пальцы на лютне замерли. В таверне стояла тишина. Лиссет медленно обвела взглядом своих друзей. Все они слышали эту песню раньше, все пели ее сами, но не так. Так ее не пели никогда. Она видела, что из всех сидящих рядом именно у Реми были слезы на глазах. У нее самой сердце было переполнено до боли.

Опустив голову, Рамир осторожно надевал на лютню чехол. Ему потребовалось много времени, чтобы справиться с завязками. Никто не издал ни звука. Он закончил укладывать свой инструмент. Поморщившись, неуклюже согнул больную ногу и встал с низкого табурета. Серьезно поклонился столу гётцландеров. Конечно, сообразила Лиссет: это они в каком-то смысле заказали эту песню. Он повернулся, собираясь уходить, но тут, словно ему в голову только что пришла мысль, снова оглянулся на гётцландеров.

— Простите, — произнес он, — вы мне позволите поправить то, что я сказал раньше? — Его голос снова звучал тихо, и им пришлось наклониться вперед, чтобы услышать. И Лиссет услышала и запомнила на всю жизнь, как Рамир Талаирский произнес грустным и добрым голосом: — Я сказал вам, что не стану петь песню Ансельма о любви. Это неправда, если задуматься. Все-таки я вам спел песнь о любви.

Через мгновение с верхнего балкона таверны Ариана де Карензу первой зааплодировала, вскочив с места. Все сидящие за столом трубадуров встали, и в таверне стало шумно. Лиссет увидела, что гётцландеры встали все как один и начали стучать кулаками и оловянными кружками по темной дубовой крышке своего стола, с громкими криками одобрения. Она расплакалась. Сквозь мутную пелену слез печали и гордости она видела, как Рамир, прижимая двумя руками к груди лютню в чехле, медленно идет прочь. Он не вернулся назад в свой угол. Он покинул огни и грохот таверны и вышел на улицу, в осеннюю ночь под звездным небом.

Среди таверн и гостиниц в самом Люссане и вокруг него были такие, которые в месяце проведения ярмарки делали очень хорошие деньги в это прибыльное время, работая «на заказ». Владелец «Серебряного дерева», заведения, имеющего хорошую репутацию приличной деревенской гостиницы, стоящего среди фиговых и оливковых рощ примерно в трех милях от городских стен, был удивлен и очень рад присоединиться к этой небольшой, но избранной группе. Он получил от герцога Бертрана де Талаира значительную сумму денег за то, что отказал всем прочим гостям и поселил у себя только людей герцога на время ярмарки. Сам эн Бертран, очевидно, должен был проводить большую часть времени в Люссане, в своем дворце, или даже в самом Барбентайне вместе с правительницей, но явно счел полезным иметь в своем распоряжении какую-нибудь не столь приметную резиденцию, возможно, такую, подходы к которой можно тщательно контролировать. Хозяин гостиницы размышлял над этим, но держал свои мысли при себе.

Они сидели в меньшем, но более удобно обставленном из двух залов гостиницы на первом этаже, где горел камин. За стенами шумел ветер. Блэз повертел в пальцах стакан вина и снова посмотрел на Валери. Потом выразительно поднял брови. Кузен Бертрана лишь пожал плечами. Сам герцог сидел на столом и что-то писал на пергаменте, иногда сверяясь с другими измятыми листками, разбросанными рядом. Если бы Блэз не знал, что он делает, то мог бы подумать, что Бертран занят какими-то важными делами. А в действительности герцог писал песню, он сам сказал им об этом недавно и потребовал тишины.

Они кого-то ждали. Коранов расставили снаружи, чтобы они предупредили о приближении гостей. Нечего и говорить, что Бертран не потрудился сообщить, кого он ожидает. Это сюрприз, решительно заявил он. Блэзу сюрпризы не нравились. Ему не нравилось ждать. Бывали моменты, когда он не был уверен, нравится ли ему Бертран де Талаир.

Вино у Талаира по крайней мере было превосходным, и Блэзу было тепло и удобно в мягком кресле у камина. На втором, длинном столе стояла еда, а ковры согревали и украшали каменные стены. Он сказал себе, что ему следовало испытывать благодарность за то, что он жив, и возносить хвалы Коранносу. Он запросто мог погибнуть на дороге четыре дня назад. После их прибытия в Люссан здесь только и говорили о запрете Андории участвовать в ярмарке. Обычно Блэз не тратил много времени на выслушивание сплетен и не задерживался в тех местах, где мог их услышать, но это слишком близко затрагивало его интересы, а Валери пересказал им все подробности, как только они приехали в город.

В первый день они ночевали во дворце Талаира в городе. Или скорее Блэз и Валери ночевали. Бертран отправился на ночное свидание, которое не желал отменить или перенести, что было для него характерно. Той же ночью произошел странный случай: Робан, канцлер Арбонны — человек с впалыми щеками и властными манерами, которого Блэз еще не встречал, — явился за герцогом за час до рассвета. Валери, которого разбудили, нехотя назвал дом, где можно было найти Бертрана. Канцлер скорчил унылую гримасу. Валери предложил поехать вместе с ним, но Робан, кутаясь в мех от холода, отказался. Он бросил взгляд на Блэза с выражением плохо скрытого опасения перед тем, как уехать. Валери, поймав этот взгляд и встретившись глазами с Блэзом, тоже пожал тогда плечами. Они одновременно зевнули и разошлись по своим постелям досыпать ту малость, что осталась от ночи.

Когда они снова спустились вниз, Бертран еще не вернулся. Он приехал в то утро поздно, был молчалив и оставался таким весь день. Дважды ненадолго уходил куда-то один и не объяснял им зачем. В ту ночь он опять отправился в гости, улыбающийся и надушенный, в другой городской дом. Блэз не стал спрашивать у Валери, кто там живет; он не хотел этого знать.

К вечеру следующего дня они втроем сели на коней, выехали из Люссана и поскакали по извилистой деревенской дороге к «Серебряному дереву».

— Мы кое с кем встретимся, — вот и все, что он сказал, когда они выехали. — После наступления темноты. — Валери лишь передернул плечами, когда Блэз посмотрел на него. Блэз решил, что манера Валери пожимать плечами тоже начинает ему надоедать.

Он смотрел в огонь, пытаясь, почти безуспешно, обдумывать более крупные и серьезные проблемы, которые стояли перед ними, когда в дверях, ведущих в большую комнату, внезапно появился Серло.

— Приехал какой-то человек, мой господин. Он один, в плаще и в капюшоне, лица его не видно. Он не желает называть себя.

Бертран сложил бумаги, потом встал.

— Все в порядке. Проводи его в зал как он есть, а потом посторожи у двери. Нас не должны беспокоить, Серло, если я сам тебя не позову.

Молодой коран кивнул и вышел. Валери встал, и Блэз сделал то же самое. В голубых глазах герцога появилось выражение предвкушения и что-то еще, что-то вроде юношеского, заразительного восторга. Блэз невольно почувствовал прилив волнения.

Серло вернулся через несколько минут, сопровождая человека, действительно закутанного в длинную черную накидку. Его лицо было закутано тканью, которая закрывала все, кроме глаз. У этого человека имелся меч, но он, как сказал Серло, пришел один. Он подождал, пока молодой коран выйдет и закроет за собой дверь. Затем аккуратными движениями сбросил накидку и размотал шарф.

Блэз бросил быстрый взгляд на Бертрана, увидел выражение искреннего изумления на его лице, быстро переходящее в гнев, а потом, не в силах сдержаться, расхохотался.

— Ну, добрый вечер всем вам в любом случае, — весело произнес Рюдель Коррезе, так как больше никто не заговорил. — Надеюсь, я не слишком поздно, или не слишком рано, или что-то в этом роде.

Бертран покраснел; шрам на его лице стал белым.

— Ты лучше скажи мне и быстро, кто ты такой и что здесь делаешь, — ледяным тоном произнес он. Валери подошел ближе, держа руку на рукояти меча и неуверенно переводя взгляд с Блэза на стоящего в дверях человека.

Все еще смеясь, пораженный самой наглостью этой выходки, Блэз сказал:

— Собственно говоря, ты ведь высказал на дороге в Люссан желание встретиться с этим человеком. Мне вас представить друг другу?

Бертран перевел взгляд с Блэза на вновь прибывшего.

— А, — произнес он уже другим тоном. И приподнял бровь. — Сын Коррезе? С отравленными стрелами?

Рюдель низко поклонился. Его волосы сверкали при ярком свете свечей и камина. Он кисло улыбнулся, выпрямляясь.

— Приношу глубочайшие извинения. Это был выстрел с далекого расстояния, ночью. Я рад видеть тебя в добром здравии, мой господин. — Он повернулся к Валери: — И тебя. Полагаю, ты выздоровел?

— Полностью выздоровел, спасибо, — вежливо ответил Валери, отпуская рукоять меча. — Я — ходячее подтверждение искусства жриц Риан. — В его глазах Блэз увидел искорки смеха.

К нему старый друг повернулся в последнюю очередь.

— Ты, наверное, получил большое удовольствие от нашей последней беседы, — тихо заметил Рюдель Коррезе. — Зная то, что ты знал, но предпочтя мне не говорить.

— Не совсем так, — ответил Блэз. — Во всяком случае, не в тот момент. Я думал, что Валери мертв, и ты застал меня врасплох, почти все, что ты мне рассказал, было неожиданностью. Собственно говоря, мне пришлось трудно. Но я не рассказал бы тебе о твоей ошибке, даже если бы мне этого хотелось. Если бы ты узнал, что герцог жив, то мог бы счесть себя обязанным повторить попытку, и тогда мне пришлось бы организовать твой арест, создав проблемы для всех в Арбонне.

— Не говоря уже обо мне самом, — весело прибавил Рюдель. Но слушал он внимательно.

— Ты бы это заслужил, — возразил Блэз. — Признаюсь, что потом меня развлекала мысль о том, как ты приедешь в Гётцланд и потребуешь денег.

Рюдель скорчил кислую мину.

— Не сомневаюсь. Ты позаботился о том, чтобы я с триумфом явился в Ауленсбург, доложил об успешном выполнении задания, подтвердил получение перевода моего смехотворного гонорара, а потом, две недели спустя, вынужден был пережить известие о том, что досточтимый герцог Талаирский, — он коротко улыбнулся Бертрану, — принимает участие в дипломатических переговорах с королем Йоргом в Ауленсбурге и явно — не из загробного мира.

— И ты вернул деньги? — Блэз сделал вид, что ничего не знает. Теперь он веселился.

— Я вернул то, что осталось, под довольно невежливым нажимом посла Гётцланда при дворе в Ауленсбурге. Неприятный человек, могу тебя заверить. Мне пришлось обратиться в отделение отцовского банка за определенной суммой, которая… мне лично не так-то легко досталась.

— Всего за две недели? — Блэз поднял брови, изображая удивление. — Что ты купил? Все жемчужины востока? Сколько ты мог потратить за две недели?

— Достаточно, — запальчиво ответил Рюдель, и его красивое лицо покраснело. — Достаточно, чтобы ты согласился считать, что мы квиты, после той ночи в Тавернеле по крайней мере. Мнение обо мне моего отца теперь вполне сопоставимо с мнением твоего о тебе. Боюсь, что необходимость выплачивать деньги именно так на него действует.

— Грустные вести, — сказал Бертран де Талаир, к нему вернулось самообладание. Блэз узнал этот тон и блеск в глазах. — Но, оставляя в стороне, как мы, по-моему, должны сделать, прошлые испытания ради нынешних дел, я все-таки считаю разумным спросить, что ты здесь делаешь.

— Это совершенно разумно. — Рюдель помолчал, глядя на длинный стол у дальней стены. — Я слышал, ты славишься тем, что у тебя подают хорошее вино, — учтиво произнес он.

Покачав головой, Валери подошел к столу и налил ему стакан. Вернулся, вручил его портезийцу и остался стоять рядом в ожидании. Бертран ничего не говорил, и Блэз тоже. Рюдель сделал глоток, улыбкой выразил одобрение и продолжал.

— Я сейчас, как ни прискорбно, остался временно без контрактов, — хладнокровно произнес он, и Блэз увидел, что и Бертран, и Валери его поняли. — После событий прошлого лета, в которых неожиданно принял участие мой старый друг Блэз, я по-прежнему испытывал к тебе интерес, эн Бертран. Мне нечего было делать перед турниром, и я постарался проследить за твоими передвижениями за последние два дня с тех пор, как мы все приехали в Люссан и поселились здесь, чтобы участвовать в ярмарке, — к сожалению, за исключением этого желчного сеньора из Андории. — Он снова выпил с явным удовольствием. — Когда ты снял эту гостиницу за городскими стенами в добавление к своему обычному жилью, а затем отправился сюда в конце дня в компании одного лишь кузена и моего друга Блэза, то напрашивался вывод, что здесь должна состояться какая-то встреча личного характера.

Как бы хорошо ни владел собой Рюдель, герцог Талаирский ему не уступал. Холодно, уже без улыбки Бертран ответил:

— Такой вывод действительно напрашивался. Вопрос в том, почему, сделав это умозаключение, ты взял на себя смелость навязать свое присутствие на этой встрече?

Есть нечто нереальное, почти сродни галлюцинациям в этом диалоге, подумал Блэз. Один из людей, так мило беседующих здесь, пытался убить другого всего три месяца назад за четверть миллиона золотом. Он не мог бы представить себе никого из других знакомых ему людей ведущим подобную беседу.

Рюдель снова отпил вина. И одарил их всех самой блистательной из своих улыбок.

— Если честно, — пробормотал он, — я подумал, что это может быть забавным.

Глядя на своего друга, на его умное, красивое лицо, Блэз с уверенностью понял, что это по крайней мере часть правды, возможно, даже большая часть. Он видел, что Бертран это тоже понял. Было очевидно, что герцог тоже забавляется. Он покачал головой и посмотрел на Валери. Мина двоюродного брата Бертрана была кислой.

— Этот парень тебе никого не напоминает? — спросил герцог.

— Да, кое-кого, с кем я вырос, — ответил Валери. — Одного кузена, и я никак не ожидал увидеть, как он доживет то того возраста, в котором сейчас ты. — Блэз повернул голову к двери: он услышал голоса, а теперь и шаги за дверью. — Что ты хочешь, чтобы мы с ним сделали? — хладнокровно продолжал Валери.

— Должен упомянуть, — быстро произнес Рюдель, пока Бертран не успел ответить, — что у меня есть еще одна деталь для решения этой загадки. Пока я вел наблюдение сегодня вечером у стен города, у тех ворот, через которые вы выехали, я действительно увидел небольшую компанию мужчин — один из которых был в маске, а другие в капюшонах, — которая покинула город после наступления темноты. Они не спешили. Это дало мне возможность устроить это приятное свидание с вами наедине.

Раздался почтительный стук в дверь.

— Да, Серло, что там?

Голос молодого корана с другой стороны звучал сердито и озадаченно:

— Мне очень жаль, господин, но здесь еще одна компания. Человек в маске, который утверждает, что у него назначена с тобой встреча здесь сегодня ночью. Его сопровождает охрана.

— Четыре человека, — подсказал Рюдель.

— Четыре корана с оружием. — продолжал Серло. — Я не узнал их цвета.

— Думаю, так и было задумано, — сказал Бертран, открывая дверь. — Думаю, это тот самый гость. Проводи его сюда, Серло, а потом займи его провожатых. Может оказаться в конце концов, что они не друзья, но сегодня они наши гости. Обращайся с ними соответственно.

Серло с недовольным видом ушел.

— Мне все более и более любопытно, — весело сказал Рюдель Коррезе. — Я так рад, что вы пригласили меня зайти.

Бертран захлопнул тяжелую дверь. Выражение его лица было совершенно серьезным.

— У нас есть всего несколько минут, — сказал он. — Я могу приказать коранам вывести тебя, завязать глаза и заткнуть рот где-нибудь в задней комнате. Возможно, мне придется это сделать. В последний раз спрашиваю: только ли от нечего делать и из желания досадить нам ты здесь?

Выражение лица Рюделя тоже изменилось, что неудивительно, но не так, как можно было бы ожидать, не зная этого человека. Глаза его ярко заблестели при свете огня, он сказал:

— Я не привык на данном этапе моей карьеры искать работу, но я уже вам говорил, что сейчас остался без заказов. Ты мог бы пощадить мою гордость и понять этот намек.

Снова ненадолго воцарилось молчание, а потом Бертран де Талаир невольно рассмеялся. Блэз, глядя на своего друга, через секунду тоже рассмеялся. Рюдель в ответ ухмыльнулся им обоим, довольный. Что бы ни говорили о Рюделе Коррезе, с грустью подумал Блэз, когда он рядом, скучно не бывает.

То же самое, если на то пошло, можно сказать и о Бертране де Талаире. Герцог спросил:

— Ты хочешь поступить ко мне на службу, правильно?

— Хочу.

— Можно спросить, почему?

И теперь лицо Рюделя наконец сделалось серьезным, и невозможно было не вспомнить, что он — отпрыск одного из самых богатых, самых аристократичных банкиров Портеццы, связанных семейными узами с большей частью дворянства страны. Он поставил свой бокал на маленький столик рядом с собой.

— Скажем так: я не возражаю, если мое мастерство покупают. Действительно, моя профессия этого требует. Но возражаю, и весьма сильно, когда мои взаимоотношения используют без моего ведома. Я не знал, что Блэз с тобой, когда заключал контракт с его отцом. Если бы знал, то не сделал бы этого. У меня есть причины полагать, что Гальберт де Гарсенк выбрал меня только из-за моей дружбы с его сыном, а не по причине лестного мнения о моих талантах. Эта мысль не доставляет мне удовольствия. Я официально разорвал контракт с ним. Мое чувство чести будет удовлетворено, если я прослежу за тем, чтобы никто иной не преуспел в выполнении подобного задания, если эта сумма снова будет предложена.

— Сомневаюсь. Они добились желаемого и теперь будут вести более крупную игру.

— Ты прав, но даже в этом случае я бы с радостью и гордостью поступил к тебе на службу, эн Бертран.

Валери кашлянул.

— Сомневаюсь, — сказал он, — что мы потянем выплату твоих нынешних гонораров.

Блэз ухмыльнулся. Рюдель — нет.

— Я с радостью забуду о них. Это было неестественное предложение со многих точек зрения. Буду польщен, если вы мне предложите ту плату, которую получает мой друг Блэз в данный момент, потому что не могу — и уверен, вы со мной согласитесь — работать за меньшие деньги.

Блэз и Бертран переглянулись, посмотрели на Валери, а затем все трое рассмеялись. Рюдель пытался сохранить величавый вид, но это трудно сделать, подумал Блэз, когда над тобой смеются три человека.

Тем не менее это был друг, и его явно тревожили опасные события прошлого лета. Он также предложил присоединиться к ним, хотя Блэз все еще ощущал внутренне беспокойство, когда пытался взвесить свои собственные обязательства верности.

Он ответил Рюделю шуткой.

— Боюсь, ты назначил слишком низкую цену. Мне сейчас совсем ничего не платят. Я больше не служу у герцога. Я здесь в качестве его друга и собираюсь участвовать вместе с ним в турнире через два дня. Боюсь, ты не захочешь работать за мою нынешнюю плату.

Рюдель снова покраснел.

— Понятно. Однако я теперь связан тем, что только что предложил. Могу понять, как тебе весело.

Бертран покачал головой, но тут снова в дверь постучали.

— Нет, не так. Я буду рад, если ты останешься со мной. — Он усмехнулся. — И подозреваю, меня это развлечет. Я буду платить тебе столько, сколько платил Блэзу до того, как его статус изменился. Мы можем обсудить это позже, на досуге, нам даже придется это сделать. А сейчас я прошу всех вас сохранить тайну. — Он направился к двери и сам открыл ее.

За ней стоял Серло за спиной высокого, темнобородого человека с поджарой фигурой воина. Этот человек был действительно в маске и в капюшоне, одет в черную одежду, хорошо скрывающую всадника в темноте. На пороге он внимательно оглядел всех четверых, слабо улыбнулся и снял маску, открыв густые брови и глубоко посаженные серые глаза.

— У тебя неожиданные компаньоны, де Талаир, — произнес он на языке Арбонны с акцентом. — Собственно говоря, считая меня, ты, кажется, собрал полную комнату своих врагов. — Несмотря на такое замечание, он шагнул через порог с уверенной непринужденностью. Бертран закрыл за ним дверь.

— Мой кузен Валери, — тихим голосом представил герцог. — По крайней мере, один друг. По-видимому, вам знаком и Блэз де Гарсенк, и Рюдель Коррезе. И я уверен, что они оба вас знают.

Конечно, они его знали. Если появление Рюделя стало для Блэза шоком, то приезд этого человека его ошеломил. В последний раз он видел эти расчетливые серые глаза под тяжелыми бровями почти два года назад на ледяном северном поле боя. Солнце садилось, мертвые грудами лежали на алом снегу, и три поколения войны были тем проклятием, которое подстегивало яростное сражение.

Блэз отвесил короткий официальный поклон, маскируя свои мысли. Рюдель и Валери поклонились. А потом герцог Бертран, покончив с представлениями, сделал то же самое.

Монархам этого мира положено кланяться.

— Молодой Гарсенк отличается храбростью, которой я научился бояться, — сказал король Дауфриди Валенсийский, взглянув на Блэза. — Что касается отпрыска Коррезе, то я скорее мог бы подумать, что это тебе следует его опасаться, или слухи с прошлого лета были ложными?

— Нет, ваше величество, — выпрямляясь, ответил Бертран. — Но, к счастью для моего хрупкого спокойствия. Рюдель Коррезе теперь жалеет о том, что согласился выполнить тот контракт и лишить жизни человека столь безобидного, как я, и присоединился к моим коранам, желая загладить вину. Не так ли?

— Да, так, — подтвердил Рюдель. — Я осознал безумие моих поступков тем летом, ваше величество. Эн Бертран был настолько любезен, что позволил мне подтвердить искренность моих заявлений, приняв меня на службу. — Его голос звучал нейтрально и сдержанно, но Блэз понимал, что Рюдель также пытается справиться с потрясением от этой встречи. Ему неожиданно пришел в голову вопрос, знает ли графиня Арбоннская об этой встрече.

— Я начинаю опасаться, — сказал король Дауфриди Валенсийский, — что твое знаменитое обаяние, де Талаир, и на меня тоже подействует. Мне придется подкрепить свою решимость, напомнив тебе твои собственные… э, безобидные слова обо мне, сочиненные прошлой весной. — Он тремя широкими шагами пересек комнату, гулко стуча сапогами по доскам пола, и поднял со стола лютню Бертрана. Довольно ловко взяв три аккорда, он снова повернулся к остальным четверым и спел:

Какой король бежал бы с поля битвы,

Как низкий и трусливый Дауфриди?

Валенсы и Гораута мужи куда ушли, когда утихла битва…

И куплен мир был слабым королем и сыном,

Который род свой древний опозорил?

Бертран, наливающий вино у стола, замер со смущенным лицом, слушая. Дауфриди закончил, взял последний аккорд и положил лютню.

— Низкий и трусливый Дауфриди, — задумчиво повторил он. — Должен признать, я был заинтригован тем, чего ты рассчитывал добиться, приглашая меня сюда. Я даже не планировал ехать сюда, на юг, на ярмарку, в этом году. Я становлюсь слишком старым для турниров.

Бертран взял бокал и подошел с ним к королю.

— Рад, если заинтересовал вас настолько, что заставил присоединиться к нам. По крайней мере, — пробормотал он, — я теперь знаю, что ваше величество искусно исполняет мою музыку. Мне также напомнили, что в своей погоне за гармоничными и хорошо написанными песнями следует обращать больше внимания на то, как они могут повлиять на будущее.

Дауфриди со смешком взял бокал и опустился в глубокое кресло. Он вытянул длинные ноги к огню и благосклонно махнул всем рукой, приглашая садиться. Они сели. Король взглянул на Бертрана, его умное бородатое лицо выражало явную иронию. Блэз знал, что они с герцогом одного возраста, но король выглядел старше. У него тоже были шрамы — красный рубец от удара мечом должен проходить по левой стороне шеи и исчезать под одеждой. Блэз знал, как далеко тянется этот след от меча. Он видел, как был нанесен этот удар, который закончил сражение, хотя человек, который его нанес, в тот же момент погиб у Иерсенского моста.

— Теперь ты станешь меня уверять, — сказал Дауфриди Валенсийский, поднимая бокал вина, чтобы полюбоваться рубиновым цветом напитка при свете камина, — что твои строки о моей позорной трусости были вставлены в песню только ради поэтической симметрии. Что твоей истинной целью был король Адемар Гораутский и отец этого человека, — он указал бокалом на Блэза, — и что любое нанесенное мне оскорбление достойно глубокого сожаления и ты искренне просишь прощения. Гальберт де Гарсенк, между прочим, предложил мне оплатить часть гонорара за убийство прошлым летом. Я счел это излишней крайностью и отказался. Просто чтобы ты знал. — Он отпил из бокала. — Вино отличное, — заявил он.

— Благодарю. Должен сказать то же о ваших рассуждениях и предвидении, ваше величество. Вы совершенно верно угадали мои собственные первые слова. — Лицо и тон Бертрана были серьезными.

Дауфриди по-прежнему забавлялся.

— Теперь я разочарован. Неужели политическая выгода заставит поэта опорочить собственное произведение?

Блэз слышал рассказы об этом короле, об его остром уме. До сих пор эти качества не были присущи вечно накачанным пивом, драчливым королям залитой водой Валенсы. Сами условия Иерсенского договора, помимо всего прочего, должны были свидетельствовать о компетентности Дауфриди. Деньги, пусть даже большие деньги, он отдал в обмен на землю, которую они стремились, но не смогли завоевать за пятьдесят лет войн. Не нужно обладать блистательным умом, чтобы понять, кто больше всех выиграл от этого договора, — если опустить то, что Гораут мог предпринять теперь, когда его северным границам гарантирован мир. Блэз впервые задал себе вопрос, действительно ли люди, которые вели переговоры со стороны Валенсы, организовали обмен письмами и посланниками, что привело к заключению договора, или просто послужили рупором воли этого хитрого, жесткого короля.

Ему так хотелось убить этого человека два года назад.

Он вспомнил, как пробивался, охваченный горем и яростью, к Дауфриди в те мучительные мгновения, после того как его король Дуергар рухнул, словно огромное дерево, со стрелой в глазнице и его предсмертный крик вознесся, как ворон бога, в холодное северное небо. Блэз и сейчас еще слышал его, стоило ему только закрыть глаза. Именно Кадар де Саварик, отец Розалы, пробился первым к Дауфриди и нанес ему ту самую ужасную рану, а потом погиб под булавами и топорами королевской гвардии. Оба гиганта Гораута погибли в течение нескольких минут.

Два человека, которые скорее дали бы себя выпотрошить, с горечью думал Блэз, чем подписали бы Иерсенский договор. Тот самый договор, который его отец составил так хитро, отдав исконные северные земли Гораута за золото Валенсы, и скрыв при этом свои собственные темные планы.

— Я всегда думал, — говорил Дауфриди, улыбаясь своей тонкой, холодной улыбкой в пышную седеющую бороду, — что трубадуры ничто так не ценят в нашем бренном мире, как святость своего искусства. Скажите мне, неужели я все это время ошибался?

Бертран, сидящий в кресле напротив короля, не клюнул на приманку. Блэз чувствовал, что герцог заранее подготовился к чему-то в этом роде.

— При прочих равных условиях, — спокойно ответил Бертран, — мы ценим нашу работу так высоко, потому что она, может быть, то единственное, что мы оставим после себя грядущим поколениям, единственное, что сохранит наше имя после нашей смерти. Один знакомый мне поэт зашел так далеко, что сказал: все, что люди делают сегодня, все, что происходит и приносит славу, красоту или боль — все это только для того, чтобы дать материал для песен тем, кто придет после нас. Мы проживаем наши жизни, чтобы стать их музыкой.

Дауфриди сдвинул у лица кончики своих длинных пальцев.

— А ты, де Талаир? Ты веришь в это?

Бертран медленно покачал головой:

— Для меня это слишком необычная мысль, слишком чистая. Для этого я, к некоторому своему удивлению, слишком завяз в трудах этого мира. Когда-то мне бы такое и в голову не пришло. Я жил, когда был моложе, почти открыто призывая смерть. Возможно, вы немного помните то время. Теперь я стал старше. Если честно, я не ожидал, что проживу так долго. — На его лице промелькнула улыбка. — Рюдель Коррезе далеко не первый, кто стремился помочь мне отправиться в путешествие к Риан. Но я все еще остаюсь среди живых и обнаружил, что ценю этот мир сам по себе, а не только как материал для чьей-нибудь песни. Я люблю жизнь за крепкое вино и за битвы, за красоту женщин и их щедрость и гордость, за общество храбрых и умных мужчин, обещание весны в разгар зимы и даже за еще более верное обещание того, что Риан и Кораннос ждут нас, что бы мы ни делали. И я нахожу теперь, ваше величество, оставив далеко позади костры юности моей души и вашей, что есть одна вещь, которую я люблю даже больше музыки, которая остается моим средством избавления от боли.

— Любовь, де Талаир? Это слово я не ожидал от тебя услышать. Мне сказали, что ты от нее отрекся более двадцати лет назад. Весь мир говорил об этом. Это я хорошо помню. По-видимому, и эти мои сведения, полученные на нашем далёком, холодном севере, были неверны. Так что это за вещь, господин герцог? Что ты все еще любишь?

— Арбонну, — ответил Бертран де Талаир.

И тут Блэз наконец-то начал понимать, зачем они здесь. Он перевел взгляд с Бертрана, хрупкого, полного самообладания, но, как всегда, напряженного, словно тетива заряженного гётцландского арбалета, на высокую, тяжелую фигуру короля Валенсы и насторожился, борясь с собственными нелегкими чувствами.

Ему не пришлось долго ждать. Дауфриди Валенсийский не был сентиментальным; Блэз мог бы сказать об этом Бертрану. Король Валенсы потянулся за своим бокалом и сделал еще глоток вина, а потом прозаично ответил:

— Мы все любим свою страну, смею сказать. Это не новое чувство, де Талаир.

— Я и не собирался утверждать, что оно новое, — тихо сказал Бертран.

— Я могу признаться в такой же горячей любви к Валенсе и сомневаюсь, что ошибусь, если припишу то же чувство к Горауту этому молодому Гарсенку, что бы он ни думал об определенных… политических решениях, которые недавно были приняты. — Он скупо улыбнулся Блэзу, с тем же холодным видом, что и раньше, и повернулся к Рюделю: — Что касается портезийцев, то у них в действительности нет страны, не так ли? Полагаю, они испытывают ту же любовь к своим городам или, может быть, семьям. Это правда, Коррезе? — Он говорит намеренно сухо, почти педантично, понял Блэз, сопротивляясь эмоциональному влиянию слов Бертрана.

— Правда, ваше величество, — согласился Рюдель. Он кашлянул. — Я очень надеюсь, что мой дорогой отец снова обратит внимание на этот последний момент.

Зубы короля сверкнули в улыбке.

— А! Он тобой недоволен? Ты потратил часть денег до того, как пришлось их отдать, да? Какая жалость. Но уверен, что со временем отец тебя простит. — Он снова повернулся к Бертрану, который все это время сидел неподвижно и ждал.

Двое мужчин обменялись долгим взглядом. У Блэза возникло странное ощущение, будто о нем, и Рюделе, и о Валери у камина забыли. Словно их тут и не было.

Дауфриди сказал очень мягко:

— Неразумно любить кого-то или что-то слишком сильно, де Талаир. Люди умирают, вещи у нас отнимают. Так мы живем в этом мире.

— Мне ли этого не знать? Я прожил с этой истиной двадцать три года.

— И поэтому умерил свои страсти?

— И поэтому твердо решил не увидеть при жизни гибель своей страны, как пережил смерть любимой женщины.

Последовало молчание. Не смея пошевелиться, Блэз искоса взглянул на Рюделя и увидел застывшее, сосредоточенное выражение на лице друга.

— И поэтому ты пригласил меня сюда, — в конце концов произнес Дауфриди Валенсийский, — чтобы узнать, чем я могу помочь.

— Да. Это вас удивляет?

— Едва ли. Удивит ли тебя, если я скажу, что не могу ничего тебе дать?

— Я был бы рад узнать почему. — Бертран был бледен, но полностью владел собой.

Дауфриди пожал плечами:

— Я подписал договор, и мне нужно пять лет по крайней мере, чтобы закрепить свое владение землями, которые мне достались. Нам нужны свои фермеры на этой земле, нам нужно наполнить деревни валенсийцами и дать моим собственным баронам время пустить корни в замках, которые теперь наши. Тем людям из Гораута, которые предпочтут остаться — а некоторые предпочтут, — надо дать время почувствовать, что есть вещи и похуже, чем быть подданными короля Валенсы. Со временем договор даст нам все богатства этих фермерских угодий к северу от Иерсена и с лихвой возместит те деньги, которые мы уже выплатили и выплатим в течение следующих трех лет. Но мне нужен мир, чтобы добиться всего этого. — Он снова сделал глоток вина. — Это не слишком сложно, де Талаир. Я ожидал, что ты все это понимаешь.

— Поэтому вы рады, что Гораут теперь смотрит на юг.

Дауфриди осторожно ответил:

— Меня это не слишком огорчает.

Снова молчание. Но теперь его прервал спокойный, веселый голос.

— Простите меня, — сказал Рюдель Коррезе, — простите мою самонадеянность, но у меня есть вопрос. — Дауфриди и Бертран оба повернулись к нему. — Как по-вашему, что произойдет с Валенсой, ваше величество, если Гораут и в самом деле придет на юг с огнем и мечом и завоюет ее?

Мысль самого Блэза, его собственный вопрос. Рюдель всегда быстрее высказывал свое мнение. Портезийцы все такие. Впервые он увидел, как Дауфриди смущенно пошевелился в своем кресле.

— Я думал об этом, — признался он.

— И к какому выводу вы пришли после этих размышлений? — На этот раз вопрос задал Валери со своего места у камина, где он стоял, скрестив на груди руки.

Бертран немного наклонился вперед на кресле и тихо повторил вопрос кузена:

— К какому выводу вы могли прийти, ваше величество, по поводу того, что Гораут разобьет Арбонну и получит в свое распоряжение все богатства этой земли, ее порты на море? Если через год останется только пять стран вместо шести? Вы действительно считаете, что вы получите эти пять лет мира, чтобы… как вы сказали, закрепить свое владение фермерской землей к северу от Иерсена? Сколько времени, по-вашему, пройдет до того, как Адемар снова обратит взор на север?

Как раз в этот момент с Блэзом начало происходить нечто странное. Ему казалось, что слова, произносимые каждым из собеседников, становятся похожими на предопределенные фразы во время некоего ритуала в храме господа или на хорошо известные начальные ходы в игре в таверне: каждый следовал один за другим, каждый предопределял следующий ход.

Дауфриди сказал слегка раздраженным тоном:

— Как я уже говорил, я это обдумывал. И пока не пришел ни к каким выводам.

И тогда Блэз, который теперь видел следующие ходы так ясно, словно они уже сделаны, произнес:

— Конечно, не пришли. Поэтому и явились сюда, не так ли, ваше величество? Посмотреть, не представит ли вам эти выводы герцог Талаирский. И находите, к своему разочарованию, что он хочет получить от вас помощь, а это вас пугает. Вы знаете — знаете! — что не в интересах Валенсы, чтобы Гораут правил в Арбонне. Тогда почему вы отказываете в помощи, когда вас о ней просят?

Дауфриди Валенсийский повернулся в своем кресле и оценивающим взглядом окинул Блэза. Его жесткие серые глаза почти скрывали густые сдвинутые брови.

— Сначала я тоже хочу задать вопрос, — холодно произнес он. — Возможно, мне следовало задать его с самого начала, прежде чем говорить так откровенно, как говорил я. Почему ты здесь, Гарсенк? Почему ты не при дворе Адемара в Кортиле в предвкушении торжества этого завоевания, которое задумали твой отец и король? Возможно, тебе досталась бы земля. Младшие сыновья всегда нуждаются в земле, не так ли? Мы говорили о любви к стране — так где же твоя страна, де Гарсенк?

Блэз этого ожидал: это была еще одна ожидаемая речь, следующий ход в игре, в которую они играли. Он гадал, подготовил ли Бертран и это, если видел, что момент надвигается? Или даже подводил их к этому моменту?

Это не имело значения, в сущности. Этот момент настал.

Он ответил:

— Потому что я выступил против Адемара Гораутского. Потому что считаю его слабым и не достойным верности. Потому что считаю, что он обездолил и предал народ моей страны Иерсенским договором. Потому что Гораут, который я люблю, — это священная земля, на которую ступил бог Древних Кораннос, когда впервые пришел в те шесть стран, которые мы знаем, а самые первые кораны дали клятву служить богу и своим собратьям и идти по пути справедливости. Потому что вторжение в Арбонну будет окончательным уходом с этого пути в погоне за владением, которое невозможно в конечном итоге удержать. Потому что мой отец это знает. Он не хочет править в Арбонне, он хочет предать ее огню. Он давным-давно потерял истинную связь с богом, если когда-либо имел ее.

Он втянул в себя воздух, чтобы остановить этот поток слов, которые вырывались у него, подобно реке в половодье, пробившейся через брешь в дамбе. И тогда он произнес последнее, сделал следующий ход в игре, сделал выбор:

— И потому что, прежде чем закончится Люссанская ярмарка, я назову себя претендентом на корону Гораута, чтобы посмотреть, есть ли в моей стране — и во всех других странах — честные люди, которые сплотятся вокруг моего имени и моего дела.

Он услышал, как Рюдель резко втянул воздух. По крайней мере, он удивил своего друга, подумал Блэз. Если он больше ничего не сделает, то ему хотя бы удалось поразить этого невозмутимого отпрыска дома Коррезе.

И короля Валенсы тоже, как он увидел. Пальцы Дауфриди обхватили подлокотники кресла и стиснули их. Он мгновение опирался на них, словно хотел вскочить на ноги, но затем с видимым усилием остался сидеть.

Потом в комнате воцарилась тишина. Единственным звуком было потрескивание огня и напряженное дыхание четырех человек. Снаружи, оттуда, где люди Бертрана развлекали коранов короля, внезапно донесся взрыв смеха.

— Ну, ладно, — в конце концов произнес Дауфриди Валенсийский очень тихо. — Ну, ладно. Мне кажется, нам все-таки есть о чем поговорить.

Блэз чувствовал отрешенность, почти опустошенность. Он взял свой бокал вина и выпил. Само это движение показалось ему странным, неестественно медленным. Он ощущал себя так, словно в комнате вместе с ними находится сова, белая сова Беатрисы де Барбентайн, и снова сидит у него на плече, чтобы отметить его как глупца или кем там он был еще.

Глава 12

— Надеюсь, ты понимаешь, что я не хочу возвращать ее обратно, — говорит Ранальд де Гарсенк, гневно глядя на человека в дальнем конце комнаты. Он ждал этой встречи и подготовился, насколько ему всегда удавалось подготовиться к разговору со своим отцом. Новость о бегстве Розалы в Арбонну, которую принесли два заикающихся, измученных корана, вызвала шок, но не такой сильный, как потом, в течение этого дня, осознал Ранальд, какого можно было ожидать.

Когда он узнал — во время яростного утреннего спора — о визите Гальберта в Гарсенк и о том, что он потребовал отдать ему ребенка, Ранальд горько рассмеялся отцу в лицо.

— Значит, это твоя работа, — сказал он. — Не моя и никого другого. Это твоя собственная глупость, отец. Она тебя разозлила, не так ли? Тебе надо было что-то сказать, чтобы поставить ее на место. — Гальберт в ярости нахмурился, сжимая в кулаки крупные руки. — Именно так все и произошло, правда? — продолжал Ранальд. — Это ты — глупец и слабак, отец. Ты нанес удар в запале. Тебе надо было ей это сказать, чтобы посмотреть, как она среагирует. Тебе следовало знать ее лучше и не грозиться отнять ее ребенка.

— Грозиться? Ее ребенка? — Гальберт позаботился о том, чтобы инструмент его низкого голоса передал все возможные нюансы презрения. — Вот как ты на это смотришь? Не твоего собственного ребенка? Не нашего? Неужели ты и правда настолько слаб? Мне стыдно за тебя перед богом и всеми мужчинами.

В комнате находился слуга, и почти наверняка их подслушивали у всех трех дверей в ту палату, где они находились. Дворец короля Адемара в Кортиле не место для личных разговоров. Вспыхнув, внезапно почувствовав желание защищаться, Ранальд сказал:

— Мы поговорим позже, когда ты успокоишься. Ясно, что ты сейчас не в состоянии разговаривать. Я буду ждать тебя здесь в полдень, отец. До встречи.

Он быстро вышел из комнаты, прежде чем Гальберт смог ответить. Коран в прихожей едва успел сделать вид, что чем-то занят у окна. Ранальд не обратил на него внимания. Собственно говоря, он был почти доволен собой за этот уход, пока, уединившись в своей комнате дворца, не начал более тщательно обдумывать последствия поступка своей жены.

Он послал слугу за пивом и сел в кресло у окна, глядя на пейзаж. Солнце пыталось вырваться из-за осенних облаков, подгоняемых ветром. Король в это утро охотился. Возможно, кто-нибудь уже поскакал к нему, чтобы сообщить эту новость. При дворе Адемара честолюбивые люди сбивали друг друга с ног, стремясь первыми сообщить ему новости, особенно новости, неприятные для семьи Гарсенков. Ранальд знал, здесь считают, что Гальберт обладает слишком большой властью. Вероятно, так и есть. В жилах его семьи текла кровь королей, не уступающая крови Адемара, если вернуться всего лишь на два поколения назад, и верховный старейшина теперь стал первым из всех советников короля. Не стоило удивляться, что их боятся. При дворе есть и такие люди — и их немало, — кто придет в восторг от бегства Розалы и срыва их планов.

Слуга вернулся с кувшином пива, и Ранальд с благодарностью осушил свой первый кубок в этот день. Вытянул ноги и закрыл глаза. Но желанного успокоения не обрел. Его жена солгала ему в последнем письме, убежала, унося своего ребенка. Его ребенка. И, по-видимому, уже родила в Арбонне. Кораны, которые привезли это известие, скакали на север через перевал с такой скоростью, что загнали коней, две ночи и один день. Они не знали, мальчик это или девочка. Конечно, это имело значение, большое значение. Однако Ранальду в то утро было сложно взвесить политические последствия. Во-первых, у него это не очень хорошо получалось. Он предпочел бы сейчас охотиться вместе с королем. Собственно говоря, он предпочел бы оказаться дома, в Гарсенке, и скакать со своими собственными людьми в своем собственном лесу. Откинувшись назад, на спинку кресла, и закрыв глаза, он пытался представить себе Розалу с младенцем. Он даже на короткое мгновение пытался представить самого себя с младенцем. Потом открыл глаза и налил пива в бокал из кувшина на стоящем рядом столе.

Больше он себе не мог позволить. Ему предстоит снова встретиться с отцом в полдень. На такой встрече необходимо оставаться трезвым, как он уже понял за эти годы и дорого за это заплатил.

— Я не хочу возвращать ее обратно, — повторил он. Полдень, облака исчезли, и солнце высоко стоит в бледном небе, светит в западные окна. Ранальд старался говорить спокойно. Он даже подошел ближе к отцу, чтобы они могли разговаривать тише. Слуг на этот раз отпустили. Ранальд не хотел, чтобы этот разговор стал известен всему дворцу — или всему Горауту, если уж на то пошло.

Гальберт сейчас тоже вел себя тише, заметил Ранальд. Верховный старейшина выглядел угрожающе спокойным. Прежде чем ответить, он неторопливо выбрал стул и устроил на нем свое крупное тело. Он переоделся: теперь на нем были синие одежды служителей Коранноса. Блэз до своего отъезда обычно отказывался разговаривать с отцом, когда тот надевал одежды священника. Он однажды назвал их профанацией. Собственно говоря, это было в тот последний раз, когда они видели Блэза, в разгар очередного яростного спора об Иерсенском договоре. Он закончился тем, что младший брат Ранальда выбежал из комнаты и уехал из замка, поклявшись не возвращаться в Гораут до тех пор, пока действует этот договор. Подумав о том вечере, Ранальд вдруг вспомнил, как его жена молча плакала, сидя у камина, пока трое мужчин кричали друг на друга.

— Ты ее отвергаешь. Вполне естественная реакция, — проговорил Гальберт, уютно сложив руки на пухлом животе. «Он прибавил с весе, — кисло подумал Ранальд. — Живот растет вместе с властью». — Правда, человек более сильный уже отдал бы приказ убить ее. Сделать это вместо тебя?

— Как ты сделал в случае с герцогом Талаирским? Спасибо, не надо. Ты не слишком многого добился, отец. — Он все еще был способен обмениваться колкостями до какого-то предела, но этот разговор смущал Ранальда. Дело в том, что ему не нравилась мысль о смерти Розалы. Он не хотел, чтобы она вернулась — это ему было ясно, — но это не означало, что она должна быть казнена за свою быструю реакцию на угрозы со стороны отца. Он продолжил: — Мы уроним себя, если станем ее преследовать.

Гальберт моргнул, словно был удивлен. Возможно, он действительно удивлен, подумал его старший сын. Ранальд не часто являлся на встречи с отцом с такой ясной головой. Он чувствовал, как в нем снова поднимается усталое презрение к самому себе. Гальберт сказал:

— Значит, ты дашь ей уйти? И позволишь всему миру смеяться над тобой. — Старейшина презрительно махнул рукой, этот жест Ранальд всегда ненавидел. — Ну, это твое личное дело. Я не могу вечно за тебя изображать мужчину. Но ты согласен, — продолжил он преувеличенно учтивым тоном, — что возникает проблема, связанная с ребенком?

Конечно, возникает. Хотя за это утро Ранальд понял, что к этому вопросу у него тоже двойственное отношение. Жизнь была настолько проще в те дни, когда в качестве первого рыцаря короля Дуергара ему только и надо было выбить из седла и победить любого, кого против него пошлют. Десять лет назад он успешно справлялся с этим; у него это очень хорошо получалось.

Не так хорошо у него получается обдумывать подобные вопросы. Но если Розалу это волнует настолько, что она готова рискнуть жизнью и примириться со ссылкой, только бы не отдать ребенка в руки Гальберта, Ранальд, если быть абсолютно честным, способен понять подобное чувство. Проблема в том, что он не может ему поддаться. Он — герцог де Гарсенк, первый из сеньоров Гораута; его отец, который сам должен был стать герцогом, когда его брат Эрейберт умер бездетным, стал вместо этого верховным старейшиной Коранноса и получил еще больше власти. Ребенок Розалы — ребенок Ранальда — пешка в колоссальной игре власти.

— Если это мальчик, — тихо сказал Ранальд, — мы его заберем. Я предложу ей жизнь и свободу идти, куда она пожелает, но за это она отдаст младенца — если это мальчик. Если это девочка, мне, по правде говоря, все равно. Отпустим их. Я рожу других детей. Хотя бы только для того, чтобы доставить тебе удовольствие, отец. — Он снова горько улыбнулся. — Тебе понадобятся для твоих планов они все или только некоторые?

Гальберт проигнорировал его слова.

— Ты говоришь, что мы должны забрать мальчика. Почему ты решил, что Розала согласится, если она именно поэтому и сбежала? — Он тоже говорил тихим голосом, не желая, чтобы эта беседа стала всеобщим достоянием.

Ранальд пожал плечами:

— Она тоже может родить других детей. Ради жизни, свободной от нас, она, возможно, на это согласится.

— А если нет? — отец настаивал, держась пугающе спокойно. — Если она не согласится?

Ранальд с опозданием увидел, к чему он клонит. К тому, к чему сводится почти все, к чему прикасается в последнее время Гальберт де Гарсенк. Он встал с кресла, внезапно его охватило возбуждение.

— Ты сделал это нарочно? — резко бросил он. — Ты намеренно запугал ее и заставил бежать? Чтобы создать эту ситуацию?

Гальберт самодовольно улыбнулся, прищурив глаза, которые почти скрываются в складках кожи.

— А ты как думаешь? Конечно, нарочно.

— Ты лжешь, не так ли? — Ранальд почувствовал, как его руки, прижатые к бокам, сжимаются в кулаки — характерный жест его отца; он пытался избавиться от этой привычки, но потерпел неудачу. — Правда в том, что она тебя спровоцировала и ты выболтал кое-что, о чем не собирался говорить.

Отец медленно кивнул головой, и от этого движения у него на щеках перекатились желваки.

— Не будь таким дураком, Ранальд. Как ты думаешь, зачем я поехал к ней в Гарсенк, для начала? Зачем мне понадобился этот младенец? Что я буду делать с новорожденным? Ты сегодня утром, кажется, трезв. Воспользуйся этой возможностью: подумай. В твоих собственных интересах в конце концов — что бы ты себе ни воображал — подтвердить мою версию этой истории. Я не могу представить себе более удачного поворота событий для наших целей.

— Наших целей! Твоих целей, ты хочешь сказать. Теперь ты начнешь войну с Арбонной, чтобы вернуть ребенка. — Была очень слабая вероятность, что его отец говорил правду; что вся эта эскапада с бегством Розалы хитро подстроена. Это его способ обращаться с людьми, так он поступает всю жизнь.

Тишину нарушил грохот широко распахнутой самой большой двери в комнату, которая ударилась о каменную стену. Отец и сын быстро обернулись. В дверях возникла массивная фигура короля Адемара Гораутского. С его бороды и волос капал пот, на широких плечах и груди багровели пятна крови, штаны и сапоги были заляпаны грязью. Король швырнул хлыст на каменный пол и зарычал:

— Я хочу, чтобы она вернулась! Слышишь, Гальберт? Я хочу, чтобы она немедленно вернулась сюда! — У него покраснело лицо, светлые глаза остекленели от ярости.

— Конечно, мой повелитель, — успокоил его верховный старейшина, быстро овладев собой. — Конечно, вы этого хотите. Вы понимаете оскорбление, нанесенное нашей семье, и хотите помочь нам ответить на него. Мы глубоко благодарны. Мы с сыном как раз обсуждали, как действовать дальше.

— Действуйте, как вам угодно! Я хочу, чтобы она вернулась! — снова повторил Адемар, проводя рукой в перчатке по волосам.

— И ребенок тоже, разумеется, — тихо добавил Гальберт. — Ребенок имеет очень большое значение.

Его низкий голос с успокаивающими интонациями наконец возымел свое действие. Король Гораута перевел дух и потряс головой, словно для того, чтобы она прояснилась. И сказал уже трезвее:

— Конечно. И ребенок тоже. Имеет большое значение. Наследник Гарсенка, если это мальчик. Конечно. — Он впервые бросил быстрый взгляд на Ранальда и тут же отвел глаза.

— Если они прячут от нас младенца мужского пола, — заметил Гальберт де Гарсенк по-прежнему тихим, успокаивающим голосом, — мир вряд ли станет оспаривать наше право отправиться за ним.

Адемар внезапно наклонился и поднял хлыст. Резко ударил им по собственной ноге.

— Правильно. Ты этим займись. Гётцланд, Аримонда, портезийцы… объясни им, представь в убедительном свете, что бы тебе ни понадобилось предпринять. Но я хочу, чтобы она вернулась.

Он резко повернулся на пятках, даже не взглянув на Ранальда, и тяжелой поступью вышел из комнаты. Слуга за его спиной невозмутимо закрыл тяжелые створки дверей, и оба Гарсенка снова остались в одиночестве.

Увидев выражение лица старшего сына, Гальберт разразился тихим смехом.

— О, ну, ты только что сделал открытие, — сказал он, не пытаясь скрыть насмешку, челюсти у него дрожали. — Кажется, хоть кто-то здесь желает возвращения твоей жены. Хотелось бы мне знать почему.

Ранальд отвернулся. Его слегка подташнивало, он почувствовал потребность выпить. Воспоминание о стоящем в дверях короле, огромном и разгневанном, запечатлелось в его мозгу. Он не мог избавиться от этой картины. Он спрашивал себя, куда делся его собственный гнев, куда с годами исчезла его способность испытывать подобные чувства.

— Все складывается для тебя наилучшим образом, не так ли? — тихо спросил он, глядя в окно на внутренний двор дворца. Там спрыгивали с коней кораны Адемара в ярком свете солнца, выкладывали окровавленные охотничьи трофеи.

— Если они дали приют жене и наследнику Гарсенка, — миролюбиво ответил его отец своим низким, звучным голосом, — то пусть не воображают, что останутся безнаказанными. В глазах всего мира мы получим необходимый нам повод.

— А если они их все же выдадут? — Ранальд снова отвернулся от окна. Он думал о том, как долго король Адемар домогается его жены. И удивлялся, почему никогда прежде этого не замечал. И, наконец, он задал себе вопрос, не отец ли тайком разжигал эту страсть. Еще одно орудие, еще один инструмент политики. Следовало вызвать короля на поединок, подумал Ранальд, хотя знал, что не сделает ничего подобного. Ненавидя себя за это, Ранальд понял, что не сможет долго продолжать этот разговор без выпивки.

Его отец покачал головой. Ранальд вспомнил, что задал Гальберту вопрос. Ему стало трудно сосредоточиться.

— Выдадут? Арбонна? Арбонна, где правят женщины? — Верховный старейшина расхохотался. — Этого не произойдет. Они погубят себя, но не отдадут нам женщину и новорожденного младенца.

У Ранальда во рту возник привкус желчи, как после рвоты.

— Или ты сам их погубишь.

— Действительно, я это сделаю, — отвечает Гальберт де Гарсенк, и его великолепный голос впервые стал громким. — Во имя Коранноса и к его вящей славе я уничтожу этот рассадник гноя, запятнанный кровью, оплот женского разврата. Это дело всей моей жизни, цель всех моих действий.

— И ты теперь близок к цели, не так ли? — спросил Ранальд охрипшим голосом. Ему очень скоро придется уйти, и он это знал. Он боялся, что ему станет плохо. Он не мог выбросить из головы образ короля. — Все сложилось удачно для тебя. Смерть Дуергара, договор, теперь побег Розалы, Адемар у тебя под каблуком. — Последние слова он произносит слишком громко, но ему уже все равно. — Все, что тебе теперь нужно, чтобы оправдаться перед другими странами, чтобы сделать войну приемлемой в их глазах, — это чтобы ребенок оказался мальчиком.

— Ты прав, — согласился отец, благожелательно улыбаясь. — Ты меня поражаешь, сын. Я молил бога на коленях. Могу лишь надеяться, что Кораннос услышал мои слова и счел меня достойным услышать его ответ, что я могу вскоре нанести удар огнем и мечом от его святого имени. Действительно, все, что мне нужно, как ты и сказал, это чтобы ребенок оказался мальчиком.

* * *

Розала шла по коридору из комнаты, где спал ее сын. Кормилица, которую ему нашли, присматривала за ним, и младшая из двух жриц, присутствовавших при рождении Кадара, осталась в Барбентайне на эту первую неделю. В Арбонне хорошо заботятся о новорожденных, как она убедилась, или по крайней мере о детях дворян. Некоторые вещи остаются неизменными, куда бы ты ни приехал. Розала сомневалась, что такой же заботой окружали ребенка кормилицы в деревне. Она знала, что он умер; ей не хотелось знать, как и почему. Дети умирают так часто. Обычно советуют не слишком привязываться к ним в первый год жизни, чтобы сердце не разорвалось, если их отнимут. Розала вспомнила, что слышала это много лет назад, и думала тогда, что в этом есть смысл; теперь она так не думала. Она не могла понять, как женщины удерживаются от того, чтобы не любить крохотных, отчаянно беспомощных новорожденных младенцев, лежащих у них на руках. Она была несказанно благодарна за заботу, которой окружили Кадара. Казалось, перевалив через горы на юг в том тряском фургоне, она попала из бесконечного кошмара в рай.

Однако Розала приобрела слишком большой опыт в этом мире, чтобы воображать, что ей так просто позволят мирно жить здесь с ее ребенком и старой графиней, принимать трубадуров и их жонглеров, слушать музыку и скакать верхом по полям у реки, а времена года будут сменять друг друга, и Кадар вырастет и станет мужчиной. Известно, что в Горауте женщин убивали только за то, что они непочтительно разговаривали со своими мужьями в общественном месте. Что же они должны сделать с женщиной, которая убежала с ребенком? И не просто какая-то женщина с каким-то ребенком. Наследник герцогов Гарсенкских спал в той комнате, из которой она только что ушла. Кадар занимал губительно близкое место в очереди претендентов на трон, пока Адемар остается холостым. Третий или четвертый в очереди, собственно говоря, по одним подсчетам, в зависимости от того, считать ли Блэза, лишенного права наследования, или нет.

Это не имеет большого значения. Они придут за Кадаром, а возможно, и за ней. Начнется с государственных формальностей, с пышно разодетых посланников с их учеными речами и подарками для графини, которые привезут письма, написанные медоточивым языком. Подарки будут изысканными; так положено. Речи будут красноречивыми и вежливыми. Требования в письмах будут изложены откровенно, с холодной точностью и подкреплены ультиматумами, не оставляющими никаких сомнений.

Розала подумала, не следует ли ей сесть на корабль и уплыть на восток, чтобы освободить Арбонну от своего присутствия. Не найдет ли она где-нибудь в одном из легендарных волшебных царств в тех дальних землях приют для себя и Кадара. Это еще одна иллюзия. Она слышала рассказы о том, что происходит со светлокожими женщинами при дворах и на базарах в тех странах пряностей и шелков. Она знала, что бывает с их детьми мужского пола.

До нее доносилась музыка, гул голосов и смех из большого зала внизу. Розала и не помнила, когда в последний раз слышала смех, в котором не было оттенка злобы. Ей сказали, что сегодня вечером будет звучать музыка, написанная молодым человеком из Орреце, музыка высокого класса. Она знала, что ее приветливо встретят, если она спустится вниз. Но все еще чувствовала себя усталой и крайне уязвимой, не готовой к испытанию обществом. Уединение в ее мире было редкостью ценной, как любой другой из подарков, которые она получила здесь, в Барбентайне.

Розала осторожно присела на скамью в оконной нише, чтобы послушать. На каменной скамье лежали подушки, и это ее обрадовало. Она протянула руку и приоткрыла окно. Оно было сделано из цветного стекла, которым было искусно выложено изображение острова на море. В окно влетел ветерок, и она увидела яркий свет голубой луны. Здесь ее называют Рианнон, в честь богини, а не Эскоран, в честь бога. И из-за этого отличия, думала она, Арбонна должна быть уничтожена.

Через мгновение она отбросила эту мысль: слишком простой аргумент и вывод. В этом мире все не так просто.

Она слышала, как внизу шумит в темноте река. Сегодня на острове Барбентайн холодно; Розала поплотнее закуталась в шерстяной халат, который ей дали. Однако свежий воздух вернул ей силы и ясную, обнадеживающую уверенность, что, добравшись сюда, она сделала для Кадара все, что могла. Следующие ходы в более крупной игре делать предстояло уже не ей. Масштаб ее собственной жизни внезапно сильно уменьшился, сосредоточился на ударах сердца. Она почувствовала непреодолимое желание — и чуть не рассмеялась над собой — вернуться обратно и еще раз посмотреть, как он спит. Странно, как быстро, как полно в мир человека может снова войти любовь.

Последним человеком, которого она любила, был ее отец, а он погиб у Иерсенского моста почти два года назад. Ее мать ушла раньше него, в год последней эпидемии чумы. Ее брат Фальк не вызывал у нее горячих чувств, как и она у него, Розала это знала. Он не станет во главе погони, чтобы вернуть ее обратно, но и не сделает ничего, чтобы помешать им. Он хорошо управлял Савариком, и она уважала его за это. Земли Савариков теперь были совсем беззащитны, открыты для набегов из Валенсы из-за новой границы по реке Иерсен. Если этот договор когда-нибудь потеряет силу, они станут еще более беззащитными, чем теперь.

Он потеряет силу, сказал сестре Фальк в прошлом году, в тот редкий момент, когда они оба оказались в Кортиле. Такие перемирия всегда заканчиваются, но земли, которые были отданы надолго, вероятно, будут потеряны навсегда. Он говорил об этом тихо, только ей одной. Открытая критика не в обычае осторожного Фалька де Саварика, пусть и могущественного сеньора, при новом короле на троне. Их отец громко выражал бы свое неодобрение, Розала это знала, невзирая ни на какие последствия.

Как Блэз де Гарсенк перед тем, как уехал в первый раз, потом снова, через год, после того, как ненадолго вернулся домой.

Думать о Блэзе было трудно. Она уже знала, что он здесь, в Люссане, вместе с герцогом Талаирским. Его было бы легко увидеть, послать записку, ясную или загадочную, как ей захочется. Она гадала, знает ли он, что она в замке. Жрицы рассказали ей, что вся ярмарка судачит о высокородной даме из Гораута, которую привезли в храм перед самыми родами. Отон, грустно подумала она: он органически не способен хранить молчание, да она и не имела никакого права ожидать, что он никому ничего не расскажет.

Однако Блэз не принадлежал к тем, кто прислушивается к сплетням, а эн Бертран де Талаир поклялся не рассказывать ему до тех пор, пока Розала не будет готова. Возможно даже — острая, новая мысль, — что Блэз и не знал о ее беременности. У нее с ним не было никаких контактов после той ночи, когда он уехал во второй раз.

Розала помнила ту ночь. Сидя у открытого окна в Арбонне, слушая журчание реки внизу и доносящуюся наверх музыку, она мысленно вернулась в ту зимнюю тьму, когда звезды исчезли и завывала буря, со стуком швыряя снег и лед в окна замка Гарсенк. Она слушала, как отец и сыновья проклинают друг друга, слышала непростительные слова, отвратительные высказывания, жестоко ранящие, еще более ужасные, чем эта ночь. Она молча плакала, совершенно забытая в своем кресле у камина, стыдясь собственной слабости, страстно желая уйти из комнаты, от переплетений дикой ненависти Гарсенков. Но она не могла уйти без разрешения Ранальда и не хотела привлекать к себе внимания. Она знала, что отец обрушится на нее со всей жестокостью, как только вспомнит, что она здесь.

Окаменев от холода рядом с угасающим очагом, который ни один из них не позаботился раздуть, а слуги предусмотрительно удрали, Розала ощущала на щеках ледяные слезы. Она слышала, как брат ее мужа, достигший последних вершин ярости, голосом, полным страдания, разоблачил своих отца и брата, перед тем как выбежал из комнаты и из замка в штормовую ночь. Он назвал одного предателем Гораута, позорно недостойным бога, а второго — пьяницей и трусом. Она согласилась с обеими оценками, заливаясь слезами. Он был холодным, жестким, обозленным человеком, Блэз де Гарсенк, и к ней никогда не проявлял ни жалости, ни доброты, но он был прав, он был прав насчет этих двоих.

Она вспомнила, как лежала без сна в своей постели в ту ночь. Ранальд в смежной комнате провалился в крепкий сон, и она слышала его храп сквозь закрытую дверь. Иногда по ночам он говорил сам с собой, плакал от горя, как ребенок, во тьме своих снов. В первые месяцы их супружества Розала пыталась утешить его в такие моменты; теперь она этого не делала. Окоченевшая и испуганная, прислушиваясь к безумному вою ветра, она ждала, когда Блэз вернется за своим снаряжением перед отъездом. Когда он вернулся, когда Розала услышала его шаги в коридоре, она встала с кровати и пошла в его комнату, ступая босыми ногами по обжигающе холодным камням.

Он укладывал свою седельную сумку при свете свечи, когда она вошла. Она не постучалась. На его одежде лежал снег, льдинки прилипли к рыжеватым волосам и бороде. На ней не было ничего, кроме ночной сорочки, светлые волосы распущены по плечам на ночь. Он никогда раньше не видел ее распущенных волос. Они замерли и смотрели друг на друга несколько секунд, молча, в полуночной тишине замка, потом Розала сказала тихо, чтобы не было слышно за дверью комнаты, за пределами маленького пространства, освещенного этой единственной свечой:

— Полюби меня один раз. Всего один раз перед тем, как уедешь.

И Блэз пересек комнату и подхватил ее на руки, уложил на свою кровать, а ее блестящие русые волосы рассыпались по его подушке. Сорочка с шелестом скользнула выше талии, а она приподняла бедра, чтобы помочь снять ее. Он задул свечу, снял с себя мокрую одежду и овладел ею в темноте перед тем, как снова покинул собственный дом; овладел молча, яростно, с горечью, с бесконечной, глубоко скрытой болью, с которой, как она знала, он жил из-за собственного бессилия. В той комнате вместе с ними не было любви, совсем никакой.

И это не имело значения.

Она знала, что именно могло заставить его прикоснуться к ней в ту ночь, что им руководило, но ей было все равно. Чего бы это ни стоило, думала она, лежа в собственной холодной постели, призывая к себе мужество, словно оно находилось где-то очень далеко, пока ждала его возвращения. Чего бы это ни стоило, он должен взять ее хотя бы один-единственный раз.

И позже у него в комнате, в темноте, под завывание ветра, беснующегося за стенами, к ней пришла та же мысль: она с радостью выдержит все, что угодно — ее руки сильнее прижали его к своему телу, она чувствовала, как его толчки становятся все настойчивее, услышала его участившееся дыхание, — только чтобы он дал ей ребенка, чего не мог сделать Ранальд.

Он один раз произнес ее имя, потом. Она это будет помнить. И она это вспомнила, сидя на скамье у окна в Барбентайне. Странно, что это теперь имеет значение. Не столько ради себя самой — она не из тех женщин, которые питают иллюзии, — но ради Кадара. Разумно это или нет, но почему-то ей теперь казалось важным, чтобы во время зачатия ее сына это единственное связующее слово-звено между ними двумя было произнесено. Была некая ирония в том, что его произнес именно мужчина; ее собственная целеустремленность не допустила такой вольности. Интересно, подумала она, что сказали бы жрицы богини насчет этого, что говорит их учение. Что происходит в соответствии с их доктриной, когда Кораннос и Риан соединяются в любви — если они это делают? Она почти ничего не знала о ритуалах веры здесь, в Арбонне, только искаженные версии, с осуждением излагаемые в Горауте братьями бога. Интересно, удастся ли ей пробыть здесь достаточно долго, чтобы узнать правду.

В коридоре у нее за спиной послышались шаги. Кормилица, подумала она и встревожилась. Она уже готова была выглянуть из ниши, но шаги смолкли как раз у того места, где она сидела, и Розала услышала незнакомый женский голос, а потом мужской. Она осталась сидеть неподвижно в темном алькове и через секунду поняла, что эти люди говорят об убийстве.

— Все должно быть сделано аккуратно и тихо, — сказала нервно женщина по-арбоннски с акцентом. — Она велела мне это передать.

— Я обычно не создаю большого шума своим кинжалом, — ответил мужчина насмешливым тоном. Его голос был низким и уверенным.

— Ты не понимаешь. Это не должны связывать с ней. От трупа необходимо будет избавиться, и чтобы никто ничего не узнал. Она сказала, что будет лучше, если он даже не увидит тебя, чтобы он не закричал.

— А! Она его чем-то займет? И он отключится от всего окружающего мира? Такие вещи ее возбуждают? А после у меня появятся и другие обязанности?

— Нет необходимости быть вульгарным, — чопорно ответила женщина.

Мужчина тихо рассмеялся.

— Не бойся. Я буду следовать приказам твоей госпожи. Если она хочет ощутить вкус крови, ей придется попросить. Но он должен меня увидеть, или все это лишается смысла. Он должен знать, кто его прикончит.

— Он может позвать на помощь. Мы не можем допустить…

— Не позовет. Этот человек не из тех, кто зовет на помощь. И у него будет для этого мало времени, я обещаю. Пойдем, какая дверь? Дух умершего требует отмщения, я и так запоздал.

Тут они прошли мимо Розалы, отбрасывая за собой тени, а перед тем, как они прошли под факелом в пустом коридоре, Розала отпрянула назад к окну. Жонглер в большом зале внизу пел о бесконечной любви и неутоленной страсти. Ни мужчина, ни женщина не повернули головы, проходя мимо. Она их не знала. У двери неподалеку их шаги замерли. Затаив дыхание, Розала слегка подалась вперед. Она увидела, как мужчина улыбнулся и вытащил из-за пояса кинжал. Он открыл дверь и скользнул внутрь, двигаясь по-кошачьи бесшумно и грациозно. Дверь за ним закрылась. Из комнаты не донеслось ни единого звука. Женщина секунду колебалась, и Розала увидела, как она сделала быстрый жест, отводящий беду, а потом быстро пошла прочь по коридору и вниз по другой лестнице в его дальнем конце.

В коридоре было тихо, если не считать далекого голоса певца, печального и мелодичного. Розала прижала ладони к щекам. Сейчас произойдет нечто ужасное. Она знала, что может закричать, позвать на помощь, и, возможно, помощь придет вовремя, но более вероятно, опоздает.

Она была не из тех женщин, которые зовут на помощь.

Она сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться и решить, что делать. Ее первой и единственной обязанностью было охранять Кадара и заботиться о собственной безопасности, так как она — его единственная защита в этом мире. Этого нельзя отрицать, как и тот выбор, которого требовал этот факт.

Розала де Саварик встала, посмотрела назад вдоль длинного коридора, где спал ее новорожденный сын, и решительно зашагала в противоположном направлении. Она была дочерью своего отца и не станет молча сидеть в оконной нише или поворачиваться спиной и не позволит убить человека в замке, который стал для нее убежищем.

Она случайно знала, в чьи покои только что вошел человек с кинжалом. Смешанные ароматы пряностей и духов стояли в коридоре с тех пор, как прибыла эта гостья. Жрица и кормилица говорили о ней беспрестанно в течение двух дней. Розала помедлила перед дверью столько, сколько понадобилось, чтобы в последний раз оглянуться в сторону комнаты Кадара, потом расправила плечи жестом, который унаследовала от матери, открыла дверь комнаты Люсианны Делонги и шагнула внутрь.

Дауфриди и его свита покинули гостиницу первыми. Бертран дал им некоторое время, затем и они поскакали назад, в Люссан, сначала под деревьями, а потом вдоль западного берега реки под голубой луной. Как только они миновали городские ворота, герцог собрался расстаться с тремя своими спутниками.

Он посмотрел на Блэза, заколебался, потом улыбнулся волчьей улыбкой при лунном свете:

— Я забыл тебе сказать, сегодня утром приехал барон из замка Бауд. Я подумал, что надо поздороваться с Маллином перед тем, как лечь спать. Передать от тебя добрые пожелания?

Даже после того, что Блэз узнал от Арианы де Карензу прошлым летом, его все еще несколько смущала неуемная энергия Бертрана в этой области. После всего, что только что происходило, едва оставив позади суровые, важнейшие споры о судьбах страны, герцог Талаирский был настроен отправиться бродить в ночи. Блэз пожал плечами.

— Пожалуйста, сделай это, — пробормотал он. — И Соресине, если случайно встретишь ее.

Снова сверкнула улыбка Бертрана.

— Не ждите меня. Рассвет приведет меня к дому, когда наступит утро. — Он всегда так говорил: то был рефрен одной из его собственных давних песен. Он развернул коня и исчез в темноте.

— Можно ли ему ехать одному? — спросил Рюдель. — При данных обстоятельствах? — В этом тоже есть нечто необычайное, подумал Блэз: человек, который заговорил об этом, три месяца назад пытался убить Бертрана.

— Он не один, — тихо ответил Валери, глядя на ту улицу, по которой ускакал его кузен. — Смотрите.

Мгновение спустя они увидели трех всадников, которые выехали из темноты и поскакали вслед за герцогом. Когда они на секунду попали в пятно от света факелов на городской стене, один из них коротко взмахнул рукой; Валери в ответ поднял руку. Блэз узнал форму и немного расслабился: графиня Арбоннская явно намеревалась охранять непутевого герцога.

— Они и в спальни заезжают? — спросил Рюдель. Валери хихикнул и дернул повод.

— В спальнях, мы считаем, он может сам о себе позаботиться.

Рюдель рассмеялся.

— Он знает, что за ним присматривают?

— Возможно, — ответил Валери. — Думаю, его это забавляет.!

— Кажется, его многое забавляет, — согласился Рюдель.

Валери повернулся в седле и взглянул на Коррезе.

— Многое, но не все. Не впадай в заблуждение, если собираешься присоединиться к нам. То, что он говорил Дауфриди сегодня вечером, как он вел себя с ним, — это было настоящее. Многое из того, что он делает сейчас, — это часть давнего бегства.

Ненадолго все замолчали.

— И успешного? — Рюдель Коррезе был исключительно умным человеком. Его голос звучал задумчиво.

Блэз снова вспоминал ту лестницу в замке Бауд, флягу сегвиньяка, передаваемую из рук в руки.

— Я думаю, — нет, — тихо ответил он. — Вот почему он тратит столько усилий. Я думаю, — обратился он к Валери, — что ему давно следовало убить Уртэ де Мираваля.

Лицо Валери было скрыто темнотой, так как они проезжали под аркой, переброшенной через улицу.

— Я тоже, — в конце концов ответил кузен Бертрана. Они снова выехали в сияние голубой луны, льющееся вниз мимо остроконечных крыш домов. — Но мы ведь не поэты, не так ли? И еще был ребенок. — Застарелый гнев звучал в его голосе; угли, подернутые пеплом, но не погасшие.

— Это вы должны мне объяснить, — сказал Рюдель.

— Позже, — пообещал Блэз. — Слишком запутанная история для сегодняшней ночи.

Они поехали дальше. Некоторые улицы у базара были освещены, но больших толп не было. Люссанская ярмарка, как все другие ярмарки, не похожа на карнавал. Во-первых, она длится месяц, и даже Бертран де Талаир, подумал Блэз, не выдержал бы такой долгой пирушки. Ярмарки для того, чтобы делать дела, а кое-какие ночные похождения служат приправой.

Рюдель, как и следовало ожидать, казалось, думал именно об этом, когда они подъехали к двум фонарям, горящим у стен медового цвета дворца Талаира и отвели коней в конюшню на заднем дворе. Из темноты вышел сонный конюх и взял у них коней. Они втроем вернулись назад, к парадному входу. Оказавшись снова под фонарями, Блэз увидел на лице Рюделя выражение, хорошо ему знакомое.

— Я здесь знаю одну веселую таверну, — сообщил он, — прямо рядом с кварталом портезийцев на базаре. Мы в самом деле собираемся ложиться спать или в нас еще осталось немного жизни? Я бы с удовольствием поставил выпивку претенденту на корону Гораута.

Валери быстро оглянулся, но Рюдель из осторожности говорил тихо, а площадь перед домом была пустынна. Все равно, Блэз почувствовал, как его сердце подпрыгнуло при упоминании о том, что он сказал сегодня ночью. Несомненно, это имело свои последствия.

«Кажется, нам все же есть о чем поговорить», — сказал тогда король Валенсы Дауфриди, глядя на Блэза жестким, оценивающим взглядом, а потом внимательно слушал, сдвинув густые брови, пока Бертран де Талаир излагал ему ряд предложений; некоторые из них поражали, а одно по крайней мере могло привести в ужас.

На улице перед домом Валери качал головой.

— Я сегодня чувствую себя старым. Слишком много поворотов дороги для моей бедной головы. Подушка мне нужна больше всего. Вы можете продолжать вдвоем. Побудьте еще немного молодыми.

Собственно говоря, Блэз разрывался между двумя одинаково сильными желаниями: одно — оказаться в тишине своей спальни, в другое — найти какую-нибудь внешнюю разрядку внутреннему возбуждению. В прошлом, когда Рюдель предлагал где-нибудь провести ночь, он редко раздумывал.

В те первые месяцы в Гётцланде, а потом в Портецце, после того как он в первый раз покинул Гораут — и эта новая мысль пришла ему в голову внезапно, — он сам неустанно искал способы убежать от действительности. В конце концов извилистый маршрут по стольким тавернам и городам, по всем турнирам, дворам и замкам, по ночным и утренним дорогам, через предрассветный туман над полями сражений и убийство в Фаэнне привел его обратно, в это холодное осеннее утро в Арбонне, в Гораут, в страну, которая была его родиной, и к Иерсенскому договору. С тех пор он уже дважды поклялся — во второй раз кровью матери в ту заснеженную ночь в Гарсенке, — что никогда не примет этот договор.

Клятвы младших сыновей даже из самых могущественных семейств редко что-то значили в этом мире. Сегодня показалось, что его клятва может все же что-то значить. Или так, или дороги безумия даже шире, ровнее и манят сильнее, чем о них говорят, и он теперь твердо ступил на одну из них.

Он понял, что не уснет. Валери, одарив их кривой усмешкой, подошел ко входу во дворец и тихо постучал. Решетка в окошечке скользнула в сторону, а затем дверь открыл дежурный коран.

— Доброй ночи, — крикнул кузен Бертрана через плечо. — Постарайтесь вести себя тихо, когда вернетесь. Я вам обещаю, что буду спать.

Блэз смотрел, как он вошел, потом повернулся к Рюделю. При свете фонаря он увидел, что его друг склонил голову к плечу и вопросительно поднял брови с хорошо памятным ему выражением на лице. Валери недавно сказал, что в молодости Бертран был очень похож на него; сходство нетрудно было уловить.

— Веди, — сказал Блэз. — Если события будут продолжаться так же, как начались, и ты действительно намереваешься поддержать меня в моей борьбе, это, возможно, последний наш шанс зайти в таверну в качестве простых наемных коранов.

— Поддержать тебя? — переспросил Рюдель, повышая голос. Они двинулись в путь. — Ты думаешь, что сможешь избавиться от меня теперь? — Они свернули за угол, направляясь к далекому свету огней у базара. Стояла чудесная ночь, ясная, как сон пастуха. — Все богатства моего отца не заставят меня выйти из такой захватывающей игры, какой она теперь стала.

— О, хорошо, — кисло ответил Блэз. — Я рад, что снова развлекаю тебя. Что произойдет, когда я отправлю тебя к отцу просить отдать все его богатство для нашей поддержки?

Рюдель Коррезе рассмеялся. Он все еще смеялся, когда шестеро мужчин выбежали из переулка и загородили им дорогу спереди и сзади, целясь в них из луков.

На темной улице стояла тишина, и единственные огни горели далеко впереди или позади. Блэз, глядя на угрожающе целеустремленные фигуры перед собой, на мгновение увидел мысленным взором Бертрана где-то в городе с Соресиной де Бауд, потом Валери, медленно поднимающегося по винтовой лестнице городского дворца Талаира, мирно отправившегося на отдых.

— Я нахожу это глубоко оскорбительным, должен сказать, — услышал он голос Рюделя. — Я с таким нетерпением ждал возможности выпить в «Сенале». Вам ведь известно, — продолжал он, повышая голос, чтобы слышали молчаливые люди, окружившие их, — что я — сын Виталле Коррезе, и вы, несомненно, все умрете — и очень неприятной смертью, — если будете продолжать нам досаждать.

«Одного у Рюделя не отнять, — подумал Блэз, используя отсрочку, которую пытался выговорить им его друг и осматривая темную улицу и переулки в поисках возможностей спастись, — он никогда не стесняется упомянуть имя своего отца. Вероятно, так бывает при хороших отношениях». Блэз скорее умер бы, чем прибегнул к еще более известному имени Гальберта де Гарсенка в качестве спасительного средства.

Предпочтение, которое, очень возможно, будет иметь мрачные последствия. Это не разбойники или дезертиры. У Блэза упало сердце, так как ему показалось, что он узнал одного из лучников. Они не носили никаких приметных цветов — естественно, — но он был почти уверен, что уже видел ближнего к нему человека раньше, прошлым летом в Тавернеле, стоящим рядом с Уртэ де Миравалем в дверях «Льенсенны» в день летнего солнцестояния.

— Мне кажется, я их знаю, — прошептал он Рюделю. — Боюсь, дело плохо.

— Я и не думал, что дело обстоит хорошо, — запальчиво ответил Рюдель. — Ты прорывайся налево, а я направо. — Их мечи были бесполезны против лучников. Блэз не мог придумать лучшего плана. Улицы здесь были пустынны. Они находились далеко от базара. Им придется полагаться на то, что неверный свет заставит стрелков промахнуться.

— Мне очень жаль, — сказал он. — Лучше бы тебе продолжать на меня сердиться.

— Это не совсем так. Гнев плохо действует на сердце и печень. Так говорит лекарь моего отца. Живи мирно, советует он. Думаю, в следующий раз я попробую.

Напрягшись, готовый бежать, как только Рюдель шевельнется, Блэз на секунду удивился, почему никто из лучников не вымолвил ни слова или не отдал хотя бы приказа жестом.

Затем, когда четыре человека быстрыми шагами вышли из переулка и подошли к ним сзади, он понял. Зачем отдавать приказы, если все, что тебе надо сделать, это продержать на месте свои жертвы достаточно долго, чтобы их палачи могли их убить? Он также узнал одного из этих людей. Это была его последняя ясная мысль.

— Мирная жизнь, вот то, что надо, — услышал он мечтательные слова Рюделя. Краем глаза заметил, как его стройный, аристократичный друг рухнул на колени за секунду до того, как сокрушительный удар деревянным посохом и его тоже лишил чувств.

Когда Блэз пришел в себя, у него так раскалывалась голова, что комната тошнотворно закачалась, как только он открыл глаза. Он снова зажмурился. С трудом удерживаясь на грани сознания, он понял, что лежит на чем-то неожиданно мягком и его окружает аромат духов. Ему был знаком этот аромат и вызывал у него ассоциации, множество ассоциаций. А мгновение спустя к нему полностью вернулось сознание, и Блэз понял, где находится. Он широко раскрыл глаза, потрясенный, и повернул голову, чтобы оглядеться. Он этого движения его тут же затошнило, и он ахнул от боли.

— Мне очень жаль, — произнес женский голос, — но мне пришлось предупредить их, что ты, возможно, не захочешь прийти добровольно.

— К чему столько хлопот? — простонал Блэз. Он ее не видел. Она находилась сзади. Только когда он попытался, сделав еще одно болезненное усилие, повернуться всем телом, он понял, что его руки и ноги связаны. Блэз лежал на ее кровати, что объясняло мягкость, а его руки и ноги были привязаны к четырем столбикам. Навсегда запомнившийся запах ее духов окутывал его. — Почему ты просто не велела убить меня на улице?

— Что? — удивилась Люсианна Делонги, наконец-то переместившись в поле его зрения. — И лишить себя этого удовольствия?

Блэз не видел ее больше года. Она была одета в шелк настолько прозрачный, что с тем же успехом могла бы предстать перед ним обнаженной. Блеск драгоценностей окружал ее: диадема в волосах, сапфиры в ушах, бриллианты и морские жемчужины на шее. На длинных пальцах сверкали кольца, золото, серебро и слоновая кость на каждом запястье, и один роскошный памятный кулон висел между грудей, красный, как огонь в камине. Он помнил, что она любит драгоценности, она любит, чтобы в ее комнате горел камин, даже если не холодно, она любит веревки, узлы и игрушки в постели.

У него забрали одежду и сапоги; на нем осталось только нижнее белье, прикрывавшее половой орган. Блэз еще раз сделал безуспешную попытку пошевелить руками и понял с некоторым отчаянием, что в нем вместе с яростью и несколькими уровнями боли снова нарастает желание, неумолимое, как морской прилив.

Она была так красива, что у него сжалось сердце. Она была воплощенным видением из легенд о рае, который ждет коранов, погибших в бою. У него пересохло во рту. Он смотрел на нее, на ее сверкающую, длинноногую, почти обнаженную фигуру, и вспоминал о том, как они занимались любовью два года назад, как их тела сплетались, как она обхватывала его высоко поднятыми ногами или сидела верхом на его талии, когда была сверху. Как ее ногти царапали его плечи и предплечья, как она запрокидывала назад голову красноречивым напряженным движением, когда приближалась к пику своего блаженства. Все это снова вернулось к нему, словно происходило сейчас, обволакивало, подобно аромату в комнате. Он понял, что возбужден, но был бессилен остановить это. Люсианна, взглянув вниз, усмехнулась. Она всегда быстро замечала такие вещи. Затем отвела взгляд, и губы ее изогнулись в легкой удовлетворенной улыбке.

— Как мило, — тихо сказала она своим выразительным, хриплым голосом. На мгновение ушла из поля его зрения, затем вернулась обратно. — А я все время считала, что ты уехал, потому что рассердился, потому что перестал меня желать. — Она смотрела на него сверху вниз, стоя у края кровати. — Я не люблю, когда мужчины меня бросают, Блэз. Разве я тебе никогда об этом не говорила? — Теперь она держала в руке кинжал, который взяла со столика у кровати. На его рукоятке тоже сверкали драгоценные камни, рубины кроваво-красного цвета. Она начала поигрывать им, прикусив нижнюю губу, словно размышляла о чем-то, вызывая воспоминания, потом машинально провела лезвием, будто не сознавала, что делает это, вдоль его подошвы. Внезапно она повернула клинок, и Блэз почувствовал, как кончик проколол кожу, показалась кровь. Он этого ждал.

— Я уехал, потому что ты так хотела, Люсианна. Не делай вид, будто это неправда. — Трудно было говорить членораздельно из-за шума в голове после удара и все растущего желания. Со всех сторон его окружал ее аромат, еще дальше отодвигая связные мысли. Она продолжала перемещаться вокруг кровати; изгибы и выпуклости ее тела освещал огонь камина. Он сказал: — Если бы ты хотела меня удержать, ты могла это сделать. Я бы остался даже после Энгарро.

— А! — произнесла она, остановилась и посмотрела теперь прямо на него. Ее кожа была великолепной, без малейшего изъяна; иногда он испытывал потрясение, вспоминая о том, как она молода. — Но ты бы хотел отказаться, не так ли, дорогой? Ты бы остался против своей воли, запутавшись в моих темных чарах… разве не так, Блэз?

Он с трудом сглотнул. Она была дочерью своего отца; самой проницательной женщиной из всех, кого он знал. И еще она теперь вела кинжалом вдоль внутренней поверхности его бедра вверх.

— Мне необходимо выпить, Люсианна, — сказал он.

— Я знаю, что тебе необходимо. Отвечай на мой вопрос.

Блэз повернул голову в другую сторону, потом снова к ней и посмотрел ей прямо в глаза.

— На самом деле ты ошибаешься. Я был еще более несведущим, чем ты думала. Рюдель пытался меня предостеречь, но я не захотел слушать. Я думал, что ты такая, какая есть, потому что твой отец заставил тебя стать его орудием, инструментом в политике. Я думал, ты все еще способна любить по-настоящему, если сделаешь свободный выбор, и я думал, что ты сможешь подарить эту любовь мне. — Он чувствовал, что горечь возвращается к нему шаг за шагом, как всегда смешанная с желанием. — Я был еще большим глупцом, чем казался.

Ему пришло в голову, совершенно не к месту, пока он говорил, что Ариана де Карензу сказала ему нечто очень похожее в другой постели летом насчет выбора и путей любви. Ему также пришло в голову, с опозданием, что в этом разговоре есть нечто весьма абсурдное. Его притащили сюда, чтобы убить. Интересно, где находится ее муж. Возможно, Борсиард д'Андория ждет ее за стенами города. Именно кораны Мираваля приволокли Блэза сюда, однако такой союз кажется весьма странным. «Когда твои враги сговариваются, — гласила поговорка в Горауте, — нужно иметь птичьи крылья, чтобы улететь, или силу льва, чтобы сражаться». В данный момент у него нет ни того, ни другого. Он лежит на кровати Люсианны, связанный и беспомощный, и голова у него звенит, как храмовый колокол.

— Делай что хочешь, — устало сказал он, так как она оставалась неподвижной и молчала. Черные глаза Люсианны, аккуратно подведенные снизу и сверху, были широко раскрыты, но в них ничего нельзя было прочесть. Зрачки расширены больше, чем следует. Она принимала свои снадобья, понял Блэз. Они усиливали наслаждение. Он подумал, не использует ли Люсианна теперь их все время. И еще подумал, как может смертная женщина быть такой прекрасной.

Он еще раз попытался сглотнуть.

— Если ты должна меня убить, по собственным причинам или ради мужа, то кончай с этим, Люсианна. — Он снова закрыл глаза.

— Ты не в том положении, чтобы чего-то требовать, не так ли, Блэз? — Ее тон стал резким. — Или отпускать неприятные замечания по поводу поступков как моего отца, так и моего мужа. — Он почувствовал острие кинжала у своего бедра. Он не захотел реагировать. Держал глаза закрытыми; кажется, это был единственный способ выразить несогласие. Это и молчание. Однажды в Мигнано она поняла, что он недоволен каким-то ее высказыванием на банкете. Ее женщина пришла за ним гораздо позднее обычного в ту ночь. Когда они пришли в спальню Люсианны, Блэз понял, почему. Не меньше сотни свечей разной формы и размера горели вокруг кровати, на которой лежала Люсианна, обнаженная, освещенная мерцающим, пляшущим пламенем всех этих свечей, словно жертвоприношение в каком-то храме мертвых и забытых богов. Она была привязана за лодыжки и запястья, как он сейчас.

В ту ночь она подождала, пока женщина уйдет, и сказала:

— Ты расстроен. У тебя нет на это причин. Делай со мной все, что захочешь. — Он помнил, что даже в то время отметил, что она не просила прощения. Она не из тех женщин, которые просят прощения. Ее тело блестело и переливалось от масла, когда она медленно изгибалась направо и налево при свете свечей; она не улыбалась, глаза ее были огромными. Блэз долго стоял над кроватью, глядя на нее сверху. Потом медленно снял одежду, а она лежала связанная, в этом ослепительном свете, наблюдая за ним… но перед тем, как лечь в постель, он развязал все веревки, которые связывали ее.

Он вспомнил, что Люсианна рассмеялась. Он тогда подумал, что это, возможно, от облегчения. Теперь, переживая еще раз тот момент, он по-другому воспринял ее смех, услышал в нем искреннюю насмешку над его наивностью. Люсианна, какой бы юной она ни была, кажется, всегда была развратной. Он снова почувствовал горечь; возможно, она будет с ним всегда. Бертран де Талаир, подумал вдруг Блэз, так и не смог пережить то, что произошло с ним в любви, когда он был молодым.

Люсианна продолжала молчать. Блэз лежал, отвернувшись, с закрытыми глазами. Он почувствовал, как отодвинулось лезвие кинжала, и секунду спустя услышал голос Люсианны:

— Я думала тогда… Я помню, что думала к концу того лета, до того, как Энгарро был убит… что встретила тебя слишком поздно. — Ее голос звучал странно. Но не это заставило Блэза наконец открыть глаза. Он услышал другой звук из дальнего конца комнаты и почувствовал едва уловимую струйку сквозняка на коже.

Когда он посмотрел на Люсианну, она уже отвернулась от него к двери, и, проследив за ее взглядом, Блэз увидел Кузмана Аримондского, который стоял, обнажив в роскошной улыбке белые зубы, с кинжалом в руке, длинным, как маленький меч.

Люсианна на секунду бросила взгляд на Блэза, глаза ее были широко открытыми и черными от наркотиков; потом совсем повернулась к нему спиной и пошла к камину, оставив лишь пустое пространство между Блэзом и аримондцем, который пришел, чтобы прикончить его. Его действительно притащили сюда кораны Мираваля; последний кусочек головоломки встал на место.

— Привязан веревками, как конокрад, — с восторгом произнес Кузман. — Если бы это было в Аримонде, я бы привязал его в пустыне рядом с муравейником и сам бы полил медом его яйца и глаза, и оставил его там. — Люсиана ничего не сказала. Она смотрела в глубину камина.

— Как мне повезло, что мы не в Аримонде, — холодно произнес Блэз. Он не собирался доставить этому человеку большего удовольствия, чем доставит ему сам факт его смерти. — Страна трусов и кровосмесителей.

Улыбка аримондца не дрогнула.

— Ты глуп, — сказал он. — Тебе не следовало бы меня злить. Твое тело слишком открыто моему кинжалу. Твоя жизнь закончится здесь. Призрак моего брата жаждет встретиться с твоей тенью в потустороннем мире, и от меня зависит, будет ли твой путь к богу легким или очень тяжелым.

— Ничего подобного, — тихо возразила Люсианна, стоя спиной к ним обоим. — Делай то, зачем пришел, только быстро.

— То, зачем пришел? Я пришел ради казни, — ответил аримондец, и его улыбка стала шире. — И, может быть, ради удовольствия, которое получу от его тела после его смерти.

— Ты слишком много на себя берешь, — сказала Люсианна, все еще глядя в огонь. Голос ее звучал монотонно и очень тихо. Аримондец рассмеялся и двинулся к кровати.

— Слишком суровое наказание, как мне кажется, — сказал Блэз Люсианне, с трудом переводя взгляд с человека с кинжалом на женщину, которая научила его всему, что он знал о глубинах наслаждения и боли, — за то, что я встретил тебя слишком поздно. Надеюсь, это доставит удовольствие твоему новому мужу, а может быть, и следующему.

У нее вырвался слабый звук; он подумал, что это похоже на смех. Он не успел понять, потому что в тот же момент, когда он снова повернулся лицом к своей смерти, как положено мужчине, с достоинством склоняясь перед безграничной, вечной властью бога, дверь снова распахнулась, и ошеломленный Блэз увидел за спиной у аримондца, как в комнату вошла жена его брата.

— Если ты воспользуешься этим кинжалом, — услышал он решительный голос Розалы, — то клянусь святым Коранносом, я заставлю привести тебя на суд графини Арбоннской еще до конца этой ночи и не успокоюсь, пока вы оба не будете наказаны за нарушение перемирия и убийство.

А затем, после этих слов, когда ее ярость и напор несколько приутихли под взглядами всех троих, она впервые осознала — он даже видел, как это происходило, — кто именно лежит на кровати, и она воскликнула настолько другим тоном, что он чуть было не расхохотался:

— Блэз!

Рассмеялась Люсианна.

— Как трогательно. Воссоединение семьи, — пробормотала она, отворачиваясь от камина. Она все еще держала в руке свой усыпанный камнями кинжал. — Странствующие дети Гарсенка в притоне черной дамы. Наверняка кто-нибудь сочинит об этом балладу.

— Не думаю, — заметил Кузман Аримондский. — Так как теперь придется убить их обоих.

Его улыбка исчезла. Он сделал еще шаг к Блэзу.

— Пора, — громко, очень четко произнесла Люсианна Делонги.

Внутренние двери по обеим сторонам от кровати распахнулись. Полдюжины коранов с обнаженными мечами в униформе графини вбежали в комнату, за ними быстро вошел канцлер Арбонны Робан, а потом, медленнее, черноволосый, пышно одетый, смуглый и красивый мужчина. Последним, двигаясь крайне осторожно, прижимая компресс к виску, вошел Рюдель Коррезе.

Кораны окружили аримондца. Один из них выхватил у него кинжал. Теперь взгляд Кузмана, мрачный и злобный, не отрывался от лица Люсианны. Ответив ему коротким, ледяным взглядом патрицианки, она сказала:

— Ты сделал ошибку, и ты грубый, неприятный тип. Одно можно было бы простить, но второе простить нельзя. И, могу добавить, то же самое относится к герцогу Миравалю, которому ты служишь.

Последнее она произнесла очень ясно. Блэз увидел, как красивый мужчина, который был ее отцом, слегка улыбнулся, а канцлер Робан поморщился. До Блэза постепенно доходило, что он не умрет, по крайней мере сейчас. Что Люсианна подстроила все это, устроила ловушку… для кого? Для Кузмана? Для Уртэ? Для обоих? Он бросил взгляд налево и увидел Рюделя, прислонившегося к столбику кровати, чтобы не упасть, который смотрел на него с выражением, которое можно было бы назвать насмешливым, если бы его лицо не было таким зеленым.

— Если ты не прекратишь стоять тут без всякой пользы и не перережешь эти веревки, — прорычал Блэз сквозь стиснутые зубы, — я не отвечаю за то, что сделаю с тобой потом.

— Со мной? — с чувством ответил его друг. — Что ты можешь сделать хуже того, что со мной уже сделали? Меня только что чуть не прикончили кораны Мираваля в интересах заговора, организованного моей проклятой кузиной Люсианной, который не имел ко мне абсолютно никакого отношения. — Но он все же принялся, двигаясь очень неуверенно, разрезать путы Блэза.

— Как ты понимаешь, теперь тебя посадят в тюрьму правительницы Арбонны, — говорил канцлер Кузману. У него был недовольный вид. Блэз, который наконец смог сесть и медленно массировал запястья, имел некоторое представление, почему. — Утром она решит твою судьбу, — холодно закончил Робан.

Аримондец был храбрым человеком.

— Только мою судьбу? — спросил он. — Вы видели, как эта женщина связала для меня северянина, словно борова для заклания? Вы знаете, что ее муж пытался убить его на дороге. И вы позволите ей вести эту двойную игру и смеяться над всеми нами? — Блэз бросил взгляд на Люсианну; она отошла к окну и уже успела надеть более плотную одежду. Она не потрудилась оглянуться на Кузмана и ни на кого из них.

— Я не вижу, чтобы кто-нибудь смеялся, — ответил канцлер. — И если ее игра была двойной, то только против тебя. Она сообщила мне о твоем предложении прошлой ночью, сразу же после того, как ты его сделал.

Хорошая попытка отвести угрозу и взять положение под контроль, подумал Блэз, но вряд ли она удастся. Не удастся с другим человеком, который вошел в комнату, стоял и внимательно слушал. Он довольно много знал о Массене Делонги. Он жил в его дворцах два лета назад, спал с его дочерью. Они с Рюделем Коррезе убили по его заказу принца.

Но, как показали события, Люсианна все же не собиралась позволить убить Блэза сегодня ночью, хотя то, что она приказала его связать, и что делала и говорила, требовало объяснения. Или, рассуждал он, возможно, не требовало. «Я не люблю, когда мужчины меня бросают, Блэз. Разве я тебе не говорила об этом?» Возможно, он уже получил ответ. Возможно, она не сказала ничего, кроме правды. Как это на нее не похоже, уныло подумал он.

Как он и ожидал, попытка канцлера отвести угрозу не удалась.

— В этом деле замешан еще один человек, — сказал Массена Делонги, смуглый, лощеный мужчина, о котором говорили, что он стремится к власти в Портецце и использует свою дочь, упорно стремясь к этой цели. — По моим сведениям, этот аримондец состоит на службе у герцога Миравальского. Как я понял из рассказа моей дорогой дочери, именно кораны герцога Уртэ напали на нашего юного друга, а также на нашего любимого племянника.

— Благодарю, — весело вставил Рюдель. — Я так рад, что хоть кто-то об этом вспомнил.

Робан совсем не радовался.

— Конечно, утром мы постараемся узнать, что может сказать эн Уртэ обо всем этом. А на данный момент, есть только один человек, пойманный благодаря… изобретательности твоей дочери во время попытки совершить убийство.

— За которую он будет заклеймен и повешен, надеюсь? — Люсианна наконец повернулась к ним, выгнув дугой брови. Ее голос и манеры были отражением, холодным и сверкающим, голоса и манер ее отца. Блэз помнил и эту сторону ее личности. Она взглянула на канцлера. — Точно так же, как бедный родственник моего дорогого мужа был заклеймен и повешен герцогом Талаирским. Точно так же, смею предложить. Или у нас появится, как ни печально, основание усомниться в беспристрастности графини Арбоннской в отправлении правосудия по отношению к чужакам и тем, кто служит ее собственным знатным сеньорам. — Ее знаменитые брови остались высоко поднятыми.

— И действительно, — прибавил Массена Делонги тоном скорее печальным, чем укоризненным, — утром должна быть установлена ответственность герцога Мираваля за самое возмутительное нарушение перемирия ярмарки. Прискорбная обязанность для графини, я уверен, но если портезийских сеньоров казнят подобно простым ворам, то она, несомненно, не может закрыть глаза на преступления своих собственных людей, как бы высок ни был их ранг.

Отец Люсианны наслаждается каждым мгновением этой истории, осознал Блэз. Это был именно тот тип многогранной интриги, который больше всего любили Делонги. Массена ничего или почти ничего не выигрывал от падения Уртэ или от неловкого положения графини, но он получит огромное удовольствие и в конце концов — Блэз не сомневался — извлечет какую-нибудь выгоду от своего непосредственного участия и в том, и в другом. Если Арбонна надеялась держать в тайне свои внутренние распри, то с этой надеждой теперь покончено почти наверняка. Блэз цинично подумал, напишет ли вскоре Массена Делонги Гальберту де Гарсенку в Гораут или отправит своего агента в Кортиль с неофициальным визитом к королю Адемару, чтобы предложить тайно перевести Делонги определенную сумму денег в качестве компенсации за неловкое положение Арбонны.

Рюдель, с опозданием оказавшийся полезным, хотя и не так эффективно, наконец-то закончил возиться с путами на лодыжках Блэза. Он также отыскал сваленные в углу комнаты одежду и сапоги Блэза. С трудом двигаясь, насколько позволяла ему пульсирующая боль в голове, Блэз оделся. Он увидел, что Розала присела на низкую скамейку у двери и сидит одна на некотором расстоянии от остальных. Она следила за каждым его движением, но со странно напряженным выражением. Ему пришла в голову мысль и вызвала некоторый шок, что он тоже был раздет в тот последний раз, когда они виделись. И она, между прочим, тоже.

Дверь в комнату рядом с ней все еще оставалась открытой. Теперь в нее, прервав его мысли, вошла служанка Люсианны. Блэз хорошо помнил Имеру. Она сопровождала его во время многих ночных прогулок по тому или иному дворцу к комнатам госпожи. Имера остановилась в дверях, окинула взглядом эту сцену и позволила себе самую мимолетную улыбку из всех возможных, когда увидела аримондца в кольце мечей.

При виде нее Блэзу показалось, словно его в эту ночь действительно вынудили совершить путешествие сначала в ту гостиницу за стенами с Рюделем и королем Дауфриди, теперь сюда, в комнату Люсианны, сквозь слои собственного прошлого. Все, что теперь нужно…

— Пришла графиня Арбоннская, — объявила Имера.

«Конечно», — подумал Блэз, осторожно ощупывая покрытую засохшей кровью шишку на затылке и готовясь преклонить колено. Он не особенно удивился; он даже начал находить во всем этом какой-то странный юмор. Маленькая, элегантная Синь де Барбентайн быстро вошла в комнату. Она была одета в светло-голубое платье, вышитое жемчугом. За ней следовал — и это вызвало шок — могучий, мрачный герцог Уртэ де Мираваль.

— Моя госпожа! — воскликнул Робан, после того как они все опустились на колени, а потом встали. — Я думал, что вы спите. Я не хотел…

— Сплю? — переспросила графиня Арбоннская. — Когда внизу такая прекрасная музыка, а на верхних этажах моего дворца творится предательство? Мне остается лишь благодарить герцога де Мираваля за то, что он привел меня сюда вовремя, чтобы с этим разобраться. Нам придется побеседовать с тобой, Робан, утром.

— Но, графиня, — начал канцлер чересчур серьезно, — ведь сам герцог де Мираваль…

— Был информирован неким аримондцем, состоящим у него на службе, о заговоре супруги изгнанного Борсиарда д'Андория и о второй попытке покушения на жизнь нашего дорогого друга из Гораута. — Голос и манеры Синь были холодными и суровыми.

— Кузман, к моему сожалению, питает личную вражду к северянину, — непринужденно прибавил Уртэ. — Его ненависть настолько глубока, что он готов был нарушить ярмарочное перемирие, чтобы помочь даме из Андории в ее порочных планах. Я предпочел позволить событиям идти своим чередом, я верил, что их можно остановить и тем самым разоблачить портезийский источник зла. Рад видеть, что именно так и произошло. — Он холодно посмотрел на Люсианну.

Блэз взглянул на Рюделя и увидел, как его друг криво усмехнулся ему в ответ, все еще прижимая ткань к виску. Они одновременно повернулись к канцлеру Арбонны. Удивление Робана снова выглядело несколько преувеличенным. «Вот умный человек, — подумал Блэз. — Он все-таки может еще вывернуться». Он отметил, что Массена Делонги слегка побледнел под темным загаром, но тоже улыбался, словно мастер, по достоинству оценивший искусство участников событий.

Словно услышав мысли Блэза, Робан сказал:

— Но, графиня, не было никакого портезийского заговора. Милостивая госпожа Люсианна Делонги д'Андория хотела лишь разоблачить вот этого аримондца. Она лично сообщила мне о его планах вчера ночью. Она лишь сделала вид, будто соглашается с его планом, чтобы не допустить быстрого убийства гораутского корана. Кажется, она поняла, что… э… герцог Миравальский активно участвует в заговоре своего подчиненного.

— Очевидно, это было ложное предположение, — в наступившей после этих слов тишине смиренно призналась Люсианна. — И я, разумеется, должна искупить свою вину перед герцогом, когда мы с ним окажемся в менее официальной обстановке. — И она улыбнулась Уртэ своей самой ослепительной улыбкой.

— У моей дорогой дочери такой импульсивный характер, — прибавил Массена Делонги, подыгрывая ей, — и она, естественно, стремилась загладить… недавний проступок своего не менее импульсивного супруга. — Он пожал плечами и развел руками. — Кажется, мы все действовали из лучших побуждений.

— Кроме одного человека, — ледяным голосом возразила Синь де Барбентайн. Она смотрела на аримондца.

Блэз уже понял это раньше и теперь снова отметил: Кузман Аримонский не был ни трусом, ни глупцом. Этот человек улыбался в кольце клинков и враждебных взглядов.

— Всегда так получается, — спокойно заметил он, глядя прямо на своего нанимателя. Герцог Уртэ с каменным лицом ничего не ответил. — В конце концов это я стал жертвой, а не человек, убивший моего брата. Но мне все же любопытно, — продолжал он, обращая смелый, лишенный какой-либо почтительности взор на правительницу Арбонны, — как это мне сегодня ночью удалось использовать десять коранов моего господина герцога Миравальского без его ведома.

«Слабое звено, — подумал Блэз, лихорадочно перебирая в уме варианты. — Он утянет Уртэ за собой». Но он снова недооценил арбоннцев.

— Для меня это очень печальное обстоятельство, — сказал эн Уртэ де Мираваль, и его низкий голос выражал глубокое сожаление. — Я захотел испытать верность и осторожность моих коранов и предпочел не предупреждать их о планах Кузмана и не разрушать его заговора. Должен с сожалением сказать, что десять из них действительно поддались на его неоспоримо убедительные уговоры. Они и сами ненавидели этого гораутского корана, который убил пятерых их товарищей год назад во время одного прискорбного инцидента. Они согласились помочь в этом ужасном деянии.

— Тогда эти люди тоже должны быть наказаны, — обратился Массена Делонги к графине, качая головой, словно сожалея об этих последних разоблачениях пороков мира, этого зла, которое так нагло процветает среди добрых и честных людей.

Кузман Аримондский продолжал улыбаться, как видел Блэз, ужасной улыбкой полного понимания.

— Они уже наказаны, — коротко ответил Уртэ. — Они мертвы.

И Блэз понял, что канцлер действительно победил в конце концов. Учитывая то, что его единственной целью было взять под контроль последствия, спасти графиню от необходимости бороться со смертельной враждой между Миравалем и Талаиром в самый рискованный для Арбонны период, ему это почти наверняка удалось. Он снова повернулся к Рюделю и увидел, что его друг с невольным восхищением смотрит на скромного канцлера Арбонны.

Блэз импульсивно повернулся снова к двери, к скамье, где сидела Розала, и прочел, почти не удивившись, то же самое циничное понимание на ее лице. Она всегда все схватывала на лету. Слишком просто было сначала рассматривать ее только как женщину, выбранную в жены его старшему брату, и не понять, как она умна. Но бывали моменты, даже в те редкие, короткие промежутки времени, когда он жил дома, когда Блэз вынужден был напоминать себе, чья Розала дочь и что любой ребенок Кадара де Саварика должен знать кое-что о положении в мире. Думая об этом, он сделал к ней несколько шагов. Розала была последней и по-настоящему самой большой загадкой этой ночи.

С новым удивлением он увидел, что Синь де Барбентайн тоже повернулась, улыбнулась Розале, а потом села рядом с ней на скамью. Графиня Арбоннская взяла руки его невестки в свои.

— Ты думала, что спасаешь человеку жизнь, не так ли? — спросила она. Голос ее звучал тихо, но Блэз, подходя ближе, сосредоточил внимание на этих двоих и поэтому услышал. За его спиной канцлер отдавал приказ связать аримондца.

— Я так не думала, — услышал он ответ Розалы. — Я не знала, кто это.

— Что делает твой поступок еще более отважным, дорогая. Как Кадар?

Блэз заморгал и внезапно застыл на месте. Розала ответила:

— Спит у себя вместе с кормилицей. — Она подняла глаза на Блэза, произнося эти слова, и посмотрела через комнату своими ясными голубыми глазами прямо ему в глаза.

— Так почему бы нам не бросить эти грязные дела и не пойти взглянуть на твоего младенца? — услышал Блэз слова графини.

— Я буду рада, — прошептала жена его брата, поднимаясь. Блэз почувствовал, как сильно бьется его сердце. — Ты не видела его с утра, да?

Синь тоже встала, улыбаясь.

— Но я думала о нем весь день. Пойдем?

Блэз не понял, каким образом, но он пересек комнату и подошел к этим двоим. Графиня посмотрела на него, черты ее лица были невозмутимыми. Но он смотрел на Розалу. Осторожно наклонился и поцеловал ее в обе щеки.

— Госпожа, вот так сюрприз, — неловко произнес он и почувствовал, что покраснел. С ней он всегда чувствовал себя неловко. — Я правильно понял? У тебя родился ребенок? Ты родила ребенка здесь?

Она держала голову высоко поднятой, ее красивое, умное лицо не выдавало никакого огорчения, но вблизи он видел следы усталости и напряжения. Она ворвалась в эту комнату вот так, рискуя собственной жизнью, вслед за человеком с кинжалом, чтобы спасти незнакомца, которому грозила опасность, кем бы он ни был. Она серьезно ответила:

— Мне очень жаль, что ты узнаешь об этом таким образом. Мне сказали, что ты здесь, но мне не представилось легкого способа сообщить тебе, учитывая то, что я покинула Гарсенк без ведома Ранальда и не собираюсь возвращаться. — Она на мгновение замолчала, чтобы он мог это осознать. — Действительно, я родила два дня назад милостью Коранноса и Риан. Мой сын спит в комнате дальше по коридору. Его зовут Кадар. Кадар де Саварик. — Она во второй раз замолчала. Блэз чувствовал себя так, словно его еще раз стукнули по голове, по тому же самому месту, куда раньше попал посох. — Ты можешь увидеть его, если хочешь, — закончила его невестка.

— Как это мило, как трогательно, — раздался насмешливый голос у него за спиной. — Заблудившиеся дети Гораута. Несомненно, я была права, об этом непременно нужно сложить балладу. Почему бы нам всем не пойти полюбоваться на ребенка? — Он не слышал, как подошла Люсианна; когда-то все его существо было сосредоточено на том, чтобы точно знать, в каком именно месте комнаты она находится. Блэз, как ни странно, почувствовал смутную печаль по поводу этой перемены.

— Не помню, чтобы приглашала тебя, — хладнокровно заметила Розала. — Возможно, тебе все еще хочется воспользоваться тем кинжалом, который я у тебя видела.

Значит, она действительно видела тот кинжал и, вероятно, кровь на нем. Интересно, что она подумала, спросил себя Блэз. Что тут можно подумать? Однако Люсианна Делонги не привыкла получать отпор от других женщин.

— Я убиваю младенцев, только если они будят меня ночью, — ответила она ленивым, протяжным голосом. — Взрослые мужчины обычно дают более веские основания и другие удовольствия. Так как я не сплю, твоему ребенку пока не грозит опасность. По крайней мере с моей стороны. Но ты не боишься, что этот милый, импульсивный Блэз, схватит его и отвезет домой, к брату и отцу?

— Не очень, — ответила Розала. Она смотрела на Блэза. — А следует бояться?

Люсианна рассмеялась. Графиня Арбоннская стояла молча, лицо ее стало задумчивым, и под этим упорным, оценивающим взглядом Люсианна замолчала. Мысли Блэза стремительно мчались, несмотря на приступы боли. Было и еще кое-что, скрытое в основании сегодняшних событий: ночь во время снежной бури в замке Гарсенк восемь месяцев назад, когда он в последний раз уехал оттуда.

Он быстро отбросил эту мысль прочь. Розала задала ему вопрос и ждала ответа. Он сказал:

— Поскольку я сам от них уехал, то вряд ли я буду тем, кто отвезет твоего сына назад в замок. По крайней мере об этом тебе нечего беспокоиться. Но ты понимаешь, что они с этим не смирятся.

— Мы все это знаем, — сказала Синь де Барбентайн. — Раньше мы надеялись, что ты нам сможешь что-нибудь предложить.

— Что предложить? — спросил Рюдель, подходя к ним. — Средство от проломленного черепа?

— Семейные дела, — коротко ответил Блэз, хотя речь шла о гораздо большем, учитывая, кем и чем была его семья.

И именно в этот момент ему в голову пришла новая мысль и сразу же с опасной быстротой обрела форму. Он представил их как положено, затем оглянулся и посмотрел на людей в дальнем конце комнаты. Он усиленно думал, его мысли вели его с холодной логикой к неизбежному выводу. И они его не радовали, совсем не радовали.

Уртэ де Мираваль тихо беседовал с Массеной Делонги у камина. Кузмана Аримондского связывали кораны Бербентайна и делали это не слишком нежно. Голова его была высоко поднята, и он не снизошел до сопротивления. Рядом с Блэзом Рюдель Коррезе поклонился графине, потом низко нагнулся и поцеловал руку Розалы. Люсианна что-то тихо сказала своему кузену; Блэз не расслышал, что именно.

Он набрал в грудь воздуху. Жизнь была бы легче, подумал он перед тем, как заговорить, если бы он сам не делал ее такой трудной для себя.

— Один момент, если позволите, — тихо произнес он, обращаясь к канцлеру Арбонны. Это было даже интересно: остальные разговоры в комнате прекратились, как только он заговорил, словно они этого ждали. Он не привык быть центром такого внимания. Интересно, как это случилось. Люсианна стояла слишком близко от него, в этом не было никакой необходимости. Он постарался не обращать на это внимания.

Канцлер Робан, который его недолюбливал, поднял одну бровь. Блэз сказал:

— У меня действительно есть одно предложение. Это дело в конце концов касается только этого человека и меня. — Он кивнул в сторону аримондца. — Нет необходимости впутывать сюда графиню или… усугублять уже возникшие проблемы. Я убил его брата некоторое время назад, когда на меня напали. Он видит в этом повод для мести. Могу сказать, что чувствовал бы себя так же, если бы убили моего брата. — Он услышал сдавленный звук, вырвавшийся у Розалы, словно она втянула воздух. Это тоже интересно: из них всех она, казалось, первой поняла, к чему он клонит. Или по крайней мере частично поняла. Все она понять не могла.

— То, что ты говоришь, не совсем правильно, — мрачно вмешался Массена Делонги. — Остается вопрос о нарушении перемирия. Что бы ни встало между вами двумя, и это действительно ваше личное дело, он обязан был сдерживаться до тех пор, пока не закончится ярмарка.

— И в любом случае это не их личное дело, — с раздражением, в свою очередь, вмешался Рюдель. — Поправьте меня, если я ошибаюсь, но я припоминаю, что прошлым летом говорили об указе правительницы Арбонны, касающемся стычек со смертельным исходом между Миравалем и Талаиром.

Тут Блэз понял намерения своего друга и упрекнул себя. Ему следовало лучше знать его. Рюдель не вмешивался: он давал Блэзу возможность произнести следующие слова, если тот этого захочет. И кажется, он хотел их произнести, иначе не стоило и начинать.

— Что касается этого вопроса, то я фактически уже не коран Талаира. С тех пор как была совершена попытка убить меня на дороге. Так как тогда моя личность перестала быть тайной, нам показалось, что герцогу Бертрану не годится отдавать приказы сыну Гальберта де Гарсенка, как любому другому наемнику. Теперь я нахожусь рядом с ним в качестве всего лишь его друга. Поэтому происходящее между мною и Кузманом Аримондским не нарушает указа правительницы.

Аримондец снова начал улыбаться, его белые зубы сверкали на фоне смуглой кожи. Его великолепное тело состояло из напряженных, выпуклых мышц. Он умен и очень опасен.

— Я предлагаю, — хладнокровно произнес Блэз, — чтобы мы с этим человеком сразились друг с другом на турнире и чтобы все события этой ночи считались после этого забытыми, чем бы ни закончилась схватка.

Кузман смотрел на него.

— Возможно, я все же вынужден буду считать тебя мужчиной, — сказал он. — До смерти?

Блэз пожал плечами. Вот оно.

— Иначе зачем затевать все это?

За его спиной Рюдель Коррезе тихо и свирепо выругался. Это означало, что он все-таки не понимал, к чему все идет. Это доставило некоторое удовольствие, он редко так далеко обгонял Рюделя. Розала теперь молчала. Заговорила графиня, очень тихо:

— Мне не следует этого разрешать. У тебя есть причина, смею надеяться?

— Я тоже на это надеюсь, — ответил Блэз, не оборачиваясь, глядя прямо в глаза аримондцу. Первые секунды после вызова, как его учили давным-давно, часто предопределяют все последующие события. Важно было не отводить глаз.

Уртэ де Мираваль широко улыбнулся.

— Ставлю тысячу золотом на аримондца, — сказал он. — Если кто-нибудь согласится держать пари.

— Я согласен, — отозвался Массена Делонги. — Это придаст остроту зрелищу.

Его дочь рассмеялась.

— По-видимому, от меня ждут согласия, — сказала Синь де Барбентайн. — Не представляю себе, откуда такое ожидание. Почему аримондцу надо предоставить шанс сохранить жизнь?

Блэз повернулся к мужественной, утонченно красивой женщине, которая правила этой страной.

— Нет другой причины, кроме моей просьбы, — серьезно произнес он. — Арбонна всегда славилась величием ее правителей и их великодушием. В Горауте некоторые предпочитают это отрицать. — Он сделал паузу; ее голубые глаза пристально вглядывались в него. — Я не из их числа, ваша милость. Уже нет.

Ему показалось, что он увидел промелькнувшее в ее взгляде понимание, а потом его сменила печаль, но не был уверен ни в том, ни в другом. Под влиянием порыва Блэз опустился перед Синь де Барбентайн на колени. Почувствовал ее ладонь у себя на голове. Тонкие пальцы скользнули по волосам, потом по щеке и по бороде. Она подняла его голову за подбородок и посмотрела на него.

— Ты нам нравишься, Блэз Гораутский, — официально произнесла она. — Мы можем лишь надеяться, что этот вызов не станет для нас новым источником горя. Мы даем согласие, потому что ты просишь об этом. — Она посмотрела поверх головы Блэза. — Аримондец останется под стражей до начала поединка, но его не должны ни в чем ущемлять. Эти двое будут сражаться в нашем присутствии, пока один из них не умрет, и это сражение произойдет в первое утро турнира, о чем будет издан указ. Нам неприятны эти дела, и есть еще младенец, которого мы не видели целый день.

В конце концов Блэз прошел к ребенку вместе с графиней и Розалой. Когда они вошли, новорожденный не спал и сосал грудь кормилицы. Блэз долго смотрел на него, потом повернулся к Розале. Он ничего не сказал и не нашел ответов на невысказанные вопросы на ее лице. Собственно говоря, он их и не ожидал найти.

Возвращаясь обратно по коридору в одиночестве некоторое время спустя, Блэз увидел Имеру, поджидающую его в темном месте у лестницы. Он этого почти ждал. Она махнула рукой. Посмотрев за ее спину, он увидел, что дверь покоев Люсианны приоткрыта. Огонь факелов в коридоре мерцал и колебался.

Еще раз Блэза окатила волна желания обладать Люсианной, подобно жестокой волне черного, залитого звездным светом моря, набегающей на каменистый берег. И он понял, стоя там, в темноте, что он вряд ли когда-нибудь полностью освободится от этого. Но со следующим ударом сердца он осознал с чувством, родственным тому, которое иногда появлялось, когда белая луна вырывалась из-за облаков и заливала безмятежным светом землю, на которой жили и умирали мужчины и женщины, что он способен справиться с этим желанием. Он не был его рабом. Он мог плыть на гребне этой волны. Блэз медленно вздохнул, мягко покачал головой и пошел мимо Имеры вниз по темной винтовой лестнице.

В большом зале Барбентайна еще горели огни и находились люди. Худой черноволосый мужчина пел. Блэз минуту постоял в дверях и послушал. Голос звучал мощно и грустно, довольно красиво. Ему показалось, что он узнал этого мужчину и одного-двух других музыкантов. Затем увидел женщину, которую точно знал: жонглерку, встреченную в день летнего солнцестояния, Лиссет. Сегодня ночью ее каштановые волосы выглядели иначе. Он понял, почему, через секунду: они были чистыми и блестящими, а не мокрыми и спутанными, падающими на плечи. Его позабавило это неожиданно яркое воспоминание, и он ждал, когда ее взгляд оторвется от певца и обратится к залу. Увидев его в дверях, она быстро улыбнулась и подняла руку. Блэз, через секунду, улыбнулся в ответ.

Он уже собирался пересечь зал и поговорить с ней, но в этот момент кто-то возник рядом с ним.

— Я решил немного подождать, — сказал Рюдель. — Не был вполне уверен, что ты спустишься вниз до утра.

Блэз оглянулся на друга.

— Я тоже, — тихо ответил он, — до последнего момента. Сейчас я почувствовал себя свободным.

— Свободным умереть? — мрачно спросил Рюдель.

— В этом мы всегда свободны. Это дар бога и его бремя.

— Не будь таким благочестивым. Не все из нас настолько глупы, чтобы накликать на себя смерть, Блэз.

Блэз улыбнулся.

— И это говорит Рюдель Коррезе? Самый отчаянный наемник из всех нас? Если это сделает тебя счастливым, я позволю тебе по дороге домой изложить все доводы в пользу того, что я глупец.

— Это сделает меня гораздо счастливее, — ответил Рюдель. И следуя приглашению, очень подробно и ясно излагал свои доводы по дороге до дворца Бертрана де Талаира в Люссане.

Блэз слушал почти все время, но, когда они приближались к дому Бертрана, снова отвлекся. Мысленно снова и снова он возвращался, колеблясь, отталкивая от себя и снова прикасаясь к самым трудным событиям одной тяжелой ночи.

Он никогда раньше не видел новорожденных. У этого ребенка голова поросла густыми рыжеватыми волосами, и у него точно был нос Гарсенков. Он был похож на Ранальда. Но и на Блэза тоже. Розала, которая держала его на руках, когда он закончил есть, перед тем, как снова запеленать его, ничего не выдала ни на словах, ни взглядом. То есть ничего, кроме любви, которую увидел Блэз, когда она смотрела на сына, спящего у нее на руках.

Конечно, они придут за ним.

Никакого сомнения в том, что его дед и король Гораута придут за этим ребенком. Розала коротко рассказала Блэзу о своей последней встрече с Гальбертом. Он гадал, намеренно ли его отец спровоцировал это столкновение. Но этой мыслью он не мог с ней поделиться.

— Ты даже не сказал ни слова в свою защиту, — громко пожаловался Рюдель, когда они во второй раз за эту долгую ночь подошли и остановились под факелами, горящими на стенах дворца Бертрана.

— Мне нечего было сказать. Каждое твое слово — правда.

— Ну, и?

Блэз несколько секунд молчал.

— Скажи мне, почему ты потратил так много денег, полученных за убийство, на этот драгоценный камень для Люсианны?

Рюдель замер. На мощенной булыжником улице было тихо, звезды сияли высоко в небе.

— Откуда ты знаешь? Она тебе сказала, что я…

— Нет. Она бы никогда этого не сказала. Рюдель, я узнал его. Ты однажды показал мне этот камень у ювелира в Ауленсбурге. Нетрудно было уловить связь. Но пойми меня, Рюдель: мы все глупы по-своему. — Там, где они стояли, было довольно темно даже при свете двух факелов у них за спиной. Небо прояснилось, дул ветер. Обе луны закатились.

— Я люблю ее, — сказал наконец его друг. — Не мне называть любого другого глупцом, живого или мертвого.

Блэз и правда не знал, пока сегодня ночью не увидел этот приметный алый камень, сверкающий на груди Люсианны. Ему было грустно, и грусть эта имела много составляющих.

Однако он улыбнулся и прикоснулся к руке друга.

— Ты недавно говорил о какой-то веселой таверне. Кажется, нас прервали. Если ты готов, я не прочь попытаться еще раз.

Он подождал и увидел, как Рюдель медленно улыбнулся в ответ.

Глава 13

Турниры в Арбонне и поединки в присутствии женщин проходили под покровительством королевы Двора Любви. Поэтому именно Ариана де Карензу отвечала за соблюдение формальностей, связанных с поединком на Люссанской ярмарке между Блэзом Гораутским и Кузманом ди Пераньо Аримондским.

И именно Ариана среагировала самым сухим и прозаичным образом на все, что сделал Блэз прошлой ночью. Они пришли в особняк Карензу утром: Блэз, Бертран, Валери и очень бледный Рюдель Коррезе. Долгая ночь за выпивкой после внушительного удара по голове, по-видимому, не слишком благоприятно повлияла на обычно столь изысканного отпрыска влиятельного семейства.

Кстати сказать, Блэз и сам чувствовал себя не совсем хорошо, но он вел себя в таверне осторожнее, чем Рюдель, и надеялся прийти в норму в течение дня; и уж конечно, к завтрашнему дню, что было бы хорошо. Завтра ему предстоит смертельный поединок.

— Понять не могу, — сказала Ариана, изящно расположившись на обитом тканью диване в комнате, где она их принимала, — то, что ты сделал, — это чистое безумие или всего лишь умеренное?

Тон ее был сдержанным и насмешливым, тон повелительницы, который никак не вязался с утренней свежестью ее облика. Она надела бледно-желтые одежды с небесно-голубой отделкой по корсажу и рукавам, а ее черные волосы прикрывала мягкая шапочка того же неяркого голубого оттенка. Произнося эти слова, она смотрела на Блэза, и выражение ее лица нельзя было назвать мягким.

— Я не могу понять, потому что не знаю, насколько хорошо ты дерешься. Но зато знаю, что Уртэ не нанял бы аримондца — двух аримондцев, — если бы они не были отличными воинами.

— Кузман? Он отлично дерется, — пробормотал Бертран де Талаир. Он налил себе утренний бокал вина из фляги, стоящей на подносе. Теперь у него был такой вид, будто его это скорее забавляет, хотя, когда ему рассказали о том, что произошло, он долго молчал в мрачной задумчивости. Но не поделился ни с кем своими мыслями.

— И Блэз тоже, — слабым голосом возразил Рюдель из недр кресла, на которое осторожно опустился. Они видели только макушку его головы. — Вспомните покойного брата и пятерых коранов Мираваля.

— То были стрелы, — тихо заметил Валери. Из них всех он казался самым мрачным в то утро. — А это бой на мечах.

— Не обязательно, — сказала Ариана. — Легко можно…

Блэз быстро покачал головой:

— Бессмысленно. Он дерется тем, чем хочет, и я тоже. Для меня будет позором попытаться повлиять на выбор оружия.

— Тебя могут убить, если ты этого не сделаешь, — запальчиво возразила Ариана.

Блэзу постепенно становилось ясно, и это понимание усиливало его смущение, что реакция окружающих его людей на предстоящий завтра поединок основана не только на прагматичной оценке риска и выгоды. Они волнуются за него. Графиня, Бертран и Валери, Рюдель, разумеется, а теперь стало совершенно очевидно — даже Блэзу, который никогда не умел воспринимать такие вещи, — что Арианой двигает не только абстрактный интерес к правилам поединка.

Они встретили ее мужа, когда вошли в дом, затем герцог Тьерри вежливо покинул их, извинившись, когда Бертран дал ясно понять, что они пришли к его супруге в ее официальном качестве.

Теперь Блэз чувствовал странное беспокойство, встречая лучистый взгляд Арианы, и вспоминал с неожиданной ясностью в то яркое осеннее утро летнюю ночь, которую они провели вместе, ее слова и поведение, как и сам акт любви. Ему пришло в голову, что, если бы они были наедине, она говорила бы по-другому. Кстати, и он тоже. Этой женщине он доверяет, внезапно осознал Блэз и на мгновение удивился.

Они рассказали ей о встрече с королем Дауфриди. Бертран также обсудил это с правительницей и Робаном; он побывал во дворце рано утром, до того как они пришли сюда. События начинали разворачиваться быстро. Из-за присутствия в Барбентайне Розалы де Гарсенк и ее сына было ясно, что главные проблемы впереди. В голове у Блэза сидела тупая боль. Он начинал сожалеть о второй половине ночи почти так же, как о первой.

Глядя на Ариану, впитывая ее холодную красоту, будто целебный настой, он сказал:

— Смысл всего этого поединка в том, как мы будем выглядеть в глазах мира. Я слишком много потеряю, если покажется, что я его боюсь или стараюсь создать для себя явное преимущество. Я благодарен тебе за заботу, но в этом поединке нет смысла, если мы прибегнем к манипуляциям.

— А разве в нем есть какой-то смысл? Мы так должны полагать? — Тот же вопрос задала графиня. Он не обратил внимания на резкий тон и ответил ей так же:

— Надеюсь, что есть. Надеюсь.

По правде сказать, Блэз не был в этом уверен. Он ни в чем не был уверен сейчас. Он чувствовал себя одним из тех легендарных танцовщиков из далекого прошлого Аримонды, которые, как говорят, прыгали через рога быков ради развлечения своих королей. Он сейчас находится как раз в середине такого прыжка и ясно видит эти блестящие, убийственные рога. Вчера поздно ночью Блэзу казалось, что именно Кораннос привел его сюда, в Арбонну. Эта мысль была вызвана отчасти набожностью, а отчасти просто страхом. Ему казалось, что это путешествие на юг не было случайным, не было просто бегством от бремени и горя дома и в Портецце. Это было движение навстречу судьбе, единственным шансом, который мир мог ему предложить, чтобы выполнить клятву, которую Блэз дал, когда покидал замок Гарсенк. Он не знал, что скажет то, что сказал Дауфриди Валенсийскому. Он не готовился заранее бросить вызов Кузману. Он был танцовщиком с быками, двигался в такт их движениям и летел сейчас через рога своей судьбы.

Сделав глубокий вдох, чтобы собрать и удержать разбегающиеся мысли, он рассказал Ариане, как хочет кое-что организовать завтра. Ее лицо застыло и стало сосредоточенным, пока она слушала. Бертран подошел ближе, положил руку на спинку ее дивана. Он внес предложение, когда Блэз закончил. Валери ничего не сказал. Он казался мрачным и несчастным. Блэз не мог видеть, как выглядит Рюдель; его друг все еще сидел, утонув в своем глубоком кресле, лишь светлые взлохмаченные волосы виднелись над спинкой. Он подумал, что Рюдель, возможно, уснул, но, когда закончил, обнаружил, что это не так.

— Мой отец был прав, — произнес наследник состояния Коррезе задумчиво. — Весьма вероятно, что я пожалею о своем нынешнем выборе больше, чем обо всех других ошибках в жизни. Мне, конечно, не следовало бросать банковское дело и связываться с безумцем из Гораута.

На это можно было бы дать много ответов, резких и остроумных или трезвых и рассудительных. Но никто ничего не сказал.

* * *

— Он ударит сверху вниз под углом, а потом подрежет мечом назад и вверх, чтобы подсечь тебя под коленками, — сказал Валери. Рюдель затягивал ремешки кожаных доспехов, в которые предстояло облачить соперников.

— Знаю, — ответил Блэз. — Это обычная атака кривой саблей. — Он не слишком прислушивался ни к советам, ни к нарастающему шуму из павильонов. Когда они с Кузманом будут готовы выйти из своих шатров, шум достигнет своего пика, а потом стихнет в начале церемонии представления и снова поднимется, уже на другой ноте, когда начнется смертоубийство. То же самое происходит во всем мире. Блэз видел много смертельных поединков. Много лет назад он участвовал в одном глупом поединке, когда валенсийский коран оскорбил короля Гораута в присутствии одного из самых юных его коранов. Блэзу повезло, что он остался жив; валенсиец слишком небрежно отнесся к своему юному противнику и поплатился за это. Блэз потом много лет носил доспехи убитого.

— У него будет кинжал за поясом и еще один у левой лодыжки, — прошептал Рюдель. — И он без колебаний метнет кинжал. Он этим славится и точно бросает с обеих рук. Не опускай щит.

Блэз снова кивнул головой. Он знал, что они желают ему только самого лучшего; что именно их тревога вызывает этот поток наставлений. Он вспомнил, что вел себя точно так же, когда приходилось становиться оруженосцем друзей на время поединка, в том числе и Рюделя, трижды, если он правильно помнит.

Но он не обращал на советы особого внимания. Это случалось с ним и раньше: его мысли перед сражением разбегались, блуждали по неожиданным тропам. Это придавало ему спокойствие до момента начала боя, когда возникало такое ощущение, словно приглушающий занавес резко отдернули, и все чувства Блэза устремлялись на поле боя, подобно выпущенным в цель стрелам.

Сейчас он вспоминал последнее замечание Рюделя в комнатах Арианы в то утро. Он подумал о Виталле Коррезе, который хотел, чтобы его любимый сын стал банкиром, а не кораном, а потом об отношениях со своим собственным отцом. Блэз не знал, почему его мысли потекли в эту сторону. Возможно, повзрослев и повидав мир, он пришел к пониманию того, до какой степени мужчины Гарсенков наполнили друг друга ядом. Он неожиданно впервые подумал о том, что должен чувствовать Ранальд в связи с бегством Розалы. Он понял, что не имеет об этом представления совершенно никакого, он не слишком хорошо знал своего брата.

Валери хлопнул по его плечу, и Блэз поспешно сел на табурет и вытянул перед собой ноги. Его друзья опустились на колени и принялись шнуровать и завязывать гибкую портезийскую кожу вокруг бедер и лодыжек. Сквозь дырку в клапане шатра над их склоненными головами Блэз видел ослепительные цвета павильонов под утреннем солнцем и зеленую траву на площадке, где скоро начнется схватка.

Над его шатром еще не подняли знамя, выполняя его вчерашние указания. Для большинства людей в павильонах или на стоячих местах для простолюдинов на противоположной стороне он был просто гораутским кораном, замешанным в какую-то ссору с аримондцем. Ссору, которая вскоре доставит им самое большое развлечение из всех существующих. Небольшая горстка людей знала больше, и, конечно, ходили слухи; в такое время всегда появляются слухи.

Блэз чувствовал себя совершенно спокойным. Он всегда теперь был спокоен перед боем, хотя в начале, много лет назад, все было иначе. Прошлой ночью он молился, стоя на коленях на холодных камнях в поразительно красивой часовне Коранноса в Люссане. Он не просил победы, коран никогда так не поступает. Перед двумя высокими свечами над фризом он возносил древние молитвы за восход и закат солнца и за силу дающего жизнь золотого света бога. Сам фриз был выполнен искусно, на нем изобразили Коранноса, дарящего огонь первым людям, чтобы ночи не внушали им такого ужаса, как прежде.

Возможно, ему не следовало так удивляться безмятежному изяществу здешних храмов. В Арбонне поклонялись Коранносу. Он всегда это знал; в конце концов здесь имелись кораны, и они выполняли те же обряды посвящения и обращения к богу, которые он прошел в орауте, такие же, как во всех шести странах. Однако трудно было — когда он впервые приехал сюда, в те первые дни в замке Бауд в горах — преодолеть предрассудки всей жизни и злобные инсинуации, большинство из которых, конечно, заложены его отцом. Странно, как часто он в последнее время думает об отце. Или, возможно, не так и странно, учитывая то, что он собирается сделать. Говорят, что мысли уносятся в прошлое, когда жизни угрожает серьезная опасность.

Гальберт де Гарсенк полагал, что его младший сын вслед за ним вступит в ряды служителей Коранноса. Это не подлежало обсуждению; то, чего желал верховный старейшина, он привык получать. Неоднократные побеги маленького Блэза из церковной школы в окрестностях Кортиля, то, как он стойко, молча выдерживал порку и дома от тяжелой руки Гальберта, и потом снова, когда возвращался к старейшинам, а потом его категоричный, упрямый отказ приносить клятвы посвящения, когда ему исполнилось шестнадцать лет, означали колоссальный срыв тщательно продуманных планов верховного старейшины.

Блэза пытались голодом принудить покориться и дать обет — по приказу отца. Блэз никогда не забывал те недели. Иногда он просыпался ночью и вспоминал их. Даже сегодня приступы голода вызывали у него неоправданную панику, и он не мог ударить человека кнутом.

«Твоя мать могла что-то изменить?» — спросила у него Синь де Барбентайн в ту ночь, когда он с ней познакомился. Он не знал. И никогда не узнает. Ни один человек, которому суждено прожить только одну жизнь, не может ответить на такой вопрос. Он помнил, как учился еще совсем маленьким не плакать, потому что не было никого на свете, кто пришел бы его утешить в такие моменты. Все ужасно боялись его отца; никто не смел поддержать в тяжелую минуту недостойного, неблагодарного сына. Никогда. Один раз в Гарсенке Ранальд прокрался в комнату Блэза ночью с мазью для окровавленной спины. Утром, когда Гальберт увидел целебную мазь, он выпорол Ранальда, а потом второй раз Блэза. Ранальд после этого никогда не пытался вмешиваться.

Блэз мог бы прекратить побеги. Мог бы дать обеты, которые от него требовали. Но такая возможность не приходила ему в голову даже в качестве повода для размышлений. Когда стало ясно, что Блэз умрет от голода, но не уступит, Гальберт хладнокровно предложил казнить его за непослушание. Сам король Дуергар, узнав об этой дикой семейной драме, запретил казнь и настоял, чтобы умирающему от голода мальчику принесли еду и питье, и именно Дуергар принял клятву верности у худого, молчаливого шестнадцатилетнего парня с ввалившимися глазами месяц спустя и сделал его кораном Гораута.

Герцог Эрейберт де Гарсенк, седой и отважный, умер бездетным, когда его племянникам было двадцать один год и девятнадцать лет. Мастерское владение искусством воина позволяло ему не обращать внимания на вечные сплетни по поводу отсутствия у него наследников. Ранальд стал его наследником. Он вынужден был покинуть должность первого рыцаря короля и стал герцогом де Гарсенком, хозяином самых богатых, самых огромных поместий в Горауте. Блэз должен был к тому времени, как тщательно спланировал его отец, занять прочное место в иерархии божьего братства, быть готовым плавно подняться к самой высшей должности, занимаемой Гальбертом, и стать верховным старейшиной Коранноса, указаниям которого подчиняются короли и принцы. Семье Гарсенков предстояло еще многие поколения властвовать в Горауте и держать страну в своих руках, как медведь, стоящий на задних лапах на их гербе, держит корону, кто бы формально ни сидел на троне.

У Ранальда будут сыновья, которые унаследуют от него Гарсенк и сменят Блэза среди клириков; будут и дочери, чтобы привязать другие семьи узами брачных клятв. И в конце концов, в не таком уж далеком будущем, может возникнуть даже нечто большее — возможно, сам трон! Один из Гарсенков будет править в Кортиле, а границы самого Гораута будут все время расширяться, хотя сначала — прежде всего, конечно, — они двинутся через горные перевалы на юг, к Арбонне, где живут безбожники и еретики, правят женщины и женоподобные мужчины, запятнанные своими кровавыми обрядами…

Все это Блэз знал с самых первых дней своей жизни. Именно с ним разговаривал Гальберт, когда мальчики еще были маленькими. Было короткое время, когда он не понимал, почему это так, а потом долгое время чувствовал жалость к Ранальду. Это было очень давно.

— Сапоги, — сказал Рюдель.

Блэз поднял сначала левую ногу, потом правую.

— Хорошо, — сказал Валери.

Блэз встал, и Рюдель обхватил его за талию и застегнул пряжку длинного меча, выкованного в Ауленсбурге в простых солдатских ножнах. Взял со стола легкий шлем. Блэз принял его и надел на голову. Валери ждал с круглым ничем не украшенным щитом. Блэз его тоже взял.

— Где хочешь разместить кинжалы? — спросил Валери.

— Один у пояса. Еще один у меня есть.

Валери больше ни о чем не спрашивал, и Рюдель тоже. Они также уже проделывали все это раньше. Рюдель с мрачным лицом достал тонкий черный кинжал из сундука рядом с выходом из шатра и подал его Блэзу.

Блэз коротко улыбнулся ему:

— Ты помнишь? Ты мне его подарил.

Рюдель быстро сделал знак, отводящий беду.

— Ничего подобного. Я его нашел для тебя. Ты заплатил мне за него медную монету. Мы не преподносим ножи в подарок, невежественный северянин.

Блэз рассмеялся:

— Прости. Я забыл, что ты в душе — полный предрассудков портезийский крестьянин. Как тебе позволили бросить свою мотыгу на виноградниках и отправиться путешествовать со знатными людьми?

Фривольная шуточка, на нее не стоило и отвечать, и он не получил ответа, так как в этот момент затрубили трубы.

Валери и Рюдель встали по обе стороны от клапана шатра. Существовала традиция, что в такой момент оруженосцы ничего не говорят; прощания любого рода считались вызовом судьбе. Блэз это знал. Он все еще был спокоен, но теперь его сердце забилось немного быстрее, а снаружи опустилась тишина, словно птица на ветку…

Он кивнул, и Валери с Рюделем подняли клапан шатра. Он прошел мимо них, пригибая голову, и вышел на солнечный свет и зеленую траву поля боя.

Кузман Аримондский был первым человеком, которого он увидел. Он стоял у своего шатра на противоположном конце поля. За его спиной развевалось знамя: три черных быка на красном поле. Блэз заметил кривую саблю, на западный манер висящую за спиной аримондца, увидел полированный золотой щит. Он бросил взгляд на восток, чтобы проверить и запомнить угол поднимающегося солнца; этот щит мог ослепить, если аримондец использует его, чтобы послать отраженный свет ему в глаза. Блэз слышал, но только как фон, взволнованный, жадный гул голосов вокруг них. Смертельный поединок был самым захватывающим видом спорта.

Снова протрубили трубы, коротко, и Блэз повернулся к центральному павильону, где вперед вышел герольд Арбонны. Он чувствовал, что теперь его сердце забилось еще быстрее, но не от предчувствия боя, пока нет. Перед схваткой должно было произойти еще кое-что.

Мощный голос герольда звучно раскатился по полю, он называл самых знатных людей, собравшихся здесь. Блэз увидел короля Валенсы Дауфриди, сидящего рядом с графиней, его бородатое лицо не выражало ничего, кроме вежливого, праздного интереса.

— Слева от меня, — наконец прокричал герольд, его тренированный голос без усилий разносился над травой и павильонами, полными народа, — стоит Кузман ди Пераньо Аримондский, готовый вручить свою жизнь Коранносу и Риан ради защиты чести семьи. — Он сделал паузу.

Блэз перевел дыхание. Момент настал.

— Хорошо, — сказал он двум стоящим сзади мужчинам. — Давайте.

Он не оглянулся, но когда глашатай Арбонны повернулся к нему, он услышал шелест и хлопки двух знамен, взлетевших над его шатром. Мгновение спустя раздался нарастающий гул голосов, подобный реву морского прибоя под ветром, который почти заглушил напряженно взлетевший голос герольда.

— По другую руку от меня, — провозгласил тот, — также готовый защищать честь своего имени, стоит Блэз де Гарсенк Гораутский, который заявляет свои права перед этим собранием из шести стран и на этом священном поле, где бог и богиня являются судьями чести и достоинства, на корону королевства Гораут, в настоящее время несправедливо захваченную предателем Адемаром!

Люди вскочили на ноги; герольд уже кричал:

— Эн Блэз также заявил, что этот бой, в котором он участвует добровольно против преступника, объявленного таковым правительницей Арбонны, будет служить доказательством обоснованности его притязаний и он добровольно подвергает свою жизнь опасности на глазах у всех вас ради утверждения своих прав на упомянутую корону.

Его последние слова почти потонули в громовом шуме. Не имело значения, слышно глашатая или нет. Знамена говорили сами за себя. Блэз медленно обернулся — все это сейчас был театр, все — символ, пока не началось смертоубийство, — и кивнул головой, как равный равным, Синь де Барбентайн, а затем Дауфриди Валенсийскому. И правительница Арбонны встала в присутствии своего народа и людей, приехавших из разных стран мира, и протянула руку к Блэзу приветственным жестом, как равная равному. Вокруг уже вопили. Блэз не обращал на это внимания. Он ждал. Одна долгая секунда, потом другая, и наконец он увидел, и волосы у него на затылке встали дыбом, как Дауфриди встал, высокий и гордый король Валенсы, повернулся налево и направо, не спеша, как мастер подобных мгновений, а потом очень медленно, стоя лицом к Блэзу, положил правую ладонь на свое левое плечо приветственным жестом коранов.

Он это сделал. Невозможно было знать заранее, как он поступит. Это был не совсем однозначный приветственный жест, какой сделала Синь де Барбентайн — Дауфриди предстояло вести гораздо более сложную игру, чтобы это стало возможным, — но он сделал больше, чем они имели право ожидать: показал, что Блэз достоин того, чтобы король встал и признал его.

Блэз с облегчением закрыл глаза, потом быстро снова открыл их. Никто не должен видеть, что он сомневался, хотя, конечно, так и было. Дауфриди не давал никаких обещаний — и разумеется, никаких обещаний относительно события столь неожиданно быстро возникшего, как это. Покидая ту гостиницу за городскими стенами две ночи назад, он оставил им лишь не слишком обнадеживающее обещание подумать о том, что сказал Бертран. Очевидно, он подумал, он с ними, по крайней мере пока. Блэз, однако, не питал иллюзий: если король Валенсы когда-нибудь решит, что они представляют для него большую опасность, чем Адемар и Гальберт, он быстро откажется от них. Но в данный момент среди этого бурного водоворота звуков он встал, чтобы приветствовать вступление Блэза на арену мировых событий. Это было уже кое-что; это даже было очень много.

Сохраняя как можно более безмятежное и непроницаемое выражение лица, Блэз отвернулся от павильонов к своему шатру и впервые посмотрел на развевающиеся над ним знамена.

Стоящий на задних лапах медведь Гарсенка, красный на темно-синем поле, уже сам по себе много значил для тех, кто даже не знал до этого момента, кто Блэз такой. А над ним, гордо и без стыда заявляя свои права, реяло славное знамя королей Гораута. Стоя в центре нарастающей, как во время прилива, волны звуков, Блэз смотрел вверх, на это золотое солнце на белом поле, увенчанное королевской короной и с мечом бога внизу, и ему казалось, как ни странно, что он никогда прежде его не видел. В каком-то смысле он его не видел. Не видел таким, поднятым под солнцем и ветром по его собственному приказу. Началось. С этого знамени, развевающегося у него над головой и поднятого от его собственного имени на глазах у всего мира, все действительно началось. Он низко поклонился символу королей своей страны, а шум вокруг поднялся до максимума, он был громче, чем ему казалось возможным.

Он знал, как заставить его утихнуть. Как вернуть зрителей назад, как возвращают к ноге охотничьих псов, к тому, что теперь лежало впереди, на этой зеленой траве под утренним солнцем. Здесь это началось и здесь может закончиться, так как еще нужно было получить подтверждение от бога. От Коранноса и от богини. В первый раз в жизни Блэз Гораутский вознес молитву Риан. Затем повернулся к аримондцу и обнажил меч.

Поединки ради развлечения и спорта проводились верхом в полных турнирных доспехах, конь и всадник были в великолепных латах, ибо демонстрация блестящего вооружения коранов играла большую роль. Никто не любил проигрывать — к тому же это было ужасно дорогое удовольствие, — но доспехи не допускали серьезных повреждений, они случались крайне редко, и в конечном итоге, не считая горстки самых прославленных бойцов, счет побед и поражений был примерно равным. Турниры были развлечением, парадом богатства и успеха, демонстрацией ловкости, забавой для аристократов и для простых людей в равной степени, и их таковыми считали.

Вызов на смертельный поединок означал сражение пеших бойцов. Количество доспехов было ограничено. Никакого блеска, никаких затейливо украшенных нагрудных пластин или шлемов. Смертельные поединки были примитивными схватками, даже священными, уходящими корнями в далекие времена еще до нашествия Древних, и они подвергали наиболее чистому испытанию мужество и волю мужа и могущество его богинь или богов. Конечно, это тоже было развлечением, о чем свидетельствовало сейчас возбуждение собравшихся зрителей, но более мрачного сорта, и печальный конец его был известен: смертельно раненный, умирающий человек на истоптанной траве, его сущность смертного грубо показана всем собравшимся, которым напомнили о собственном неизбежном конце.

Именно поэтому, когда Блэз выхватил меч, крики смолкли. В трапезных укромных святилищ Коранноса, куда мужчины и женщины иногда удалялись от мира, всегда висели на стенах картины или гобелены. И в каждом святилище по крайней мере одна из этих работ изображала тощую смеющуюся фигуру Смерти с булавой, которой она выбивала из людей жизнь. Она возглавляла длинную процессию, идущую извилистой цепью по зимнему холму на запад, где садилось солнце. И всегда, по древней традиции, первой фигурой в этой процессии, впереди увенчанных коронами королей и королев земли рука об руку с самой Смертью шагал высокий коран в расцвете сил, а его меч бесполезно покоился в ножнах, пока Смерть увлекала его прочь.

Кузман ди Пераньо с улыбкой завел руку назад и выхватил свою изогнутую саблю из ножен за спиной. Дернул за ремень, и ножны упали на траву сзади. Один из назначенных ему оруженосцев от Мираваля быстро присел и поднял их. Аримондец двинулся вперед легкими шагами акробата, несмотря на свои размеры, и Блэз, пристально наблюдавший за ним, увидел, что с первых же шагов он слегка отклонился к западу. Как он и ожидал. Он уже видел этот маневр в тот последний раз, когда сражался на поединке с человеком из Аримонды. В тот день он чуть не погиб.

Двигаясь навстречу человеку, брата которого убил, Блэз пожалел, и не в первый раз, что так мало знает о своем противнике и о том, как он сражается. Несмотря на все слова Валери о привычках людей с кривыми саблями — эти тенденции Блэз знал хорошо, — они в действительности мало знали о Кузмане, не считая самого очевидного. Он был крупным мужчиной, быстрым, как кот, и храбрым, жаждал мести, и сегодня ему было совсем нечего терять. «Я могу умереть раньше, чем солнце поднимется выше на небе», — подумал Блэз.

Такая возможность всегда существовала. Этот бессмысленный поединок не мог принести ему ни почета, ни славы в глазах собравшихся со всего мира под знаменем королей Гораута — но последнее, разумеется, и было главной причиной происходящего.

Двигаясь вперед, Блэз нашел то, что искал. Его маленький круглый щит был надет на левую руку, оставляя пальцы свободными. Он переложил меч в эту руку и быстро нагнулся. Не прерывая движения, он схватил комок земли и швырнул его прямо в сверкающий щит идущего на него Кузмана. Аримондец остановился в изумлении, и у Блэза хватило времени швырнуть в щит еще одну пригоршню липкой грязи, выпрямиться и перехватить меч рабочей рукой.

Кузман перестал улыбаться. Теперь усмехнулся Блэз, нарочито насмешливо.

— Слишком красивая игрушка, — сказал он. Теперь стало тихо, и ему не пришлось повышать голос. — Прикажу отмыть его, когда ты будешь мертв. Скольких человек ты убил, ослепив их сначала, как трус?

— Интересно, — сказал Кузман после короткого молчания, и его красивый голос звучал хрипло и страстно, — имеешь ли ты представление, какое огромное удовольствие доставит мне твоя смерть?

— Возможно, имею. Огненные муравьи на равнине. Ты мне уже говорил. А вот для меня, — ответил Блэз, — твоя жизнь или смерть почти ничего не значит. Приглашаю на танец. Хочешь проговорить все утро или ты и правда умеешь пользоваться клинком, который держишь в руке?

Он умел. Еще как умел, и еще его раззадорили. Его первым ударом, в точности как предсказывал Валери, был рубящий удар сверху вниз под углом наотмашь. Блэз легко парировал его, отведя от своего тела, но после этого у него едва хватило скорости, хотя он и ожидал этого, отбить яростный обратный взмах кривого клинка на уровне коленей. От удара, когда их клинки со скрежетом столкнулись, у него почти онемело запястье. Этот человек был силен, невероятно силен, а реакция у него была еще более быстрая, чем предвидел Блэз.

Думая об этом, Блэз отчаянно изворачивался и пригибался, руководствуясь одними рефлексами, чисто инстинктивными движениями, выработанными годами сражений. Примитивный инстинкт самосохранения позволил ему среагировать, когда кривая сабля резко воткнулась, вибрируя, в землю, на движение затянутой в перчатку руки Кузмана к своей лодыжке, после чего кинжал полетел прямо Блэзу в горло с невероятной быстротой. Он лишь слегка задел его. Блэз почувствовал жгучую боль. Он быстро поднес рукоять меча к уху и она покраснела от крови. Тогда он услышал из павильонов гул, глухой и тихий, как ветер на болотах.

Кузман снова схватил свою саблю, раньше, чем она перестала дрожать в земле, и снова улыбался, сверкая белыми зубами.

— Вот это уже мило, — сказал он. — Почему бы тебе не потереть рану грязью, как делают крестьяне? Тебе ведь нравится ковыряться в земле.

Боль была сильной и, вероятно, станет еще сильнее, но Блэз не думал, что лишился уха. По крайней мере не полностью. Он все еще слышал звуки с этой стороны. Он внезапно вспомнил Бертрана, у которого тоже не хватало мочки уха. И подумал о том, как много зависит от того, уйдет ли он с этого поля живым. И при этой мысли гнев вернулся к нему с новой силой, знакомый, пугающий демон, который приходил к нему в бою.

— Побереги дыхание, — хрипло произнес он и бросился в схватку с противником. Больше не было слов, для слов не хватало места и действительно дыхания, только быстрый и дробный перезвон клинков, скользящих друг по другу, или более тяжелые и сильные удары, когда меч встречает блокирующий удар щита, сдержанное рычание двух мужчин, когда они кружат друг против друга, делая выпады холодным металлом и выискивая холодными глазами возможность убить противника.

Кузман Аримондский был и правда хорош, им руководила яростная гордость за свою страну и свою семью, и он поклялся отомстить. Он сражался с грацией и страстью танцора, и Блэз еще два раза получил раны в предплечье и с задней стороны щиколотки в первых же трех подходах.

Но и бедро Кузмана было рассечено, и кожаные доспехи не смогли выдержать рубящий удар по внешней стороне руки ауленсбургским мечом, нанесенный человеком, также одержимым страстью и яростью.

Блэз не остановился, чтобы оценить, насколько серьезно он ранил противника. Он нырнул вперед, атакуя с обеих сторон, каждый раз парируя удары с такой силой, что ответные удары отдавались в локте и плече. Он заметил струйку крови на левом боку Кузмана и изо всех сил игнорировал боль в собственной ноге, которая плохо слушалась, когда он опирался на нее. Он знал, что такой удар снизу мог легко его искалечить. Но этого не произошло. Он все еще держался на ногах, а перед ним был человек, загораживающий ему путь к… чему?

К множеству разных вещей, из которых его мечта о Горауте была не на последнем месте. К тому, каким должен быть его дом в глазах всего мира, в глазах Коранноса, в его собственной душе. Он сказал об этом две ночи назад очень похожими словами королю Дауфриди Валенсийскому. Его тогда спросили, любит ли он свою страну.

Он ее любил. Любил сердцем, которое ныло, как пальцы старика перед дождем, болело за Гораут, каким он себе его представлял, за страну, достойную бога, который ее выбрал, и людей чести. Не за страну коварных интриг, деградировавшего, развратного короля, людей, лишенных своих земель по трусливому договору, или отвратительных планов под фальшивым, извращенным покровительством Коранноса, направленных на уничтожение всего, что лежит к югу от гор.

Одно дело иметь честолюбивые планы на свою родину, мечты большого размаха. Другое — использовать небесно-голубое одеяние бога, чтобы спрятать затянутый дымом огненный ад сжигаемых на кострах еретиков, мужчин и женщин — целой страны. Блэз в детстве видел такие костры. Он никогда не забудет первый из них. Его отец стиснул его плечо и не позволил ему отвернуться.

Он хорошо знает, что нужно Гальберту, к чему он будет подводить Адемара Гораутского, когда тот придет на юг. Он знает, как сильна, как богата будет армия Гораута к тому времени, когда снега весной растают. Он видел эти костры и не допустит еще одного. Он поклялся в этом самому себе много лет назад, глядя, как погибает старуха в пламени, с пылающими седыми волосами. И чтобы их остановить, остановить его отца и короля, ему нужно сначала победить этого аримондца, который сейчас стоит у него на пути с кривой саблей, уже покрасневшей от крови Блэза.

Самые прославленные трубадуры и наиболее известные жонглеры смотрели турниры не с общих стоячих мест. Милостью Арианы де Карензу, в знак особого почтения к ним в Арбонне им выделили павильон неподалеку от ее собственного. Приглашение сидеть среди гостей в павильоне являлось одним из главных доказательств ежегодного успеха среди музыкантов, и в эту осень Лиссет впервые нашла свое имя в списке избранных. Этим она был обязана Алайну, она это знала, его растущей славе, и уверенности в себе маленького человечка в ту памятную ночь в Тавернеле, когда она спела его песню королеве Двора Любви и герцогам Талаиру и Миравалю.

И рыжебородому гораутскому корану, который сейчас сражается за свою жизнь на траве перед ними. Только он, кажется, не простой коран. Особенно после того, как эти два ярких знамени поднялись над его шатром и голос герольда перекрыл рев толпы. Лиссет знала со дня летнего солнцестояния, кем был Блэз де Гарсенк, и никому об этом не сказала. Теперь он открыл свое имя всему миру и сделал даже нечто большее. Человек, которого она так резко отчитала в «Льенсенне» в прошлом сезоне и за которым потом проследила до сада Коррезе в ту же ночь, заявил свои права на корону Гораута.

С ощущением полной нереальности Лиссет вспомнила, как пригласила его пойти с ней в ту ночь в Тавернеле. «В этом городе считается плохой приметой провести нынешнюю ночь в одиночестве», — сказала она ему. Трудно быть более самонадеянной и опрометчивой, какой была она. Вероятно, ее мать слегла бы в постель, узнав обо всем этом. Даже теперь, много месяцев спустя, Лиссет невольно покраснела при этом воспоминании.

Глядя на два знамени, развевающихся на ветру, она гадала, что он о ней тогда подумал, о мокрой, растрепанной, сующей нос в чужие дела, нахальной певице, которая дважды за ночь приставала к нему, а потом взяла под руку на улице и пригласила к себе в постель. Она вспомнила, что он даже не любит песни. Лиссет, сидя среди друзей в веселом павильоне, вздрогнула при этой мысли. Никто не заметил. Остальные были заняты заключением пари на предстоящий бой, делали ставки на смерть человека.

Потом мысли о себе и воспоминания о лете улетучились, так как двое мужчин на траве обнажили клинки, прямой меч и изогнутую саблю, и стали сближаться. Блэз нагнулся и швырнул траву и грязь в щит противника, и этого она не поняла, но Аурелиан без вопросов с ее стороны быстро наклонился к ней и шепотом объяснил ей. Она не повернулась к нему. Она не в состоянии была оторвать глаз от двух мужчин на траве, хотя в глубине души ужаснулась, наблюдая за ними. Они говорили друг с другом, но никто не мог слышать их слов. Она увидела, как аримондец, словно его обожгли сказанные слова, бросился в атаку. Увидела, как он отбил удары, раз, второй, и у нее перехватило дыхание. Здесь была смерть. Это не для показухи. Реальность происходящего дошла до нее, и в ту же секунду она увидела, как кривая сабля неожиданно вонзилась в землю.

И в следующее мгновение, именно тогда, как она позже вспомнит, аримондец метнул кинжал, рассекший ухо Блэза, который увернулся, затем потекла быстрая, блестящая струйка крови, — Лиссет Везетская осознала с холодным отчаянием, что потеряла свое сердце. Оно улетело без ее ведома, словно птица зимой улетела на север совсем не туда, куда следует, где ее не ждет ни блаженство, ни тепло, ни радостная встреча.

— Ох, мамочка, — прошептала она тихо, обращаясь к женщине, живущей очень далеко, среди оливковых рощ над прибрежным городом. Никто не обратил на нее внимания. Двое мужчин старались убить друг друга у них на глазах, а один из этих мужчин заявил права на корону. Это был материал для песни, что бы ни случилось; это был предмет для разговоров в тавернах и замках все последующие годы. Лиссет, стиснув лежащие на коленях руки, произнесла молитву милостивой Риан и смотрела, чувствуя, как улетает из груди ее сердце и летит над ярко-зеленой травой.

Кое-каким из приемов боя Блэзу пришлось учиться самому или у своего брата в те редкие промежутки времени, когда он бывал дома, и Ранальд соглашался тайно дать ему урок: Блэз должен быть стать священнослужителем, какую пользу могло принести ему искусство владеть мечом? Некоторые вещи он узнал от тех, кто учил его искусству боя, на несколько лет позже, чем большинство юношей Гораута, в тот год, когда король сделал его кораном, больше в пику своему верховному старейшине, чем в знак признания достоинств самого Блэза.

Но большую часть своего образования он получил на поле боя во время войны и в общих схватках на турнирах, которые в мирное время были ближе всего к воине. Ему повезло, что он уцелел в те первые месяцы и годы. Теперь он это понимал. Он был слишком неопытным и необученным и не имел никаких оснований надеяться уйти живым с полей сражений при Ауленсбурге или Ландестоне в Валенсе. К моменту битвы у Иерсенского моста, однако, он очень хорошо постиг искусство убивать и выживать. И именно там, на том зимнем поле, гибель подошла к нему вплотную, что было, конечно, самой мрачной иронией из всех в жизни солдата.

Во всяком случае сейчас план дальнейших действий был для Блэза так же очевиден, как направление восходящего солнца или полета птиц зимой. Аримондец получил опасную рану в левый бок. Значит, задача Блэза — заставлять его снова и снова прикрываться мечом, поднимать его вверх, защищаясь от ударов спереди, нацеленных в плечо или в голову. Не имело значения, достигали ли удары цели; они и не достигли бы цели, будь он не ранен. Но с каждым движением щита вверх для отражения удара рана Кузмана будет открываться все больше и его бок и рука будут слабеть. Такой способ действий был понятным и обычным; любой опытный солдат его знал.

Через какое-то время Блэз понял, что именно так и происходит. По лицу аримондца это стало очевидно, хотя оно по-прежнему выражало высокомерную сосредоточенность. Теперь из раны в боку кровь текла сильнее. Педантично, с той точностью, на которую претендуют лекари и которой большинство из них лишено, Блэз принялся усугублять рану, которую нанес.

Он действовал хладнокровно, сосредоточенно, неторопливо и терпеливо до того, что чуть не погиб.

Он должен был погибнуть, так как его основательно надули. Кузман сделал вид, что бросает второй кинжал. Во второй раз он отступил назад, воткнул свою саблю в примятую траву и потянулся освободившейся рукой к ноге. Блэз, ожидая броска, уже уклонялся, снова пригибался вниз, когда Кузман, упав на колено, вместо кинжала метнул свой тяжелый шит, будто диск атлета, левой рукой. Щит с такой силой ударил Блэза по голеням, что он упал, закричав от боли. Аримондец снова схватил меч, вскочил с ужасающей быстротой и нанес рубящий удар сверху вниз, намереваясь снести ему голову.

Блэз отчаянно откатился назад и упал на бок, задохнувшись от боли в обеих ногах. Сабля вонзилась в землю на расстоянии лезвия клинка от его головы, но Кузман теперь уже всерьез тянулся за вторым кинжалом, так как они были слишком близко друг от друга, чтобы пустить в ход меч. Он падал вперед, на Блэза.

Но он так и не дотянулся до своего кинжала.

Много лет назад, во время одной из бесконечных кампаний против Валенсы, король Дуергар Гораутский, который продолжал интересоваться странным, мятежным младшим сыном Гальберта де Гарсенка, однажды утром позвал Блэза на прогулку верхом вдвоем вокруг лагеря их армии. Во время этой весенней прогулки он мимоходом подсказал ему, как можно спрятать на теле кинжал, и тут же показал, что вишни в цвету — удобное место, где могут прятаться лучники.

Испытывая страшную боль, бросив бесполезный меч, Блэз снова отчаянным рывком перекатился на бок и разжал руку, держащую щит. Одновременно он выхватил припрятанный кинжал из железного чехла, прикрепленного, по совету короля, с внутренней стороны щита. Его правая рука оказалась прижатой к земле в конце неуклюжего переворота. Он сильно толкнул щитом Кузмана в плечо, а потом, вытащив левую руку с кинжалом, вонзил его в тело аримондца дважды: один раз глубоко в мышцы руки с мечом, а затем полоснул по ребрам уже пострадавшего бока.

Потом он вывернулся из-под извивающегося врага и с трудом встал. Быстро подобрал меч. Кузман корчился от боли, его рука с мечом не действовала, из левого бока текла кровь. Он лежал у ног Блэза на измятой траве. Вдалеке, странно далеко, слышались крики людей. Но он стоял прямо и снова держал в руке свой меч, а его противник был повержен.

Он приставил острие меча как можно более твердой рукой к горлу Кузмана. Черные глаза аримондца смотрели на него снизу вверх непримиримо, без страха, хотя за ним пришла смерть.

— Сделай это, — сказал он, — чтобы моя душа могла соединиться с душой брата.

Блэз дышал тяжело, с трудом. Он спросил:

— Я свободен от твоей крови перед богом? Все было справедливо? Ты даешь мне отпущение?

Кузман выдавил из себя горькую улыбку:

— Для тебя это важно? — Он втянул воздух. — Ты его получил. Все было справедливо. — Еще один хриплый вдох. — Это было больше, чем справедливо, после комнаты той женщины. Ты свободен от моей смерти. Сделай это.

Крики и вопли прекратились. Теперь воцарилось потусторонняя тишина вокруг того места, где они стояли. Какой-то человек что-то крикнул со стороны мест для простолюдинов. В тишине его голос взлетел и умолк, оставив опять тишину. Есть еще одно, понял Блэз, что он может сделать сегодня утром. И кажется, именно это ему хочется сделать.

Он сказал, медленно выталкивая слова, стараясь контролировать свое дыхание:

— Твои раны не смертельны. Мне понадобится рядом опытный человек, чтобы сделать то, что мне предстоит. Я убил твоего брата, когда на меня напали шесть коранов и лишь после того, как они начали стрелять первыми. Пусть этот бой закроет для нас прошлое. Мне не хочется убивать храброго человека. Я не хочу, чтобы твоя смерть легла на меня, даже получив от тебя отпущение.

Кузман покачал головой, теперь его лицо стало странно спокойным.

— Я мог бы согласиться, — ответил он, дыша быстро и прерывисто, — если бы не одно «но». У моего брата не было лука, он его не признавал, а умер он от стрелы в горле. Тебе следовало сразиться с ним, северянин. За то, что ты убил его на расстоянии, ты должен умереть, или должен умереть я.

Блэз покачал головой. Теперь его охватила огромная усталость.

— Неужели богом нам было назначено стать врагами? — Он старался подавить новую волну боли. И чувствовал, как из уха капает кровь. — В тот день у озера мы бились не на турнире. Я сражался против шестерых человек за свою жизнь. Я не собираюсь убивать тебя, аримондец. Если я попрошу, тебе позволят уйти отсюда. Делай со своей жизнью что пожелаешь, но знай, что я буду рад принять тебя в свою компанию.

— Не делай этого, — сказал Кузман Аримондский. Блэз проигнорировал его. Он повернулся и зашагал прочь — осторожно, потому что в тот момент не мог двигаться иначе, — по направлению к павильону, где сидела графиня вместе с Арианой, Бертраном и королем Валенсы. Ему казалось, что они очень далеко. И самым трудным из всех сегодняшних поступков было идти, не ускоряя шагов, не оглядываясь назад, чтобы посмотреть.

Он сделал всего пять или шесть шагов. Он этого ожидал. Этот человек был аримондцем, в конце концов. Небольшой шанс, только и всего.

— Я сказал, чтобы ты меня убил! — крикнул Кузман ди Пераньо. Блэз услышал шаги по траве. Он вознес молитву тем, кто мог его слышать на этом поле в Арбонне, богу или богине, которая здесь была больше, чем его девственной дочерью. И во время этой молчаливой молитвы он услышал удары вонзившихся стрел.

За его спиной аримондец странно зарычал и произнес имя, а потом послышался удар тела, упавшего на траву.

Долгое мгновение Блэз стоял неподвижно, стараясь справиться с неожиданным сожалением. Когда он все же повернулся, то посмотрел на свой шатер и увидел приближающихся Валери Талаирского и Рюделя Коррезе, двух самых лучших из известных ему стрелков из лука. У обоих были мрачные лица, оба держали в руках луки без стрел. Он медленно пошел назад и остановился над телом аримондца. Кузман лежал вниз лицом на траве, все еще сжимая свою великолепную саблю, но Блэз посмотрел на него и увидел то, чего не мог понять.

Из тела покойника торчало четыре стрелы, а не две. Он выглядел обмякшим, почти смешным, утыканный стрелами, как кукла колдуна булавками. Печальный конец для гордого человека.

Блэз поднял взгляд, хмуря брови, и увидел третьего человека с луком, который шагнул вперед, словно ждал, когда его заметят. Этот человек неуверенно зашагал к ним по траве от дальнего конца павильонов. Через мгновение Блэз в изумлении заморгал, он его узнал. Это был выстрел с очень большого расстояния, но он помнил, что Ирнан Баудский, лучший из тамошних коранов, исключительно хорошо владеет луком.

Ирнан подошел к нему и поклонился, на его лице отражались смущение и тревога.

— Я должен просить у тебя прощения, — сказал он. — Я увидел, как он вскочил с мечом. Я не знал, что другие получили от вас указания.

— Они не получали, — мягко ответил Блэз. — Я не знал, что собираюсь так поступить. — Он протянул руку и прикоснулся к плечу могучего корана. — Рад снова видеть тебя, Ирнан, и вряд ли стоит просить прощения, ведь ты, возможно, сейчас спас мне жизнь.

Ирнан с облегчением вздохнул, но не улыбнулся. Казалось, ему неловко стоять здесь, на траве, под взглядами такого количества людей.

— Я слышал, что сказал герольд, — пробормотал он. — Мы не знали, кто ты, сам понимаешь. — Он посмотрел Блэзу в глаза. — Но я прошлой весной составил собственное мнение. Не могу похвалиться особым мастерством или высоким положением, но если тебе пригодится человек, которому можно доверять, то я сочту за честь присоединиться к тебе. Мой господин.

Блэз почувствовал, как его наполняет неожиданное теплое чувство, отодвигая боль. Ему нравился этот человек, он его уважал.

— Ты окажешь мне не меньшую честь, — серьезно ответил он. — Я тоже составил свое мнение там, в горах. Но ты дал клятву корана владельцу замка Бауд. Сомневаюсь, что Маллин будет рад потерять такого корана, как ты.

В первый раз Ирнан позволил себе мимолетную улыбку.

— Посмотри, — сказал он. — Сам эн Маллин велел мне приготовить лук в конце; когда аримондец упал, а ты стоял и говорил с ним. Я почти уверен, он не будет возражать, чтобы я присоединился к тебе.

Блэз действительно посмотрел туда, куда указывал Ирнан, на ярко-желтый павильон вдалеке от них, и увидел, что там стоит Маллин де Бауд. Даже на таком расстоянии он видел, что молодой барон улыбается. Блэз поднял руку в приветствии, и воспоминания о той весне нахлынули на него. И тогда Маллин де Бауд, словно он был рожден для подобных жестов, для того, чтобы их делать на глазах у всего собравшегося народа, в ответ отсалютовал Блэзу поднятой рукой, а потом поклонился ему, как кланяются королям. Рядом с ним Соресина де Бауд, с утонченной грацией, в юбке зеленой, как трава, низко присела и оставалась в такой позе несколько мгновений, потом выпрямилась. Как по павильонам, так и по стоячим местам пронесся ропот.

Блэз с трудом глотнул, стараясь, без особого успеха, приучить себя к подобным вещам. Трудно было удержаться от желания ответить тем же, но человек, заявивший права на корону, не кланяется мелким баронам. Правила игры менялись; а с этого утра они изменились на всю его оставшуюся жизнь, какой бы долгой или короткой она ни оказалась. В этой мысли было нечто пугающее.

У него за спиной послышалось сухое покашливание. Он оглянулся через плечо на Рюделя и Валери.

— Надо заняться этим ухом. И есть еще четвертая стрела, — буднично произнес Валери.

У Рюделя было странное выражение лица, словно в нем боролись восторг и изумление.

— И человек, пустивший ее, выходит на сцену во время нашей беседы, словно коран, снявший маску, в конце кукольного спектакля. Это и есть конец пьесы, Блэз. Лучше соображай быстрее. Посмотри на другой шатер.

Блэз посмотрел. Из-за шатра аримондца почти так же, как из-за занавеса на сцене, разряженный в зеленые и золотые одежды, с большим луком в руке, вышел Уртэ де Мираваль.

Теперь его увидели зрители павильонов и стоячих площадок, и поэтому шум снова усилился, что не удивительно. Под этот шум Уртэ зашагал к ним размеренной, неспешной походкой, словно всего лишь прогуливался по землям Мираваля.

Он подошел к Блэзу и остановился, прямой, как копье, несмотря на свои годы. Там, где они стояли, было тихо, хотя вокруг них шум нарастал.

— Не жди еще одного поклона, — сказал Уртэ. — В последний раз, когда я интересовался этим вопросом, королем Гораута был Адемар. Боюсь, я не кланяюсь нахальным самозванцам.

— Тогда зачем ты спасаешь им жизнь? — Этот вопрос задал Рюдель, так как Блэз продолжал молчать, лихорадочно соображая.

Герцог даже не взглянул на Рюделя. Он смотрел в глаза Блэза, скупо улыбаясь.

— Аримондец меня разочаровал. Он стоил мне десяти коранов две ночи назад и тысячи золотых монет, которые я заплатил Массене Делонги сегодня утром. И мне не слишком хотелось быть сеньором корана, который на поединке убил противника ударом в спину. Это испортило бы и мне репутацию, как ты понимаешь.

— Мне кажется, я понимаю, — сказал Блэз. В нем нарастал холодный гнев. — Ты рисковал, если бы он остался жив, не так ли? Поскольку ты предал его в комнате Люсианны, он мог продолжать болтать о том, что ты сам участвовал в той попытке убить меня две ночи назад. Ты не спасал меня, ты убил неудобного тебе человека.

Герцог остался невозмутимым.

— Я бы сказал, это веская причина, чтобы убить человека. Возможно тебе и самому надо позаботиться о том, чтобы не стать неудобным, а также самонадеянным.

Рюдель коротко хохотнул, потрясенный.

— Ты сошел с ума? Ты ему угрожаешь?

И снова Уртэ даже не взглянул на него. Тогда Блэз сказал очень медленно:

— Разве так уж важно, что я делаю? Я слышал, простой ошибки для тебя было достаточно, чтобы убивать. Музыкантов, которые пели не те мелодии, верных коранов, которые выполнили твои указания в неудачное время. — Он сделал паузу и в упор посмотрел на Уртэ. Он понимал, что не должен этого говорить, но в нем бушевала ярость, и ему уже стало все равно. — И еще был ребенок, который имел несчастье родиться не от того мужчины, и молодая жена, которая…

— Полагаю, этого достаточно, — перебил его Уртэ де Мираваль. Он больше не улыбался.

— Неужели? А что, если я так не считаю? Что, если я предпочту обратное? Стать действительно неудобным, как ты выразился? И сам разоблачу твое участие в заговоре против меня? И кое-что еще, пускай это случилось в далеком прошлом? — Блэз чувствовал, что у него начинают дрожать руки. — Если пожелаешь, я с удовольствием сражусь с тобой на поединке. Здесь мои секунданты, и здесь два корана Мираваля, которые уже ждут у шатра. Буду счастлив схватиться с тобой. Мне не нравятся люди, которые убивают младенцев, господин де Мираваль.

Выражение лица Уртэ де Мираваля стало задумчивым. Он снова был спокойным, только очень бледным.

— Тебе рассказал де Талаир?

— Он мне ничего не говорил. Я его ни о чем не спрашивал. Это не имеет никакого отношения к Бертрану.

Герцог снова улыбнулся. И улыбка его была опять неприятной.

— А, — пробормотал он, — тогда это Ариана, прошлым летом. Конечно, мне следовало догадаться. Я нежно люблю эту женщину, но в постели она распускает язык.

Блэз резко вздернул голову.

— Я только что сделал тебе предложение. Нужно ли повторять? Ты будешь драться со мной, мой господин?

Через секунду Уртэ де Мираваль покачал головой, казалось, к нему полностью вернулось самообладание, и теперь он от души забавлялся.

— Нет. Ты ранен, во-первых, и, во-вторых, ты сейчас для нас важен. Ты храбро сражался сегодня утром, северянин. Я могу уважать за это человека и уважаю. Смотри, женщины ждут тебя. Иди и заканчивай игру, а потом пусть займутся твоим ухом, коран. Я опасаюсь, что, когда смоют эту кровь, ты станешь похож на де Талаира.

Фактически это был резкий отказ, он разговаривал с ним, как знатный сеньор с многообещающим молодым бойцом, но Блэз, хотя он хорошо это понимал, не знал, как изменить положение. Валери сделал это за него.

— Один вопрос остается без ответа, господин мой, — тихо сказал герцогу кузен Бертрана. И Уртэ повернулся к нему, хотя не захотел повернуться к Рюделю. — Не стыд ли заставляет тебя держаться так прямо? Стыд, потому что ты ступил вместе с аримондцем на темную дорогу убийства, тогда как остальные, включая эна Бертрана, пытаются спасти Арбонну от гибели, которая, как мы знаем, ей грозит. Как далеко в настоящее ты готов нести прошлое независимо от того, убил ты ребенка или нет?

На мгновение Уртэ потерял дар речи, и в этот момент, ощутив спад собственной ярости и прилив удовлетворения, подобный прохладному дуновению ветра, Блэз вежливо кивнул и повернулся к нему спиной на глазах у всех зрителей. Он слышал, что друзья следуют за ним, когда он зашагал к павильону правительницы Арбонны и королевы Двора Любви, оставив герцога Мираваля стоять в одиночестве на траве с луком в руке рядом с телом его мертвого корана. Яркие лучи солнца освещали их обоих…

Канцлер Робан, скромно ожидающий у задней стены бело-золотого павильона графини, увидел, как сын Гальберта де Гарсенка повернулся спиной к Уртэ де Миравалю и направился к ним. Он поморщился. Он не слышал ни слова из того, что там говорилось, конечно, но сами их жесты выражали холодное противостояние.

Этим утром события развивались с поразительной быстротой и все устремлялись к одному и тому же завершению. Ему по-прежнему не нравилось происходящее — оно было слишком ярким, слишком дерзким для Робана, — но он вынужден был согласиться, что гораутец действовал с подлинным изяществом. В свете того что сейчас произошло, он уже не мог серьезно заявить, что сомневается в этом человеке. Он может потерпеть неудачу, они все могут потерпеть неудачу в этом деле, но Блэз де Гарсенк не оставил себе никакой возможности предать их, когда поднял над своим шатром знамя королей Гораута в это утро.

Робан сделал неприметный жест, и один из его людей, стоящих на расчищенном пространстве позади павильона, поспешно подскочил к нему. Он велел ему бежать за лекарем графини, а также за жрицами-целительницами.

Он увидел, как стоящий посреди поля Уртэ де Мираваль с опозданием повелительно взмахнул рукой, подозвал двух коранов и велел им унести тело аримондца. Робан большую часть жизни провел при дворе. Он хорошо знал, почему Уртэ произвел этот блестящий выстрел из лука с дальнего расстояния из-за шатра. Он не сомневался: герцог был уверен, что найдет Блэза уже мертвым, когда явился в комнату Делонги вместе с графиней позавчера ночью. Им не руководила какая-то особая ненависть к молодому корану — весьма вероятно, де Мираваль даже не знал, кто такой Блэз, — это был бы просто еще один удар, еще один глупый, мелочный, разрушительный удар в бесконечной войне Мираваля и Талаира. Бертран ценил гораутца и держал его возле себя; поэтому Уртэ де Миравалю было бы приятно видеть его мертвым, и в других основаниях он не нуждался. После этого аримондец был бы брошен на милость судьбы, как и случилось, а иметь дело с неудобной, возможно, опасной дамой из Портеццы пришлось бы графине. И Робану, конечно; трудные дела всегда доставались Робану.

Он смотрел, как приближается Блэз де Гарсенк, он шел с явным трудом. На некотором расстоянии позади него двое одетых в зеленое коранов Мираваля бежали по траве, повинуясь приказу своего господина. Робан был вдумчивым человеком, и ему уже давно казалось странным — и сейчас он опять удивился, — что ни один из ударов враждующих герцогов не был направлен друг против друга. Словно каким-то невысказанным, непризнанным образом они нуждались друг в друге, чтобы оживлять горькие воспоминания о тех давних годах, давать друг другу основание для продолжения жизни, каким бы необъяснимым это ни казалось.

Робану это представлялось смехотворным, безнадежно иррациональным, непонятным, как языческий ритуал, но одновременно было правдой и то, что однажды сказала графиня: практически невозможно вспомнить об одном из этих людей и не вспомнить тут же о другом. Они прочно связаны друг с другом, подумал Робан, смертью Аэлис де Мираваль. Робан поднял глаза и увидел Бертрана, непринужденно и свободно сидящего в кресле под золотистым навесом графини. Он широко улыбался, глядя на то, как Уртэ шагает впереди своих коранов, уносящих с поля тело аримондца.

Это никогда не прекращалось. И никогда не прекратится, пока оба они живы. И кто знает, каких людей — и какие страны — они затянут вместе с собой в черную сеть, оставшись навсегда в том времени, более двадцати лет назад, когда в Миравале умерла черноволосая женщина?

Человек, который только что заявил свои права на трон в Горауте, стоял сейчас перед правительницей. Робану показалось, что он выглядит не так, как прежде, даже делая скидку на то, что, когда канцлер видел его в прошлый раз, он лежал связанный и почти голый на постели женщины. Гораутец, несмотря на очевидную боль от ран — из его разрубленного уха капала кровь, — держался с достоинством, стоя перед двумя царственными дамами Арбонны и королем Валенсы. И он был не так молод, как думал сначала Робан. В выражении его лица в тот момент читался намек на печаль. Такого выражения не бывает у молодых людей.

Позади него стояли кузен Бертрана и сын Виталле Коррезе и еще третий коран в мундире замка Бауд. Они уже выглядят, как его свита, подумал канцлер. Или манеры самого гораутца создавали такое впечатление? Может ли само заявление о правах вызвать столь большие перемены? Может, решил Робан, если цель так высока. Часто люди бывают такими, какими их видят другие, не более и не менее, и никто на свете никогда не посмотрит на этого северного корана так, как раньше. Возможно, вдруг подумал он, этим объясняется его печаль.

Графиня поднялась, жестом приказав окружающим не вставать. Робан не видел ее лица, но знал, что она не улыбается. Только не сейчас, когда так много поставлено на карту. Она сказала своим звонким, ясным, далеко слышным голосом:

— Ты с честью выдержал испытание на этом поле, Блэз де Гарсенк, и завоевал благосклонность Риан и Коранноса. Мы призываем всех присутствующих стать свидетелями, что кровавая вражда между тобой и Кузманом ди Пераньо закончена и решена навсегда. — Она намеренно бросила взгляд туда, где над шатром развевалось на ветру знамя королей Гораута. — Что касается остальных вопросов, возникших сегодня утром, то нам о многом надо поговорить друг с другом в следующие дни, и мы не сомневаемся, что король Ватенсы пожелает предложить нам свой мудрый совет в этих делах. Скоро мы ими займемся. А сейчас мы предлагаем тебе заботу наших целителей в Барбентайне, — она быстро оглянулась на Робана, который кивнул, — и больше ничего не станем говорить, а лишь помолимся, чтобы святая Риан благословила тебя своей милостью.

Робан мрачно подумал, что сказано уже очень много. Графиня уже высказала свое мнение, когда встала, чтобы приветствовать гораутца после подъема его знамен, а теперь снова подтвердила его, и совершенно недвусмысленно. Канцлер бросил взгляд через плечо. Лекарь и жрицы прибыли; они быстро приближались, почти бегом. Но Робан знал, что оставалось сделать еще одну вещь, прежде чем Блэза де Гарсенка можно будет отдать их заботам и увести из-под взглядов публики. Это был театр, и он стоял на сцене.

Когда графиня снова села на свое место, встала Ариана, прекрасная в одеждах осеннего цвета. Восход и закат солнца, подумал канцлер, глядя на этих двух женщин, или, так как Ариана уже была не совсем молодой, может быть, больше подходят образы полудня и сумерек. Красота госпожи Карензу при ярком свете почти ослепляла. Его любовь, однако, была отдана старшей из женщин, красоте уходящего дня, и так будет до самой его смерти.

Теперь предстояло вручить розу. Собственно говоря, ему было слегка любопытно, как поступит гораутец. Робан услышал официальные слова Арианы, произнесенные в соответствии с символическими ритуалами Двора Любви. Он не был ни трубадуром, ни кораном, ни танцором или острословом, ни мужчиной того сорта, которые диктуют модные фасоны дамам при дворе. Несмотря на это, канцлер Робан любил свою страну с неиссякаемой страстью, с душевной пылкостью, и знал, что эти ритуалы, какими бы легковесными они ни казались, были тем, что отличает Арбонну и выделяет ее среди остального мира. И он тоже, обычно прозаичный, сухой, трезвый в коридорах замка, мечтал когда-то завоевать эту розу и подарить ее — разумеется — графине под приветственные крики толпы. Эта мечта уже некоторое время не посещала его, но она посещала его не так уж и давно.

— У нас в Арбонне свои традиции, — говорила Ариана. — Здесь, где богиня Риан является чем-то гораздо большим, чем просто Коринна, девственная дочь бога. У нашей богини много воплощений, она объединяет в себе и жизнь, и смерть. Вот почему, — продолжала она ясным, сильным голосом, оставшимся единственным звуком среди павильонов, — вот почему в конце смертельного поединка проводят церемонию в честь Риан и смертных женщин, которые все — ее дочери. Мы просим победителя, избранного богиней и богом, вручить розу. — Она сделала паузу. — Иногда в качестве высшего признания его заслуг мы предлагаем ему вручить три розы.

Она открыла поданный ей сундучок, и Робан увидел, что она действительно собралась полностью провести церемонию в это утро. Это делалось редко, но было очевидно, что Синь и Ариана решили выделить этот момент и этого человека, как только могли. Интересно, способен ли гораутский коран понять, как много взял на себя сегодня. И как долго проживет этот человек, но это, конечно, было связано с тем, как долго любой из них мог надеяться прожить в связи с надвигающейся войной, неотвратимой, как наступление зимы и весны.

— Белая символизирует верность, — сказала Ариана, поднимая сундучок вверх, чтобы все видели. По всем павильонам пронесся ропот предвкушения и удивления. Утро принесло людям больше, чем они могли себе представить. — Желтая — любовь, а красная — страсть. — Она улыбнулась. — Ты можешь подарить их, кому пожелаешь, мой господин де Гарсенк. Ты окажешь нам этим честь.

Блэз Гораутский, запачканный травой и кровью, поклонился Ариане и взял сундучок из ее длинных пальцев. Это была чистой воды церемония, как знал Робан, спектакль, предназначенный полностью для сидящих в других павильонах и стоящих в отведенных местах простолюдинов и для слов и музыки трубадуров и жонглеров, которые разнесут рассказ о нем по замкам и деревням далеко за пределами этого поля, когда закончится ярмарка. Он знал это, он много раз видел это раньше, но был тем не менее растроган. Блэз торжественно передал открытый сундучок сыну Виталле Коррезе и взял из него белую розу. Несколько мгновений смотрел на нее молча, потом повернулся к королеве.

— Верность я дарю той, которая ее больше всего заслужила, если мне позволено назвать женщину, которой нет с нами на этом поле. Могу я попросить тебя сберечь для нее цветок и положить его к ее ногам от моего имени, когда найдется время?

Ариана серьезно кивнула:

— Можешь, и я это сделаю. Куда мне ее отнести?

— Моей сестре, — ответил Блэз, и Робан был почти уверен, что в его голосе звучит непритворное чувство. — Розале де Саварик де Гарсенк, которая сохранила верность своему ребенку и своему представлению о Горауте. И скажи ей, если можешь, что я навсегда сохраню ей верность, пока жив.

Эта женщина все еще находится в замке, Робан это знал. Эта открытая местность не подходила для женщины, всего несколько дней назад пережившей роды. Герольд в этот момент выкрикивал ее имя, чтобы все его услышали. Уже ходили слухи, но это было первым официальным подтверждением того, кто та таинственная женщина в Барбентайне. Об этом будут долго говорить во всех шести странах, думал Робан, качая головой.

Блэз уже повернулся за красной розой. Казалось, он колебался, нахмурив брови, но затем Робан увидел, как он слегка улыбнулся, в первый раз после того, как подошел к ним. Держа розу на раскрытых ладонях, он прошел, прихрамывая, короткое расстояние вдоль ряда павильонов и остановился перед красиво украшенным, затейливо вырезанным креслом Люсианны Делонги, которая две ночи назад связала его веревками и колола кинжалом. Протянув обе руки вперед, он низко поклонился и подал ей красную розу страсти.

Следя за ним с откровенным любопытством, Робан увидел, как женщина побледнела, а ее отец, сидящий рядом, улыбнулся, а потом улыбка медленно сползла с его лица, когда он осознал последствия. Люсианна Делонги ничего не сказала; спокойствие оставило ее впервые на памяти канцлера. Повинуясь выработанному при дворе инстинкту, Робан повернулся и посмотрел на Ариану и увидел, какими тонкими стали ее губы, когда она наблюдала за ними. «Вот новый поворот, — подумал он. — Интересно, когда это случилось?»

— Я начинаю думать, — пробормотал Бертран де Талаир, заговорив в первый раз, — что мы все нашли больше, чем рассчитывали, в этом человеке. Возможно, я еще буду его бояться. Он только что полностью отомстил Борсиарду д'Андория.

Это правда, понял Робан. Роза страсти публично вручена замужней женщине, муж которой был изгнан с ярмарки за попытку убить Блэза. Все в павильонах и большинство простых людей теперь будут уверены, что понимают, за что. Не удивительно, что Массена Делонги перестал улыбаться. Повернувшись снова к павильону Портеццы, Робан успел увидеть, как гораутец сказал женщине одно слово, и увидел так ясно, что был почти уверен: это было слово «прощай». Месть, подумал он, возможно, не только мужу.

Герольд деловито выкрикнул имя Люсианны д'Андория, а Блэз вернулся за желтой розой.

Он взял ее двумя руками, как и предыдущие две, и повернулся к графине и королеве. Перевел взгляд с одной на другую, и потом сказал, спокойно, в тишине утреннего воздуха:

— Эту розу, если позволите, я пока сохраню. В моей стране Гораут мы говорим о любви наедине перед тем, как объявить о ней миру. — А затем, не успела еще ни одна из женщин ответить, без каких-либо драматических жестов он потерял сознание.

И это, мудро подумал канцлер Арбонны, настойчиво махая рукой целителям, вероятно, первое событие за все утро, не предназначенное для зрителей.

Надо заметить, что он ошибался.

— Ты можешь упасть в обморок, если это затянется слишком надолго и тебе захочется отсюда выбраться, — прошептал Рюдель, не шевеля губами, когда Блэз взял первую розу. — Доблестный победитель, до предела измученный. Им это понравится.

К концу, шагая назад от павильона Люсианны, Блэз решил, что это в самом деле тянется слишком долго. Он не ожидал увидеть подлинную боль в ее глазах. Гнев — да и, возможно, оскорбленную гордость, — но не эту внезапную боль.

После всего остального это заставило его почувствовать себя очень странно. Он не хотел действительно терять сознание, поэтому последовал совету Рюделя и позволил себе сделать вид, что падает в обморок, соскользнуть на траву и закрыть глаза. Он слышал над собой встревоженные голоса, голос графини, зовущий на помощь, голос Бертрана, ведущего лекаря через ряды павильона к тому месту, где Блэз лежал. Рюдель и Валери быстро соорудили носилки, чтобы унести его, и он слышал, как Ирнан со своим резким акцентом горца расчищал им путь, пока они несли его прочь, подальше от слишком яркого солнца и от глаз множества людей.

На полпути к замку Блэз действительно потерял сознание, но прежде ему в голову пришла мысль, совершенно неожиданно, по незащищенным теперь тропам сознания, что ребенок Розалы, Кадар, почти наверняка его собственный сын.

Большинство трубадуров громко, даже бурно выражали свой энтузиазм по поводу того, что только что случилось. Даже когда эн Блэз де Гарсенк упал на землю в обморок, это не уменьшило их восторгов. Реми, казалось, предпочел забыть о встрече с острием меча этого человека во время летнего солнцестояния. Он еще станет рассматривать эту встречу как начало возникновения кровных уз между ними двумя. Журдайн и Алайн уже обсуждали совместную встречу для работы сегодня днем, чтобы подготовить хотя бы одну песню к вечернему пиру в Барбентайне.

— Ты плохо выглядишь. Что случилось? — Аурелиан, конечно, он всегда все замечает даже среди такого бедлама.

Лиссет удалось выдавить для него слабую улыбку.

— Мне не слишком нравятся подобные вещи, как я только что обнаружила.

— Мне тоже, и я понял это уже давно. Теперь все кончено. Мы можем идти. — Он заколебался, задумчиво глядя на нее сверху. — С ним все будет в порядке, знаешь ли. Я видел, как пришли лекарь и жрицы.

— Я тоже видела. Уверена, что с ним все в порядке. — Она знала, что с его стороны эти слова служили выражением понимания, а ее короткий ответ был признанием. Но ей было все равно. Он отдал белую розу жене брата, а красную Люсианне Делонги, которая была так прекрасна, как рассказывал тогда Аурелиан. Но он сохранил желтую.

Аурелиан рядом с ней несколько секунд молчал. Она видела, как какие-то дети бегают по траве, изображая бой. Люди начинали покидать их павильон и все остальные, образуя бурлящую, лихорадочно возбужденную толпу. Таверны в Люссане скоро будут переполнены.

— А ты, дорогая? — в конце концов, спросил Аурелиан. — С тобой все будет в порядке?

— Не знаю, — искренне ответила она.

Глава 14

Сегодня полнолуние голубой луны, с опозданием вспоминает Ранальд, и она заливает странным светом деревья и скалы на горном перевале. Говорят, в ночи полнолуния Эскоран потусторонние создания могут перемещаться из своего мира в этот. В пастушеских сказках говорится, что многие из них обитают в горах: эфемерные существа размером с цветок; мохнатые чудовища с большими ступнями, которые могут схватить и сожрать неосторожного коня вместе с всадником, не оставить от них ничего, кроме костей; или духи, которые воруют младенцев из колыбелей у очага и уносят навсегда в ущелья и пещеры.

Ранальд снова пытается понять, почему ему так не нравится здесь находиться. Он любит охоту, а ночь его, уж конечно, не пугает, особенно в компании пятидесяти лучших людей короля. В каком-то смысле это просто более масштабная охота.

В другом, в более честном смысле, это совсем не охота.

Он смотрит налево и долгое мгновение не отрывает глаз от сурового профиля единственного человека, которому еще меньше, чем ему самому, нравится здесь находиться. Фальк де Саварик имел несчастье нанести один из редких визитов в Кортиль, когда пришло известие о бегстве его сестры, и король решил в тот же вечер ехать. Адемар ясно дал понять, что герцоги Саварик и Гарсенк не просто имеют возможность присоединиться к ним. Ожидалось, что так они и поступят. Смысл был ясен: в этом походе следовало доказать свою преданность.

В течение двух дней и одной ночи, на пороге второй ночи они не покидали седел, трижды меняли коней. Ранальд никогда еще не видел таким короля Адемара, таким напряженным, таким яростно сосредоточенным.

И это, возможно, больше всего его беспокоит, подумал он. То, что король так явно выведен из себя бегством Розалы вместе с ребенком, больше, чем он сам. Можно подумать, что она бежала от Адемара, а не от Ранальда. Это в каком-то смысле правда. Не то чтобы Ранальд питал иллюзии насчет прочности их с женой отношений, но Ранальд спрашивает себя почти с тоской: стала бы она так рисковать, в том числе и жизнью еще нерожденного ребенка, чтобы просто покинуть Гарсенк и его самого, если бы его отец и король не сыграли свою роль в этом деле? Большую роль, они оба, так как Гальберт грозил отнять ребенка, а Адемар угрожал… чем? Соблазнить жену самого могущественного герцога в королевстве? Изнасиловать ее, если она не согласится добровольно?

События доказывают, что она действительно не согласна. Она выбрала этот поразительный, наверняка пугающий ее побег в одиночестве в другую страну, не захотела доверить своему мужу право защитить ее от его отца и их короля. И как, думает он, выглядит при этом характер и воля Ранальда, герцога Гарсенка, при свете дня или при голубом сиянии луны? Ведь он и сейчас скачет, пусть и неохотно, через горный перевал навстречу бойне в Арбонне.

В конце концов все проходит так легко, как мог предсказать любой опытный солдат. Три арбоннских корана в сторожевой башне на южных склонах гор привыкли к приезжим с севера во время люссанской ярмарки и полностью полагаются на перемирие — на что имеют полное право, — которое всегда действует во время ярмарки.

Адемар остановил весь отряд в стороне от дороги и послал пять коранов вниз, к башне. Стражники вежливо встретили их, предложили кров, пищу и солому на ночь. Трое арбоннцев погибли, еще не закончив говорить. По приказу короля, когда по сигналу остальная часть отряда подъехала к башне, стражников обезглавили, кастрировали, а деревянные строения рядом с каменной башней подожгли.

После этого они скачут еще быстрее, чтобы обогнать сообщение, посланное огнем. Через короткое время они налетают на ближайшую деревушку Аубри, словно дикая охота из ночных кошмаров пастухов: пятьдесят завывающих мужчин верхом, с обнаженными мечами и горящими факелами. Они жгут и убивают без предупреждения, без объяснения причин, без промедления. Этот рейд во время перемирия — предупреждение, а предупреждение должно быть как можно более недвусмысленным.

Ранальд, понимая, что за ним наблюдают король и один из старейшин, который присутствует в качестве представителя его отца, старается убивать тех немногих крестьян, которые держат в руках хоть какое-то подобие оружия, выбегая из своих лачуг под вопли животных и маленьких детей. Его подташнивает. Он очень хороший боец, когда-то прославленный. Именно Ранальд первым научил Блэза, своего брата и преемника в славе, битве на мечах, и именно Ранальд де Гарсенк в тот год, когда ему исполнилось девятнадцать лет, получил звание первого рыцаря короля в Горауте от отца Адемара, Дуергара.

Вероятно, часто думал он, то время было самым лучшим в его жизни. Его уважали король и придворные за его искусство в бою, его окружало внимание женщин и высокого, и низкого ранга, его радовало собственное непринужденное, легко дающееся мастерство, и он был свободен — прежде всего свободен на короткое время от отца.

Затем его дядя, Эрейберт де Гарсенк, умер, и Ранальд стал герцогом, со всеми присущими этому титулу обязанностями и властью, и, что хуже всего, оказался слишком близко к часто оспариваемому трону. Новый первый рыцарь был избран с подобающими обрядами, а Ранальд вернулся в замок Гарсенк на юге, и его отец снова начал указывать ему, что надо делать. Это было более десяти лет назад. Все эти годы он в основном делал то, что говорил ему Гальберт. Интересно, если постараться, сможет ли он назвать хоть что-то, что доставляло ему истинное удовольствие в то время.

И уж конечно, не эта бойня и не ее значение во время перемирия. Ранальд де Гарсенк — человек не сентиментальный, и его не смутит война или даже идея о завоевании Арбонны. Но это пока еще не война. Это нечто ужасное и мстительное. Предполагается, что это его месть, он это понимает. С ним об этом не посоветовались; он только прискакал сюда по требованию короля, чтобы доставить послание, написанное кровью и огнем.

Недалеко от деревни стоит маленький храм богини Риан, самый северный храм в Арбонне, ближайший к Горауту. Поэтому они здесь. Тридцать или сорок обитателей Аубри, разбуженные среди ночи, убиты все вплоть до последнего ребенка. Как и стражники горящей башни, мужчины — в основном крестьяне и пастухи — обезглавлены, их половые органы отрублены. Адемар Гораутский точно знает, как дать понять, что он думает о мужчинах Арбонны, где правят женщины.

Потом они скачут к храму.

При свете полной Эскоран и только что поднявшегося месяца Видонны восьмерых жриц Риан этого маленького святилища вытаскивают из постелей и сжигают живьем. По приказу короля сначала их отдают солдатам. Адемар беспокойно мечется на коне взад и вперед, наблюдая за одной кучкой коранов с женщинами, потом за другой. Слышны громкие вопли и нарастающий рев пламени быстро разведенных из сухого осеннего хвороста костров. В какой-то момент, Адемар поворачивается к Рэнальду и смеется. Его светлые волосы кажутся красными от огня.

— Не желаешь ли женщину, господин де Гарсенк? Подарок от твоего короля, утешение после большой потери? — Он кричит, чтобы слышали остальные.

Ранальд, все еще с мечом в руке, хотя он теперь уже не нужен, отвечает:

— Только после вас, мой господин. Я последую вашему примеру в этом, как и во всем остальном.

Адемар запрокидывает голову и снова хохочет. На мгновение Ранальд пугается, что король действительно спешится и присоединится к коранам, окружившим женщин, но Адемар лишь снова хлещет коня и скачет туда, где посланный Гальбертом старейшина наблюдает за костром. Ранальд смотрит вслед королю, в душе у него пустота. Он понимает, что должен сделать. И знает, что не сделает этого. В смешанном свете огня и лун его взгляд ненадолго встречается со взглядом Фалька де Саварика. Они оба молча отводят глаза.

Он и прежде видел, как сжигают на кострах, и много раз костры жгли по его приказу на земле Гарсенков, следуя установленному отцом порядку — каждый год устраивать один такой спектакль, чтобы держать смердов и крестьян в должном повиновении. Он раз за разом равнодушно смотрел, подавая пример. Но он никогда не видел, как сжигают сразу восемь женщин. Количество не должно иметь значения, но, когда это начинается, то оказывается, что разница именно в нем.

Сквозь вопли и испуганный рев животных вокруг, Ранальд слышит, как назначенный его отцом старейшина произносит слова обряда обличения и официального проклятия Коранноса, а затем, возвысив голос, с искренним торжеством призывает дар бога — огонь — уничтожить ересь.

«Божья кара», так назвал Гальберт этот налет в тронном зале Кортиля, когда король вышел после совещания с верховным старейшиной и объявил, что они в ту же ночь отправятся в Арбонну.

Крики несутся из пламени до тех пор, пока тела женщин не становятся черными. Слышится сильный запах горящей плоти. Адемар решает, что пора уезжать. Сделав то, зачем он приехал, удовлетворив пока свою ярость, король Гораута ведет своих коранов назад к горному перевалу. Когда они проезжают мимо все еще дымящихся строений рядом с одинокой сторожевой башней, один коран запевает песню, и вскоре они все поют — песнь о победоносной битве Гораута, об избранных воинах Коранноса на его любимой земле.

Три стражника в башне, деревня пастухов и крестьян, восемь жриц, изнасилованных и сожженных. Кара божья.

Это начало.

Западный ветер относил дым в другую сторону, поэтому он мог видеть совершенно ясно с горной гряды на опушке леса, что именно происходило внизу. Он смотрел на бойню в деревне без всякого выражения, и ощутил смутившее его, но откровенное волнение в чреслах, когда увидел, как знакомые ему мужчины тащат женщин из храма, некоторые были уже голые, некоторые в ночных сорочках, которые быстро с них сорвали. Он находился очень близко, хотя его скрывали деревья. Он слышал не только крики, но и громкие шутки коранов. Он сразу же узнал короля, а мгновение спустя увидел своего господина, герцога де Гарсенка. Собственно говоря, именно к этим людям он спешил на север.

Его встревожило это сожжение, хотя само по себе этого было бы недостаточно, чтобы заставить его остановиться. Однако он остановился и сидел, молчаливый и внимательный, на своем коне над Аубри, пока кораны Гораута не закончили свои игры и свою работу и крики не смолкли. Он также не двинулся с места, хотя явно давно уже пора было спуститься вниз, когда увидел, как король широко взмахнул рукой и пятьдесят всадников снова вскочили на коней и поскакали на северо-восток, к перевалу.

Его трясло, он был сбит с толку и встревожен собственной нерешительностью, мыслями, которые весь день приходили ему в голову, хотя до этого утра он никогда бы не допустил их. Привычка и страх, требования дисциплины, заставили его отправиться на север из Люссана в полдень, чтобы принести в Кортиль известия о том, что он видел на турнирном поле сегодня утром. Он остановился в придорожной таверне выпить пива, затем задержался там абсурдно надолго, снова и снова повторяя себе, что пора снова сесть в седло, что эти новости важны, опасны, что он даже рискует, его могут заподозрить, если он слишком промедлит.

Тем не менее день уже близился к концу, когда он покинул таверну и поскакал галопом, но не слишком напрягая коня. До Кортиля далеко, говорил он себе, ему надо быть осторожным и не загнать скакуна. В темноте под голубым светом Эскоран он приблизился к Аубри, готовясь объехать деревню по дороге к перевалу, когда услышал топот коней и крики людей, остановился у опушки леса и увидел, к своему изумлению, короля, которого ехал предупредить.

И он остался на месте, не шевелясь, и наблюдал, как они убили людей в деревне и в храме и ускакали. Он не особенно был шокирован тем, что кораны делали с жрицами, или даже тем, что сожгли их после этого, хотя ни один нормальный мужчина не мог получить удовольствие от подобных вещей. Не это заставило его стоять молча на кряже. Он видел сцены и похуже или по крайней мере такие же в те жестокие годы войны против Валенсы, особенно на фермах и в городках по обе стороны от границы. Чем дольше длится война, сказал ему однажды отец, тем более ужасные вещи видишь и делаешь. Ему показалось, что отец сказал ему правду; он так относился почти ко всему, что за многие годы рассказал ему отец.

Дело было даже не в том холодке, хотя и в нем тоже, который сегодня утром пробежал по его спине, к корням волос, когда Блэз де Гарсенк поднял знамя королей над своим шатром и ринулся в бой. Он всегда считал — и пару раз даже говорил вслух, только доверенным друзьям, — что младший из Гарсенков — самый лучший из всех троих.

Это не имело бы значения само по себе. Коран из Гораута рано научился держать свои мысли там, где им место: подальше от любых поступков, которые ему приказывали совершить. Он был вассалом Ранальда, герцога де Гарсенка, и если герцог получал большинство приказов от своего отца из Кортиля, то кораны Гарсенка не должны были иметь никаких мыслей по этому поводу.

Наверное, он спустился бы вниз со своими известиями, если бы не еще одно обстоятельство, медленно всплывшее из истории его собственной жизни в течение этого долгого дня, словно ведро из колодца.

Теперь смолкли все звуки, кроме потрескивания пламени и воя то ли ребенка, то ли животного, почему-то еще не погибшего. Через несколько секунд этот плач тоже прекратился, и слышался только рев поднимающегося ветра и огня, охватившего последний из деревянных домов.

Корана удержало на месте, на этом кряже, заставило смотреть на короля, господина и всех остальных, кого он знал уже много лет, воспоминание том, как его отец прожил последний год своей жизни.

Его дом стоял на крохотном участке плодородной земли, гордо записанной на их имя в бумагах барона, после того как последняя эпидемия чумы вызвала нехватку рабочих рук и слишком много полей осталось необработанными. Маленький клочок земли, но он теперь принадлежал отцу в итоге целой жизни тяжкого труда на кого-то другого. Она была расположена на хороших пахотных землях на севере Гораута, эта ферма. Или, правильнее сказать, на севере прежнего Гораута. Теперь это Валенса, так как договор отдал эти земли, прежде охраняемые собственным мечом Дуергара, коранами короля и мужеством фермеров и деревенских жителей, которые сражались за то, что им принадлежало.

Он сам сражался у Иерсенского моста. Сражался и победил среди льда и крови, в армии Гораута, хотя и горько оплакивал своего короля после того, как мечи вложили в ножны и отставили копья. Через один сезон, не более, в замке Гарсенк на юге, где он служил кораном у молодого герцога к огромной гордости семьи, он узнал о том, что его родителям вместе со всеми другими фермерами и обитателями целых деревень на севере приказано укладывать вещи и отправляться на юг, куда хотят, где смогут найти приют.

Это лишь временно, сообщили им гонцы молодого короля Адемара. Новый король в мудрости своей позаботился о них, говорили гонцы, — очень скоро у всех появятся более обширные, более богатые земли. Тем временем мечта всей жизни отца и предмет его молитв, собственная ферма, пропала, отдана валенсийцам, с которыми они сражались пятьдесят лет. Просто так.

Его родителям еще повезло в каком-то смысле, для них нашлось место у мужа сестры матери к востоку от Кортиля; они снова работали на хозяина, но, по крайней мере, у них была крыша над головой. Он дважды навещал там отца, но хотя старик и в лучшие времена говорил мало, как настоящий северянин, по его глазам сын не заметил, чтобы он благоденствовал.

Все знали, где находятся эти обещанные новые земли. Об этом говорили и в тавернах, и в замках. Его отец сказал только одно по этому поводу под конец его второго визита и последнего в лачугу на ферме, которая теперь служила домом родителям.

Они вышли вместе прогуляться, он и его отец, в сумерках и смотрели на серые болота за пеленой мелкого дождя.

— Что я понимаю в оливах? — спросил отец, отвернулся и сплюнул в грязь.

Сын не ответил. Он смотрел на мелкий дождь. Сказать было нечего. Нечего, что не было бы предательством или ложью.

Сегодня утром, однако, на турнирном поле в Арбонне под ясным небом он услышал, как младший сын Гарсенка назвал Адемара предателем и заявил права на трон Гораута перед знатными людьми шести стран. И простая истина заключалась в том, как он наконец понял, сидя на коне на этом кряже над горящей деревней, что он согласен с Блэзом де Гарсенком.

Его отец думал бы так же, он был в этом уверен, хотя никогда не выразил бы такую мысль словами. Они были жителями Гораута, их жизнь и земля находились под защитой короля — а он предал их безопасность, историю, доверие, подписав клочок бумаги. Говорили, что за всем этим стоит Гальберт, верховный жрец. Что он хочет уничтожить Арбонну из-за их богини.

Он мало знал об этом, и его это не слишком волновало, но он видел, как его отца убила жизнь на чужой ферме, вдали от северных земель, которые отец любил всю свою жизнь. Его отец умер в конце этого лета, однажды утром лег в постель, как говорилось в письме писаря, и отошел к богу через четыре дня, не произнеся ни одного слова. Непохоже было, что он очень страдал, писал писарь. Мать в конце поставила свою метку, после пожеланий ему всяческих благ. Он все время носил с собой это письмо.

Он в последний раз посмотрел вниз, на горящую деревню. Глубоко вздохнул. Наконец-то мысли его прояснились, но от этого не стало менее страшно. Когда он снова двинулся в путь, то поехал на юг, туда, откуда прискакал, с другим известием, мрачным, полным огня и смерти и обещающим еще больше огня и смертей в дальнейшем, это было так же верно, как и то, что смертный человек рожден для смерти.

Он, собственно говоря, сделал свой выбор, понял он, в тот вечер, когда в последний раз гулял с отцом под дождем. Но никак не мог превратить свое решение в действие. Теперь он это сделал.

Он пришпорил коня, оставив позади огонь Аубри. Его глаза были прикованы к пустой дороге впереди, она стала блестящей и странной в смешанном свете двух лун.

Блэзу это совсем не нравилось, но жрицы и лекарь, посоветовавшись друг с другом, настояли, чтобы он выпил травяную настойку, от которой проспал большую часть дня.

Когда он проснулся в комнате Барбентайна, небо на западе за окном раскрасили нежные оттенки заката, темно-розовые и пурпурные, а скоро наступят сине-черные сумерки. С кровати Блэзу не видно было реку, но в открытое окно он слышал, как она бежит мимо; посередине между рекой и замком начинали загораться огни в домах Люссана. Он некоторое время смотрел, чувствуя себя до странности спокойно, но тем не менее чувствуя боль в ногах и ощущая повязку на левом ухе. Он поднял руку и пощупал ее.

Осторожно повернул голову в другую сторону и в первый раз осознал, что он не один.

— Могло быть и хуже, — тихо сказала Ариана. Она сидела в кресле на полпути к двери. — Ты потерял часть мочки уха, но говорят, что этим все и закончится. Почти как у Бертрана.

— Как долго ты здесь сидишь?

— Не долго. Они сказали, что ты проспишь до заката. Я спросила, можно ли поговорить с тобой наедине, когда ты проснешься.

Она сменила яркий утренний королевский наряд на более темную одежду, теперь ее платье было темно-синего цвета, а обычный для нее красный цвет стался только в отделке рукавов. Она казалась ему очень красивой. И улыбалась.

— Бертран весь день ходил по замку, заявляя, что теперь ясно: вы двое — давно разлученные братья. Последняя версия гласит, что тебя похитили разбойники из колыбели в замке Тавернель и обменяли на трех коз в деревне Гораута.

— На трех коз? Я возмущен, — со вздохом ответил Блэз. — По крайней мере, на пять. Скажи ему, что я возражаю против того, чтобы меня так недооценивали даже в сказке.

Улыбка Арианы угасла.

— Вряд ли тебя недооценят, Блэз, как здесь, так и где угодно. Особенно после утренних событий. У тебя наверняка возникнут проблемы противоположного характера.

Блэз медленно кивнул. Кажется, это он может сделать, не вызвав боли. Он с усилием стал приподниматься, пока не сел. На столике у постели стояла фляга.

— Что это? — спросил он.

— То питье, которое ты пил раньше. Они сказали, что тебе оно может понадобиться.

Он покачал головой.

— А еще что-нибудь есть?

В кувшине у дальней стены нашлось вино. Еда тоже, холодные закуски и сыр и свежеиспеченный хлеб. Блэз обнаружил, что ужасно голоден. Ариана разбавила водой вино и принесла ему поднос. Блэз несколько минут быстро поглощал еду, потом снова взглянул на Ариану. Она улыбалась, внимательно глядя на него со своего кресла.

— Они сказали, что от трав тебе захочется есть, когда ты проснешься.

Он проворчал:

— Что еще они сказали, если они так хорошо меня знают?

— Что я не должна тебя волновать и возбуждать, — с притворным смирением ответила она.

Блэза внезапно охватила странная радость. Ему вдруг стало хорошо, он смотрел на эту женщину и ощущал спокойствие и тишину сумерек. Когда он покинет эту комнату, его будут ждать дела и заботы всего мира. Но в данный момент, каким бы кратким он ни был, все это казалось очень далеким. Он снова уловил ее аромат, как всегда тонкий, но присущий только ей.

Он сказал:

— Тебе это не слишком хорошо удается, знаешь ли.

К его удивлению, она покраснела. Блэз усмехнулся.

Повернулся и поставил лакированный поднос на комод у кровати. Ариана осталась сидеть на месте.

— Произошло что-нибудь, о чем мне нужно знать? — спросил он. Он действительно чувствовал себя замечательно. Интересно, предсказали ли лекари это тоже. — Что-нибудь, требующее моего или твоего внимания в ближайшее время?

Ариана широко раскрыла черные глаза и покачала головой.

— Эта дверь запирается?

Тень улыбки вернулась на ее лицо.

— Конечно. И еще за ней стоят четыре стражника правительницы, которые услышат, как ключ повернулся в замке. Все знают, что я здесь, Блэз!

Конечно, она была права. Разочарованный, он снова откинулся на подушки.

Тогда Ариана встала, высокая и стройная, с распущенными, как обычно, черными волосами.

— С другой стороны, — прошептала она, подходя к двери, — кораны Барбентайна славятся своим умением хранить тайны. — Она со щелчком повернула ключ в замке. — И так как весь замок знает, что я здесь, нельзя предположить, что мы можем заниматься чем-то иным, кроме обсуждения того, что произойдет дальше.

Она медленно вернулась к нему и остановилась у края кровати. Блэз смотрел на нее снизу, смотрел в ее черные глаза, на ее безупречную красоту, упивался ею, как прохладным, живительным вином.

— Я как раз думал об этом, — произнес он через секунду. Ее рука теребила покрывало, слегка открывала его грудь, потом снова натягивала его вверх. Под покрывалом он лежал обнаженный. — Я имею в виду о том, что произойдет дальше.

Тут Ариана рассмеялась и совсем откинула с него покрывало.

— Нам надо будет это обсудить, — сказала она, присела на кровать и прижалась губами к его губам. Поцелуй был коротким, нежным, мимолетным. Блэз помнил ее поцелуи. Потом ее губы скользнули ниже, нашли ямку на его шее, потом спустились дальше, по грудной клетке и еще ниже.

— Ариана, — произнес он.

— Тихо, — прошептала она. — Я же обещала, что ты не будешь волноваться. Не делай из меня лгунью.

Настала его очередь невольно рассмеяться, а вскоре он перестал смеяться, так как другие ощущения захватили его. К тому времени в комнате стало темно, за окнами наступала ночь. Они не зажгли свечи. В темноте он видел, как она подняла голову от его тела, потом поднялась, встала у его кровати, превратившись в еще одну тень, и стянула с себя одежду. Потом снова приблизилась в вихре аромата и шороха и оказалась над ним.

— Запомни, ты не должен волноваться, — серьезно предупредила Ариана де Карензу и плавным, текучим движением опустилась на его тело.

Теперь огни сияли в городе за рекой, чьи-то шаги послышались в коридоре, чей-то голос назвал себя в ответ на тихий окрик стражников, и потом шаги удалились. Река тихо бежала внизу, направляясь к далекому морю. Блэз ощущал движения Арианы над собой, как ритм прибоя. Он поднял руки к ее груди, а потом начал водить пальцами по овалу ее лица в темноте, словно слепой. Он снова и снова запускал их в ее роскошные длинные волосы. Снова, сознавая, как это несправедливо, он невольно сравнивал ее с Люсианной. Все дело, внезапно подумал он, в этой разнице: любовь как совместный процесс и любовь как искусство. Блэз подумал, что для неосторожных людей опасны оба этих вида любви. Ему пришло в голову, что он легко мог отдать утром красную розу этой женщине, если бы не захотел дать понять кое-что лично и при всем народе людям, сидящим под навесом павильона Портеццы.

Должно быть, он потом уснул, он не знал, надолго ли. Ариана уже оделась, и в комнате горели свечи. Она не покинула его, однако, а снова наблюдала за ним с кресла, как во время первого пробуждения. Было что-то глубоко утешительное в том, чтобы проснуться и увидеть, что она на него смотрит; интересно, догадывается ли она об этом. Пока Блэз спал, ощущение ночи как-то изменилось; секунду спустя он понял, почему: голубая луна, полная сегодня ночью, плыла над замком и над миром.

Блэз снова повернулся к Ариане. И при этом движении воспоминание об утренних событиях нахлынуло на него, возник четкий, освещенный солнцем образ королевского знамени, поднятого от его имени. Он инстинктивно поднял руку. И все еще в полусне произнес, шепотом:

— Но я не хочу быть королем Гораута.

— Знаю, — не двигаясь ответила Ариана. — Знаю, что не хочешь. — Со своими черными, как ночь, волосами и бледной, почти прозрачной кожей она была похожа на привидение, на призрак при свете свечей. Она насмешливо улыбнулась:

— Я бы не стала об этом беспокоиться, Блэз. Вряд ли мы проживем так долго.

Вскоре после этого она ушла. Пришел Бертран и немного побыл у него, рассказал свою новую шутку насчет братства, намеренно избегая говорить о чем-то более трудном и существенном. Заходили Рюдель и Валери. Блэз еще раз поел, пока они сидели у него, на этот раз настоящую еду, принесенную Ирнаном; он все еще был голоден. Потом пришли доктор и жрица и уговаривали его выпить еще травяного отвара. Он отказался. Собственно говоря, он чувствовал себя совсем хорошо. Немного болело ухо, сильнее болели голени и задняя часть лодыжки, но в целом он отделался легче, чем мог рассчитывать. Ему не хотелось, чтобы его снова одурманили.

Блэза на время оставили одного, ушли вниз, где устроили пир и слушали певцов. Блэз немного подремал, потом встал с постели и сел у окна. До него слабо доносилась снизу музыка. Он думал о Розале, когда снова раздался стук в дверь и вошла сама графиня вместе с Арианой и Бертраном. Рюдель следовал за ними, а также канцлер Робан. Лица их были мрачными. Ариана, как сразу заметил Блэз, недавно плакала. Прежде чем кто-либо заговорил, он заставил себя сделать медленный, глубокий вдох, словно для того, чтобы вернуть себя обратно в этот мир.

— Прибыл один человек, — произнес Бертран, а графиня, очень бледная, молчала. Ее лицо выглядело маской, высеченной из мрамора. Но в ее глазах отражался такой гнев, какого он никогда прежде не видел. — Человек из Гораута. Он привез нам очень плохие новости и просит, чтобы его привели к тебе.

Валери и Ирнан привели этого человека. Блэз немного знал его. Коран из Гарсенка, один из лучших, как сказал ему однажды Ранальд. Этот человек, не произнеся ни слова, опустился на колени перед Блэзом. Поднял и сложил вместе ладони для клятвы. Блэз, сознавая, что это тоже начало чего-то необратимого, медленно встал со скамьи у окна и взял руки корана в свои ладони. А потом выслушал слова древней клятвы Коранноса, обращенные к нему в этой комнате наверху, в замке Барбентайн, словно никогда их раньше не слышал. Точно так же, как со знаменем, подумал он: когда они предназначены для тебя, то все по-другому. Он бросил взгляд на Ариану. Она плакала. Он снова посмотрел на корана, сосредоточившись на словах.

— Я клянусь тебе именем Коранноса, всевышнего огня и света, и кровью моего отца и его отца, что буду хранить тебе верность. Моя служба продлится до врат смерти. Я признаю тебя в глазах людей и нашего святейшего бога своим господином.

Мужчина сделал паузу. Тут Блэз вспомнил его имя — Таун. Он из северных земель, во всяком случае такой у него акцент. Таун поднял на него взгляд и в первый раз посмотрел ему в глаза.

— И я также признаю тебя, — продолжал он, и его голос звучал удивительно громко теперь, когда он произносил слова, не входящие в древнюю клятву, — моим истинным королем. Я не буду спокойно спать ночами и не отстегну меч от пояса до тех пор, пока ты не сядешь на трон в Кортиле вместо предателя, сидящего на нем сейчас. Именем Коранноса клянусь.

Блэз прочистил горло. Его охватило чувство ужаса; слезы Арианы, тишина вокруг него. Он сказал:

— Принимаю твою клятву. Принимаю тебя в ряды своих людей, Таун Гораутский. Предлагаю тебе кров и поддержку и сам даю тебе клятву перед богом быть твоим сеньором. Прошу тебя встать. — Он перехватил его руки и помог корану подняться. — А теперь расскажи мне, что случилось.

Таун рассказал. Во время его рассказа Блэз внезапно обнаружил, что еще полностью не оправился, как считал прежде. Именно Ирнан, пристально наблюдавший за ним, быстро придвинул ему кресло у окна. Блэз опустился на него.

По-видимому, его отец и король Адемар начали не с посланий и элегантно сформулированных требований возвращения Розалы с ребенком. Они начали с огня.

Кадар странно вел себя ночью, часто просыпался, требуя поесть, и тут же засыпал, почти сразу же, как только кормилица подносила его к груди. Некоторым малышам, объяснила пришедшая по просьбе Розалы жрица, требуется неделя или две, чтобы понять, что в темные часы надо есть меньше, а спать больше. Розала, понимая, что при обычных обстоятельствах, дома, она находилась бы в это время далеко от ребенка, а Кадар жил бы со своей кормилицей в другом крыле замка или даже в совершенно другом месте, все же не могла сдержаться и шла по коридору посмотреть на него, когда он плакал.

Она сонно возвращалась обратно, накинув лишь ночной халат, подаренный ей графиней, когда увидела, что кто-то ждет в тени возле ее двери. Она остановилась, инстинктивно испугавшись, ее рука старалась поплотнее запахнуть халат.

— Прости меня, — сказал герцог Талаирский, выходя на свет. — Я не хотел тебя пугать.

Розала прерывисто вздохнула.

— В последнее время меня легко напугать. Раньше я такой не была.

— Ты находишься в незнакомом месте, — мрачно пробормотал эн Бертран, — и у тебя появилась новая ответственность. Думаю, это естественно.

— Не хочешь войти? — спросила она. — Кажется, у меня еще осталось вино. Я могу послать служанку принести еще.

— Не нужно, — ответил он, — но спасибо. Да, я зайду. Есть новости, о которых тебе следует знать.

Было уже очень поздно. Что-то стучало в груди Розалы: ее сердце, которое гремело, как барабан.

— Что случилось? — быстро спросила она.

Он не сразу ответил, а открыл дверь и пригласил ее в комнату. Подождал, пока она сядет в кресло у камина, и сел сам на низкую скамью напротив. При свете пламени его глаза казались необыкновенно голубыми, а шрам на щеке белым.

— Что-то с Блэзом? — спросила она. Ей рассказали об утренних событиях уже несколько раз многие люди. Герцогиня де Карензу принесла ей белый цветок и объяснила его значение. Цветок стоял сейчас в вазе у окна. Она сидела и долго смотрела на него после ухода Арианы, думая о том, что сделал Блэз, и расплакалась, к собственному удивлению.

— С ним все в порядке, — успокоил ее Бертран де Талаир. Потрогал пальцами ухо. — Боюсь, он станет весьма похожим на меня, по крайней мере в одном, когда снимут повязку, но, не считая этого, он не слишком пострадал. — Он заколебался. — Я не знаю, как много это для тебя значит в данный момент, но могу сказать, что он сегодня утром сделал честь своему имени и своей стране.

— Мне об этом говорили. Это для меня кое-что значит, конечно, учитывая то, о чем он объявил перед поединком. Они скоро придут за ним, не станут долго ждать.

Герцог Талаирский слегка поерзал на скамье и промолчал.

— Понятно, — сказала Розала, крепко сжимая на коленях ладони. — Они уже пришли.

— Пришли, но не за ним. Они еще несколько дней не будут знать о нем. Сегодня ночью они уничтожили деревню под названием Аубри, всех убили, а потом сожгли жриц тамошнего храма.

Розала закрыла глаза. У нее начали дрожать руки.

— Значит, они приходили за мной, — сказала она. Ее испугал собственный голос, он был сухим и тонким, словно ручей в период засухи. Казалось, это говорит кто-то другой, находящийся далеко. — Это из-за меня.

— Боюсь, что так.

— Сколько людей?

— Мы еще точно не знаем. Возможно, пятьдесят.

— Кто там был? Из Гораута то есть. — Она все еще сидела с закрытыми глазами. Она обхватила себя руками. Ей вдруг стало холодно.

Его голос звучал мягко, но он не скрывал от нее ничего. Она поняла, что он поступает так из большого уважения к ней.

— Сам король, как нам сказали. — Он поколебался. — Твой муж и твой брат тоже.

Розала открыла глаза.

— Наверное, у них не было выбора. Не думаю, что оба пошли на это добровольно.

Бертран де Талаир пожал плечами.

— Не знаю. Они были там. — Он пристально несколько мгновений смотрел на нее. Потом встал и занялся камином. Огонь горел слабо, но рядом лежали свежие дрова и растопка, и он встал на колени и занялся ими. Розала следила за ним, за его аккуратными, точными движениями. Он оказался совсем не таким, каким она ожидала его увидеть, судя по его стихам или по рассказам о его отношениях с женщинами из многих стран.

— Откуда мы об этом узнали? — наконец, спросила она.

Он ответил, не оборачиваясь:

— От корана из Гарсенка, который приехал сюда на турнир. Он видел поединок Блэза сегодня утром и ехал на север, чтобы рассказать королю о том, что произошло.

— Почему он передумал?

Бертран оглянулся через плечо и покачал головой:

— Этого я не знаю. Надо будет потом спросить у Блэза. — Он снова повернулся к огню, перекладывая поленья. Сначала одна сторона занялась, а через секунду другая. Он встал, удовлетворенно крякнув. — Он сегодня дал клятву верности Блэзу как своему сеньору и истинному королю. Он назвал Адемара предателем.

— Значит, Иерсенский мост, — тихо произнесла Розала. — Вот почему он это сделал. Вероятно, он родом с севера. Будет много людей, которые так же относятся к договору.

— Сколько? — спросил герцог Талаирский. Она поняла, что он задал этот вопрос всерьез, он обращается с ней, как с человеком, взгляды которого важны.

— Трудно сказать, — ответила она. Огонь разгорелся, согревая ее. — Недостаточно, я думаю. Большинство высокопоставленных сеньоров, которые могли бы сыграть свою роль, боятся короля, а простой люд еще больше боится служителей Коранноса, которыми правит мой свекор.

Он молчал. Глядя в огонь, Розала видела в нем будущее, созданное языками пламени. Пятьдесят человек сегодня ночью погибло из-за нее. Она снова закрыла глаза, но образ огня все еще стоял перед ее взором. Шок начал проходить.

— О, мой сын, — сказала она. — О, Кадар. — А потом: — Мне придется отвезти его обратно. Я не могу позволить им делать такое со здешними людьми. Это потому, что он мальчик, видишь ли. Они не оставят нас в покое.

Она снова заплакала, слезы брызнули и покатились по ее лицу при свете камина. Она услышала, как стул заскрипел о пол, потом шорох, а потом умелые, уверенные руки прижали ее голову к сильному плечу. Герцог обнял ее.

— Никто не уедет назад, — возразил Бертран де Талаир твердым голосом. — Сама правительница стала заступницей твоего сына перед Коранносом и Риан, и я тоже. Я дал тебе клятву в ту ночь, когда родился Кадар. Я не даю легкомысленных клятв. И дам ее снова: никто из вас не вернется к ним, пока я жив.

Какой-то твердый комок внутри Розалы разжался, или она сама перестала сжиматься и позволила себе без стыда зарыдать в объятиях Бертрана де Талаира. Она плакала о Кадаре, о себе, о мертвых и сожженных в эту ночь, обо всех, кто еще умрет и сгорит. Он крепко обнимал ее, тихим голосом шептал слова ласкового утешения. Никто не обнимал ее так, подумала Розала, после того, как умер ее отец. И об этом она тоже поплакала.

Она не могла знать, но мысли Бертрана де Талаира были почти зеркальным отражением ее мыслей: он думал о том, что не может вспомнить, когда в последний раз обнимал женщину вот так, предлагая ей поддержку и защиту, а не просто сиюминутную страсть. А потом, через несколько мгновений, он понял, что это неправда: он мог вспомнить и очень ясно, если бы позволил памяти прорваться сквозь поставленные преграды.

Последняя женщина, которую он так обнимал, а его сердце билось ради нее, потом умерла в Миравале, когда рожала его ребенка, двадцать три года назад.

Блэз остановился у приоткрытой двери комнаты Розалы. Он шел сообщить ей те новости, о которых они узнали сегодня ночью, страшась, как любой человек, несущий такие вести, но ему не хотелось, чтобы она узнала их от постороннего. Ранальд был в Аубри, сказал Таун, и Фальк де Саварик, ее брат. Он уже собрался постучать, когда услышал два голоса и понял, что его опередили. Неожиданно он испытал смешанные чувства. Но в конце — облегчение.

Не зная, входить или уйти, он услышал, как Розала убитым голосом сказала, что увезет ребенка назад в Гораут. Ему стало ее жаль, он хорошо понимал, что она имеет в виду, и снова был поражен силой ее характера. Тут он услышал, как Бертран де Талаир неожиданно охрипшим голосом повторил клятву, которую, очевидно, дал ей раньше. Блэз услышал, как Розала заплакала, и сквозь приоткрытую дверь увидел при свете камина, как герцог подошел к подлокотнику ее кресла и обнял плачущую женщину.

Он почувствовал себя непрошеным гостем, причиной того огорчения, в котором другой мужчина пытался ее утешить. Ему следовало самому ее утешить, подумал он. Он был обязан сделать для нее хотя бы это. По крайней мере, хотя бы это. Блэз оглянулся назад и увидел в конце коридора Ирнана, скромно ожидающего на расстоянии. Он снова ощутил свои раны и усталость, но одновременно и настоятельную потребность по крайней мере закончить то, что он начал в это утро белой розой. Он постучался и тихо сказал, чтобы не слишком их испугать:

— Мне тоже надо повторить свою клятву, данную сегодня утром, чего бы она ни стоила.

Они оба подняли глаза; Бертран спокойно, Розала — быстро вытирая слезы. Она слегка шевельнулась, и герцог встал, позволив ей подняться, а затем выйти вперед. Блэз слишком поздно понял, что она собирается сделать. Быстро, пытаясь ее остановить, он вошел в комнату, так что в конце концов они оба оказались стоящими на коленях лицом друг к другу перед камином. Он не стал бы винить Бертрана за смех, но герцог молчал и внимательно смотрел на них.

«Заблудшие дети Гораута», — сказала Люсианна две ночи назад. В этом есть правда, подумал Блэз. Он увидел, что Розала улыбается ему сквозь слезы.

— Ты не принимаешь от меня знаки покорности, мой господин?

Он покачал головой.

— Тебе придется к этому привыкнуть, — прошептала она. — Короли не должны падать на колени перед женщинами.

— Я еще не король, — ответил он, — и перед некоторым женщинами — должны. Как я понимаю, герцог Талаирский поклялся, что не позволит забрать тебя, пока он жив. — Он посмотрел на Бертрана, на лице которого по-прежнему не видно было иронии. — Теперь послушай меня. Именем священного бога клянусь, что останусь верным тебе, Розала. Мои притязания на трон ничто, если мы отдадим им тебя и Кадара. — Он услышал, как в конце охрип его голос.

Имя ребенка он произнес впервые. Ему было странно называть этим именем младенца. Имя Кадар символизировало могущество для Блэза, для целого поколения в Горауте, было связано с ярким образом отца Розалы. Это было имя гордости, надежды… если ребенок проживет достаточно долго.

Розала покачала головой.

— Мы не должны так много значить, он и я, — тихо ответила она. — Ставки слишком высоки.

Бертран за ее спиной тихо произнес:

— Иногда люди в конце концов значат больше, чем можно было ожидать. Госпожа, вы двое и есть ставка. Они используют вас, чтобы начать войну. Уже использовали.

— Так отошлите нас обратно, — прошептала она. Она смотрела на Блэза, а не на Бертрана.

— Это уже не имеет значения, — тихо ответил герцог. — Уже не имеет. Они убьют тебя и оставят его, но все равно найдут повод обрушиться на нас. Им надо удовлетворить всех, кто лишился своей земли на севере. Все не так, как в старых романах: Элиенна убежала в Руайонс, и вслед за ней послали армию. Теперь это чистая политика, жестокая игра государств. Госпожа моя Розала, Арбонна, если хотите, — это последний пункт Иерсенского договора.

Блэз пристально наблюдал за ней и увидел на ее красивом, умном лице, как она восприняла истину слов Бертрана. Она знала столько же обо всем этом, сколько Ариана или Люсианна или даже они с Бертраном. Всегда знала. На ее щеках еще не высохли слезы, освещенные камином; он смущенно поднял руку, жалея о том, как тяжело ему даются подобные жесты, и смахнул их. Ему хотелось бы быть более грациозным, более непринужденным. Он сказал:

— Ты не обязана преклонять передо мной колени, Розала.

Казалось, она хотела возразить, но сказала только:

— Могу я поблагодарить тебя за цветок?

Блэз обнаружил, что способен улыбнуться:

— Я на это надеялся.

Бертран тихо рассмеялся. Розала через секунду ответила ему дрожащей улыбкой, но потом закрыла лицо руками.

— Как мы можем так разговаривать? — воскликнула она. — Сегодня ночью они сожгли женщин. Из-за меня. Они даже не знали, кто я, а их вытащили из постели и изнасиловали кораны Адемара — не говорите ничего, я это знаю! — а потом сожгли живыми. Вы оба все это знаете, и вы теперь скажете мне, что я должна жить с этим? Я и сейчас слышу их крики.

Блэз открыл рот и закрыл его. Он посмотрел мимо нее на Бертрана, глаза которого находились в тени и казались темными, так как огонь камина был у него за спиной. Герцог тоже ничего не сказал. «Вы оба об этом знаете». Он ничего не знал в этой ситуации. И не мог придумать никаких слов для ответа.

Поэтому он произнес ее имя. Что сказано о произнесенном имени? Он медленно поднял руки, нежно обхватил ее голову, нагнулся и поцеловал ее в лоб. Ему было жаль, что он больше ничего не может сделать, но действительно больше ничего нельзя было сделать. Женщин сожгли сегодня ночью на костре, о котором давно мечтал его отец. Мужчин убили и изувечили. Он тоже слышал их крики.

— Утром… — хрипло произнес он. — Мы все станем сильнее утром. — Неуклюжие слова, пустая правда. Необходимо было пережить эту ночь. Он снова на мгновение взглянул на герцога, потом встал и вышел из комнаты. У Бертрана это получится лучше, чем у него, подумал он. Для герцога здесь нет прошлого, и он гораздо лучше понимает женщин. Но душа у Блэза болела, пока он шел прочь от ее комнаты.

— Ох, Ранальд, — подумал он; собственно говоря, он произнес это вслух, тихо, в пустынном коридоре. — Она могла бы даже сделать из тебя мужчину, эта женщина, если бы ей позволили. — Его брат был сегодня ночью в Аубри. Блэз был почти уверен, что Ранальду этого не хотелось, но это не имело значения. Он был там.

Придавленный грузом как прошлого, так и будущего, Блэз вдруг остановился и застыл на месте. В комнате позади него заплакал младенец. Он прислушался, но все было тихо. Наверное, это плач во сне. Плач Кадара. Видят ли новорожденные сны? Блэз не знал. Он только знал, что не мог вернуться назад, не мог сейчас, а возможно, не сможет никогда задать Розале вопрос, таящийся в его сердце. «Это не имеет значения, — сказал он себе. — Это ничего не меняет».

Ложь, разумеется, но такая ложь, которая позволяет человеку идти дальше.

К тому времени как она добралась до верха лестницы и увидела стражников у двери, Лиссет уже жалела, что пришла. Ей нечего здесь делать, она не имеет никаких прав на внимание этого человека, особенно так поздно ночью, после того как он серьезно пострадал в бою. Она даже точно не знала, что хочет сделать или сказать, если он случайно еще не спит и согласится принять ее. Когда-нибудь, в отчаянии подумала она, ей придется усвоить наставление, которое часто повторяла ей мать, и понять, что не всегда надо следовать по пути, освещенному наитием и первым порывом.

Она понимала, что сильнее всего ее потянуло сюда после известий из Аубри. Эти новости очень быстро разнеслись по Барбентайну и дошли до большого зала, где выступали после ужина жонглеры и трубадуры, получившие почетные места в павильоне утром.

Музыка умолкла, конечно. Невозможно петь льенсенны об изысканной, безответной любви или веселые песенки об удовлетворенной страсти в лесах Арбонны, когда приходит сообщение о разрушенной королем Гораута деревне и сожженных заживо женщинах. Любви нет места после такого ужаса.

Но если это так, то, в самом деле, зачем она здесь, зачем неуверенно приближается к двери на верхнем этаже Барбентайна? Алайн согласился немного подождать ее внизу. Ей не очень хотелось возвращаться в таверну одной. Несколько ночей назад в переулке убили старика. Слишком много неизвестных людей из слишком многих стран бродят в темноте по Люссану во время ярмарки. У нее не хватило смелости попросить Аурелиана подождать — он слишком много знал после этого утра. Впервые Лиссет захотелось что-то от него скрыть. С Алайном было проще; после двух проведенных вместе сезонов они понимали друг друга. Он даже не станет строить догадок.

Ужасные новости из Аубри заставили ее память одним скачком перенестись в тот сад в Тавернеле прошлым летом, когда Лиссет подслушивала из укрытия на стене и узнала, кто такой бородатый коран, и услышала, как он говорил с Рюделем Коррезе о предстоящей войне с Гораутом. Теперь все знали, кто он такой, с этого утра, и война уже не приближалась, она уже пришла к ним. И коран, за которым она так импульсивно последовала в ту ночь летнего солнцестояния, сегодня заявил права на корону Гораута.

При этой мысли она чуть не повернула обратно, но она уже подошла к тому месту, где факелы на стенах освещали коридор, и осознала, что стражники у его двери наблюдают за ней. Одного она знала, корана из Везета, с фермы неподалеку от фермы ее отца. Она не была уверена, рада она этому или нет.

Однако, так как ее уже увидели и почти наверняка узнали, она не собиралась повернуться и трусливо убежать. По крайней мере ее радовало, что она выглядит презентабельно в своей самой новой тунике, купленной на ярмарке, и в куртке, подаренной ей Арианой. Она понимала, что если стражники ее узнали, они почти наверняка также знают, что она сегодня ночью была среди избранных артистов. Лиссет двинулась вперед с высоко поднятой головой.

— Привет, Фабриз, — обратилась она к знакомому ей корану. — Я не знала, что ты Барбентайне. Твой отец здоров?

Он быстро нахмурился в ответ.

— Здоров, спасибо. Не скажешь ли нам, что ты здесь делаешь? — Официально, крайне официально. Совсем никакой теплоты. Им явно дали инструкции, что сегодня ночью пост у его двери — не простая церемония. После заявления Блэза этим утром это было разумно, а после ночного нападения на Аубри каждый коран в Арбонне должен быть настороже. И снова Лиссет спросила себя, почему никогда не прислушивается к советам матери.

Она отважно заявила:

— Я подумала, что если Блэз де Гарсенк не спит, он, возможно, захочет поговорить со мной. — На это не последовало никакого ответа. — Мы с ним друзья, — прибавила она, и это в каком-то смысле было почти правдой, — и я хотела посмотреть, как он. Он спит?

Четыре мрачных корана в течение долгой минуты молча смотрели на нее. Наконец один из них, очевидно, придя к выводу, что кем бы она ни была, она пока не представляет опасности, скорчил хитрую гримасу и спросил у Фабриза:

— Скажи, что там за женщины у вас в Везете?

Фабриз нахмурился. Лиссет почувствовала, что краснеет. Это было очень похоже на то, чего она боялась. «Ох, мама», — подумала она. Ей несколько раз за этот день приходило в голову, что сейчас подходящий момент, чтобы заглянуть домой. Она могла бы поспать в своей старой постели, повидать людей, с которыми росла, поговорить немного с мамой за бесконечным шитьем на пороге дома или с отцом, гуляя среди оливковых рощ. Это будет хорошо, подумала она. Уже давно она не возвращалась домой, а дом — это то место, где можно облегчить душу.

— Я знаю эту женщину. Она не такая, — сказал Фабриз Везетский; его лояльность заставила быстрее забиться ее сердце.

— И сейчас не та ночь, — осмелев, вставила Лиссет, как всегда не желая, чтобы кто-то сражался вместо нее, даже в мелочах, — когда мужчины Арбонны могут плохо говорить о женщинах своей страны. Я приму твои извинения, коран, если ты их принесешь.

Все-таки регулярные выступления на публике многому учат. Она легко сумела сконфузить корана, который отпустил эту шуточку. Он опустил голову и пробормотал слова, в которых действительно слышалось раскаяние. Лиссет подумала, что он выглядит молодо. Возможно, он совсем не хотел ее обидеть, хотя ему еще многому предстоит научиться.

С другой стороны, какой безобидной причиной она сама могла оправдать свое появление здесь? Правда в том, что молодой коран прав, если и не насчет всех женщин Везета, то определенно насчет этой женщины. «Мы друзья», — сказала она. Если только дружбу можно построить на тайном шпионаже в ночи, лежа, подобно аудраде, на стене сада, а потом на отвергнутом приглашении разделить с ней ложе в ночь летнего солнцестояния. Он улыбнулся ей две ночи назад здесь, в Барбентайне. Это идет в счет? Она даже подумала, что он собирается подойти к ней, но потом рядом с ним появился Рюдель Коррезе, и они оба ушли.

Но это было до утреннего поединка, до того, как все изменилось. Эти кораны в коридоре, заставила она себя мысленно повторить, были стражниками, поставленными охранять человека, который претендует на трон.

Она прикусила губу. И начала отступление.

— Уже поздно, я понимаю… — пробормотала она.

— Он не спит, — сказал Фабриз, — но его нет в комнате. Он пошел повидать свою сестру. Жену брата то есть. Ту, которая на прошлой неделе родила ребенка. Я думаю, он хотел первым сообщить ей новости.

— Ее муж был там, — это поведал ей тот коран, которого она отчитала, словно хотел загладить свою вину. — В Аубри. И еще ее… — Он осекся со стоном, потому что один из других коранов ударил локтем ему под ребра.

Четверо мужчин быстро посмотрели в глубину коридора, и поэтому Лиссет повернулась вместе с ними и увидела, что к ним из сумрака приближается Блэз де Гарсенк.

— И еще ее брат, — закончил Блэз за него. Он шел очень медленно, слегка прихрамывая, выглядел бледным, и под глазами у него залегли темные круги от усталости. Он подошел к ним и остановился, глядя на четверых коранов, не на нее. — Конечно, будут ходить сплетни, но правильнее было бы оставить их другим, как вам кажется?

Это было сказано мягко, но молодой коран залился краской до корней волос. Лиссет даже стало его жалко. Потом она совершенно забыла о нем, так как встретила пристальный взгляд Блэза.

— Здравствуй, Лиссет, — сказал он. Она не была уверена, что он помнит ее имя. Он не выглядел удивленным тем, что она стоит в коридоре рядом с его комнатой.

Она набрала в грудь воздуха и сказала, стараясь говорить нормальным тоном:

— Не знаю, следует ли мне сделать реверанс?

— Я тоже не знаю, — хладнокровно ответил он. — Давай пока не думать об этом. Мне показалось, что я уже раньше слышал твой голос. Песня дня летнего солнцестояния, женщины, поющей в саду?

— Я не знала, что ты тогда так внимательно слушал, — ответила она.

— Я тоже не знал, — тихо сказал он. — Очевидно, что-то мне запомнилось. Не хочешь зайти? — Он открыл дверь в свою комнату и посторонился, пропуская ее вперед.

Внезапно смутившись, Лиссет вошла. Он последовал за ней и закрыл за собой дверь. На комодах у двери и в ногах кровати, а также на двух столах горели свечи. Но пламя было низким, а некоторые уже догорели. Он занялся тем, что зажег несколько новых.

— У дальней стены есть вино, — бросил он через плечо. — Налей нам по чаше, если не трудно. — Обрадовавшись возможности что-то делать, она подошла к буфету и налила вино. Слабый запах духов витал в воздухе. Лиссет подумала, что если постарается, то узнает его; и не стала пытаться. Отнесла чаши назад и в нерешительности остановилась на середине комнаты. Она заметила, что постель смята, одеяла в беспорядке. По-видимому, он заметил это одновременно с ней и постарался расправить их, как мог.

— Прости меня, — сказал он. — Эта комната не в таком состоянии, чтобы принимать в ней даму.

Она подумала, что он потрясающе добрый. Но доброта — это не то, что ей было нужно. Она сказала:

— Даже такую даму, которая шпионит по ночам?

Он усмехнулся, хотя его усталость была по-прежнему очевидна. Подошел к ней и взял свое вино, потом указал ей на одно из кресел у окна. Сам сел в другое со сдавленным вздохом облегчения.

— Тебе все еще больно, — быстро сказала Лиссет. — Я не имею права заставлять тебя бодрствовать.

— Тебе это скоро не удастся, — ответил он с сожалением. — Как бы мне ни хотелось поговорить, недавно мне дали какую-то травяную настойку, и я все еще сонный от нее. Они хотели, чтобы я выпил еще, но я сказал «нет».

— Возможно, тебе следовало ее выпить, — заметила она.

Блэз насмешливо улыбнулся. Лиссет помнила, как быстро он все схватывает, еще со дня летнего солнцестояния. Это была одна из тех вещей, которых она не ожидала от корана из Гораута.

— Никогда бы не подумал, что ты такая послушная. Ты всегда делаешь, что тебе велят? — спросил Блэз.

Тут она и сама улыбнулась в первый раз.

— Всегда. Не могу вспомнить, когда в последний раз не послушалась указаний.

Он рассмеялся и отпил вина.

— Я видел тебя в павильоне трубадуров сегодня утром, — сказал он, снова удивив ее. — Ариана сказала мне, что туда приглашают только первоклассных артистов. Это для тебя новость? Я должен тебя поздравить?

Ариана. Вот чьи это духи. Конечно, сказала она себе: они должны были устроить здесь совещание, когда пришло известие. Но вспоминала она о пяти коранах в красном, уводящих его прочь в ночь летнего солнцестояния.

Он задал вопрос; Лиссет тряхнула головой, чтобы избавиться от подобных мыслей.

— Поздравить? Разве это не было бы абсурдно? После того как ты не позволил мне приветствовать тебя?

Его глаза ярко блестели при свете свечей на столе, а борода казалась совсем рыжей.

— Давай, если тебе этого хочется. Сделай реверанс и встань на колени. Поцелуй трижды мою ступню. Ты мне поможешь к этому привыкнуть. — В его голосе прозвучала горечь, которой она не ожидала. Он несколько секунд помолчал. — Я еще не король, ты знаешь. И возможно, никогда им не стану. Я всего лишь человек, который заявил о больших и глупых притязаниях, потому что я ненавижу то, что произошло с моей страной.

— Насколько я разбираюсь в мужчинах Гораута, это само по себе уже достойно уважения, — пробормотала она.

Выражение его лица изменилось.

— Мне кажется, что это не столько комплимент, сколько нападение.

— Можно ли меня в этом винить сегодня ночью?

Воцарилось молчание. Блэз молча покачал головой.

Лиссет быстро сделала глоток вина и отвела глаза. Она совсем не так хотела поговорить с ним сегодня. Она не совсем понимала, чего хотела, но не этого. Быстро соображая в поисках нового направления, она сказала:

— Ты действительно пропустил нечто… уникальное сегодня в зале. Канцону о твоем утреннем триумфе, написанную с головокружительной быстротой, рифмованную триплетом, с припевом, который состоит просто из твоего имени, пропетого четыре раза с понижением тона.

— Что?

Она продолжала невинным тоном:

— Но нам следует быть справедливыми насчет последнего: к слову «Гарсенк» на арбоннском языке очень трудно подобрать рифму.

Он казался расстроенным:

— Ты это не серьезно?

— Я — человек серьезный, разве ты не заметил? К тому же ее сочинил твой старый приятель. Эврард Люссанский.

— Старый кто? — Блэз заморгал. — Эврард? Он так себя назвал? — Он выглядел таким изумленным, что она невольно рассмеялась. — Что известно о том, что нас связывает?

Она улыбалась, наслаждаясь.

— Со времен острова Риан? Он начал нам рассказывать об этом сразу же после поединка сегодня утром. Никто раньше не знал. Но с сегодняшнего дня знакомством с тобой стоит похваляться. Очевидно, только тебе из всех прочих смертных эн Маллин де Бауд доверил деликатное задание усмирить задетые чувства Эврарда прошлой весной. Это правда, Блэз?

Он медленно покачал головой, но не в знак отрицания, а от изумления.

— Я считал Эврарда надутым, агрессивным дураком, но Маллин попросил меня привезти его обратно, и я привез. Только бесчувственного, собственно говоря. Мой приятель! — Он фыркнул. — Мы его спустили на веревке в лодку, словно мешок зерна. Я бы не слишком огорчился, если бы он свалился за борт. — Он снова покачал головой, словно его позабавило это воспоминание. — Я думал, что все трубадуры такие.

— И все жонглеры? Ты и сейчас так думаешь?

— Вряд ли, — прямо ответил он, не стараясь превратить это в шутку, или в комплимент, или во что-то еще. На мгновение он встретился с ней взглядом, и именно Лиссет отвела взгляд и посмотрела в окно. Некоторое время они молчали. Она сидела и смотрела на ночные звезды, слушая шум реки. Это не трудное молчание, решила она.

— Можно кое о чем тебя попросить? — в конце концов задал он вопрос тихим голосом. Она опять перевел на него взгляд. — Я совершенно обессилел, Лиссет. Боюсь, что я слишком устал, чтобы развлекать тебя достойным образом. Я даже слишком устал, чтобы уснуть, а завтра предстоит много дел. Не знаю, может быть, я прошу слишком много, об этом не просят профессионалов, но, может быть, ты споешь для меня, чтобы помочь мне отдохнуть? — Слабая улыбка при мерцающем свете. — Чтобы еще раз показать мне, что не все вы такие, как Эврард?

— Не думала, что тебе нравится музыка. — Она пожалела, как только сказала это. Почему она вечно бросает ему вызов?

Он не обиделся или был с ней очень терпелив.

— Если я так сказал, то сожалею. Я вырос с музыкой в Горауте, как бы она ни отличалась от вашей. Когда-нибудь я попытаюсь объяснить тебе, что моя страна не только… такая, какой ее заставили выглядеть сегодня ночью. — Он заколебался, подбирая слова. — Я думаю, есть кое-что в здешнем мире трубадуров, куртуазной любви, что меня смущает. Возможно, мне нужно время, чтобы лучше понять. Когда-то я думал, что это делает ваших мужчин слабыми, а женщин — самонадеянными. — Он снова помолчал. — Я не обнаружил слабости в мужчинах Арбонны.

— А в женщинах?

Он ждал этого, поняла она.

— Женщины невыносимо самонадеянны. — Но она уже знала этот тон, и он снова ей улыбался, несмотря на усталость. Она обнаружила, что может улыбнуться в ответ.

— Я буду счастлива спеть для тебя, — тихо сказала она. — Ты просишь не слишком много. Это не много для друга. — Вот, она это сказала.

Он снова удивился, но не настолько, чтобы смутить ее. Открыл рот и закрыл его. Она молча просила его, чтобы он высказал то, что хотел, но он лишь произнес через секунду:

— Спасибо.

Он встал с трудом и, не пытаясь этого скрыть, хромая прошел к кровати и вытянулся на ней. Он снял сапоги, но не стал возиться с одеждой и одеялами.

Не произошло и не было сказано ничего значительного, но Лиссет тоже встала, чувствуя внутри теплоту и неожиданное спокойствие. Тихо шагая по комнате, она задула свечи. Оставила гореть только две, на комоде и на маленьком столике у окна, а затем почти в темноте запела. Не о любви, или о войне, или о богине или о боге, или о чем-либо другом из мира взрослых. В ту ночь, когда он назвал себя королем Гораута, когда сгорела деревня Аубри, Лиссет пела Блэзу Гораутскому детские колыбельные песни, те, что мать пела ей так много лет назад.

Только когда она убедилась по его мерному дыханию, что он уснул, она позволила себе спеть последнюю песню для облегчения собственной души. Это была еще одна очень старая мелодия, такая древняя, что никто не знал, кто ее написал и даже какую туманную, полузабытую легенду она рассказывает. Лиссет всегда казалось, что она невыносимо печальная. Она никогда не думала, что эту песню можно отнести к ее собственной жизни. Но в комнате Блэза де Гарсенка в ту ночь, пока он спал, она спела ее тихо для себя, и когда дошла до последних строчек, то поняла, что поет их почти как молитву:

Стол твой уставлен редчайшим вином,

Сладкими блюдами, спелыми фруктами.

Свечи горят — мы сидим за столом

В Фионварре.

Звезды сияют для нас с высоты,

Свет свой священный нам дарит луна.

Если не здесь, то моей будешь ты

В Фионварре.

Этой песне ее научил дядя в Везете задолго до того, как увел из отцовского дома и предложил жизнь певцов на дорогах. И дороги хорошо приняли ее, дали ей друзей и спутников, щедро одарили успехом, почти славой и привели ее сюда сегодня ночью, повинуясь, как всегда, быстрому зову ее души, а теперь — непрошеному велению ее сердца.

Странным образом обретя покой, Лиссет поняла, что пришла в эту комнату в поисках ответа и в конце концов нашла его. Это не тот человек, с которым она имеет право делить жизнь. Он был другом; она теперь это поняла, поняла, что он отвел ей место в орнаменте своих дней, какими бы длинными или короткими они ни оказались. Но на большее, на более важное место она не имеет права, а в его новой жизни для нее нет свободного пространства. Знамя на ветру этим утром тому причиной.

И все будет в порядке, подумала Лиссет, заканчивая песню. Она уже не ребенок. Жизнь не всегда исполняет желания сердца, и даже, как правило, этого не происходит. Иногда исполнение желаний близко, иногда совсем далеко. Она должна принять с благодарностью то, что ей дозволено сегодня ночью, — с надеждой, с молитвой к Риан, чтобы ей милостиво подарили еще несколько подобных мгновений до того, как богиня призовет к себе одного из них. Или обоих.

Она оставила его спящим, когда обе свечи догорели, а луны давно закатились, только река шептала свою собственную, бесконечно древнюю, неумолкающую песнь далеко внизу под окном.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ЗИМА

Пока солнце не упадет и луны не умрут…

Глава 15

В назначенную ночь у замка Гарсенк стоял туман. Он надвинулся с востока в конце дня вместе с темнотой и поглотил главную башню и наружные сторожевые башни замка, словно какой-то дракон из тумана в древних сказках о тех днях, когда Кораннос еще не правил солнцем.

Стоящий на крепостном валу над подъемным мостом Таун Гарсенкский дрожал, несмотря на шерстяную верхнюю рубаху и меховую куртку, которые носил зимой. Он думал о клятве, которую дал три месяца назад. Эта клятва верности превратила его из корана скромного происхождения, без больших перспектив в будущем в заговорщика, имеющего все шансы погибнуть еще до конца этой ночи.

Он смотрел, как его дыхание превращается в клубы пара в сером холодном воздухе, отчего туман становится гуще; дальше этого он видеть не мог. Лун и звезд, разумеется, тоже не было видно. Они выбрали такое время, когда обе луны должны были светить ярко и высоко стоять в небе, освещая перевал, но люди не могут управлять погодой, которую посылает бог, и не одну кампанию в прошлом — в том числе и совсем недавнем прошлом — сорвала погода. Он помнил жестокий холод у Иерсенского моста. Его он всегда будет помнить. Таун оперся обеими ладонями о камень и вгляделся в темное кружение серого тумана. Ничего. Под ним за этими стенами могло находиться сто человек, и если они ведут себя достаточно тихо, ни он и никто другой в Гарсенке не узнают об их присутствии.

Из маленькой караулки рядом с опускной решеткой до него доносились голоса. Четыре человека несли караул по ночам. Они, должно быть, играют в карты при свете очага. Из-за тумана ему внизу даже не видно этого света. Не имеет значения. Он слышал голоса, приглушенные туманом. Трое коранов на его стороне. А с четвертым справятся по мере необходимости.

Но не убьют. Тауну даны ясные указания. Блэз де Гарсенк хотел свести жертвы к минимуму в первые дни. Кажется, он точно знал, чего хочет, еще тогда, осенью, в первые дни после своего заявления. Он послал Тауна на север в числе других коранов Гораута, чтобы они свободно рассказали о том, что было сделано и сказано перед тем поединком на ярмарке. Всех гораутцев, приехавших на ярмарку, собрали в огромном зале Барбентайна, вспоминал Таун, и после того, как правительница Арбонны приказала им покинуть страну и объявила о конфискации их товаров, Блэз обратился к ним с хладнокровной и продуманной речью, которая произвела на них большое впечатление. Из-за Иерсенского договора, сказал он, договора, который сам является предательством, король Адемар собирается втянуть Гораут еще в одну войну здесь, в Арбонне. Эта война им не нужна, ее породил договор, который нельзя было подписывать. Он предложил всем собравшимся подумать над его словами и пообещал, что им позволят уехать на север через горы без оружия.

Они даже организовали ложное покушение на Блэза: стрела упала, не долетев до него, когда он выходил из замка на следующее утро. Общий турнирный бой отменили после событий в Аубри и в сторожевой башне к югу от перевала — к тому времени там уже нашли троих изуродованных стражников. Двор Синь де Барбентайн присутствовал на утренней службе в храме Риан, и среди придворных, даже рядом с самой графиней, шел Блэз де Гарсенк.

Тауну дали указания, чтобы он приписал себе попытку убить претендента и заявил об этом как по дороге на север через перевал, так и еще раз, когда вернется домой, в замок, — корану Гарсенка такая легенда пригодится, сказал ему Блэз. Таун, вспомнив о страхах, которые заставили его убить дрессировщика, с благодарностью согласился. Собственно говоря, странно служить сеньору, который думает о таком большом количестве деталей, касающихся его людей. Таун, поколебавшись, даже рассказал Блэзу об убийстве в переулке. Ему не хотелось ничего скрывать от этого человека.

Блэз, казалось, был огорчен, но не осудил его.

— Ты боялся, — сказал он, — и выполнил свой долг из страха. Так всегда было в Гарсенке. Надеюсь, ты теперь будешь поступать так, как подсказывает тебе долг, но без страха.

Таун это запомнил. Он сделал все, что мог, и как оказалось, не так уж мало. Выяснилось, что у него есть способности к подобным интригам, о чем он раньше и не подозревал. Вместе с ним на север отправилось всего человек двенадцать — кораны Гораута редко ездили на юг на турниры в Арбонну, они не бывали там уже много лет.

Насчет подобных вещей не существовало никаких правил, но кораны с репутацией обычно ждали еще месяц и ехали на восток, в Ауленсбург, на тамошний турнир. Считалось, что Гётцланд лучше Арбонны; сражаться там было допустимо. Только более молодые кораны и иногда горстка шпионов ездили на юг в Люссан осенью вместе с купцами и артистами. Но в этой маленькой компании не было шпионов, в этом Таун был уверен. Молодые люди слушали почти с благоговением его раздраженный рассказ о том, как ветер помешал сделать более точный выстрел из лука на такое больше расстояние.

Возможно, они жалели, что сами не попытались сделать то же самое, размышлял он в ту первую ночь в придорожной таверне под шелест опадающих осенних листьев. Возможно, даже мечтали, будто им это удалось и они возвращаются к королю Адемару с невиданным триумфом. Молодым свойственно мечтать.

Двое коранов, как он решил во время поездки, возможно, думают или мечтают немного о другом. Он рискнул и поговорил с одним из них перед тем, как их пути разошлись. Оказалось, что его суждения верны; его затем и послали обратно, чтобы говорить с людьми. До того как они расстались и Таун поехал в Гарсенк, а другой коран ко дворцу в Кортиль, Таун привлек первого рекрута на сторону мятежного Блэза де Гарсенка. Акцент — вот что заставило его решиться. Можно с уверенностью утверждать, что человек из северных земель недоволен королем Адемаром.

Стоя сейчас на крепостной стене Гарсенка, он внезапно напрягся и подался вперед, слепо вглядываясь в туман. Он был густым, как туман над рекой, текущей в землю мертвых. Он ничего не видел, но ему показалось, что он услышал какой-то звук на поросшем травой пространстве между внешней стеной и сухим рвом.

* * *

Небо над другим замком, южнее, за горами, было в ту ночь безоблачно ясным, звезды сверкали подобно алмазам, а две луны сияли так, что деревья отбрасывали тени, сгибаясь под напором сирналя — резкого северного ветра, который налетел на долину и принес жестокое напоминание о грядущей зиме.

Во всех каминах Барбентайна горел огонь, и Синь даже в комнатах носила многослойную одежду из тонкой шерсти с меховой отделкой у ворота и обшлагов и отделанную мехом шапочку на голове. Она ненавидела зиму, всегда ненавидела, особенно когда дул сирналь, от которого у нее слезились глаза и ломило пальцы. Обычно они с Гибором к этому времени уезжали на юг, в Карензо, к Ариане и Тьерри, или в зимний дворец в Тавернеле. На юге всегда зимы были мягче, сирналь не так резко ощущался, долины закрывали горы и согревало дыхание моря.

В этом году все было иначе. Ей необходимо быть в Барбентайне, потому что этой зимой нельзя привычно укрыться за стенами замка, пока ветер носится по опустевшим полям. Происходят события, которые определят будущее для всех так или иначе. Собственно говоря, они происходят в эту самую ночь под ярким светом этих двух лун за горами, в Горауте. Интересно, что видят там Видонна и Рианнон, глядя вниз.

До крайности возбужденная, Синь не в состоянии была сидеть спокойно, а шагала по гостиной от одного камина до другого. Она понимала, что вызывает тревогу у своих фрейлин и почти наверняка у Розалы, которая тем не менее сидела спокойно, придвинув свое кресло поближе к огню, занятая шитьем. Синь задавала себе вопрос, как может эта женщина быть такой спокойной, понимая — а она действительно это понимала, — что поставлено на карту сегодня на севере.

В центре всего стоял Блэз де Гарсенк, как предвидела Беатриса почти год назад, когда они впервые осознали, что новый коран замка Бауд — более значительная фигура, чем казалось на первый взгляд. Гораздо более значительная. Графиня снова пожалела о том, что сейчас рядом с ней нет Беатрисы, что она находится на острове так далеко на юге, в море. Весь вечер Синь преследовали картины событий прошлого года, возникали в мерцающих язычках пламени. Ей иногда казалось, что она полжизни провела с этими картинками из прошлого. Но сейчас она думала не о Гиборе. Она вспоминала Бертрана на турнирном поле, когда северянин стоял перед павильоном Портеццы и дарил красную розу: «Возможно, мы все нашли в этом человеке больше того, на что рассчитывали», — сказал тогда Бертран.

Еще одна картинка возникла перед ее мысленным взором, воспоминание из жизни этого замка, тоже осенью, когда они вызвали всех купцов и коранов Гораута наутро после Аубри и сообщили им, что конфискуют их товары и отсылают их домой с ярмарки.

Уртэ де Мираваль хотел тогда казнить их всех, и Синь, охваченной тяжким гневом, пришлось бороться с таким же желанием. Подобные прецеденты уже имелись в прошлом. Каждый подданный страны нес личную ответственность за нарушение своим правителем перемирия. Именно Блэз посоветовал, даже настоял, чтобы купцов отпустили, и привел причины, почему надо это сделать.

— Мне сейчас пока еще нечего предложить Горауту, — сказал он серьезно в этой самой комнате перед тем, как все они спустились вниз, к ожидающим их купцам и коранам. — Они должны отправиться домой, зная, что я спас им жизнь, которую поставило под угрозу нарушение перемирия Адемаром. Они должны уехать домой и рассказать об этом. Вы сделаете мне такое одолжение? — Он помолчал. — Или мы не лучше тех, с кем пытаемся бороться?

Тогда Синь искренне гневалась на него, как смел этот гораутец так разговаривать с ней наутро после того, как столько ее людей было убито? Но она была правительницей страны, которой грозила смертельная опасность, а она всегда умела владеть своими чувствами, когда давала советы Гибору. Блэз прав, в конце концов решила она, и удовлетворила его просьбу.

Внизу, когда она вышла в зал к купцам, один из них стал громко протестовать против объявленной конфискации товаров, он совершенно не сознавал, что им всем грозит казнь в то же утро, хотя они так же ни в чем не повинны, как и жители деревни или жрицы Аубри. Этот человек громко возмутился во второй раз, потом в третий, он говорил запальчиво, без должной почтительности, перебил ее, когда она еще не закончила свою речь. Как ни странно, она даже была этому рада. Она кивнула Уртэ, который с надеждой смотрел на нее и только и ждал ее сигнала. Герцог де Мираваль хладнокровно заявил, что купца казнят. Тогда этот человек начал громко кричать, и дворцовые кораны быстро явились, чтобы вывести его из зала.

У Блэза был такой вид, словно он хотел возразить даже против этого, но сдержался, и охрана уволокла купца. Синь понимала, что необходимо дать всем понять еще одну вещь этим поступком; в конце концов, она уже давно правила страной, вместе с Гибором, а потом одна. Образ власти имеет очень больше значение: нельзя допустить, чтобы в Горауте думали, будто в управляемой женщиной Арбонне власть слабая и мягкая. Синь знала, что у них уже и так сложилось такое мнение. Нельзя оставлять их в этом заблуждении. Она сурово смотрела на Блэза и ждала, когда тот кивнет головой.

— Я не могу спасти этого глупца, — сказал он купцам и коранам Гораута. Правильные слова, все их запомнят. Он быстро учился. В то же утро того человека казнили, но чисто, не стали клеймить или ломать его; он был символом, а не нарушителем перемирия. Здесь, в Арбонне, они не такие, как те, с кем им предстоит сражаться. Она готова утверждать это до конца своих дней.

Все это случилось еще осенью, после сбора винограда, когда падали листья. Теперь, в эту холодную, ясную, сверкающую зимнюю ночь, она слушала, как сирналь стучится в окна, подобно духу мертвеца, и маленькими глоточками пила подогретое вино с пряностями, держа кубок обеими руками; его тепло успокаивало ее, как и вкус, и аромат вина. Две служанки сидели на скамьях у двери, обхватив ладонями полые серебряные шары, в которых тлели угольки. Бертран привез эту идею много лет назад, насколько она помнила, из путешествия в дикие края к востоку от Гётцланда. Он совершил множество подобных опасных путешествий в первые годы после смерти Аэлис.

— Он винит себя, — терпеливо повторял Гибор. — Мы ничего не можем с этим поделать.

Повнимательнее вглядевшись в этих двух девушек, Синь заметила, что Перретта, младшая, дрожит. Она нетерпеливо тряхнула головой.

— Во имя Риан, придвиньтесь ближе к огню, вы обе, — сказала она более раздраженным тоном, чем намеревалась. — Мне от вас не будет никакого толку, если вы простудитесь и умрете.

Конечно, это неправильно, ей не следует срывать свое настроение на окружающих. Но что еще ей остается делать? Она — старая женщина в холодном замке в Разгар зимы. Она теперь может лишь сидеть или стоять у очага и ждать, позволят ли им богиня и бог выиграть эту игру в кости, ставка в которой — жизнь множества людей и судьба двух государств.

Девушки испуганно поспешили повиноваться. Розала подняла глаза от своей вышивки и улыбнулась.

— Почему ты так спокойна? — резко спросила Синь. — Как ты можешь сидеть так спокойно?

Улыбка погасла. Розала молча подняла свою работу, и графиня увидела в первый раз спутанные, неровные стежки и заметно дрожащие руки, которые протягивали ей испорченную вышивку.

Туман очень осложнил дело. Таун все еще ничего не видел внизу, хоть и напрягал зрение, всматриваясь в серый густой мрак. На опушке леса для него должны были на короткое время зажечь факел и тут же погасить его. Но сегодня ночью он бы не разглядел свет факела с этой стены даже прямо под тем местом, где стоял.

Даже звуки были приглушенными, но не настолько, чтобы он не смог наконец услышать звон конской сбруи, а потом тот же звук повторился еще раз неподалеку. Они прибыли. Пора. Понимая все, что может случиться в следующие минуты, и поэтому охваченный страхом — неизбежным страхом, — Таун быстро прошел вдоль стены к лестнице и начал спускаться к караулке, держась одной рукой за стену, чтобы не потерять в темноте равновесие.

Когда он появился в дверях, все четверо стражников вскочили из-за стола. Он быстро кивнул головой.

— Время пришло, — сказал он.

— Время для чего? — спросил Эртон за секунду до того, как Жирард ловко ударил товарища рукоятью своего кинжала по затылку. Эртон — Таун не смог решить, можно ему доверять или нет, — рухнул вперед, и пришлось быстро подхватить его раньше, чем он перевернет стол и кости с грохотом рассыплются по полу.

— Вот не везет, — заметил Жирард. — Я как раз должен был выиграть в первый раз за всю ночь. — Таун сумел улыбнуться; двум другим стражникам, помоложе, которые заметно нервничали, это не удалось.

— Теперь у нас игра покрупнее, — сказал Таун. — Помолитесь и открывайте ворота. — Он вышел и встал за железной опускной решеткой, которая начала подниматься. Конечно, послышался шум, загрохотали цепи, но на этот раз туман оказался полезным, и Таун сомневался, чтобы кто-то услышал этот заглушенный им шум по другую сторону двора, внутри замка.

Когда решетка поднялась достаточно высоко, он шагнул вперед, пригнувшись под нижними пиками, и стал ждать дальше, глядя в холодный ночной туман. Пока никаких факелов, вообще ничего не видно, только снова донесся слабый топот коней сквозь низкий, клубящийся туман. Потом за его спиной раздался другой звук, когда решетка с лязгом вошла в паз в верхней части ворот и стражники быстро начали опускать мост над сухим рвом.

Когда мост опустился, замок Гарсенк оказался открытым для тех, кто ждал в тумане, и первая часть того плана, ради которого Таун вернулся домой, была выполнена. Легкая часть.

Он шагнул на деревянный мост и в тот же момент скорее почувствовал, чем услышал чьи-то шаги, приближающиеся с противоположного конца. Он все еще ничего не видел. Туман удваивал его тревогу, вызывал примитивное, иррациональное чувство ужаса. Он даже не различал доски моста у себя под ногами. Таун остановился.

— Зажгите свой факел, — произнес он, стараясь говорить как можно спокойнее. Звук голоса слабо прозвучал в окружающей темноте и смолк.

Воцарилась тишина, так как приближающиеся шаги тоже смолкли. Таун чувствовал себя так, будто его окутал серый саван и он готов к погребению. Эта мысль заставила его содрогнуться.

— Зажгите факел, — еще раз повторил он молчаливым фигурам на мосту перед ним.

В конце концов он услышал удар по кремню, и через мгновение до него донесся смолистый запах загоревшегося факела. В тумане свет распространялся на небольшое расстояние, образуя маленький круг, слабо совещенный островок света на мосту.

Достаточно яркий, чтобы осветить Гальберта де Гарсенка, верховного старейшину Гораута, огромного, безошибочно узнаваемого, стоящего прямо перед ним с двумя коранами по бокам.

— Счастлив выполнить твою просьбу, — произнес верховный старейшина своим незабываемым голосом. — Осветить первого из предателей, которых мы сейчас с удовольствием сожжем. Я подожгу твой костер тем самым факелом, о котором ты попросил.

Таун почувствовал, как мир рушится у него под ногами, словно пришла последняя тьма в конце времен. У него от ужаса перехватило дыхание. Он не мог двинуться с места и испугался, что сейчас упадет.

— Даже не думай о бегстве, — прибавил Гальберт, его низкий голос выражал глубокое презрение. — У меня за спиной четыре лучника, они целятся в тебя, и этого света им более чем достаточно.

На дальнем конце моста раздались гулкие шаги, они приближались из-за спины старейшины, из-за пределов светового круга.

— Им бы его хватило, согласен, — произнес более веселый, спокойный голос. — Если бы они все еще были в сознании и держали в руках свои луки. Все в порядке, Таун, — сказал Блэз де Гарсенк, — мы держим ситуацию под контролем.

Один за другим раздались еще два звука, и кораны рядом с Гальбертом застонали и упали на доски, их мечи с грохотом покатились по дереву. Факел упал, но его подхватила невидимая рука раньше, чем он погас.

— Скажи мне, отец, — сказал Блэз, выходя вперед, на свет, — что внушает тебе такое страстное желание сжигать людей живьем? — Слова его казались шутливыми, но Таун услышал таящееся за ними жесткое напряжение. Он спросил себя, когда отец с сыном в последний раз виделись. Гальберт ничего не ответил; в его глазах при свете факела горела поистине устрашающая ярость.

— Блэз, — раздался из мрака голос с портезийским акцентом, — кажется, твой брат тоже здесь.

— Чудесно! Воссоединение! — воскликнул Блэз снова с притворной веселостью. — Приведи его, Рюдель, дай мне снова взглянуть на это дорогое, доброе лицо.

Гальберт продолжал молчать. Таун не мог смотреть в лицо верховного старейшины. Он опять услышал шаги, и два человека вывели вперед третьего, шагавшего между ними.

— Со всеми остальными мы разделались, — произнес голос, который Таун помнил по Арбонне. — Их примерно пятнадцать, как ты и полагал. — Теперь зажгли еще факелы, и при их свете Таун узнал Бертрана де Талаира.

— Прекрасно справился, Таун, — сказал Блэз, не отрывая взгляда от отца и красивой фигуры стоящего рядом с ним Ранальда де Гарсенка. — Нам тем не менее пришлось сделать предположение, что должен быть доносчик, что тебе необходимо довериться слишком большому количеству людей и все не могут быть надежными. Мы приехали сюда на два дня раньше, чем я тебе сказал, и мои люди следили за дорогами с востока, чтобы увидеть тех, кто явится сюда. Я решил, что мой отец может сам почтить нас своим присутствием. В конце концов, — прибавил он с неожиданно едкой иронией, — он уже несколько месяцев никого не сжигал, да и этот последний раз вряд ли можно считать, так как он не смог сам присутствовать в Аубри. Скажи мне, дорогой братец, тебе там понравилось? Хорошая была охота? Весело тебе было от женских криков?

Ранальд де Гарсенк переступил с ноги на ногу, но ничего не ответил.

Теперь с обеих сторон мимо Тауна проходили люди и входили в замок. Могучий коран из Арбонны по имени Валери остановился рядом с ним.

— Хорошая работа, — тихо произнес он. — Теперь скажи мне, сколько человек внутри? Нам предстоит драка?

— Сколько вас?

— Всего пятьдесят. Но они — хорошо обученные наемники из Портеццы и Гётцланда. Это не вторжение Арбонны в Гораут. Это мятеж изнутри. Мы надеемся.

Таун откашлялся.

— Думаю, примерно половина замка за нас. — Он отстегнул от пояса большое кольцо с ключами. — Этот открывает оружейную комнату — справа на противоположном конце двора, двойные двери под аркой. Жирард, который стоит у меня за спиной, покажет вам. Можно доверять ему во всем. Человек сто или чуть больше могут оказать сопротивление, но они будут плохо вооружены. — Он снова откашлялся. — Я думаю, если эн Блэз даст им знать, что он здесь, то сопротивляющихся может оказаться меньше.

Блэз это услышал.

— Дать им знать? — с притворным негодованием повторил он. — Конечно, я дам им знать. Я — блудный сын, который вернулся домой в распростертые объятия отца. Должна греметь музыка, должны устроить пир с вином и страстными красотками в мою честь. Может, ты поэтому приехал, отец? Чтобы удивить меня теплотой своего приема? — Он говорил лихорадочным, ломким голосом. Стоящий рядом с Тауном Валери де Талаир тихо крякнул, но ничего не сказал.

Таун услышал, что верховный старейшина начал тихо бормотать, не обращаясь ни к одному из них. Каким-то образом голос этого человека, его внутренне напряжение, вызвали тишину в тумане на мосту, и постепенно, с нарастающим ужасом, Таун понял, что верховный старейшина произносит ритуальное проклятие.

— … на вечный холод, царивший до сотворения мира и до появления лун, до того как солнце двинулось по небу и звездам позволено было светить. О священный Кораннос, повелитель льдов и всего божественного пламени, недостоин я в глазах твоих, и все же умоляю тебя, во имя своих древних даров нам, нашли на этого человека бесконечные мучения до скончания веков. Пусть черви поедают его плоть и сердце, пусть он сгниет заживо и почернеет его кровь в жилах. Молю тебя наслать на этого человека, который больше не сын мне…

— Хватит. — Другой голос, полный холодного отвращения. Бертран де Талаир. Сам Блэз молчал, застыв перед лицом того, что делал его отец.

— … дикое безумие и мучительную боль в кишках, слепоту, болячки, распад плоти…

— Я сказал — хватит!

— … все это и еще больше. О священный Кораннос. Молю тебя, чтобы его поразила чума…

Бертран подошел, встал перед Гальбертом, продолжающим произносить самое страшное проклятие из всех известных старейшинам Коранноса, и наотмашь дал ему пощечину открытой ладонью, как бьют слугу. Гальберт умолк скорее от изумления, чем от самой пощечины. Блэз все еще не двигался. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, потом молча закрыл его. Ранальд де Гарсенк, очень бледный, стоял рядом с отцом, чуть не шатаясь.

— Ты все же замолчишь, — свирепо произнес Бертран. — Еще десять слов, и лучник выстрелит. Возможно, твой сын не захочет отдать такой приказ по причинам, которые мне не понятны, но, можешь не сомневаться, я его отдам. Умоляю тебя, не надо испытывать судьбу.

— Кто ты такой? — прорычал Гальберт сквозь стиснутые зубы.

Тут эн Бертран громко рассмеялся, и это был самый странный звук в тумане из всех, которые слышал в эту ночь Таун.

— Это три слова. Осталось семь. Береги свой запас. Но я жестоко оскорблен, я считал, что ты должен знать, как выглядит человек, за убийство которого ты так щедро заплатил прошлым летом.

— Бертран де Талаир, — произнес Ранальд де Гарсенк, это были его первые слова. — Я помню тебя по турнирам.

Глаза Гальберта превратились в узкие щелочки, но он хранил молчание, его тело застыло от гнева. Его руки в перчатках, как видел Таун, непрестанно сжимались в кулаки и разжимались, словно он жаждал вцепиться кому-нибудь в горло.

Ранальд перевел взгляд с герцога Талаирского на своего брата:

— Что ты наделал? Стал окончательным предателем? Вторгся к нам вместе с арбоннцами?

— Едва ли, — ответил Блэз, к которому начало возвращаться самообладание, хотя он старательно избегал смотреть на отца. — Бертран здесь в качестве друга. Мои люди — наемники, набранные для меня Рюделем Коррезе, и ты, вероятно, знаешь многих из них — большинство их из Гётцланда. Я хочу отнять у тебя замок Гарсенк, братец. Мне очень жаль, но этот первый шаг представляется мне необходимым, так как ты сам совсем ничего не делаешь. Даже хуже, чем ничего. Я намереваюсь отобрать у Адемара Гораут вместе с моими собственными согражданами и без сжигания женщин на кострах.

— У меня не было выбора в этом случае, — яростно возразил Ранальд.

— Это не так. — Как ни удивительно, это произнес Валери де Талаир, стоящий позади Тауна, рядом с опускной решеткой. Его не было видно в тумане, и голос, оторванный от тела, звучал категорично и решительно, словно голос судьи у железных врат потустороннего мира. — Мы можем сказать «нет» и умереть. Это выбор, господин де Гарсенк. И это единственный выбор, который нам иногда предоставляют.

Никто ничего не ответил. Мост снова накрыла тишина, тяжелая, как туман. Таун слышал лишь быстрые шаги и видел закутанные в плащи тени спешащих мимо него во внутренний двор наемников Блэза. В Гарсенке не подняли тревогу; мир был окутан туманом, словно порождение сна.

И в этой тишине, словно во сне, Таун услышал на востоке грохот копыт. Большого количества копыт, будто Ночные Всадники из свиты бога спускались к ним с небес, готовые промчаться по окутанной туманом земле и все уничтожить.

— Что это? — Валери сделал два шага вперед и остановился.

— Заводи людей внутрь! — резко приказал Блэз. — Нам надо захватить замок. Они все-таки послали армию! Таун, прикажи опустить решетку, быстро!

Таун уже бежал, выкрикивая команду своим двум стражникам. Внизу, в тумане, барабанная дробь невидимых копыт нарастала. Уже стали видны факелы и туманные очертания коней, и по расстоянию между первым и последним из этих движущихся огней Таун понял, что это действительно армия.

Всегда существовала возможность, что они потерпят неудачу. Прошлой осенью он сделал свой выбор не на основании какой-то взвешенной оценки шансов на успех. Однако ему не хотелось умирать на костре. В тот момент он лишь молился, чтобы ему была дарована подобная милость. Он спрашивал себя, позволят ли ему, когда он попадет к богу, снова гулять вместе с отцом по широким лугам Коранноса при ласковом свете.

— Я сам поднесу факел к костру, когда тебя будут сжигать, — сказал Гальберт де Гарсенк, обращаясь к сыну, словно высказал страхи самого Тауна. Он уже снова улыбался, в его глазах сверкало торжество, отражая пламя факелов.

— Ты произнес на два слова больше, — сказал Бертран де Талаир.

— Бертран! — поспешно воскликнул Блэз.

— Валери! — произнес в то же мгновение герцог Талаирский. И не успели отзвучать два этих имени, как мимо Тауна в тумане что-то просвистело, и он услышал, как верховный старейшина Коранноса вскрикнул, когда стрела вонзилась ему в плечо, в щель между латами.

— Еще десять слов, — хладнокровно сказал Бертран де Талаир, — и в твоей другой руке окажется такая же стрела. Скажи мне — и учти, не более десяти слов, — как ты думаешь, эти всадники атакуют нас, подвергая риску твою жизнь, господин верховный старейшина? Почему бы нам не подождать их здесь и не обсудить этот вопрос не спеша?

Таун подумал, что он невероятно спокоен.

Топот копыт нарастал, подобно грому, но постепенно стих у конца моста на широком, открытом пространстве перед лесом. Факелов было множество; Таун различал очертания коней и всадников, крупные фигуры с тяжелых доспехах.

— У нас здесь верховный старейшина и герцог де Гарсенк, — крикнул Блэз, и его голос пронзил туман. — Не подвергайте угрозе их жизни. Назовите себя!

Его отец, вцепившийся в свою левую руку, рассмеялся. Хриплым, неприятным смехом, резко контрастирующим с его непринужденно красивым голосом.

— А как ты думаешь, кто это? — прорычал он.

— Шесть слов, — тихо заметил Бертран.

Из тумана и колеблющегося света факелов ему ответил голос, холодный и суровый:

— Нет такого заложника, имя которого удержало бы мою руку или руки моих людей, если бы мы имели намерение нанести удар. Я говорю с Блэзом де Гарсенком?

— Осторожно! — резко и тихо произнес Рюдель Коррезе.

— Нет смысла отрицать, — услышал Таун тихий ответ Блэза. — Наша единственная надежда на заложников, что бы он ни говорил. Он может блефовать. Скорее всего, он блефует.

В дальнем конце моста послышался приближающийся конский топот, а затем скрип, когда всадник спрыгнул с коня. Позади Таун наконец-то услышал грохот и звон решетки, которую стражники опустили на место. Валери Талаирский стоял рядом с ним, снова вложив в лук стрелу. Таун обнажил меч.

— Я — Блэз де Гарсенк, — отозвался высокий коран, которому Таун поклялся служить и сделать его своим королем.

— Я так и думал, — ответил невидимый человек голосом резким и решительным. — Я надеялся, что мои сведения верны и я найду вас здесь сегодня ночью.

И в круг света, закутанный в тяжелый плащ от холода, вошел Фальк де Саварик и преклонил колени на настиле моста перед Блэзом.

Он поднял голову, и неверный свет факела упал на его голову со светлыми волосами, на квадратное, умное лицо, характерное для всей его семьи. Таун, затаив дыхание, невольно шагнул вперед и увидел, что герцог де Саварик не улыбается.

— Мой господин, ты примешь мою клятву верности и руку друга? Тебе пригодится тысяча воинов из Саварика и северных земель, которые разделяют твое отношение к Иерсенскому договору и тем людям, которые нами сейчас правят?

Еще долго после этого Таун вспоминал, как взглянул вверх, почти ожидая увидеть, что луны появятся, подобно маякам в тумане, как будто небеса и темная земля вокруг них должны были каким-то образом отразить то сияние, которое, казалось, излучал мост. Но небо над головой оставалось по-прежнему темным, как речной ил, его скрывал туман, и лишь ближайшие факелы освещали сцену перед ним, когда он снова посмотрел вниз и увидел, как эн Блэз сжал протянутые руки Фалька де Саварика обеими ладонями, как положено по обычаю.

Это в его сердце, а не на небе, понял Таун, луны засияли снова. Холод долгой ночи, казалось, отступил перед теплом этого внутреннего света. После он гадал, возникла ли та же иллюзия у других людей на мосту, все ли они посмотрели на небо, чтобы проверить, действительно ли там все изменилось.

Вероятно, этим можно объяснить, если не оправдать, то, что случилось.

А случилось вот что: Гальберт де Гарсенк в тот самый момент, когда его младший сын официально принимал клятву верности от самого могущественного сеньора на северных болотах Гораута, оттолкнул мощным плечом корана справа, локтем мускулистой руки ударил второго стражника в лицо и спрыгнул с моста. Стрела еще дрожала в его левом плече, когда он исчез во мраке тумана в сухом рву.

На несколько секунд все замерли, потом на мосту загудели голоса. Валери Талаирский и Рюдель Коррезе спрыгнули следом за Гальбертом в ров. Таун услышал, как последний выругался на портезийским, неудачно приземлившись на неровное, усыпанное камнями дно.

— Он далеко не уйдет, — сказал Фальк де Саварик, когда Блэз помог ему подняться. Он через плечо бросил в темноту резкую команду. Мгновение спустя Таун услышал топот скачущих галопом коней и увидел в тумане движущиеся огни факелов.

Из всех них Блэз выглядел наименее удивленным.

— Если он успеет добраться до леса, — сказал он, почти задумчиво, — сомневаюсь, что мы его найдем.

— Сначала ему надо выбраться из рва, — возразил Бертран де Талаир, — а у него ранено плечо.

— Не так уж серьезно, — заметил Блэз и покачал головой, сохраняя все тот же отрешенный вид, словно он почти ожидал этого. — На нем тяжелая кольчуга с двойными звеньями. Сомневаюсь, что стрела вошла глубоко. Но все же окружите ров, — обратился он к Фальку де Саварику. — По крайней мере, есть шанс, что твои люди увидят, как он карабкается наверх.

Тут раздался смех, полный насмешки и еще чего-то, что не совсем понял Таун.

— Он не станет карабкаться наверх, — сказал Ранальд, герцог Гарсенкский, брату. — Он уже в безопасности и до наступления утра выйдет наверх и уйдет. Из рва в замок ведет туннель, о котором никто не знает, и еще один на уровне подземелья, который выходит наружу. Далеко от замка. Ты его не найдешь, братец. — Оба они молча смотрели друг на друга.

— Блэз, быстро, ты знаешь, куда ведет туннель? Мы могли бы добраться до выхода раньше его. — Это произнес Бертран, и в его голосе впервые прозвучала тревога.

Гальберт де Гарсенк, внезапно вспомнил Таун, прошлым летом предложил двести пятьдесят тысяч золотом за убийство де Талаира.

Блэз, однако, покачал головой, глядя на брата.

— Это было сделано после того, как я уехал. — Его губы слегка скривились. — Иначе Ранальд не упомянул бы о нем.

— Мы могли бы заставить тебя сказать нам, где находятся эти туннели, — очень тихо сказал эн Бертран Рэнальду де Гарсенку. Теперь в его голосе звучали пугающие нотки. Таун удивился, как он мог прежде думать, что арбоннские мужчины слабы.

Герцог де Гарсенк был еще красивым мужчиной, высоким и хорошо сложенным, примером того, каким должен быть сеньор. Он посмотрела сверху вниз на невысокую, невзрачную фигурку герцога Талаирского и с презрением ответил:

— В самом деле, господин мой? И что ты сделаешь? Отправишь меня в огонь?

Тут Блэз что-то сказал, чего Таун не расслышал. Но его брат расслышал и быстро повернулся к нему. Его высокомерие испарилось.

— Давай, — произнес Блэз громче. — Я говорю серьезно. Если хочешь уйти с ним, тебя не остановят и не станут следить за тобой.

Выражение лица Ранальда стало смущенным, неуверенным. Он похож на человека, которому хочется выпить, подумал Таун. Жестокая мысль, понимал он, но это так. Он достаточно долго прожил в замке. И знал герцога.

— Но если хочешь, ты можешь остаться, — прибавил Блэз. — Я буду доверять тебе, если ты дашь мне клятву. Я еще никогда не видел, чтобы ты солгал, Ранальд. И не думаю, что ты это сделаешь сейчас. Если ты способен ясно думать сегодня ночью, то должен понимать, что это единственный шанс в твоей жизни. Возможно, последний шанс, брат. Хочешь освободиться от него или нет? Он ушел по этому туннелю прочь от нас обоих обратно к Адемару. Тебе не обязательно следовать за ним, Ранальд, и я не заставляю тебя остаться. Перед тобой открывается первый свободный выбор за долгое время.

— Если я встану на колени и поклянусь в верности младшему брату, который должен был стать священником Коранноса? В этом мой выбор?

— Разве это такой уж плохой выбор? Имеет ли значение, кем он должен был стать много лет назад? — Это заговорил Фальк де Саварик, а Блэз молчал, глядя на брата при слабом свете факелов в тумане.

За мостом, слышал Таун, кричали люди и стучали копыта коней, это кораны бросились окружать ров. Он разделял уверенность Ранальда: они не найдут Гальберта де Гарсенка ни в тумане этой ночи, ни утром, даже если солнце вернется. В глубине его сознания, после их чудесного триумфа, после клятвы верности, данной Фальком де Савариком, промелькнул страх, словно язычок пламени.

Блэз прочистил горло, странно осторожный со своим братом, как раньше с отцом.

— Я не требую, чтобы ты опускался передо мной на колени, только чтобы ты пошел за мной, Ранальд. — Он заколебался. — Я думаю, ты знаешь, если бы мы поменялись ролями, я бы с гордостью принес тебе клятву верности. — Он снова замолчал, заметно было, что он подбирает слова, словно преодолевает какие-то трудности. — И еще я думаю, ты знаешь, что было время, когда я бы последовал за тобой на край света, если бы ты меня позвал.

— Зачем бы я захотел отправиться в подобное место? — спросил герцог Ранальд де Гарсенк после короткого молчания. — Или звать тебя туда с собой?

Блэз на это ничего не ответил. Он опустил голову.

— Ты еще больший глупец, чем я думал, — сказал Бертран де Талаир, но уже мягче, почти что с сожалением. — Отведите сеньора Ранальда к его коню, — крикнул он невидимым коранам у конца моста. — Могущественный герцог де Гарсенк покидает наше бедное общество ради удовольствия общения со своим отцом и высоких милостей двора Адемара.

Блэз продолжал молчать. Стоящий за ним Таун не видел его лица. И был этому даже рад. Прожив столько лет в этом замке, он обнаружил, что ему временами трудно вынести то, что лежит между этими тремя обитателями Гарсенка, — подобно зарослям древков копий на земле, железные наконечники которых нацелены на убийство. Сегодняшней ночью наступил именно такой момент, словно судьба стран запуталась во тьме этого замка, во тьме гораздо более глубокой, чем туман зимней ночи. Они услышали, как на мост привели коня.

— Кто-нибудь, помогите герцогу сесть в седло, — приказал Бертран все с той же мрачной учтивостью.

— Не нужно, — коротко бросил Ранальд и одним плавным прыжком вскочил на коня. Развернул его и посмотрел сверху на брата. — Ты ждешь, чтобы я тебя поблагодарил? — спросил он. И снова в его голосе прозвучала та самая нота, которую Таун не мог понять.

Блэз поднял глаза. И покачал головой.

— Я только думал, что ты спросишь о своем сыне. — Жестокие слова, хотя, возможно, не были задуманы такими. Таун не мог сказать наверняка; младшего сына он тоже не понимал. Он увидел, как Ранальд стиснул зубы. Блэз прибавил ровным голосом: — Я собираюсь назначить его моим наследником в Горауте, а Фалька сделать регентом, если погибну в этой войне. Тебя это хоть немного интересует?

У него очень быстрый ум, подумал Таун, очень быстрый, если уже обдумал это. Он повернулся и посмотрел на Фалька де Саварика, но на лице у того ничего нельзя было прочесть, как и на лице стоящего рядом с Фальком Бертрана де Талаира. Это были люди, привыкшие к играм власти и привыкшие скрывать свои чувства в этих играх.

Ранальд де Гарсенк не так хорошо умел маскировать свои чувства.

— Как трогательно, — резко ответил он, словно выстрелил из арбалета. — Как чудесно видеть, что все мои родственники имеют виды на моего сына. Это освобождает меня от отцовской тревоги, должен сказать.

Блэз сказал по-прежнему мрачно:

— Учитывая то, что ты даже не потрудился спросить о его здоровье или о его имени, тебе не пристало говорить подобным тоном, брат.

Воцарилось молчание. Сам спокойный тон сказанных слов делал их резкими, ранящими сильнее. Таун чувствовал, как он сам и другие на мосту стали лишними, всего лишь наблюдателями за этой давней, горькой борьбой в семье де Гарсенков.

— Ну? — в конце концов произнес Ранальд, словно это единственное слово стоило ему больших усилий. — Скажи мне.

Таун увидел, как Блэз снова на долгое мгновение склонил голову, потом опять поднял ее.

— С ним все в порядке. Красивый, здоровый ребенок. Он похож на Гарсенка. Его зовут Кадар в честь его деда де Саварика.

Тут Ранальд рассмеялся тем же самым быстрым, горьким смехом, что и раньше, когда убежал его отец.

— Конечно, — произнес он. — Она должна была так поступить.

— Можно ли ее винить?

К его удивлению, Ранальд де Гарсенк перестал смеяться. Он покачал головой и сказал:

— Ты мне не поверишь, но я сказал и отцу, и королю, что готов отпустить ее, если она пришлет обратно ребенка. Ни один из них не согласился, да и она бы этого не сделала. — Он помолчал. — Если бы я прошлой осенью не поехал с Адемаром в Аубри, мне грозила немедленная казнь. Спроси у герцога де Саварика, твоего храброго нового союзника. Он тоже присутствовал на том сожжении по той же причине.

Настал черед Блэза промолчать.

— Я знаю, что он там был, — наконец ответил он. — Знаю, почему ты был там, Ранальд. Но Фальк де Саварик сегодня ночью дал свой ответ на это. Теперь он с нами. А ты собираешься вернуться в Кортиль. К кошмару той жизни. Я не понимаю. Не могу понять. Ранальд, ты не объяснишь мне, почему? — В его голосе прозвучала боль. Все стоящие на мосту ее услышали.

Ранальд де Гарсенк снова медленно покачал головой.

— Нет, — в конце концов ответил он. — Я тебе не настолько многим обязан. — Он помолчал, теперь он выглядел более спокойным, чем его младший брат. — И я не стану благодарить тебя за то, что не стал пытать меня, чтобы узнать местонахождение туннеля. Но вот что я скажу. — Он повернулся к герцогу Талаирскому. — Я не собираюсь возвращаться в Кортиль. Не забывайте, в своем стремлении высмеивать и недооценивать противника, с кем и с чем имеете дело. Я никогда этого не забываю, никогда, ни в один из дней или ночей моей жизни. — Он опять повернулся к брату: — Прощай, малыш Блэз, который станет нашим королем. Я помню, как учил тебя владеть мечом. Интересно, помнишь ли ты?

После этих слов он повернулся и исчез в ночи и в тумане, и только стук копыт его коня указывал, что он едет на восток.

— Конечно, я помню, — ответил Блэз, ни к кому не обращаясь.

Потом он повернулся и зашагал через мост к замку, мимо двух герцогов и всех коранов, которые быстро расступились перед ним. Постоял молча перед опускной решеткой, пока ее снова не подняли, давая ему проход внутрь, в дом его предков.

Ошеломленный быстротой событий, Таун Гарсенкский почувствовал большое облегчение, увидев порозовевшие щеки и веселый вид других людей, когда они все собрались в большом зале.

В конечном счете, никакого сопротивления не было. Объявление о прибытии Блэза де Гарсенка, подкрепленное еще более весомым присутствием почти тысячи вооруженных воинов герцога де Саварика, заставили тех коранов Гарсенка, которые могли иметь подобные намерения, смириться с ситуацией.

Проблема была не в этом. Проблема возникла, когда начались объяснения, пока слуги замка торопливо раздавали вино и еду и устраивали на ночлег не только тех, кто собрался в зале, но и воинов с севера, фермеров, которые также пришли вместе с Фальком, вооруженные самым разнообразным оружием.

Именно присутствие фермеров, которых велели взять с собой Фальку, вызвало затруднения. В конце концов, стояла зима. Кораны часто следовали за своим сеньором, куда бы он ни ехал, и для герцога не было ничего необычного в том, чтобы взять с собой часть своих домашних, если он отправлялся в Кортиль на холодные зимние месяцы, чтобы пить и затевать потасовки с придворными короля. Такая традиция установилась давно. Вот почему предполагали, что замок Гарсенк не слишком хорошо защищен. Но если Адемар приказал обычным земледельцам взяться за оружие в разгар зимы — значит, затевалось нечто необычное.

Фальк де Саварик это понимал. Однако он не знал, что именно затевается, так как еще не добрался до Кортиля, когда получил другой приказ. Его рассказ был прост. Он получил указания привести как можно больше людей. Учитывая то, в каком настроении пребывал король с осени, Фальк полагал, что не сможет просто проигнорировать эти указания. Он пришел к выводу, что король собирает войско перед весенним наступлением; это всегда было наиболее вероятным развитием событий.

На полпути к Кортилю его встретил гонец от верховного старейшины и передал другой приказ, требующий повернуть на запад, к замку Гарсенк, и встретиться там с Гальбертом. Гонец доложил, что надвигается угроза с юга и в самом сердце зимнего Гораута зреет предательство. Фальк знал, как и большая часть Гораута к этому времени, что Блэз де Гарсенк прошлой осенью заявил о своих притязаниях на трон.

Герцог Фальк привык жить своим умом, пусть ему недоставало жизнерадостности отца или уверенности монарха, которой обладал Кадар де Саварик. Он развернул свою тысячу, как и было приказано, и поехал по дороге, засыпанной снегом, в долине, но остановил войско у русла замерзшей реки два дня спустя, откуда до замка Гарсенк было полдня езды. И там, под серым небом, произнес речь.

Он был не слишком хорошим оратором, и его северяне не были склонны выслушивать длинные речи особенно на холоде. Он выступил так коротко и ясно, как только мог, и его слова означали перемену в его жизни. Он стал бы отрицать, что именно события в Аубри привели его к этому моменту, но и не мог утверждать, будто они не имели к этому никакого отношения.

Ему никогда не нравился Иерсенский договор, сообщил он собравшимся, выкрикивая слова против поднимающегося ветра. Ему никогда не нравилась та власть, которую имел верховный старейшина Коранноса над королем, погрязшим в пороках. Он испытывал презрение и искренний гнев по поводу того, что четверть населения Гораута лишилась своих земель и получила приказ искать себе кров где-нибудь в другом месте. Где угодно, пока король и его верховный старейшина строят планы завоевания юга. Фальк де Саварик не думал, что они сумеют удержать земли, захваченные к югу от перевалов; им этого не позволят другие страны. Равновесие будет слишком резко нарушено. Они лишь сменят пограничные конфликты с Валенсой на огромную битву против всех остальных стран, а арбоннцы скорее умрут, чем согласятся мирно жить под игом оккупации Гораута. Гораутцы будут изгнаны из Арбонны, сказал герцог Фальк своим людям, оставив после себя руины, пепел и горы трупов.

Это, сказал Фальк, возможно, даже не имеет значения для верховного старейшины, который затевает эту войну. Истинная причина того, что сейчас происходит, не имеет почти никакого отношения к земле, необходимой для лишившихся своих владений на севере. Гальберт хочет лишь уничтожить Арбонну и ее богиню, и Иерсенский договор был первым дьявольским шагом к этому. Фальк де Саварик тоже не слишком заботится об арбоннской богине; она его никогда не волновала, сказал он у той замерзшей реки. А что его действительно волнует, сказал он, — это согнанные с земли люди севера. Король продал их Валенсе за серебро и золото, чтобы собрать армию для сожжения женщин в Арбонне.

Есть и другие люди, сказал он молчащим воинам, которые думали так же, как он. Блэз де Гарсенк, младший сын верховного старейшины, вероятно, многим из них известен. Он даже не северянин, но он предпочел навсегда покинуть Гораут и не жить по условиям Иерсенского договора. Вероятно, он сейчас направляется домой, возможно, даже сегодня ночью, возглавив восстание против той самой несправедливости, о которой говорил Фальк. Герцог собирается присоединиться к нему ради чести северной земли и в память о своем отце и короле Дуергаре, которые действительно любили Гораут и служили ему. Он предлагает всем своим воинам, которые думают так же и которые доверяют его суждениям, пойти с ним. Те, кто думает иначе, могут беспрепятственно уйти, с его искренней благодарностью за прошлые услуги.

Вот и все, что он сказал. Ветер дул вдоль долины, наметал снег в сугробы по берегам замерзшей реки, стряхивал его с ветвей голых деревьев.

Восемнадцать человек уехали из отряда почти в тысячу человек.

Люди севера всегда имели собственные твердые убеждения, а сеньоры Саварика редко поступали с ними нечестно, что бы ни делали короли в Кортиле. Герцог Кадар де Саварик погиб, защищая их земли и свои собственные у Иерсенского моста. Его сын защищал интересы севера осторожно, но старательно во время мятежей, которые вспыхивали после восшествия на престол короля Адемара и подписания договора. Если сейчас время осторожности закончилось, то время верности — нет, а верность северу была первым законом севера.

Фальк де Саварик не был человеком, склонным действовать под влиянием вспышки сильных чувств, однако он был растроган тем, что последовало за его речью в тот зимний день. В конце концов, он подбивал их на измену.

Когда он закончил, не было никаких криков, ни криков одобрения, ни криков «ура» в его честь. У них так не принято. Только мрачное, суровое молчание, всегда свойственное северу, когда шесть всадников и двенадцать пеших воинов отделились от отряда и двинулись на восток, прочь от того заледеневшего потока, к Кортилю и королю Адемару, который все-таки, после всего сказанного и сделанного, оставался помазанником божьим.

Остальные последовали за Фальком сюда, в замок Гарсенк, и теперь последуют за ним, торжественно сказал он Блэзу, Бертрану и другим собравшимся в большом зале, туда, куда он их поведет.

— Боюсь, — заметил Блэз, — что это и есть главный вопрос. — Казалось, он постепенно взял себя в руки после встречи с отцом и братом. — Мы планировали захватить этот замок, устроить в нем зимнюю базу, пункт сбора для тех людей, которые могут к нам присоединиться, а потом посмотреть, что принесет нам весна в смысле людей и возможностей. Я не предполагал вести войну зимой.

— Мы когда-то вели, и она закончилась битвой у Иерсенского моста, — возразил Фальк де Саварик.

— Я знаю. Я там был. То была война против захватчиков, у нас не было выбора. Теперь дело другое: я не хочу сам нападать на страну, разрушая города и замки. Если у меня получится, я бы хотел закончить все одним сражением против Адемара, только одним. Моя армия — если она у меня появится — против его армии на каком-нибудь поле. Если мне предстоит вернуться домой в качестве спасителя Гораута — человека, который вернет нас к богу и к нашей истинной судьбе, — то я не могу начать с убийства собственного народа и уничтожения их домов и полей. Я не стану этого делать, Фальк, по той же причине, по которой не хочу начать вторжение с армией из Арбонны.

— А тебе ее предлагали? — спросил Фальк де Саварик.

Блэз повернулся к Бертрану де Талаиру. Выражение лица герцога было странно задумчивым, углубленным в себя, как увидел Таун, словно он невнимательно следил за последней частью разговора. Мгновение спустя Таун осознал, что так оно и было.

— Ты помнишь, — тихо спросил Бертран у Блэза, не отвечая на вопрос, — что сказал твой брат перед тем, как уехал? Его последние слова, обращенные ко мне? — Его голос звучал как-то странно, от него в помещении снова стало холодно, несмотря на огонь, горящий теперь во всех каминах. Таун, стоящий у дверей в коридор, попытался вспомнить, что же сказал Ранальд де Гарсенк.

— Он сказал, что не собирается возвращаться в Кортиль. — Блэз стоял у самого большого камина. Теперь он сделал два шага к герцогу Талаирскому и остановился.

— Не хотел ли он сообщить тебе о чем-то? — резко спросил Рюдель Коррезе. Он встал со стула. — Потому что, если хотел…

— Если хотел, — закончил вместо него герцог Бертран, — тогда мы знаем, почему Фальку приказано привести всех людей, каких сможет. И почему твой брат не поехал в Кортиль. Адемара нет в Кортиле.

— Как вы перебрались через горы? — внезапно спросил Фальк де Саварик. Он тоже теперь встал со своего стула.

— Через Малый Гаярдский перевал на западе, — ответил Блэз. — Нас было всего пятьдесят человек, без оружия или товаров. Мы не хотели быть замеченными. Если бы мы пошли через Верхний перевал, нас могли засечь.

— Конечно, — сказал Фальк. — Но если эн Бертран прав…

— Тогда Адемар и его армия двигались на юг от Кортиля к Верхнему перевалу, пока мы шли на север. — Бертран де Талаир поставил бокал с вином. Его лицо, как увидел Таун, сильно побледнело, старый шрам резко выделялся на нем. — Вот что произошло, я уверен. Это совпадает с тем, что нам известно. Они все же решили не ждать весны. Это зимняя война, друзья мои. В Арбонне. Возможно, они уже там.

— И что мы здесь сделаем с тысячью человек? Захватим Кортиль? Поднимем восстание в стране? — Глаза Рюделя Коррезе горели при свете каминов. Блэз ничего не ответил, он смотрел на герцога Талаирского.

— Не с кем поднимать восстание, — медленно произнес Фальк де Саварик. — Все мужчины, которые могут сражаться, ушли с королем. Кажется, я понимаю, о чем он думает: ему наплевать, что ты здесь делаешь. Если он захватит Арбонну достаточно быстро — а она, вероятно, будет беззащитна перед ним сейчас, зимой, сколько бы людей он ни потерял в горах, — он сможет вернуться домой с армией, победив и разграбив Арбонну, и разделаться с нами весной там, где будет находиться Блэз.

— Это придумал не Адемар, вы понимаете, — наконец заметил Блэз, и все услышали в его голосе горечь. — Это коварный план моего отца и его мечта. Он всегда хотел уничтожить Арбонну. Еще когда я был мальчиком, он говорил мне, что храмы Риан следует разрушить, чтобы спасти весь мир от разврата. Он меня знает. Он знал, что я не приведу сюда армию, что Адемар может спокойно оставить Гораут почти без защиты, а потом вернуться, как говорит Фальк, и разобраться с тем, что здесь произойдет в его отсутствие. — Он повернулся к Бертрану: — Ты знаешь, что он собирается сделать, не так ли?

Лицо Бертрана было мрачным, словно зимняя ночь. Он медленно наклонил голову.

— Он не станет возиться с замками и городами. Не попытается устроить осаду зимой. Он собирается выманить коранов наружу, нападая на деревни и храмы. Как он сделал в Аубри.

— Как он сделал в Аубри, — повторил Блэз.

— Тогда мы выступаем? — спросил Фальк де Саварик. — Ты хотел одного сражения, Блэз. Похоже, ты сможешь его получить, но оно произойдет в Арбонне.

— Конечно, — отозвался герцог Талаирский с гневной иронией. — Там ведь теплее. Солнце сияет даже зимой. Если забраться достаточно далеко на юг, то совсем не будет снега. Можно даже почувствовать запах моря.

— Сквозь дым, — коротко заметил Блэз. — Поехали.

Они оставили две сотни из людей Фалька для защиты замка Гарсенк. Остальная часть отряда в ту же ночь в туман и холод двинулась по длинной дороге к горам. В какой-то момент ночи туман наконец-то начал подниматься, и они перед наступлением утра увидели сквозь разорванные, несущиеся по ветру облака белую Видонну, висящую над горизонтом.

Глава 16

Священник Рош попал в опалу на острове Риан в море. Один человек, отправившийся в лес за дровами на зиму, учуял запах горящего костра у бухточки на южном берегу и пошел туда выяснить, в чем дело; риск лесного пожара, хоть и гораздо меньший зимой, всегда был реальным. Он обнаружил небольшую ямку в холодном песке, прикрытую сверху плоским камнем. Приподняв камень длинной веткой, он увидел полдюжины анчоусов, которые жарились на углях внутри.

Рош даже мог бы попытаться отрицать свою вину, если бы через несколько минут тот же любопытный лесник не нашел и его самого в маленькой хижине неподалеку, где он дремал в радостном предвкушении. Рядом лежала удочка, а его руки пахли рыбой.

Разбуженный этим любопытным нахалом, он, заикаясь, предложил ему разделить с ним утренний тайный улов под ласковым зимним солнцем, любуясь с берега спокойными морскими водами. Лесника не тронул ни идиллический пейзаж, ни даже обещанная сочная рыба. Он был одним из тех удручающе набожных парней, которые покидали свой дом после какого-нибудь ночного видения и приезжали на остров, чтобы служить богине, работая на жрецов и жриц. Такие люди часто более строго придерживались доктрин и кодексов поведения, чем сами священнослужители.

По закону, с удовольствием провозгласил лесник, грозя Рошу пальцем, вся рыба и дичь на берегах острова запретны для смертных мужчин и женщин, священны, добродетельно пропел он, посвящены Риан в ее ипостаси защитницы животных.

Рош попытался, без всякой надежды, объяснить, что это касается только рыбаков и охотников с большой земли. Как он и ожидал, лесник оказался хорошо подготовленным. О подобной нечестивости, заявил этот человек с негодованием, следует доложить самой верховной жрице. Он взвалил на плечо вязанку дров, ухватил за повод так же тяжело нагруженного осла и быстро двинулся назад, к поселку вокруг храма. Всегда все хотят обращаться прямо к верховной жрице, мрачно подумал Рош, глядя ему вслед. Будто ей больше делать нечего, как только выслушивать доклады о мелких прегрешениях ее жрецов и жриц.

Тем не менее это было его третье мелкое прегрешение — одно и то же — за год. Он безнадежно спрашивал себя, отошлют ли его с острова, назначат ли служить в каком-нибудь храме среди полей или в горах. Ему не хотелось покидать остров Риан. Не хотелось уезжать от моря. Он вырос у океана; это было то, что он знал и любил, как любил урожай, который Риан в своей милости позволяла собирать на волнах. Особенно анчоусы; больше всего анчоусы.

В мрачном настроении, проклиная собственную слабость и то, что у него хватило глупости уснуть так близко от ямы с костром, Рош обдумывал возможность перехватить лесника и попытаться остановить его или придумать какую-нибудь небылицу, подходящую к случаю, раньше, чем они доберутся до поселка. Нет смысла, мрачно решил он. Рош чувствовал себя таким несчастным, что почти потерял аппетит.

Рыба была готова, он определил это по доносящемуся аромату. С тяжким вздохом Рош вернулся к костру и печально посмотрел внутрь, на шесть драгоценных рыбешек, заманчиво шипящих под старательно собранными и выложенными сверху травами. Он слегка удивился при этом, учитывая крайнюю серьезность своего положения, обнаружив, что к нему все-таки вернулся аппетит.

Немного позже он добрел до поселка, задолго до того срока, когда ему надо было идти на службу в храм. Он хороший священник, сказал себе Рош, просто любит рыбу.

Как он и ожидал, ему приказали немедленно явиться к верховной жрице. Он увидел лесника с его ослом у двери в пекарню. У него был самодовольно благочестивый вид. Рош прошел, вытирая рот и пятна на одежде и изо всех сил стараясь его не замечать.

В дальнем конце храма под куполом находились спальни и приемные верховной жрицы и жриц Внутреннего Круга. Роша впустила женщина из Кауваса с непроницаемым выражением лица. Ему никогда не нравились жители Кауваса — как и люди из других районов внутри страны, внезапно подумал он. Только люди, выросшие у моря, в состоянии понять ритмы жизни на воде. Интересно, можно ли ему сказать об этом верховной жрице. Она ведь сама из Барбентайна.

Рош ждал в мрачном молчании, стоя один в приемной, и время от времени безуспешно пытался украдкой вытереть выдающие его пятна на одежде. Он вдруг понюхал свои ладони и поморщился. Ему следовало помыться, осознал он. Он принес доказательство своего греха прямо в храм Риан. И это уже в третий раз за этот год. Его сошлют на север, решил Рош с искренним отчаянием. Он заслуживает, чтобы его сослали в горы, подальше от волн его любимого океана и их искушающих даров. У него совсем нет силы воли, упрекнул он себя, нет должного уважения к традициям святой Риан, которые он поклялся соблюдать всю жизнь, нет истинного чувства собственной ответственности, чтобы служить примером…

Дверь открылась. Еще одна служанка с мрачным лицом холодно кивнула ему. Прислужникам всегда нравилось, когда у священника или у жрицы бывали неприятности. Рош в последний раз вытер ладони об одежду и вошел, пытаясь держаться с таким достоинством, какое только возможно, если пахнешь анчоусом и костром, и приготовился выслушать приговор судьбы от верховной жрицы Риан в Арбонне.

Очень скоро он вышел из комнаты всерьез обеспокоенный. Верховная жрица едва обратила внимание на его прегрешение. Она кратко попеняла ему, даже не повернув головы и не отрывая незрячих глаз от огня в камине. Она почти рассеянно отпустила ему грех, произнесла ритуальное повеление помолиться в храме и попросить дать ему силы сопротивляться своим слабостям. И это все. За третье прегрешенье за этот год. Его отпустили. Даже ее белой сове, казалось, не до него, она даже не соблаговолила взглянуть на вошедшего.

Рош не мог этого понять. Он совершил довольно серьезный проступок, подал ужасный пример простым работникам. Как могла верховная жрица равнодушно отнестись к подобному, удивлялся он. Как можно должным образом сохранить обычаи богини, если высшее руководство храма обращает на них так мало внимания? Он заслужил по крайней мере временную ссылку! И хотя подобное наказание сделало бы его несчастным, он, несомненно, его заслужил. А это что — рассеянный выговор и быстрое освобождение?

Случилось нечто очень серьезное, решил Рош. Он всего лишь незначительный священник, но невольно задаешь себе вопрос, должным ли образом служат Риан ее высшие клирики в последнее время. Он покачал головой. Куда катится мир?

Однако по дороге к выходу он не мог удержаться и широко улыбнулся женщине с кислым лицом у двери, а когда шел мимо пекарни под ярким послеполуденным солнечным светом, то весело помахал рукой леснику. Не самый разумный поступок, возможно, но Рош уже понял, что перед некоторыми искушениями он устоять не в силах.

Покончив со своими обязанностями в святилище в тот вечер, он тщательно помылся, вымыл руки, лицо и тело на прохладном вечернем воздухе после захода солнца и надел чистые одежды перед тем, как вернуться в храм, где ему предстояло молиться в тот вечер две полных смены. Как ему и было велено, Рош смиренно просил богиню даровать ему силы сопротивляться своим недостойным желаниям, а затем, подумав, помолился Риан, чтобы она даровала свою святую мудрость и вечное присутствие верховной жрице, которая в последнее время казалась обремененной заботами выше его скромного понимания.

Когда он в конце концов поднялся, хотя его колени и спина застыли от холода, он почувствовал себя лучше. Он покинул храм и вернулся в спальню, на свою кровать под зимними звездами и обеими лунами.

Выходя из храма, он увидел группу своих товарищей, жрецов и жриц, стоящих на портике вокруг маленького костра. Было уже очень поздно; в этом было нечто необычное. Он подошел к ним, и когда они расступились, чтобы впустить его, он увидел среди них Маритту, которая скоро должна была родить ребенка, зачатого с ним прошлой весной. Именно она рассказала Рошу о только что полученном известии: армия Гораута была замечена два дня назад на Верхнем перевале в горах, она двигалась на юг.

Всегда существовала такая вероятность, даже более чем вероятность.

С того момента когда был подписан Иерсенский договор, Беатриса была уверена, что Гораут придет к ним. «Пока солнце не упадет и луны не умрут, Гораугу и Арбонне не соседствовать мирно». Так гласила древняя поговорка в обеих странах. Солнце не упало, и обе луны сегодня светят на ночном небе, она это знает, ощущает их присутствие, хоть и не видит их света.

Погрузившись в свое мягкое кресло, она также ощущает огонь в камине, разумеется, как тепло, приятное тепло, но еще и как нечто иное, не звук или жар и, уж конечно, не свет, а как источник опасности и знаний одновременно. Тот мир, в который она вошла в ту ночь, когда отдала свои глаза в обмен на иное зрение Риан, был таким сложным. Она теперь видит совсем по-другому, лучше в темноте, лучше всего на острове, и совсем не видит, когда Бриссель не сидит у нее на плече. Она подняла руку и погладила сову; она чувствовала ее тревогу, или скорее чувствовала, как сова реагирует на ее собственную тревогу. Она попыталась успокоить ее мысленно, нежно поглаживая рукой, но это было трудно. Сегодня трудно.

Аубри — это удар по ее сердцу, тяжкий, как удар молота, а ведь это был всего лишь первый шаг, прошлой осенью всего лишь горстка коранов Гораута прислала свое первое послание, написанное огнем. Теперь это армия, и, кажется, давняя мечта Гальберта де Гарсенка сжечь Арбонну может осуществиться.

А она почти ничего не может поделать. Беатриса уже сделала все, что могла. Она покидала остров на гораздо более долгий срок, чем следовало, пренебрегала существенными только для этого места, но жизненно важными нуждами жрецов и жриц, чтобы встретиться с матерью, Робаном и самыми значительными из сеньоров — Бертраном, Тьерри и Арианой, Уртэ. Именно Беатриса, чувствуя в себе биение пульса богини, что случалось редко, посоветовала осторожно сделать предложение Блэзу де Гарсенку, который, как известно, покинул Гораут в гневе. Она вспомнила их первую реакцию на ее совет: он был сыном верховного старейшины, их злейшего врага. Невежественный, неприятный солдафон-наемник, как презрительно назвал его канцлер Робан.

В нем есть нечто гораздо большее, сказала им Беатриса, доверившись своей интуиции и молчанию совы. Бертран с ней согласился, пусть даже его это позабавило. Но у него была еще одна причина — как они потом поняли, — ее предложение помогало ему осуществить план и соблазнить некую даму. Иногда с Бертраном такое случалось. Его надо принимать таким, какой он есть, а это не так мало, и стараться не выдавать свое внутреннее сожаление о том, насколько больше он мог бы сделать.

Она поняла, что права насчет Блэза де Гарсенка, когда Риан своим божественным вмешательством привела этого человека на остров еще до того, как Бертран приехал в замок Бауд. Беатриса и здесь сделала все, что могла, попыталась напугать его и вывести из состояния мрачного спокойствия, проникнуть за выстроенные им барьеры и прикоснуться к тому сокровенному, что она в нем почувствовала. Бриссель дала ей знать, что и она тоже что-то здесь почувствовала, а Беатриса давным-давно научилась прислушиваться, когда сова говорила ей нечто подобное.

Она помнила, как Бриссель слетела с ее плеча в ночь летнего солнцестояния в Тавернеле, когда Блэз впервые заговорил о короне Гораута. Это стало для нее неожиданностью, и слова Блэза, и внезапный полет к нему совы. Она совсем ничего не видела, когда с ней не было Бриссель, но мать взяла ее за руку и тихо сказала, куда перелетела птица, и в тот момент Беатриса ощутила присутствие Риан.

Если бы только она могла чаще ощущать ее присутствие. Если бы только она обладала десятой долей тех магических и умственных способностей, которые приписывают ей суеверные люди. Но магия в Арбонне — явление неуловимое, почти не существующее, в отличие от тех не нанесенных на карту стран, лежащих за пустынями на юге, о которых ей рассказывали моряки, занесенные туда штормами. Здесь магия ограничена мелочами, касающимися домашнего очага и сердечных дел. Умение управлять зачатием, узнать заранее пол младенца — и последнее не всегда точно. Знание людских горестей, слабая возможность облегчить их. Умение разбираться в дарах природы — травах, цветах, фруктах, деревьях. Сама Беатриса немного умела проникнуть — но только здесь, на острове, или на островке озера Дьерн, и только после того, как ослепла, — во внутреннюю жизнь, в дела любви и ненависти. Обладала небольшим даром исцеления, хотя здесь ей больше всего помогало знание трав и других средств, передаваемое из поколения в поколение, как и другие знания.

В этом вся их магия; в этом их грозная сила. Было полезно заставить остальных думать, что они обладают большим; страх перед священниками Риан и их ночными сборищами мог послужить им защитой.

Пока этот страх не перерос в такой глубокий и холодный ужас, что сам стал причиной их гибели. Кажется, Гальберт де Гарсенк в прошлом однажды пересек эту черту, днем или ночью. Его страх перед женщинами Арбонны, его ненависть к Риан и всему, что олицетворяла богиня, стал причиной появления армии в горах среди зимы, которую верховный старейшина Коранноса заразил жаждой убийства. Они уже должны были спуститься с гор, поправила себя Беатриса, с болью в сердце, и холодный, медленный ужас растекся по ее жилам, словно яд в крови.

Она не знала, что делать. Это было самое худшее. Она могла молиться, собрать всех на острове под куполом храма и петь гимны и молитвы весь день и всю ночь, призывая богиню услышать их и защитить. Но Риан невозможно заставить это сделать. Это самый древний, самый основной закон; богиня капризна и неприкосновенна, смерть — часть ее владений: фактически она — одно из ее воплощений. Она мать, она невеста, но она также собирательница мертвых.

Возможно даже, что сама Риан наслала это бедствие как наказание, чтобы очистить от зла их время. Беатриса не знала, какие большие грехи они могли совершить, но она всего лишь служанка богини, а не поверенная божественного провидения. Она считала — и сказала бы, — что в Арбонне нет ничего столь темного или порочного, что заслуживало бы случившегося с коранами из сторожевой башни у Верхнего перевала прошлой осенью или со жрицами храма в Аубри в ту же ночь.

Она сказала бы об этом самой Риан, если бы это что-то изменило. Сова взъерошила перья и вернула верховную жрицу к действительности. Беатриса обдумывала варианты, способы ответных действий. Она помнила, как это делал ее отец, как быстро перебирал вслух возможности перед тем, как решительно выбрать путь. Ей иногда бывало все еще трудно примириться с его смертью, с тем, что теперь это бремя лежит на матери и на ней самой, при слабой помощи со стороны разобщенных сеньоров Арбонны.

Нет наследника. Это всегда представляло собой проблему, и Гибор Четвертый, правитель Барбентайна, не смог назначить наследника из боязни раздробить страну. Он даже пытался заставить Беатрису покинуть остров богини в тот год, когда Аэлис умерла вместе с младенцем в Миравале. Гибор предвидел эту проблему после смерти своей младшей дочери. Он всегда многое предвидел; его недостатком было то, что он старался одновременно добиться слишком многого. Так получилось с браком Аэлис и Уртэ де Мираваля: могущественный герцог, один из самых могущественных в стране, этот выбор невозможно было поставить под сомнение. К тому же Уртэ очень хотел иметь детей, сына или даже дочь, чтобы править Арбонной после смерти Гибора.

Но Аэлис умерла первой, а вместе с ней почти наверняка и ее сын. Никто не мог быть полностью в этом уверен, хотя все знали, что она сказала своему мужу на смертном одре насчет отцовства ребенка и — тем самым положила начало ужасной, пагубной вражде, с тех пор определявшей жизнь в Арбонне. С Уртэ невозможно было даже заговорить об этом. Однажды Беатриса попыталась, в конце того года после смерти Аэлис, и получила самый яростный отпор в своей жизни. Им пришлось бы подвергнуть герцога Миравальского пыткам, чтобы попробовать заставить его заговорить. И он бы не заговорил, они все это понимали: он даже под пытками не сказал бы, что случилось с ребенком.

Даже правитель Гибор не сумел погасить то, чему положила начало Аэлис в ту давнюю ночь в отношениях между Талаиром и Миравалем. Поэтому в поисках выхода он попытался заставить Беатрису перестать быть жрицей, вернуться в Барбентайн, готовиться к замужеству и к тому, чтобы самой родить ребенка.

Именно тогда она дала себя ослепить в том маленьком храме в горах Гётцланда, решилась на шаг, которого не делала многие годы ни одна из жриц, навсегда связав себя с Риан. Она стала верховной жрицей два года спустя и переехала на остров.

Ее отец так до конца ее и не простил. Это всегда причиняло ей боль, потому что она его любила. Не так, как его любила мать, со всей неумирающей страстью души, и даже не так, как ее сестра Аэлис, любовь которой была сложной и требовательной. Беатриса слишком хорошо знала слабости отца и его недостатки, она слишком хорошо его понимала, чтобы так любить: она понимала его гордость и то, как он хотел управлять слишком многим и самыми разными способами, держать в своих руках поводья всего и всех. Конечно, она это понимала: ей тоже мешал этот порок. Она была дочерью Гибора. Но ее призвание служить Риан было искренним, призванием всей жизни, она поняла это еще в юности.

К ее изумлению, мать ее поняла тогда. Синь, прекрасная и блестящая, как драгоценная жемчужина, при свете факелов Барбентайна, понимала очень многое всегда. Душа Беатрисы сегодня ночью болела за нее, когда она представляла себе мать в зимнем замке, когда она только что получила жестокие известия и к ней пришло ужасное, сокрушительное понимание, что она, возможно, станет правительницей Арбонны во времена окончательной гибели страны.

Сова снова заволновалась, это было предостережением. Беатриса обдумывала варианты своих действий. Она могла сама отправиться на север, покинуть остров — то место, где ей могут быть дарованы власть и предвидение, чтобы отдать свои силы смертной женщины, всю доступную ей мудрость матери тем, кто сейчас остался с графиней.

Она им не нужна, поняла Беатриса, остро ощущая свою беспомощность. Она может давать советы во время мира, может собирать сведения у своей сети осведомителей, но что она знает о войне?

Пришло время мужчин, с горечью сказала себе Беатриса. Блестящая ирония. Арбонну хотят уничтожить из-за женщин, потому что богиня пользуется их любовью и преданностью вместе с Коранносом на небесах, потому что ею сейчас правит женщина, из-за символов и музыки Двора Любви, из-за изящества женщин, таких, как Синь и Ариана. И все же теперь, когда все это пришли уничтожить мечом, топором и огнем, когда угроза насилия и сожжения стоит перед взором каждой женщины в Арбонне, стоит ей только закрыть глаза — именно мужчины должны их спасти.

И, несмотря на более чем двадцатилетние усилия ее отца при его жизни, а после усилия ее матери, несмотря на терпение, уловки и даже попытки Гибора наложить строгий запрет, два самых могущественных человека Арбонны по-прежнему ненавидели друг друга с неистовством и самозабвением, которые никогда их не покидали и никогда не покинут и никогда не позволят им действовать сообща даже для того, чтобы спасти себя и свою страну.

Беатриса это знала. И почувствовала отчаяние, чуть не захлестнувшее ее. Вот что всегда было слабостью в самом сердце современной Арбонны, вот почему им грозило уничтожение. Не потому, что ими правила женщина. Не из-за предполагаемой слабости их коранов — это была ложь, явная ложь. Не из-за развращающего влияния трубадуров и их музыки: в их процветающем искусстве не было никакого разврата. Их угрозой, их уродливой раной были Талаир и Мираваль.

Ее сестра Аэлис, подумала Беатриса с застарелой, непримиримой обидой должна ответить за многое.

Наверное, так думать несправедливо; Ее мать твердила ей об этом снова и снова уже много лет. Несправедливо или нет, она так думала, и будет так думать до самой смерти, и умрет, вспоминая Аэлис, смуглую и стройную, чересчур гордую, с ее железной волей и склонностью ничего не прощать.

Бертран тоже этим отличается, подумала Беатриса. Как и Уртэ. А затем ей в голову пришла новая мысль, когда она снова протянула руку, чтобы погладить встревоженную сову: «Как я».

— Ох, Аэлис, — вслух пробормотала она. — Ох, сестра, не начали ли мы все умирать в ту ночь, когда умерла ты, с новорожденным или без него?

Она подумала, что это возможно. От событий расходятся круги, и иногда очень далеко, по темным озерам времени и мира.

Бриссель снова встрепенулась на ее плече, потом вдруг сжала острые когти знакомым ей образом. Это всегда происходило так: без всякого предупреждения она могла ощутить присутствие богини. Затаив дыхание, ощущая знакомое ускоренное биение сердца, Беатриса ждала и получила ответ, который ее успокоил, при помощи картинок в темноте. Они вихрем кружились, обретали форму, словно явились из какого-то первобытного тумана времени еще до сотворения мира.

Она увидела два замка и сразу же их узнала. Мираваль и Талаир — она всю жизнь знала эти две гордые твердыни. Быстро промелькнули другие образы: арка, невероятно древняя, массивная, внушающая смирение, барельефы воинов и завоевателей вырезаны на ней, словно предостережения из далекого прошлого. А затем, когда верховная жрица Риан перевела дыхание судорожным вздохом любви и боли, который не смогла сдержать, она мысленно увидела озеро, маленький, изящный островок посреди него, три столба дыма, поднимающиеся, подобно мечам, прямо в безветренное зимнее небо. Последним она увидела дерево. Затем картинки исчезли, и снова осталась лишь темнота и Бриссель у нее на плече.

Это всегда приходило вот так и уходило, никогда по принуждению, никогда в ответ на мольбы. Богиня иногда помнила о своих детях, а иногда забывала о них по прихоти своей природы. Она могла осыпать дарами, подобно благословенному дождю весной, или повернуться спиной и позволить льду или огню делать свое дело. У нее было лицо смеха и лицо страсти, выражение истинного сочувствия и устрашающее лицо судьи. По учению Арбонны из них двоих именно бог Кораннос был добрее. Риан их терпела и любила, но могла быть жестокой, как жестока природа. Именно бог всегда помнил о своих смертных детях и всегда видел их страдания на земле. Так проповедовали в Арбонне многие поколения.

В других местах верования были другими. И совсем другими в Горауте.

Ей придется остаться здесь, поняла Беатриса. Только на острове она могла получить доступ к подобным предвидениям, таким, как это. Сегодня ночью нужно отправить послание в Барбентайн. Она попросит отнести его двух молодых трубадуров, которые зимуют с ними на острове. Они не откажут ей; они не такие люди, чтобы прятаться в море, когда смерть и разрушение надвигаются с севера. Беатриса пошлет их к графине, предупредит ее, сообщит им всем, где произойдут решающие события.

Как ей сказано, они произойдут на месте из ее видения: все закончится у маленького острова на озере Дьерн, вблизи от арки, недалеко от двух замков.

Конечно, подумала она, ощущая внутри себя тишину после присутствия Риан. Конечно, это произойдет там. Ее охватила старая печаль. «Мне следовало знать. Ведь там все началось».

Она была мудрой и уже немолодой, Беатриса де Барбентайн, хорошо разбиралась в делах сильных мира сего и давно привыкла к темноте и доступу к знаниям, который эта темнота ей иногда давала. По правде говоря, пути Риан были ей лучше знакомы, чем она позволяла себе признать, но ей всегда хотелось большего. Это в характере ее семьи, наследие ее крови. И все же богиня никогда совсем ее не покидала, какими бы длинными ни оказывались промежутки. Она многое знала, так как в подобные мгновения ей открывались ясные, резкие видения через пропасть времени, не доступные для остальных живущих детей Коранноса и Риан.

С другой стороны, кое о чем не знала и никогда не узнала даже верховная жрица на своем острове в будущем, в настоящем или в расходящихся кругах формирующегося прошлого. И ей не положено было этого знать. Клятвы, данные умирающим, священны в Арбонне.

После того как армия завоевателей из Гораута наконец спускается из снегов на перевале в Арбонну, их духовный лидер останавливает воинов, и на высоком плато они все как один опускаются на колени, чтобы выслушать благодарственную молитву верховного старейшины.

Они прошли через горы с легкостью, внушающей смирение и изумление, потеряв всего несколько сотен людей и коней, погибших от холода в горах, на обледеневших, опасных тропах и под одной — поразительно, всего одной! — лавиной, которая пронеслась в стороне от основной части армии на расстоянии всего лишь полета стрелы, и только арьергард смела белая смерть, оставив людей без должного погребения.

Могло быть — должно было быть — намного хуже, во время этой безумной попытки провести армию через горы зимой, чтобы получить преимущество неожиданности. Даже сам верховный старейшина едва не распрощался с жизнью. Стоя рядом с их высоким королем, он обращается к армии, держа на весу в одной руке стрелу, с алой повязкой на предплечье, сверкающей на фоне синей одежды и белого снега за его спиной. Он догнал их, несмотря на рану, уже на перевале, в одиночку, а это безрассудный риск, как всем известно. Но безрассудный риск для того, кто не верит безоглядно Коранносу и не пользуется, как явно пользуется Гальберт де Гарсенк, верховный старейшина Коранноса, покровительством и благосклонностью бога. А это означает, что они тоже, заодно с ним, получили благословение Коранноса, были им избраны.

Именно об этом, собственно говоря, он сообщает им, когда молитва закончена и они встают. Он высоко, чтобы все видели, поднимает арбоннскую стрелу, выпущенную трусом и не во время войны, которая чуть не убила его в собственном замке. Бог с нами, говорит он им всем, мы его дети и его орудия.

Трудно не согласиться, и воины армии Гораута в присутствии своего короля не склонны к цинизму или сомнениям в подобное время. Они чудом прошли через горы зимой, и теперь перед ними яркая и прекрасная, как мечта, под голубыми небесами лежит земля, которая им обещана.

Обещана, то есть после того, как свершится кара. Они — молот господа, провозглашает верховный старейшина. Храмы и деревни Арбонны и распутные, нечистые женщины, которые живут в них, — это наковальня, на которую должен обрушиться их искупительный удар. Сначала храмы, позже дойдет и до замков, говорит он им. Все перейдет к ним, если они только последуют за своим великим королем. Мужчины Арбонны — трусы, ими руководят женщины, им наставляют рога собственные музыканты и скотники. Что, вопрошает Гальберт де Гарсенк, что сделают такие слабые мужчины, когда встретятся лицом к лицу с собранной в кулак мощью Гораута, которая обрушит на них с гор всю силу бога?

Они умрут, говорит он им, отвечая на свой собственный вопрос, а среди воинов проносится шум, рожденный жаждой и возбуждением. Они умрут, потому что они трусливые отступники, а когда все будет сделано, когда святому Коранносу снова будут поклоняться на этой земле должным образом, тогда мужчины Гораута докажут, что они достойны великой милости бога, которая всегда с ними. Тогда весь мир узнает им цену. Тогда этот солнечный свет, эти зеленые горные долины, виноградники, замки и поля, богатые города и гавани и широкое море за ними — все будет отдано Горауту по высшей милости Коранноса.

Разве не так все произойдет? — кричит он им, и великолепный инструмент его голоса доносит этот вопрос с помощью ветра до всех собравшихся ниже по склону.

Они отвечают ему страстно, возбужденно, как один.

Король затем съезжает вниз с холма, и верховный старейшина рядом с ним, все еще держа в руке стрелу. Они вместе занимают свои места, красивые мужчины, суровые и величественные, во главе армии. Недалеко от них, но на подобающем расстоянии едет господин Борсиард д'Андория во главе отряда своих людей. Присутствие в их рядах портезийцев, сказали воинам, служит знаком того, что не только бог, но и все страны мира объединились с ними в этом карательном походе против темного безбожия.

Король Адемар Гораутский поднимает руку, и трубы Гораута звенят в чистом, прохладном воздухе под небом, где кружат и пикируют птицы в лучах солнца. Перед глазами людей спускаются к югу склоны гор, покрытые зеленой травой. Посередине сверкает река голубыми искрами, белеет пеной на перекатах, потом снова голубеет, устремляясь к далекому морю. Этой реки большинство из них никогда не видели прежде. Гавани на море скоро будут принадлежать гораутцам; им это обещано. Бог — с ними.

Они выступают на юг, воины-захватчики из Гораута, целое море сверкающих копий и доспехов. Позже в этот же день авангард проезжает мимо разрушенной, пустой деревни Аубри и подходит к следующему за ней селению. И там после работы благословенных мечей, булав и огня, среди воплей развратных женщин, их безбожных, лишенных душ детей и отчаянных криков трусливых мужчин — фермеров, работников, ремесленников, всех трусов без исключения — начинается разграбление Арбонны.

Бог сопровождает свою армию. После серого холодного утра и чудесного перехода через горы они ощущают его присутствие в милостивом сиянии божественного солнца над их головой. Все, мимо чего они проезжают, яркое, приветливое, все чудесно сверкает в его лучах.

Они — молот Коранноса, кара еретиков, эту войну благословили небеса; каждый из них теперь это знает, и поэтому, убивая, они поют.

Пускай Арбонна услышит боевые песни Гораута. Пусть слышит, как их поют храбрые мужи, истинные воины севера, под несмолкаемый треск пламени костров.

— Они не слишком спешат, — мрачно произнесла графиня в своем зале совета. — Они ждут, когда мы выйдем им навстречу. — Прошло четыре дня после первого пожара войны. Армия Гораута, как докладывали, движется медленно, методично на юг, уничтожая все на своем пути. — Они захватывают каждую деревню, сжигают каждый храм, — продолжала она.

Розала, сидящая на одной из скамеек, сжав руки на коленях, удивлялась ее ровному голосу; она уже достаточно хорошо знала Синь, чтобы понять, с каким трудом ей дается этот бесстрастный тон. В зале находилось около двадцати мужчин и женщин, собравшихся в Барбентайне по приказу правительницы. Синь продолжала:

— Они не собираются осаждать нас в замках и городах. Только не зимой, когда еда будет для них проблемой.

— Это в основном правильно, но не совсем, ваша милость. Боюсь, что еда будет проблемой не для них, — тяжело сказал Уртэ де Мираваль. Он прислонился к полке большого камина, массивный и внушительный, одетый в темно-зеленый отороченный мехом костюм. — Я недавно получил сведения по этому вопросу. Они использовали свои деньги из Валенсы, ту огромную сумму, которую получили за отданные северные земли, чтобы обеспечить поступление припасов, которые им привезут из Гораута. Так как наши крестьяне ищут убежища в городах и замках, мы рискуем испытать голод раньше их. Возможно, нам придется продумать нападение на их снабженцев.

— В этом не будет необходимости, — коротко и решительно отозвался Бертран де Талаир, стоящий у противоположной стены. Розала повернулась и посмотрела на него.

Он прибыл только прошлой ночью вместе с Блэзом и его наемниками и еще восемьюстами вооруженными воинами Гораута. Собравшийся совет все еще пытался осмыслить этот факт и присутствие среди них этим утром герцога Фалька де Саварика. Розала тоже пыталась привыкнуть к этой мысли, хотя и по иным причинам. Гордость, страх и изумление поочередно охватывали ее каждый раз, когда она бросала взгляд на брата. У них еще не было возможности поговорить наедине.

— Было бы очень интересно узнать почему, — сказал Уртэ Бертрану, враждебно глядя на него через комнату. — Неужели в последние годы военная стратегия так сильно изменилась?

— Едва ли она изменилась. — Бертран, одетый в простой коричневый костюм всадника, повернулся от де Мираваля к графине: — Вспомните, ваша милость, что я вел переговоры с королем Дауфриди во время Люссанской ярмарки. — Он сделал паузу. Присутствующие зашевелились при этих словах; это была новость для большинства из них. Бертран не обратил на них внимания. — Эти переговоры принесли полезные плоды, хотя, боюсь, не слишком значительные. Дауфриди убедил Йорга Гётцландского, — что быстрое уничтожение Арбонны не соответствует их общим интересам. Они не зайдут настолько далеко, чтобы выступить на нашей стороне, но обещанные припасы с востока сильно запоздают, как мне сообщили. Еда, когда ее доставят армии Гораута, будет опасно низкого качества, большая ее часть окажется несъедобной. Король Йорг, конечно, принесет свои искренние извинения Адемару. Он пообещает провести расследование, предложит вернуть часть денег, которые ему заплатили. Полезно своевременно получать сведения во время войны, — прибавил он с невозмутимым лицом.

— Полезно, — ледяным тоном возразила графиня Арбоннская, — чтобы командующие, которые нам служат, делились своими сведениями друг с другом и с нами.

Бертран не выглядел смущенным, несмотря на то что графиня прибегла к увещеваниям и королевскому «мы», которыми редко пользовалась.

— Я вернулся только прошлой ночью, — мягко ответил он. — И обнаружил ожидающее меня подтверждение из Валенсы. Я мог бы надеяться на одобрение со стороны моей правительницы и собравшихся здесь за то, что я сделал, а не на порицание.

— Ты, самонадеянный павлин! — рявкнул Уртэ де Мираваль. Сравнивая наряд двух мужчин, Розала нашла этот эпитет почти забавным. Но момент действительно был неподходящим для шуток. — Армия вдвое большая, чем мы могли бы собрать, сжигает все на своем пути через Арбонну, — продолжал Уртэ, гневно глядя на Бертрана, — а ты ждешь похвал, словно тщеславный ребенок, хвастаешь своими мелкими дипломатическими победами.

— Может, и мелкими, господин мой, — я начал с того, что так и сказал, если помните, — но окажите нам любезность и расскажите, чего вы добились за то же время. — Холодные голубые глаза Бертрана встретились взглядом с глазами Уртэ, и на этот раз ни один из них не опустил глаз. Розала ощутила в зале ненависть, словно леденящее присутствие зимы. — Было бы очень приятно, — продолжал Бертран, отнюдь не приятным голосом, — иметь возможность сообщить о более значительных результатах моих переговоров с Валенсой, но мы едва ли можем винить Дауфриди или гётцландеров за их осторожность, не так ли? Вместо этого мы могли бы сказать кое-что о сеньорах Арбонны, основная деятельность которых в последний год заключалась в одобрении или даже в подстрекательстве к убийству друга и союзника.

Розала тут же ясно вспомнила ночь в комнатах Люсианны Делонги и увидела, как Блэз шагнул вперед.

— Думаю, достаточно, — тихо сказал он Бертрану. — Мы никуда не попадем, если будем идти по тропам прошлого. — Его тон звучал странно, он изменился за то короткое время, пока Блэз уезжал на север. Его отец и Ранальд оба были в Гарсенке, как рассказал ей Рюдель Коррезе перед самым началом совещания. Один убежал, а второго отпустили; интересно знать, что там произошло.

— Достаточно? Неужели? — спросил Бертран де Талаир, отворачиваясь от Уртэ. — Мне ужасно жаль. Простите мою прискорбную склонность к излишествам. — Его голос был полон яда, но он не спорил, как заметила Розала, и не стал продолжать. Блэз еще несколько мгновений смотрел на него, но больше ничего не сказал.

— Мы сейчас прощаем почти все, потому что у нас нет выбора. — Это снова заговорила графиня, привлекая к себе внимание присутствующих. Они все повернулись к ней. Она сжимала в руках один из металлических шаров-грелок, которые любили ее придворные дамы. Синь намеренно выждала несколько мгновений, а потом прибавила: — А также потому, что мы отчаянно нуждаемся в тебе, Талаир, со всеми твоими… наклонностями. Тщательно все обдумав, мы решили назначить тебя с этого момента командующим нашей армией в этой войне. Теперь мы передаем в твои руки суверенитет Арбонны и судьбу наших детей.

Розала на секунду прикрыла глаза. Кадар находился с кормилицей наверху; ей пришло в голову, попросит ли Фальк позволения увидеть его. Она так не думала. Она подняла глаза. Синь снова сделала паузу, глядя своими прославленными глазами в не менее прославленные голубые глаза герцога Талаирского. Когда она снова заговорила, ее тон был совсем другим.

— Бертран, возможно, несправедливо просить: «Не подведи меня», так как я знаю, какую силу выставил против нас Адемар Гораутский, но все равно собираюсь просить об этом, ибо, если ты подведешь нас, мы погибли, и после этого пожара нам уже не восстать из пепла.

— Нет. Вы не можете так поступить! — В мертвой тишине, воцарившейся после слов правительницы, голос Уртэ де Мираваля прозвучал хрипло и резко. В нем слышались страсть и подлинная боль.

Розала увидела, как он неловко шагнул вперед от камина и тяжело упал на колени перед графиней.

— Я простираюсь ниц перед вами, моя госпожа, — горячо произнес он. — Я не прошу, я умоляю. Не делайте этого. Не ставьте меня в такое положение, умоляю вас, ваша милость. Я не стану служить под его командованием. Я не могу. Вы знаете, что я не могу. Ради любви к Арбонне, ради памяти о вашем муже, ради остатков уважения к моему имени, выберите другого командующего! Не обязательно меня самого, я не могу им быть, иначе вы поставите в такое же положение де Талаира, но выберите другого командующего, графиня, иначе вы меня уничтожите. — Его все еще красивое, полное лицо под коротко остриженными седыми волосами горело от обиды.

Напротив, лицо Синь де Барбентайн напоминало маску, прекрасную и неумолимую, когда она смотрела на герцога, стоящего перед ней на коленях.

— Ты когда-нибудь думал о том, — с холодной четкостью спросила она, — как вы оба похожи на детей? — тут она глубоко вздохнула, и Розала вздрогнула, предчувствуя то, что сейчас произойдет. И не ошиблась.

— Моя дочь Аэлис, — медленно произнесла правительница Арбонны, — была гордой и своенравной, и сама была еще ребенком, когда умерла. Это произошло двадцать три года назад, во имя святой богини! Неужели никто из вас не может этого понять? — Розала увидела, как вздрогнул Уртэ, услышав это имя; Бертран отвернулся. Синь не обратила на их реакцию внимания и продолжала, ее голос звучал, словно удары молота: — Она изменила Уртэ с Бертраном. Мы все это знаем. Она родила сына не от своего мужа и сказала ему об этом. Это мы тоже знаем. Это была несказанная глупость. Ребенок умер или не умер. Моя дочь умерла. Это старая история. Слышите меня, вы оба? Это старая история! Оставьте ее в покое! Оставьте Аэлис покоиться в могиле вместе с ребенком или без него. Я не допущу, чтобы Арбонну похоронили в той же могиле или чтобы она запуталась в лабиринте, который вы двое соорудили друг для друга из этой истории. Она закончилась! Она должна закончиться. Не заблуждайтесь, сегодня утром я назначаю командующим человека, который понимает Гораут лучше всех здесь присутствующих и на чьей стороне Блэз де Гарсенк и Фальк де Саварик. Это мое твердое решение. Его не изменят старые, изношенные страсти, господин де Мираваль.

Воцарилось молчание. Тишина, словно после прошедшей бури. И в ней в конце концов прозвучал тихий, осторожный голос Бертрана де Талаира, непривычно почтительный:

— Ваша милость, я глубоко чту честь, оказанную мне. Скажу, что с готовностью отойду в сторону и уступлю место другому, если это… облегчит положение. Я буду горд служить под началом герцога Тьерри, например, или вашего брата Мальмонта, если вы его предпочтете.

— Не предпочту. — Голос Синь был ломким. — Бертран, пойми меня, это не просьба, это приказ. Если ты откажешься, я буду считать это предательством в военное время и поступлю соответственно.

— Госпожа моя! — начала Ариана де Карензу, она тоже сильно покраснела. — Графиня, это… — Она осеклась, повинуясь быстрому, повелительному жесту правительницы.

Синь даже не взглянула на нее. Она по-прежнему смотрела на Бертрана де Талаира, словно бросала ему вызов.

— Ты поведешь нашу армию, герцог, — сказала она тоном, не допускающим возражений. — Это приказ. — А потом прибавила, очень четко, подчеркивая каждое слово: — Не подведи меня.

Уртэ де Мираваль медленно, тяжело поднялся на ноги. Розала, наблюдая за ним, почувствовала на себе гнетущую тяжесть, подобно грузу камней. Это была не ее история, не ее страна, но ей казалось, она понимает то, что сейчас надвигается и что это будет означать. Все в зале, все съехавшиеся в Барбентайн, казалось, застыли, запутались в темной паутине, сплетенной давным-давно.

— Тогда он поведет армию без воинов Мираваля, — произнес Уртэ с мрачным, неестественным спокойствием, которое в каком-то смысле соответствовало манере самой Синь. — И на ваши плечи, графиня, должно лечь это бремя. Возможно, вы помните, раз уж так свободно говорите о мертвых, что в этом зале у меня больше, чем у всех, оснований называться вашим сыном. — И он резко повернулся кругом и зашагал к двери.

— Подожди, Мираваль! — крикнул Тьерри де Карензу.

Уртэ не обернулся. Он открыл дверь и вышел, и они услышали, как дверь с грохотом захлопнулась за ним.

Эхо, подумала Розала, с трудом сглотнув. Эхо прошлого, которое грозит уничтожить настоящее. Она обвела взглядом комнату, замечая оттенки мрачного предчувствия. Только правительница не поддалась предчувствиям, только Синь не выказывала страха или сомнения.

— Сколько это человек? — Этот вопрос задал Фальк, это были первые слова, произнесенные ее братом, и, что характерно, касались самого прозаичного из всех аспектов происходящего.

— Полторы тысячи или чуть больше. Почти все хорошо обучены. — Это ответил Тьерри де Карензу, единственный, кто попытался помешать уходу Уртэ. Это был очень большой отряд, и Розала достаточно долго прожила в Арбонне и знала почему: в результате двух десятилетий стычек между Талаиром и Миравалем оба герцога собрали вокруг себя значительные силы воинственных коранов. А сегодня утром эта имеющая глубокие корни вражда стоила Арбонне половины этих людей.

— Понятно, — тихо ответил Фальк. Ее брат не был склонен развивать свою мысль. В этом не было необходимости; все присутствующие в этом зале понимали последствия ухода от них Уртэ. — Вы собираетесь его арестовать? — спросил Фальк.

Ему никто не ответил. Бертран уставился в окно, явно потрясенный. Розала видела, что канцлер Робан прислонился к стене, словно отчаянно нуждался в опоре; он был бледен как мел. Так же выглядели многие в этом зале. Только графиня, маленькая, несгибаемо прямая, сохранила самообладание.

Розала откашлялась:

— Он действительно будет держаться в стороне? — спросила она. Ей это казалось невероятным, и все же каким-то ужасным образом, одновременно предопределенным судьбой. Почему-то она повернулась к Ариане де Карензу, задавая этот вопрос.

Ариана тоже была бледна. Тонким голосом, так не похожим на ее обычный резкий, приказной тон, она ответила:

— Боюсь, что да. Если не сделает чего-нибудь похуже.

— Это несправедливо! — быстро возразил ее муж, резко взмахнув рукой. Тьерри де Карензу качал головой. — Он не предатель.

— Нет? — Это слово произнес Блэз. По-прежнему этим внушающим легкую тревогу новым, сдержанным тоном. — Как вы назовете человека, который поступает так, как только что поступил он, независимо от того, какую дорогу он выберет потом?

Это был справедливый вопрос, — пусть и резкий. Именно об этом спрашивал Фальк. Ответ легко было дать: такого человека называют предателем.

Розала взглянула на брата и увидела, что он в упор смотрит на нее впервые за это утро. В его глазах, точно таких же, как у нее, она прочла тот же ответ. Если бы это было в Горауте, внезапно подумала она, Уртэ де Миравалю никогда не позволили бы покинуть этот зал живым.

В этой мысли было нечто очень страшное. Она начала понимать часть той цены, которую Арбонна платила за свои свободы и за свою тонкую изысканность.

Розала спрашивала себя, сколько еще придется заплатить.

И именно в этот момент, вспоминала потом Розала, раздался стук в дверь, стражники открыли ее и впустили двух измученных, покрытых дорожной грязью трубадуров с посланием с острова Риан. В этом послании говорилось, что верховной жрице было послано богиней видение о битве у озера Дьерн.

Глава 17

Такое же послание принес другой гонец на остров посреди озера в то же самое утро. Лиссет, которая, разумно это или нет, все-таки не уехала на зиму домой к матери, услышала эту новость, когда пришла по зеленой траве в столовую на завтрак.

Они не слишком удивились. Они знали, что армия Гораута, вероятно, явится к ним. Этот остров был самым почитаемым святилищем Риан на севере Арбонны, а к этому времени все знали, что воины Гораута выступили в крестовый поход во славу бога. Не имело значения, что Коранносу здесь тоже поклонялись. Если бы такие вещи имели значение, с горечью подумала Лиссет, тогда жрицы, дети и те, кто пытался их защищать, не сгорели бы и не лежали сейчас мертвыми.

Она отошла немного в сторону от кучки взволнованно беседующих священников и жриц. Нелегко найти уединение на тесном островке, и как ни удивительно для человека, ставшего взрослым среди тесного общения в мире трубадуров, ее в последнее время привлекало одиночество. Точнее, с той ночи, когда она убаюкала Блэза Гораутского детскими колыбельными, а потом вернулась из его спальни обратно в гостиницу вместе с Алайном. Тем не менее она уже не ощущала ни смятения, ни острой боли. Они остались позади, когда наступила зима. Камень издает плеск, ударяясь о воду, думала Лиссет, стоя на этом самом берегу в тот день, когда приплыла сюда в конце осени, но не издает совсем никаких звуков, погружаясь глубоко на дно озера. Вот что она чувствует, решила Лиссет, или чувствовала, пока не началась война с ее тревожными сообщениями о смертях и кострах, и мысли о личных делах стали казаться пустячными и совсем исчезли.

Она смотрела через неспокойные воды озера Дьерн, мимо камней Талаира медового цвета на северном берегу и дальше, мимо травы в долине, на зимние виноградники и лес, виднеющийся вдалеке. Откуда-то оттуда приближалась армия, с топорами, мечами и факелами, и над ними на пиках плясали отрубленные головы. Те, кому удалось убежать на юг, спасаясь от ярости Гораута, принесли рассказы о подобных ужасах.

Лиссет сунула руки в складки куртки, которую ей подарила Ариана де Карензу. Утро выдалось холодным, сверкающим, как алмаз, резкий ветер заставлял столбы дыма клониться в сторону юга. Воздух был свежим и чистым, и она далеко видела. На западе, когда она повернулась, массивные камни арки Древних ясно вырисовывались в конце аллеи стройных вязов. Лиссет ненавидела эту арку. Ненавидела с того момента, когда впервые увидела ее много лет назад: в ней запечатлена слишком гнетущая мощь, неоспоримое искусство скульптора было целиком посвящено задаче ясно выразить его жестокую идею. Сейчас эта арка напоминала Лиссет каждый день о том, что надвигалось.

Она была бы в большей безопасности дома, она это понимала. Вторгшаяся армия еще долго не сможет добраться до Везета, а если до этого дойдет, — известная жонглерка может сесть на корабль, и ее с радостью примут в Портецце или в Аримонде.

Эта последняя мысль промелькнула так быстро, что Лиссет не успела ее серьезно обдумать. Даже когда стало ясно, что лестное предложение, которое они с Алайном приняли — зимовать на острове Риан, — привело их прямо на тропу смерти, Лиссет знала, что не уедет.

Она могла привести причину, если бы ее кто-нибудь спросил, но никто не спрашивал. Однако именно песня Рамира в Люссане на осенней ярмарке больше, чем что-либо другое, определила ее нынешние чувства. Если ей суждено сыграть роль, любую роль в это ужасающее время, то она не в том, чтобы прятаться на юге у моря или спасаться бегством по воде. Воображаемый камень внутри ее, бесшумно погружающийся, словно сквозь темную, стоячую воду, тоже, возможно, имел к этому отношение. Она бы признала это; обычно она была честной перед собой, а самая острая боль уже утихла. Прошло несколько месяцев после ярмарки в Люссане; Лиссет даже не знала, где находится Блэз. Теперь про себя она звала его по имени. Ведь хотя бы это можно было себе позволить?

Алайн тоже остался на острове. Она так и знала. С каждым днем ее привязанность к маленькому трубадуру росла. Он даже начал упражняться с мечом, после полудня переплывал озеро и присоединялся к коранам Талаира. У него не очень хорошо получалось. Лиссет однажды отправилась посмотреть на него, и у нее зародилось дурное предчувствие, словно навалилась еще одна тяжесть.

Это мрачное предчувствие снова охватило ее сейчас, когда она смотрела через барашки на волнах на камни арки на западном берегу, пытаясь осмыслить известия, которые принес гонец от верховной жрицы.

— Как ты думаешь, они построят свою арку, если уничтожат нас всех?

Она не слышала, как подошла Ринетта. Лиссет не обрадовалась, так как все еще не разобралась в своих чувствах по отношению к спокойно высокомерной юной жрице, но повернулась и посмотрела на нее.

Как всегда, сова привела ее в замешательство. Только верховные жрицы каждого храма или те, которые были избраны и проходили обучение в качестве их преемниц, имели этих птиц. Ринетта, была не старше самой Лиссет, она была слишком юной, чтобы быть названной наследницей верховной жрицы на острове Риан. Поднявшись до этого ранга, она оказалась бы на ступеньку ниже только самой Беатрисы де Барбентайн в иерархии богини в Арбонне. Лиссет даже слышала разговор жрецов и жриц острова о том, что Ринетта намеревается последовать за Беатрисой по пути ослепления, когда придет этот день.

Лиссет Везетская, дитя этого мира, находившая свои радости и горести среди мужчин и женщин, обнаружила, что ее тревожит сама мысль об этом. Если бы Ринетта была более пожилой, набожной фанатичкой, с этим было бы легче смириться, но жрица с каштановыми волосами была красива и умна и, по-видимому, знала и любила песенный репертуар трубадуров не меньше, чем сами Лиссет и Алайн. Однажды она даже поправила Алайна, который неправильно процитировал строчку в одном из древних стихотворений графа Фолькета. Лиссет, искренне пораженная этим вмешательством, быстро порылась в своей памяти и поняла, что жрица права. Но ей все равно не доставило удовольствия, что кто-то из слушателей перебивает трубадура.

Она вспомнила, что тогда подумала: куда катится мир?

Это кажется на удивление малозначащей проблемой после зимнего вторжения и новостей сегодняшнего утра. Она осознала, глядя на высокую стройную женщину рядом с ней, что Ринетте, если Гораут победит, грозит еще более жестокая участь, чем ей самой, что у жрицы, принесшей клятву богине, нет даже возможности убежать на юг или за море. Учитывая это, учитывая мрак времени, ей вдруг показалось глубоко непорядочным таить обиду на эту женщину за то, что она поправила неверно процитированные строчки. Мир сильно изменился с тех пор, как Адемар Гораутский привел армию через горы на зеленые холмы и в долины Арбонны.

— Вторую арку? — тихо переспросила она. — Сомневаюсь. Разве они что-нибудь строят, эти северяне?

— Конечно, строят. Они же люди и не так уж отличаются от нас, — спокойно ответила Ринетта. — Тебе это известно. Их плохо воспитывали, вот и все.

— Мне кажется, что разница большая, — резко возразила Лиссет, — если они сжигают женщин живьем и отрезают головы и половые органы у убитых мужчин.

— Их плохо воспитывали, — повторила Ринетта. — Подумай, скольких тайн и возможностей в жизни они лишились, отрицая Риан.

— Прости меня, но я сейчас не могу жалеть их за это. Удивлена, что можешь ты.

Ринетта грациозно пожала плечами, глядя на западный берег и арку на нем.

— Мы обучены так думать. Времена сейчас жестокие, — сказала она. — Смертные мужчины и женщины такие, какими были всегда. Мы все через пятьсот лет станем прахом и будем забыты, и наши судьбы тоже, а Риан и Кораннос по-прежнему будут править миром.

Это уже было чересчур для Лиссет, это высокомерное козыряние своим благочестием.

— Интересно, — грубо произнесла она, забыв о своих добрых намерениях, — сохранишь ли ты такой объективный взгляд, когда увидишь, как к озеру приближаются воины Гораута с факелами в руках.

И пожалела об этих словах, как только произнесла их.

Ринетта повернулась к ней, и Лиссет увидела в ясном утреннем свете, что глаза женщины совсем не такие спокойные, как позволяли предположить ее голос и слова. Она с опозданием поняла, что услышанное ею было попыткой преодолеть страх.

— Мне не нравится перспектива быть сожженной заживо, если ты это имела в виду, — сказала Ринетта, жрица острова. — Если ты не это имеешь в виду, то может быть, ты мне объяснишь, что хотела сказать.

После этого, конечно, Лиссет ничего не оставалось, как извиниться, а потом прожить этот день и два следующих, кутаясь в куртку от ветра и от холода своих затаенных страхов. Алайн каждый день греб на лодке через белые барашки волн к Талаиру, прихватив взятый напрокат меч. На второй вечер он вернулся с ярко-красным пятном от удара на лбу. Он шутил, что притворяется неуклюжим, чтобы обмануть противника, но Лиссет видела, как у него дрожат руки.

На четвертый день пришли армии.

По правде сказать, они едва успели. Стоя на высоких крепостных стенах Талаира в полдень после тяжелого форсированного марша из Барбентайна и Люссана, Блэз посмотрел при ясном свете на измученных людей на открытом пространстве внизу, а потом на север, откуда должны были появиться те, с кем им предстояло сражаться. Он со смущением сознавал, что, не считая сверхъестественного предсказания верховной жрицы, единственное, что позволило им добраться до озера Дьерн с войском, — это предусмотрительная осторожность Тьерри де Карензу.

Ошеломляющая неожиданность зимнего вторжения из-за гор могла застать Арбонну совершенно не подготовленной — никто не рисковал идти через перевалы с таким количеством воинов зимой, — если бы герцог Карензу не отдал приказ после ярмарки в Люссане от имени графини постепенно собирать воинов Арбонны в замках баронов и герцогов. Идея заключалась в том, чтобы вооружить их и обучать в замках в течение зимних месяцев и подготовить к весеннему наступлению, которого все ожидали.

Блэзу всегда было неловко общаться с мужчинами, которые предпочитали в постели свой собственный пол, а его ночи с Арианой сильно усугубили эту проблему, но он вынужден был признать, что его уважение к герцогу де Карензу быстро растет. Тьерри был трезвым и прагматичным и очень надежным. Блэз пришел к заключению, что в стране, где два других самых могущественных сеньора — это герцоги Талаирский и Миравальский, эти достоинства оказались очень ценными.

Благодаря принятым мерам, когда пришло известие, что Гораут миновал перевал и спускается с гор, мужчины Арбонны оказались подготовленными гораздо лучше, чем могло случиться. Они сумели быстро и организованно переместиться к Барбентайну, несмотря на то что южные дороги развезло от зимних дождей, а оттуда, когда пришло сообщение Беатрисы, сюда, к Талаиру и озеру.

Кораны самого Бертрана их ждали, и Блэз знал, что солдаты Мираваля находятся неподалеку, но они потеряны для их армии, если не хуже.

В сотый раз после совещания в Барбентайне четыре дня тому назад Блэз поймал себя на том, что сомневается в мудрости решения графини поставить Бертрана во главе армии. Она должна была знать, что Уртэ среагирует именно так. Даже Блэз, всего год назад не подозревавший об этой грустной истории, мог бы догадаться, что Уртэ встанет на дыбы от необходимости подчиняться Бертрану. Несомненно, де Талаир был очевидным кандидатом на роль командующего, но стоило ли это полутора тысяч воинов? Неужели Тьерри де Карензу был бы такой плохой альтернативой?

Или, возможно, Синь ожидала, что Уртэ поднимется выше вражды между Талаиром и Миравалем теперь, когда так много поставлено на карту? Когда на весы брошено фактически все? В таком случае она ошиблась, и Блэз достаточно хорошо знал историю войн, чтобы понять, что Арбонна будет не первой страной, проигравшей захватчикам из-за того, что не смогла погасить свои внутренние распри.

Стоя на крепостной стене замка Бертрана под сверкающим солнцем, он покачал головой, но продолжал мрачно молчать, как молчал в зале совета и вообще с тех пор. В каком-то смысле, возможно, все это исключительно дело историков и скучных философов грядущего, людей, которые перебирают кости минувших лет, подобно стервятникам, появляющимся в ночи после битвы, чтобы подобрать убитых и умирающих.

Истина сегодня заключалась в том, что даже вместе с коранами Мираваля им понадобилось бы огромное количество наемников, чтобы получить хоть какой-то реальный шанс выстоять, а зимнее вторжение лишило их этой возможности. Армия Адемара Гораутского, которую он благополучно перевел через горы, намного превосходила их численностью. Адемара и Гальберта: Блэз был уверен так твердо, как ни в чем другом в этом мире, что эта зимняя война была изобретением его отца — результатом хитроумного и длительного планирования, смешанного с надменной, непоколебимой уверенностью, что бог поможет ему пройти через перевал. И разумеется, пугало то, что Кораннос помог. Армия Гораута, которая был армией бога, — в Арбонне, и Блэз, глядя на север с крепостной стены вместе с Бертраном и Фальком де Савариком и другими, ощущал страх, тяжелым камнем лежащий у него на сердце.

«Только глупцы и безумцы не знают страха перед боем», — так ему говорил его первый командир, и Блэз много лет так же успокаивал молодых людей под своим началом. Однако он был уверен, что его отец сейчас не испытывает страха, направляясь сюда ради осуществления мечты всей своей жизни. Что это означало, он не знал.

— Мы выстроимся у юго-восточного конца долины, — услышал он слова Бертрана, обращенные к трем мужчинам, которые только что подошли к нему. Баронам с юга. Одним из них был Маллин де Бауд. Они с Блэзом успели только быстро поздороваться и обменяться взглядами. Возможно, на большее так и не найдется времени. — Замок и озеро, — продолжал Бертран, — останутся у нас за спиной, так что они не могут обойти нас с флангов. Там небольшой склон, если хорошенько приглядитесь, вы его увидите, спускающийся в долину к западу, он нам поможет. Это хотя бы даст лучникам немного больше простора. — Бертран, подумал Блэз, знал эту землю, как песню из своего детства. Он сам себя удивил этим сравнением. Возможно, подумал он, ему следует начать меньше удивляться: в конце концов, он среди воинов Арбонны.

— А как насчет острова Риан? — спросил один из баронов. — Могут они добраться туда с западного берега озера, если мы оставим им доступ с той стороны?

— Лодок нет. Мы все отвели их к своему причалу или к самому острову. Они не будут думать об этом, пока не разделаются с нами. — Голос Бертрана звучал спокойно. На Блэза это произвело впечатление. Но не особенно удивило: у него уже было время оценить этого человека. Он доверял ему и любил его, а ведь всего год назад он и не думал, что такое возможно.

Бертран, как обычно, стоял с непокрытой головой, без доспехов, одетый в свой обычный неброский костюм коричневого цвета. Когда Блэз впервые увидел его прошлой весной скачущим к замку Бауд, эта одежда из грубой ткани показалась ему извращенным притворством со стороны сеньора столь могущественного и богатого; теперь почему-то внешний вид Бертрана казался совершенно подобающим военачальнику накануне сражения. Словно де Талаир каким-то странным образом всегда готовился к этому. Интересно, подумал Блэз, может ли это оказаться правдой: он вспомнил еще один внезапно нахлынувший образ: злые, насмешливые стихи, которые герцог спел в замке Бауд об Адемаре, Гальберте и Дауфриди Валенсийском. Человек, который написал эти слова, мог вполне предвидеть ответ на них. Первым ответом была стрела, пропитанная сивареном, вспомнил Блэз, бросив взгляд на Рюделя, стоящего немного дальше на стене. Вторым ответом, по-видимому, стала эта война.

Он посмотрел вдаль, на запад. Массивная арка Древних сверкала в лучах солнца в конце аллеи вязов. Немного ближе он увидел полоску песка рядом с дорогой, где шесть коранов Мираваля убили его коня и вьючного пони, а потом погибли от его стрел. Он вспомнил молодую жрицу с острова, которая явилась, чтобы проводить его в Талаир. «Мы ждали тебя», — сказала она тогда, уверенная и высокомерная, как, по-видимому, они все. Он так до конца и не понял, что это значило. Это было частью все той же пугающей паутины тайн, которая привела их сюда после предупреждения Беатрисы.

«Кто знает, что делают эти женщины, когда уходят в лес по ночам?» Однажды эти слова произнес его отец, перед тем как сжечь очередную предполагаемую ведьму на земле Гарсенка. Блэз предпочитал не вспоминать о таких вещах. Но здесь тоже будут костры, почти невообразимый адский огонь, если победит Гальберт. С некоторым усилием Блэз заставил себя отбросить эту мысль и вместо этого вспомнить музыку, которая играла, когда он в первый раз пришел в этот замок рядом с Валери в тот весенний день. Кажется, это было так давно.

Фальк де Саварик подошел ближе и облокотился локтями о каменную стену. Не отрывая глаз от северного конца долины, он лукаво шепнул:

— Ты придумал что-нибудь исключительно умное?

Губы Блэза дрогнули.

— Конечно, — ответил он Фальку в том же тоне. — Я собираюсь вызвать Адемара на поединок. Когда он по глупости согласится, я его убью, приму командование его благодарной армией, и мы все успеем вернуться домой в Гораут к весеннему севу.

Фальк фыркнул от смеха.

— Мне это нравится, — сказал он. — А мне придется иметь дело с твоим отцом?

На этот раз Блэз не улыбнулся.

— Мало найдется людей, которым этого захотелось бы, — ответил он.

— Включая тебя? — Фальк повернулся и посмотрел на него.

— Полагаю, да. — Он не смотрел в глаза Фалька, и через мгновение тот отвернулся.

Вдали на юго-западе Блэз ясно видел на такой высоте в полном ветра зимнем воздухе башни Мираваля. Даже сейчас, когда он все знал и помнил герцога Уртэ, стоящего на коленях перед Синь де Барбентайн, а потом широкими шагами покидающего зал совещаний, он не вполне верил, что полторы тысячи бойцов останутся за этими стенами, если начнется сражение.

Должно ли это вызывать у него слабую надежду или глубокий, леденящий ужас, он не знал.

Но знал, что провел большую часть своей жизни в поисках мечты или видения о Горауте, каким он должен быть, каким был когда-то, и в центре этого видения стоял Кораннос. И теперь, опрометчиво заявив свои права на корону, он собирался вступить в бой среди мужчин Арбонны, которой правит женщина, во имя богини, против собственной страны и короля — и отца, если уж говорить об этом, — и против армии, марширующей под знаменем бога, которому он поклялся служить с честью до конца дней.

Как, думал Блэз, проследить линию жизни и увидеть, где появилась та развилка дороги, которая привела его на эти крепостные стены? Он не знал ответа. Возможно, его знает поэт или жрица, но он был солдатом и будущим королем, и время…

— Вот они, — тихо произнес Рюдель, его острые глаза стрелка из лука первыми заметили далекую вспышку солнечного света на металле среди деревьев.

… и время для таких мыслей теперь унеслось прочь, подобно листу на ветру, волне на каменистом берегу, подобно всем утрам исчезнувшего прошлого. Армия Гораута пришла к озеру Дьерн.

Тут Блэз их увидел, они двигались по извилистой дороге, которая выходила из леса, и их знамена были знаменами его родины, их голоса — теперь он уже мог их слышать — пели песню, которую он знал, и он узнал даже на таком расстоянии благодаря чистому воздуху Арбонны короля, которого назвал предателем, и отца… отца, давней мечтой которого была эта армия. Он увидел Ранальда, появившегося из-за поворота дороги, и искренне удивился, узнав герб Андории, когда Борсиард привстал на стременах, двигаясь во главе своего отряда. «Вот человек, которого я с радостью убью», — подумал Блэз.

А затем, словно в насмешку над такой мыслью, появились в поле зрения колышущиеся, подпрыгивающие пики пеших солдат, и на остриях некоторых этих пик, будто куски мяса для жарки, торчали отрубленные головы людей.

Бертран де Талаир резко взмахнул рукой, в ужасе выкрикнул слово, похожее на имя, и мгновение спустя Блэз узнал приметную гриву русых волос и понял, что он тоже узнал самую первую из этих отрубленных голов. На него накатила волна тошноты, и он крепко вцепился в камни стены в поисках опоры. Через несколько секунд стало еще хуже. Посреди поющей, жестикулирующей армии Гораута катилась платформа, а на ней они увидели обнаженного человека, привязанного к столбу, установленному посередине платформы. У него не было половых органов; вместо них виднелось черное пятно запекшейся крови. Мертвые птицы — совы, как понял Блэз, — свисали на веревке с его вывернутой, запрокинутой шеи.

Он подумал, что этот человек тоже мертв, пока тот не приподнял голову — мучительно отзываясь на какой-то внутренний зов, какой именно, Блэз так и не узнал, — и даже с крепостной стены они увидели пустые дыры вместо выколотых глаз.

«Конечно, — с ненавистью подумал Блэз, борясь с тошнотой, — это было частью издевательства: слепота и птицы Риан». А затем с растущим ужасом Блэз понял, что он знает и этого изувеченного темноволосого человека. Он снова посмотрел на голову на самой высокой из колышущихся пик, а потом повернулся к Бертрану де Талаиру, потеряв дар речи. Он увидел, как герцог опустил голову, чтобы не видеть.

Окружающий пейзаж и люди на крепостных стенах странным образом расплылись, и Блэз понял, что готов заплакать, он, который убил столько людей на войне, и на берегу этого озера, и в душной тишине ночи в Портецце, и видел, как другие умирают ужасной смертью, и считал все это не более чем издержками своей профессии. Но он никогда не сжигал беспомощную старуху, называя ее ведьмой, и не стаскивал вопящую жрицу с постели, и никогда не калечил и не уродовал мужчин, как поступили с этими людьми. Это была другая война.

Он вспоминал, почти помимо своей воли, ночь летнего солнцестояния в Тавернеле. Светловолосым был Реми, вероятно, в нем было больше задора и таланта, чем зрелой мудрости, а темноволосым, более тихим — Аурелиан. Они были музыкантами, а не солдатами, оба, и оба очень молоды. Именно эти двое принесли весточку от Беатрисы в Барбентайн с острова; наверное, они вместе отправились потом на север, подумал Блэз, после того как доставили послание верховной жрицы. Он не знал зачем; теперь он уже никогда этого не узнает.

— Посмотри туда, — услышал он чей-то голос. Рюдель, он старался перекричать ветер.

Блэз приложил ладонь к глазам и снова посмотрел вниз, туда, куда указывал Рюдель, и увидел среди армии Арбонны, растянувшейся под стенами, дюжину лучников, одетых в красное, ловко пробирающихся вперед сквозь ряды. Он не знал, кто отдал этот приказ; возможно, никто. Может быть, это просто был инстинктивный ответ самых хорошо обученных людей в стране, тех, кто поклялся беречь и защищать честь королевы Двора Любви, которой все трубадуры Арбонны присягали на вечную верность.

Блэз видел, как лучники Карензу выстроились в линию, одновременно натянули тетивы и выпустили стрелы, высоко в небо, по ветру. В рядах Гораута вдруг раздался взрыв воплей, а пение нестройно оборвалось. Люди поднимали вверх щиты и поспешно надевали шлемы.

В этом не было необходимости. Эти стрелы не означали начало атаки. Они были выпущены вместо молитвы, от горя, ярости и страдания, в отчаянной попытке избавить от боли искалеченного человека на платформе. Большая часть стрел не долетела. Три попали в цель, и одна из этих стрел пронзила его сердце. Темноволосый человек резко запрокинул голову, так что его пустые глазницы слепо уставились вверх, на яркое, невидимое солнце. Они увидели, как открылся его рот, но до них не донеслось ни звука. Совсем никакого звука не издал Аурелиан умирая, даже последней ноты, как лебедь, хотя всю жизнь славился красотой своего чистого, прозрачного голоса.

— О богиня, — прошептал Бертран де Талаир. — О богиня, исцели и укрой их сейчас в своих бесконечно милосердных объятиях. — Блэз почувствовал, что у него трясутся руки. Он крепко стиснул их перед собой на камне.

— Извините меня, — сказал Тьерри де Карензу, явно пытаясь сохранить самообладание. — Я думаю, мне надо спуститься и рассказать Ариане. Она не должна узнать об этом ни от кого другого.

Блэз ничего не ответил. Он не мог придумать ответа. Есть еще одна женщина, внезапно подумал он, которая должна узнать об этих смертях от человека, которому она не безразлична, но он не знал, где находится Лиссет, и не думал, что это его миссия, учитывая то, кто это сделал. Он смотрел, как его отец снял боевой шлем в долине внизу, а затем его высокий, красивый законный король сделал то же самое. Глаза Блэза стали сухими, а руки перестали дрожать, когда он посмотрел вниз на этих двоих.

В этой ветреной зеленой долине у озера Дьерн Адемар Гораутский был счастлив. Появление арбоннской армии перед ними — это некая неожиданность, но не слишком неприятная. Верховный старейшина с самого начала говорил им, что у этого озера произойдет сражение, которое покончит с Арбонной. Они ожидали, что события будут иметь несколько иную последовательность, ожидали, что именно разграбление и сожжение острова Риан выманит преданных богине солдат этой страны из-за стен на бой. Они не предвидели, что их будет ждать армия, но Адемар отворачивается от уже мертвого певца на платформе — одного из двух глупцов, которых поймали, когда они шпионили на линии их марша, — и видит, что его верховный старейшина тоже улыбается.

— Это хорошо, — произносит Гальберт, и в его звучном голосе слышится удовлетворение. — Они невежественны и трусливы. Если бы они знали о нехватке у нас провизии, их бы здесь не было. А так все закончится завтра, мой повелитель, и закрома Арбонны распахнутся перед нами, как и все остальное. Видите, сколько их? Посмотрите на солнце бога над нами.

— Это хорошо, — коротко соглашается Адемар. Иногда ему надоедают благочестивые проповеди Гальберта, и даже его угасший аппетит почти удовлетворен теперь страстью верховного старейшины к огню и пыткам. Адемар пришел завоевать богатые земли и подавить в зародыше мятеж, затеянный младшим сыном Гарсенка и Фальком де Савариком. Гальберт здесь ради другого. Бог получит свою долю и даже больше, король обещал ему это. Он лишь надеется, что это не затянется надолго и ему останутся поля для посевов и страна, которой можно править, когда догорит последний костер. Соотношение сил действительно достаточно выгодное, тут Гальберт прав, и у него в запасе есть еще сюрпризы.

— Если нам предстоит завтра бой, — говорит Борсиард д'Андория, ближе подъезжая на своем великолепном коне, — то могу ли я просить, чтобы отверженного сына верховного старейшины, претендента на престол, оставили мне? У меня на то свои причины, вы понимаете.

Адемару не нравится этот тщеславный, вспыльчивый человек, но ему пришлось признать важность присутствия отряда портезийцев в их рядах после окончания войны. Иногда ему кажется, что он слишком во многом соглашается с верховным старейшиной, но король Гораута пока что готов проявлять терпимость. Ему многое обещано, и эти обещания скоро принесут плоды.

К ним подъезжает еще один всадник, и он слышит его сардонический смех.

— Мой брат, — говорит герцог Ранальд де Гарсенк элегантно одетому портезийцу, когда трое мужчин поворачиваются к нему, — может разрубить тебя на кусочки, занимаясь одновременно другим делом. Не спеши так встретиться с ним лицом к лицу, если не хочешь, чтобы твоя дорогая супруга снова овдовела и была готова для нового замужества. — Он говорит несколько нечленораздельно. Ранальд плохо выглядит. Резонно предположить, что он уже выпил во время утреннего перехода. Его отец хмурится, но Адемар искренне веселится, ему нравится снова видеть де Гарсенков в ссоре и красное от смущения лицо портезийца.

— Ну, если уж говорить о дорогих женах… — колко начинает Борсиард д'Андория.

— Мы не говорим о них, — быстро перебивает Адемар, возвращая себе контроль над ситуацией. Он не хочет, чтобы это обсуждалось. Не сейчас, не при всех. Он гадает, где сейчас Розала де Гарсенк — в замке Талаир или все еще в Барбентайне. Он догадывается, что она приехала вместе с армией и что правительница Арбонны тоже находится за этими стенами у озера. Если это так, все действительно закончится завтра и Гальберт окажется прав. Он вспоминает, снова забавляясь, что именно Ранальд предложил ему когда-то жениться на Синь де Барбентайн, чтобы получить власть над Арбонной. Кажется, необходимость в этом отпала.

— Существуют определенные формальности, — произносит его верховный старейшина, поворачиваясь спиной к старшему сыну. — Послать ли герольда, чтобы изложить ваши требования, мой повелитель? — Это также забавляет короля, такое тщательное соблюдение протоколов и ритуалов, несмотря на то что они все время делали с невооруженными мужчинами, женщинами и детьми на юге. Вот что происходит, глубокомысленно думает Адемар, когда религиозный крестовый поход совмещают с войной ради завоевания.

— Пошли его, — лениво отвечает он, — но давайте сами поедем вместе с ним, чтобы посмотреть, кого они выставили против нас. Кто знает, мой верховный старейшина, возможно, нам даже удастся побеседовать с твоим честолюбивым младшим сыном. Я все еще удивляюсь, как он задумал такое опасное дело.

— Никакого моего сына! — возражает Гальберт слишком поспешно, почуяв опасность. — Я официально отрекся от него в святилище Коранноса в горах. Вы были там вместе со мной, мой повелитель.

На этот раз Адемар громко смеется. Он наслаждается той легкостью, с которой ему удается выбить из колеи своих советников, даже Гальберта, который выдерживает его пристальный взгляд. В этот момент король чувствует, к своему удивлению, что ему хочется женщину. Возможно, это не так уж удивительно. Он наблюдал, как его солдаты получают удовольствие со жрицами и крестьянками. Он сдерживал себя с некоторым самодовольством, чтобы сохранить достоинство короны в этом священном походе. Он бросает быстрый взгляд через плечо на Ранальда де Гарсенка, а затем снова смотрит на крепостные стены Талаира. Он совершенно уверен, что Розала находится за ними.

Завтра, думает он и улыбается. Собственно говоря, он не привык ждать удовлетворения своих потребностей, но иногда действительно можно получить больше удовольствия, если немного отсрочить его. Не слишком надолго, учтите, но немного. Он считает это истиной, которую он открыл для себя в этом мире. Он опять бросает взгляд на мужа, потом снова отводит глаза.

Лиссет увидела, что сделали с двумя мужчинами, которых она любила, когда выехала вместе с графиней Арбоннской и остальными на переговоры с королем Гораута. Если бы их заранее не предупредил Тьерри, слабость, охватившая ее, когда мертвые тела появились в поле зрения, могла бы подорвать всю ее решимость. Это было самым трудным поступком в ее жизни — проехать мимо того, что осталось от Реми и Аурелиана и не выдать мучительного горя, охватившего ее. Она не отрывала взгляда от прямой спины правительницы, едущей впереди нее, и сжимала поводья дрожащими руками. Ей хотелось кричать. Она не могла позволить себе закричать.

Она находилась вместе с Арианой, графиней и Розалой де Гарсенк на музыкальной галерее Талаира, когда герцог де Карензу спустился с башни, чтобы рассказать им, что Гораут пришел и что нечто ужасное сделали с людьми, которых они все знали.

Она могла ожидать, что разразится отчаянными рыданиями, упадет в обморок, почувствует, что ее разум резко закроется, как захлопнутая дверь. Возможно, из-за шока или внутреннего отказа поверить, но ничего этого с ней не случилось, и с другими женщинами тоже. Ариана, которой ее муж официально сообщил о Реми и Аурелиане, скованно поднялась со своего места, отошла в сторону и встала спиной к комнате, глядя в огонь. Однако через некоторое время вернулась назад. Она была очень бледна, но выражение ее безупречно красивого лица оставалось сдержанным. Она села рядом с правительницей, взяла Синь за руку и сжала ее обеими ладонями.

Из всех находившихся в комнате только Алайн Руссетский открыто зарыдал, и Лиссет подошла к нему. Маленький трубадур пришел со своим мечом. Он все еще неуклюже обращался с ним, но он явился сюда для того, чтобы присоединиться к воинам Талаира, переплыл через озеро, чтобы сражаться вместе с ними.

Кажется, Реми и Аурелиан думали о том же, когда пошли следить за армией Гораута, движущейся на юг. Лиссет полагала, что они оба могли даже преуспеть в этом, но она не слишком разбиралась в правилах войны.

И они тоже не разбирались.

Она встретилась со взглядом чистых голубых глаз женщины по имени Розала. В нем была боль и еще что-то, что было понять труднее, но этот обмен взглядами дал Лиссет решимость и утешение, и она постаралась, как могла, дать то же взамен.

— О них нужно сложить песню, — сказала графиня, поднимаясь со стула и поворачиваясь к стоящей рядом с Алайном Лиссет. Маленький трубадур поднял голову, вытер слезы. — Но я не прошу об этом сейчас, — продолжала Синь де Барбентайн. — Сейчас не время для музыки.

В этот момент они снова услышали шаги в коридоре, и в комнату вошел Бертран со множеством других мужчин. Одним из них был Блэз. У него был мрачный и неприступный вид, словно часть зимы вошла в его душу. Он посмотрел сначала на Розалу — жену своего брата — и кивнул головой в знак приветствия. Но затем он повернулся к Лиссет и через мгновение беспомощно слегка развел руками. Тут она действительно чуть не расплакалась. Она помнила, как он ранил Рене своим мечом. За это она отчитала его. Это было во время летнего солнцестояния. На карнавале летнего солнцестояния в Тавернеле. Трудно поверить, что когда-то в Арбонне было время праздника.

— Они протрубили в рога и направляются на переговоры, — сказал Бертран графине. — Адемар едет вместе со своим герольдом.

— Тогда я должна быть вместе с нашими, — спокойно ответила Синь. — Если ты считаешь это правильным.

— Мы — ваши слуги, ваша милость. Но да, я считаю это правильным. Я думаю, вы должны поехать, и Ариана тоже. Это война против наших женщин в том числе, и я думаю, что армия, обе армии, должны вас увидеть.

— И я, — сказала тогда Розала де Гарсенк и встала. — Я — их предлог для войны. — Бертран быстро взглянул на нее со странным выражением на лице. Казалось, он хотел возразить, но не сделал этого.

Когда Лиссет тоже высказала намерение присутствовать, никто ей не возразил. Она этого и не ожидала. Она не считала, что проявляет самонадеянность. В данном случае — нет. Ей казалось, что теперь все понимают, что один из музыкантов должен там быть.

В ту минуту она забыла, что Бертран де Талаир — тоже трубадур.

А король Гораута, как вскоре выяснилось, не забыл. Обе группы встретились на виду у армий, но на значительном расстоянии от них. В рядах обеих армий имелись искусные лучники. Место, выбранное герольдами, находилось восточнее, на северном берегу озера Дьерн, рядом с каменистой полоской пляжа. Они видели огромную каменную арку неподалеку, а вдалеке, на юго-западе, башни Мираваля поднимались вверх, словно видение, над стоящим в промежутке лесом.

Среди собравшихся у озера, покрытого белыми барашками волн, раздался звонкий голос Синь де Барбентайн, более холодный, чем вода или ветер.

— Я считала, что нравы Гораута пришли в упадок после смерти вашего отца, — сказала она, глядя в упор на широкоплечего Адемара. — Но не понимала, как низко вы пали. Человека на той платформе уважали во всех странах мира. Разве вам не стыдно перед Коранносом за столь низкий поступок?

— В ваших устах имя бога звучит богохульством, — быстро произнес Гальберт де Гарсенк, не дав Адемару ответить. Король бросил на него гневный взгляд.

— Неужели ваш король не в состоянии хотя бы иногда ответить сам за себя? — спросила Синь с обманчивой мягкостью. Лиссет увидела, как покраснел Адемар. Увидела, как он посмотрел на Розалу де Гарсенк перед тем, как ответить.

— Он был пойман как шпион. — Его голос звучал неожиданно непринужденно, но сдержанно. — С ним поступили как со шпионом, и со светловолосым тоже, но он сделал ошибку. — Адемар повернулся к Бертрану де Талаиру. — Он решил спеть несколько куплетов песни, которую написал этот сеньор. Неправильные стихи, неправильная песня. А второй позволил себе рассмеяться. Можно сказать, что ты в ответе за то, что с ними случилось.

Он в первый раз улыбнулся. Лиссет содрогнулась при виде этой улыбки. Она заметила, что Розала де Гарсенк отвернулась. Но затем, несмотря на свой страх, а возможно благодаря ему и потому, что теперь стало ясно, что произошло, она осмелилась заговорить даже среди таких людей ради двоих мужчин, которых любила. Она сказала королю Гораута:

— Он пел для вас? Вы ничем не заслужили такой чести. Случайно не эти строчки? «Кто смел над свежею отцовскою могилой разрушить росчерком пера мечту о славе?» — Никогда в жизни она не чувствовала такого гнева, как сейчас. И прибавила, почти швыряя ему в лицо слова: — Или он задал другой, столь же законный вопрос из той же песни: «Где настоящие наследники погибших?..» Где их мужское достоинство? Этот вопрос задают во всем мире, обращаясь к народу, который сжигает беспомощных женщин. — Она произнесла эти слова со всей страстью своей души.

И услышала в ответ грубый хохот.

— Я скорее подумал бы, что вопрос об утраченном мужском достоинстве нужно задать тому, кто на платформе. — Веселье короля Адемара угасло, его маленькие светлые глаза смотрели на нее в упор. — Но так как ты заговорила об этом, я непременно запомню твое непримечательное лицо и лично займусь этим вопросом, когда мы завтра закончим то, зачем пришли.

— Ваш отец, — тихо сказал Бертран де Талаир, в первый раз заговорив, — никогда не хвалился впустую. Я это помню.

— А! — быстро повернулся к нему Адемар. — Это началось еще во время отцов, да? — Он бросил выразительный взгляд в сторону далеких башен Мираваля. — Мне сказали, что все это также связано с незаконнорожденным сыном и похотливой женщиной, готовой раздвинуть ноги перед любым, кроме собственного мужа. Жаль, что рогатого герцога Миравальского здесь нет, а то бы он дал тебе мудрый совет. И очень жаль, — прибавил он, поворачиваясь от Бертрана, лицо которого побелело, — что вам пришлось найти столь хрупкие сосуды с севера, чтобы пополнить свои жалкие ряды.

Лиссет гадала, когда они доберутся до Блэза. В следующее мгновение она невольно осознала, что ей все же не удалось избавиться от печали и смириться. Образ камня, безмолвно погружающегося в темную воду, покинул ее и больше никогда не возвращался.

Блэз, несмотря на тяжелый взгляд Адемара, полностью его игнорировал, словно король Гораута был мелким исполнителем, не заслуживающим внимания. Его глаза были прикованы к лицу отца, и Лиссет увидела, что грозный Гальберт де Гарсенк в синих одеждах священника смотрит на своего младшего сына с выражением, которое привело ее в ужас. Она наивно думала, что ее путешествия позволили ей кое-что понять в этом мире. Сейчас она осознала, видя этот обмен взглядами, что ничего не знает. Она также поняла в тот момент, что по-настоящему все это сводится к этим двоим людям.

— В книгах Отаира, — медленно произнес Блэз, — самых священных книгах Коранноса, говорится, что на страну Гораут бог возложил бремя нести в мир справедливость. Они учат, что Кораннос поручил нам священную миссию охранять беспомощных и угнетенных во всех странах, через которые мы проходим, а в ответ он обещает нам свою великую милость и вечный приют после смерти. — Он замолчал, и в его молчании слышалось обвинение.

— Ты смеешь говорить со мной об учении бога? — спросил Гальберт, повышая голос, в котором звучало искреннее изумление. За его спиной Лиссет видела мужчину, который, судя по внешности, был его старшим сыном. Он сидел верхом на красивом коне среди небольшой группы людей, приехавших вместе с верховным старейшиной и королем. Лицо его было напряженным, оно выражало странную смесь горькой насмешки и страдания. Она инстинктивно бросила взгляд на Розалу. Розала неотрывно смотрела на своего супруга, лицо ее оставалось непроницаемым. «Здесь так много слоев горя», — подумала Лиссет.

Казалось, Блэз проигнорировал восклицание отца. Он продолжал, словно никто ничего не говорил:

— Ты в свете этих учений так же предал Коранноса, как этот незаконно помазанный король предал свой народ. Так как ты — мой отец, а бог учит нас уважать родителей даже в их безумии, тебя не казнят, но ты будешь смещен со своего поста, когда мы вернемся в Гораут.

— Ты сошел с ума, — резко и убежденно сказал король Адемар.

Только тогда Блэз повернулся к нему.

— Я чувствую гнев, — сказал он, и в первый раз в его голосе прозвучала ярость, первая, обжигающая вспышка. — И отвращение. Возмутительно, как ты позволил использовать себя и свою страну. Что это за король, который позволяет одержимому злобой советнику так далеко увести его по тропе нечестивости и предательства?

— Фальшивый король, — вмешался вдруг Фальк де Саварик, и его голос зазвенел, как чистый колокол. — Недостойный своей короны.

— И жизни, — тихо прибавил Бертран де Талаир.

— И какой-либо памяти в мире после смерти, которую уже готовит ему Риан, — прибавила правительница — Арбонны, и ее голос прозвучал суровее всех, словно она действительно говорила от имени некой высшей силы.

В первый раз король Гораута, поворачиваясь от одного к другому, казался потрясенным. Но, как и можно было предвидеть, его советник тут же постарался заполнить образовавшуюся паузу.

— Все это, — заявил Гальберт своим низким, властным голосом, — последнее жалкое притворство обреченных людей. Пристало ли нам пасовать перед этим мычанием? Вам всем следовало бы упасть на колени и умолять нас о милости легкой смерти.

— Тебе бы этого хотелось, не так ли? — спросила Ариана де Карензу, слегка выдвигая коня вперед. Она улыбалась, но глаза оставались холодными. — Понимаю, ты бы хотел, чтобы женщины Арбонны встали перед тобой на колени. Теперь я это поняла. Неудивительно, что жена твоего сына сбежала от тебя. Что говорит Кораннос о подобных желаниях, Гальберт де Гарсенк?

— Они отвратительны, — тихо произнес Блэз. — И требуют искупления. — Теперь он и сам побледнел.

— Мне это надоело, — произнес король Гораута, беря себя в руки. — Я здесь только потому, что правила войны требуют встречи герольдов. Слушайте же меня: мы двинулись на юг, потому что правительница Арбонны дала убежище и оказала поддержку женщине Гораута и отказалась вернуть ее нам. Все остальное, как говорит верховный старейшина, лишь жалкое притворство. Мое терпение истощилось. Готовьтесь умереть завтра утром.

— А что, если я вернусь? — внезапно спросила Розала. — Если я вернусь на север, вы уведете армию домой?

Гальберт де Гарсенк хрипло рассмеялся. Он уже открыл рот для ответа, но поднятая рука короля остановила его.

— Уже слишком поздно, — мягко ответил Адемар. — Теперь следует преподать урок тем, кто отверг наши вполне справедливые требования. Я рад видеть, что ты готова вернуться, но теперь это уже не имеет значения. Нет такой силы, Розала, ни здесь, ни во всем мире, которая могла бы помешать мне вернуть тебя назад в Кортиль.

— Вместе с ребенком, — быстро прибавил Гальберт. На него не обратили внимания.

— В Кортиль, мой господин? — спросила Розала, повышая голос. — И вы так открыто говорите об этом сейчас? Разве вы не хотели сказать — назад в Гарсенк, к моему супругу?

В наступившей после этих слов тишине Лиссет осознала, что король Гораута только что совершил ошибку, только не вполне поняла, какую.

Далеко на юге, на острове Риан, где в тот день не было ветра и море лежало спокойное и синее под бледным зимним солнцем, Беатриса де Барбентайн, верховная жрица Риан, внезапно встала со своего места у камина, к который смотрела незрячими глазами большую часть дня.

— Что-то произошло, — вслух произнесла она, хотя с ней в комнате никого не было, кроме белой совы на ее плече. — Что-то такое, что может быть важным. О милостивая Риан, вспомни о нас, прояви милосердие к своим детям.

После этого она замолчала и стала ждать, стремясь среди своей темноты поймать ускользающий, неудержимый образ, посланный богиней, который мог хотя бы отчасти дать ей понять, что сейчас происходит там, далеко, где дует ветер.

И именно в этот момент у озера среди встретившихся врагов впервые послышался новый голос.

— Боюсь, — сказал Ранальд, герцог Гарсенкский, выезжая на коне на открытое место между двумя группами, — что это действительно сказано слишком откровенно, на мой взгляд и с точки зрения чести моей семьи. — Он в упор смотрел на короля Гораута. И он не использовал королевский титул.

Никто не ответил. Никто не шевелился. После Лиссет подумала, что слова герцога буквально заставили их всех замереть от изумления. Ранальд де Гарсенк, единственная подвижная фигура в застывшем мире, повернулся к жене. Теперь он казался на удивление непринужденным, словно этот поступок или решение, это движение каким-то образом освободило его. Он сказал:

— Прости меня, моя госпожа, но я должен задать этот вопрос, и поверю правдивости твоего ответа: был ли король Гораута твоим любовником?

Лиссет почувствовала, что перестала дышать. Краем глаза она увидела, что Блэз побелел как полотно. Свободно сидящая в седле Розала де Гарсенк, казалось, так же хорошо владела собой, как и ее муж. Она ответила, все тем же ясным голосом:

— Не был, мой господин, хотя уже некоторое время этого добивался. Он только ждал, пока я разрешусь от бремени. Твой отец, должна я сказать, к своему сожалению, внушал ему эту мысль в своих собственных целях. Однако я клянусь жизнью моего ребенка, что не спала с Адемаром и что умру прежде, чем добровольно соглашусь на это.

— Поэтому ты уехала? — В голосе Ранальда прозвучали другие ноты, почти слишком откровенные; Лиссет внезапно захотелось оказаться в другом месте. «Никто из нас не имеет права это слушать», — подумала она.

Но Розала ответила, высоко подняв свою красивую, гордую голову:

— Именно поэтому я уехала, мой господин. Я боялась, что ты не сможешь или не захочешь защитить нас от твоего отца и твоего короля, потому что один, как тебе известно, требовал ребенка, которого я носила, а второй хотел меня.

Ранальд медленно кивал головой, словно эти слова находили отклик в нем самом.

— Ранальд, во имя бога не позорь меня, — начал Гальберт де Гарсенк, его красивый голос охрип, — позволяя этой распутной, достойной презрения женщине высказывать такие…

— А ты молчи, — грубо оборвал его герцог Гарсенкский. — Я после подумаю, как поступить с тобой. — Его тон был таким резким, что шокировал всех.

— После чего? — спросил Адемар Гораутский. Он тоже поднял голову, его поза в седле была величественной. Глаза его заблестели. «Он знает, — подумала Лиссет. — Он знает ответ на этот вопрос».

— После того как я публично разделаюсь с вами за то бесчестие, которое вы хотели навлечь на мой дом. Ни один король Гораута никогда не имел права по своей прихоти творить бесчинства среди высших сеньоров нашей страны. Я не собираюсь позволить вам стать первым. Супруга герцога де Гарсенка — это не безделушка для игр, каким бы слепым ни был герцог. — Он сделал короткую паузу и продолжил: — Это официальный вызов, Адемар. Будете сами сражаться со мной или спрячетесь за спину выбранного вами бойца?

— Ты сошел с ума? — воскликнул Гальберт де Гарсенк.

— Уже второй раз, — мрачно произнес Ранальд, — ты задаешь здесь этот вопрос одному из своих сыновей. Собственно говоря, я думаю, что ни один из нас не сошел с ума. — Он повернулся к Розале: — Против меня можно выдвинуть другие, более справедливые обвинения. Надеюсь, у меня будет возможность ответить на них после.

Она встретилась с ним взглядом, но ничего не сказала, суровая и гордая, подумала Лиссет, словно какая-нибудь русоволосая богиня севера. Но тут же поняла, что это досужая фантазия: на севере не признают богинь.

Ранальд снова повернулся к Адемару. Они все повернулись к Адемару. Король Гораута, справившись с первым удивлением, улыбался, но одними губами, глаза его оставались холодными, как камень.

— Мы находимся в чужой стране и ведем войну, — сказал он. — Ты — командующий моей армии. Сейчас ты предлагаешь нам сразиться друг с другом из-за того, что твоя жена, побег которой из твоего дома явился причиной нашего появления здесь, полагает, будто я выразил желание обладать ею. Так я понял тебя, господин де Гарсенк?

Это звучало абсурдом, настоящим безумием, выраженное такими словами, но Ранальд де Гарсенк не смутился. Он тоже теперь улыбался. Он был не таким крупным мужчиной, как король, но так же непринужденно сидел в седле.

— Возможно, вы не помните, — ответил он, — но я присутствовал в той комнате в Кортиле вместе с моим отцом прошлой осенью, когда вы вошли и потребовали, чтобы Розалу вернули обратно. Вернули к вам, сказали вы.

Они увидели, как король изменился в лице. Он на мгновение отвел взгляд от Ранальда, потом снова посмотрел на него. Герцог продолжал:

— Я должен был бросить этот вызов еще тогда, Адемар. Вы использовали побег Розалы от меня как предлог для войны. Идея моего отца, конечно. Вам на это не хватило бы ума. Она убежала не от меня, Адемар, мне кажется, я смею это утверждать. Она оставила своего мужа и подвергла нашего ребенка ужасной опасности из-за вас и моего отца. Думаю, я впервые за много лет все ясно вижу. Если у вас еще остались честь и мужество, обнажите свой меч.

— Я прикажу арестовать тебя и оскопить, перед тем как сжечь, — прорычал Гальберт де Гарсенк, тыча в сторону старшего сына пальцем в перчатке.

Ранальд рассмеялся.

— Еще одно сожжение? Делай что хочешь, — сказал он. — Король, возможно, будет благодарен тебе за защиту. Однако, — прибавил он по-прежнему с тем же неестественным спокойствием, — я больше не намерен разговаривать со сводниками. — Он даже не отвел взгляда от Адемара. — Здесь все время бросались обвинениями в предательстве. В адрес моего брата, моим братом в адрес моего отца и вас. Я считаю все это игрой слов. Я предпочитаю назвать вас вашим истинным именем, Адемар: вы глупец и трус, который прячется за спиной своего советника и не желает защитить свою честь собственным мечом.

— Ранальд, — ответил Адемар, почти мягко, — Ранальд, Ранальд, ты знаешь, что я могу тебя убить. Ты десять лет только и делал, что пил — вот из-за чего твоя жена сбежала на юг. Не обманывай себя, перед тем как отправишься к богу.

— Как я понимаю, это означает, что вы будете драться.

— Он не сделает ничего подобного! — рявкнул Гальберт.

— Да, я буду драться, — одновременно с ним произнес Адемар. — Сыновья моего верховного старейшины в конце концов так мне надоели, что у меня лопнуло терпение. Я с ними разделаюсь.

И король Гораута обнажил свой меч.

По рядам армий к северу от них пронесся шум, потому что воздух был кристально чист и все увидели выхваченный меч. Потом этот шум усилился, послышались изумленные крики, когда Ранальд де Гарсенк в ответ обнажил свой меч и поскакал в сторону от группы у озера. Адемар последовал за ним. На западе недалеко от них блестели камни арки Древних, янтарные, как мед в лучах солнца.

— Ну? — Лиссет услышала, как Бертран пробормотал это себе под нос.

— Десять лет назад, — тихо сказал Фальк де Саварик, — это мог быть бой равных. Но не теперь, должен с сожалением признать.

Блэз ничего не сказал, хотя должен был это услышать. Он смотрел на брата, и в его взгляде было что-то оскорбительное. Розала тоже смотрела на него, но выражение ее лица невозможно было понять. Ранальд, как заметила Лиссет, не потрудился опустить забрало.

— Это ничего не изменит, как вы понимаете, — мрачно сказал Гальберт де Гарсенк, обращаясь к делегации Арбонны. — Даже если Адемар умрет, мы завтра вас уничтожим. А он не умрет. Ранальд весь день пил. Иначе он никогда бы так не поступил. Посмотрите на его лицо. Он явится на суд божий пьяным и опозоренным.

— Тебе следовало сказать — обновленным, — глухим голосом поправил его Блэз. Он не отрывал глаз от двух мужчин, кружащих друг напротив друга на дороге у берега.

И то, что они затем увидели, когда длинные, сверкающие мечи соприкоснулись в первый раз несильно, потом снова резко ударились друг о друга с такой силой, от которой задрожали кисти рук, было действительно своего рода обновлением. В этом есть привлекательность, внезапно подумала Лиссет, сопротивляясь этой мысли. Она никогда не видела прежде Ранальда де Гарсенка и поэтому никогда не видела его в бою. Когда-то он был первым рыцарем короля Гораута, при отце Адемара, как ей кто-то сказал. Это время давно миновало.

На мгновение ей показалось, что это не так, когда он развернул своего боевого коня при помощи коленей и бедер, и нанес быстрый удар сверху вниз, целясь в бок Адемара. Доспехи отклонили удар меча, но король Гораута покачнулся в седле, и снова по рядам воинов пронесся шум. Лиссет посмотрела на Блэза, не сумев сдержаться, но потом при виде его лица быстро повернулась к двум сражающимся на дороге мужчинам.

Блэз даже не видел первого удара Ранальда. Он закрыл глаза, когда начался бой. Но он услышал звон меча о доспехи и открыл их как раз вовремя, чтобы увидеть, как Адемар покачнулся в седле, выпрямился и сам нанес рубящий удар слева. Ранальд отразил его, вывернув правую руку с мечом, а потом заставил коня уйти в сторону, спасаясь от попытки Адемара ударить с другой стороны.

Именно это движение всадника, инстинктивное, почти неосознанное, рожденное всей жизнью, проведенной в седле с мечом в руке, вернуло Блэза назад в размытом, стремительном потоке времени в его детство, к тем первым тайным урокам, которые его брат давал ему, когда Гальберт запретил Блэзу прикасаться к мечу. Обоих мальчиков выпороли, когда их обман был раскрыт, хотя Блэз узнал о наказании Ранальда гораздо позже и то только потому, что один из коранов упомянул об этом. Ранальд не сказал ни слова. Но больше уроков не было. Гальберт добился своего. Он почти всегда добивался своего.

Тут Блэз посмотрел на своего отца, на его гладко выбритое, властное лицо. Гальберт перестал озабоченно хмуриться; он даже улыбался теперь своей тонкогубой, самодовольной улыбкой, так хорошо знакомой Блэзу. И почему бы ему не улыбаться? Ранальд потерял лучшую боевую форму десять лет назад, а Адемар сейчас, вероятно, был самым сильным воином в Горауте. Результат можно было предсказать с того момента, когда был брошен вызов, а Гальберта, понял в тот момент Блэз, ничуть не волновала жизнь его сына. Смерть Ранальда даже упростила бы дело. Он стал почти безразличен верховному старейшине за исключением тех случаев, когда, как сейчас, становился досадной помехой или даже угрозой власти Гальберта над королем.

Собственно говоря, если Розала говорила правду — а она, конечно, говорила правду, — честь и достоинство Гарсенка перестали иметь какое-либо значение для Гальберта. Кажется, для верховного старейшины имел значение лишь контроль над Адемаром и то великое сожжение Арбонны, которое он ему обеспечивал. Созревший плод его давней мечты. Вот что имело значение, и еще одно — Кадар. Его внук был орудием Гальберта на пути к власти в Горауте и уничтожению Арбонны.

«Он не должен его получить», — подумал Блэз.

Его пронзила ужасная мысль, словно копье, не отдала ли Розала приказ убить ребенка, если они проиграют эту битву. Это возможно, понял он, почти наверняка она так и сделала.

Горе, кажется, со всех сторон, навалилось на него, когда он отвернулся от отца и посмотрел опять на брата. Теперь он странно видел Ранальда, словно с большого расстояния, словно брат уже исчезал в прошлом, растворялся в тумане в этот полный солнечного света день в Арбонне.

Ранальд де Гарсенк тоже думает о прошлом, пока его тело автоматически реагирует на требования схватки. Пока, в начале таких знакомых первых шагов танца, с ним все в порядке, он даже каким-то необъяснимым образом почти счастлив. Он понимает, отражая щитом и мечом удар за ударом, нанося ответные удары, что это долго не может продлиться. Он не намного старше короля, но его лучшие годы уже позади, в то время как Адемар, крепкий, как дуб, сейчас силен, как никогда.

Словно для того, чтобы сделать явным то, что они оба понимают, Ранальд не успевает отбить мощный удар короля, и меч с силой обрушивается на его легкие доспехи. Он всегда предпочитал быть легким в седле, полагаясь на быстроту. Сейчас, морщась от острой боли в ребрах и уводя коня за пределы досягаемости противника, он осознает, что большая часть его быстроты исчезла.

«Десять лет назад, — думает Ранальд без всякой горечи, — я бы уже выбил его из седла на землю». Нет в этой мысли и ложной гордости: десять лет назад король Дуергар назначил его первым рыцарем двора, и он целых два года сражался во славу короля и не проиграл ни одного боя ни на одном турнире от Гётцланда и юга Портеццы до двора Аримонды. Затем однажды в зимнюю ночь Ранальд стал герцогом, проведя положенную ночь без сна у тела дяди в часовне Коранноса. Турниры и пиры, празднества в честь его успехов у мужчин и женщин уступили место заботам об управлении поместьем Гарсенк, и его участие в планах отца стало неизбежным. Не в качестве доверенного лица, конечно, Гальберт доверял Ранальду не больше, чем сын делился с ним своими мыслями. Ранальд в качестве герцога де Гарсенка стал орудием для осуществления замыслов Гальберта, не больше того, а иногда и меньше. Все это было очень давно. То были дни, когда впервые пиво и вино стали его утешением, средством найти забвение.

Но его мысли не задерживаются на этих воспоминаниях. Парируя очередной град ударов, чувствуя, как под натиском короля рука и плечо почти онемели, он понимает, что его мысли уносятся еще дальше в прошлое, гораздо дальше.

В отличие от Блэза, который никогда не видел мать, Ранальд ее помнит.

Собственно говоря, он помнит лишь две или три картинки, но когда в далеком детстве он заговорил о них, его сурово отчитал наставник, сказал, что это ложные воспоминания, фантазии, недостойные будущего воина. Ранальду было два года, когда мать умерла. Мальчики такого возраста не могут ничего помнить, заявил наставник. Когда Ранальд вскоре после этого спросил отца о постоянно возникающем в его воображении образе рыжеволосой женщины, поющей ему песню при свечах, Гальберт категорически запретил ему под угрозой порки упоминать об этом. Ранальду было шесть лет. То был последний раз, когда он пытался доверить отцу что-либо важное. Или любому другому человеку, внезапно понял он сейчас.

Память о рыжеволосой женщине оставалась с ним все эти годы, хотя он больше никогда об этом не говорил. Ему приходит в голову впервые, что он мог бы рассказать об этом Розале. Этим можно было с ней поделиться. Быстрым нажимом левого колена он заставляет коня отпрянуть, с рычанием пригибается, уходя от широкого взмаха меча, сам в ответ наносит удар слева наотмашь, который со звоном отскакивает от доспехов Адемара. Король любит подобные резкие, косые удары, понимает Ранальд, краем сознания он все еще отмечает такие вещи, словно может что-то с этим поделать. «Мне следовало рассказать ей». Розала, возможно, захотела бы выслушать такое воспоминание; во всяком случае в начале. В более поздний период их совместной жизни он уже не так уверен в ее заинтересованности, но, по правде говоря, это его вина.

Как и его вина в том, что он уже задыхается. Он ощущает действие утреннего эля как давящую тяжесть в конечностях, в лишних секундах, проходящих с того момента, когда он замечает угрозу или благоприятную возможность, до того, когда тело среагирует. Будет еще хуже, понимает он. Адемар еще даже не начал тяжело дышать, а собственные щит и доспехи Ранальда уже пострадали от ударов короля. Герцог боится, что ребра в левом боку сломаны; он теперь только отражает удары, все остальное ему стало трудно.

Кажется, Адемар это понимает. Сквозь опущенное черное забрало король Гораута с презрением говорит, давая Ранальду передышку. Тихо, чтобы никто из остальных не услышат:

— Я мог бы почти пожалеть тебя, если бы ты не был таким глупцом. Она завтра будет моей, я хочу, чтобы ты подумал об этом. Надеюсь, ты будешь думать об этом в тот момент, когда я убью тебя. Завтра ночью, когда она распустит волосы и сожмет губами мой член так, как я ее научу, как ты думаешь, станет она оплакивать бедного, жалкого пьяницу, рядом с которым ей когда-то приходилось лежать?

Ранальд хотел бы ответить, но у него в груди слишком мало воздуха, чтобы тратить его на колкости. И он все равно ничего не может придумать. У него сильно болят ребра; при каждом вдохе ему кажется, что нож вонзается в бок. Но он подозревает, что король ошибается; он верит, что Розала говорила правду, когда утверждала, что скорее умрет, чем ляжет в постель с Адемаром. Эта мысль внезапно заставила его кое-что понять: если король его убьет, он почти наверняка убьет и Розалу. И вторая мысль внезапно пронзила его, словно порыв холодного ветра — еще более вероятно, что он убьет ребенка. Сына, которого он никогда не видел.

«Я заслужил все то, что он обо мне говорит, — думает Ранальд де Гарсенк теперь с горечью. — Я выбросил на ветер свою жизнь».

Он вспоминает — теперь это воспоминание тоже приносит печаль, — что сказал его брат Блэз на окутанном туманом подъемном мосту Гарсенка совсем недавно: «Тебе нет необходимости следовать за ним, Ранальд. Тебе впервые за много лет представился свободный выбор». Он ответил резко, вспомнил Ранальд, почти задыхаясь от ярости и растерянности. Видит Кораннос, в ту ночь его так переполнял гнев. Но его гнев был направлен не в ту сторону; кажется, всю жизнь он обращал его не в ту сторону.

«Было время, когда я пошел бы за тобой на край света», — сказал еще Блэз в ту ночь. «Я не знал этого», — думает Ранальд, настороженно глядя на короля Гораута. Блэз тоже здесь, наблюдает за ним, он заявил права на корону, бросил вызов их отцу, даже призвал Коранноса в свидетели. Он идет дорогой чести, дорогой, которой может гордиться даже его брат.

Адемар поднимает меч и целится им, будто палач. Он теперь рисуется перед войсками, понимает Ранальд. Он слышит шум к северу от них, оттуда доносится постоянный гул, прерываемый отдельными резкими выкриками. Сейчас снова начнется. И закончится, думает Ранальд де Гарсенк. Он на мгновение бросает взгляд вверх, на яркое солнце над полями и лесами Арбоннской земли.

Он действительно не боится, его лишь переполняют печаль и сожаление, но он думает, что уже слишком поздно. Никогда не хватает времени исправить все ошибки, искупить слабости. Их слишком много. Он думает о рыжеволосой женщине, поющей ему колыбельную. Интересно, ждет ли она его и может ли бог оказать подобную милость такому человеку, как он. Он снова думает о своем брате и затем в последний раз о жене и ребенке, которым позволил ускользнуть. Кадар. Сильное имя, его уважают во всех странах. Гораздо больше, чем будут уважать память о нем самом, думает он, и это, в конце концов, ранит сильнее всего. И подвигает его на последний жест, на попытку что-то исправить.

Не обращая внимания на боль в боку, Ранальд высоко поднимает меч над головой, театральным, красивым жестом. Адемар колеблется.

Ранальд втягивает драгоценный воздух и кричит, изо всех сил сквозь открытое забрало шлема, надеясь, что воины его услышат:

— Перед нашим священным господом я называю тебя фальшивым королем, Адемар, и поднимаю против тебя мой меч во имя Гораута.

Новая волна шума на севере подтверждает, что его слова услышаны. Ранальд останавливается, втягивает воздух, снова кричит, на этот раз, обращаясь к своему корану, который приехал вместе с ним парламентером, он хриплым голосом отдает приказ:

— Берген, поезжай обратно к солдатам. Вот мой приказ, тебе я даю это поручение: кораны Гарсенка не должны сражаться за этого человека. — Он молчит, потом прибавляет: — Теперь следуйте за моим братом.

Это сделано, сказано и оказалось не таким трудным, как он ожидал. Он отрывает взгляд от короля на мгновение, чтобы встретиться взглядом с командиром своих коранов. Он видит, что Берген колеблется, затем кивает головой, резко, от неожиданности и страха. Он видит, как тот дергает повод своего коня. Тогда он опять поворачивается к королю, чтобы противостоять новой атаке.

Ранальд де Гарсенк вручает свою душу Коранносу с искренним смирением и решает, повинуясь импульсу, сделать напоследок еще кое-что, больше ради горькой и сладкой насмешки, нежели ради чего-то другого. Он оставит им этот детский трюк. Он гадает, поймет ли кто-нибудь, что он затеял. «Блэз мог бы понять», — с грустью думает он, а потом прекращает думать, так как уже нет времени. Адемар заносит меч, и танец уже почти закончен.

Для наблюдателей события после этого разворачивались с огромной быстротой.

Блэз отвел взгляд от поединка, когда Ранальд, картинно подняв меч, крикнул, обращаясь к воинам, а потом отдал приказ Бергену, командиру коранов Гарсенка. Сердце его екнуло, когда он понял, что делает его брат, и он увидел, что Берген, безоговорочно преданный всю жизнь, двинулся выполнять приказ.

Бергена Гарсенкского сразил удар мечом в спину, он даже не успел развернуть своего коня. Борсиард д'Андория, элегантный, не улыбаясь, небрежно выдернул свой длинный клинок из тела корана, и они увидели, как Берген упал на землю, портезиец в упор посмотрел на Блэза, а затем все-таки улыбнулся.

В рядах армии Гораута раздались крики гнева и растерянности. Они слышали крик Ранальда, а теперь увидели, как портезиец убил одного из них. Некоторые солдаты из обеих армий начали придвигаться ближе, а это было опасно.

У Блэза не было времени заняться этим или Борсиардом в тот момент, так как, пока он смотрел на все эти события, далекое случайное воспоминание из почти забытого детства возникло в его мозгу, из тех дней, когда он смотрел, как брат тренируется с коранами во дворе замка. Было нечто такое в этом изящно и картинно поднятом мече Ранальда, дальнее эхо, игра, насмешка.

А затем воспоминание стало ярче, и у него вырвался крик, в котором он только потом узнал имя брата. Блэз снова повернулся, чтобы видеть то, что должно было так или иначе стать концом.

Он видел, как это проделывают в качестве шутки с друзьями, и было это двадцать лет назад. Поднятый меч был приглашением, почти слишком прозрачным, побуждающим противника нанести удар сбоку наотмашь по открытому правому боку. Обычно за этой попыткой на турнирном поле следовал глупый, недостойный маневр, в результате которого оба противника катились в пыль, смеясь и ругаясь.

На берегу озера Дьерн никто не смеялся. Блэз смотрел, как король Гораута без сомнения поддался на эту хитрость, так как впал в ярость после приказа Ранальда своим людям. Адемар нанес сокрушительный удар с такой силой, что он разрубил бы тело Ранальда пополам вместе со звеньями кольчуги, если бы попал в цель.

Он не попал в цель. Ранальд де Гарсенк распластался на шее коня и выпустил из руки меч, когда клинок Адемара просвистел у него над головой, рассекая только воздух. Движение короля заставило его покачнуться в седле и частично развернуло его коня. К тому времени когда он с проклятием начал выпрямляться, Ранальд, как всегда в легкой кольчуге, прыгнул со своего коня и вскочил на круп лошади короля позади седла, почти как мальчик, подумал Блэз, тот мальчик, для которого все это было открытием и развлечением, а боль, горе и старость — понятиями непредставимыми.

Ранальду действительно это удалось. Он приземлился почти точно за спиной Адемара, перебросив ногу через круп лошади. Он уже нащупывал на поясе рукоять кинжала, который поразит короля, когда дротик арбалета пронзил его шею выше ключицы.

Кинжал выпал из разжавшихся пальцев, и мгновение спустя Ранальд де Гарсенк медленно сполз на землю и лег рядом с ним на зимнюю траву. Кровь толчками била из шеи, ярко-красная в лучах солнца.

С трудом удерживая коня, Адемар Гораутский посмотрел на него сверху, потом на человека, который выстрелил из маленького, спрятанного арбалета.

— Ты вмешался в поединок, — произнес король Гораута. Его голос был тонким, изумленным. Он был заметно потрясен.

— Вы бы предпочли умереть? — спросил Гальберт де Гарсенк, верховный старейшина Коранноса. Он даже не взглянул на тело сына. Адемар ничего не ответил. Теперь к северу от них нарастал тревожный шум.

— Следите за ним, — бросил Блэз, ни к кому в частности не обращаясь, и соскочил с коня. Не обращая никакого внимания на Адемара, он опустился на колени возле брата. Он услышал за спиной шаги, но не обернулся. Глаза Ранальда были закрыты; он был еще жив, но еле-еле. Очень осторожно Блэз немного приподнял его и положил голову брата к себе на колени. Кровь из раны уже пропитала почву, теперь она начала проникать в ткань его одежды.

Он услышал, как сверху и сзади его отец сказал королю Гораута:

— Я не для того подошел так близко к цели, чтобы меня остановило безумие пьяницы или ваша собственная неосмотрительность.

Тогда Ранальд открыл глаза, и Блэз увидел, что брат его узнал. Слабая, искренняя улыбка промелькнула на лице Ранальда.

— Должно было получиться, — прошептал он. — Я попробовал сделать это лишь ради шутки.

— Побереги силы, — пробормотал Блэз. Ранальд слегка покачал головой.

— Нет смысла, — с трудом выдавил он. — Я чувствую яд. На стреле был сиварен.

Разумеется. Конечно, был. На этот раз глаза закрыл Блэз, ощущая горе и ужасную, древнюю ярость, грозящую захлестнуть его. Он отчаянно пытался взять себя в руки, и когда снова открыл глаза, увидел, что взгляд Ранальда переместился на кого-то, стоящего за Блэзом.

— Я не имею права ни о чем просить, — услышал он шепот своего брата. Блэз оглянулся через плечо и увидел Розалу, высокую и печальную.

— Я знаю, — тихо согласилась она, даже в последний момент придерживаясь законов своей морали. — Но я имею право обещать то, что захочу. — Она заколебалась, и Блэз подумал, что она сейчас опустится на колени, но она не сделала этого. А сказала очень спокойно: — Ты проявил мужество, Ранальд.

Воцарилось молчание. Вдалеке Блэз слышал шум, словно там дрались. Он знал, что должен обернуться, это было так важно, но он не мог. Ранальд сказал:

— Береги его, если можешь. Я имею в виду Кадара. — А потом так тихо, что трудно было расслышать, прибавил: — Это прекрасное имя.

Именно в этот момент Блэзу показалось, что у него начало рваться сердце, когда он услышал невысказанную мысль о целой потерянной жизни, скрытую в этих словах.

Кажется, Розала тоже ее услышала, потому что она все же опустилась на колени, аккуратно, на пропитанную кровью траву рядом с мужем. Она не протянула руку и не прикоснулась к нему, но Блэз услышал, как она произнесла тем же печальным, спокойным голосом.

— Теперь его зовут Кадар Ранальд де Гарсенк. Ты это заслужил. Если тебе это приятно, мой господин.

Сквозь навернувшиеся слезы Блэз увидел, как старший брат в последний раз улыбнулся, и услышал, как он сказал так тихо, будто выдохнул:

— Мне приятно, моя госпожа.

Блэз сжимал обе руки Ранальда — но не мог вспомнить, как взял их, — и был почти уверен, что ощутил ответное пожатие перед тем, как сильные пальцы брата ослабели.

Блэз смотрел на своего мертвого брата, чувствуя, как над ними обоими проносится холодный ветер. Через несколько секунд он высвободил одну руку и закрыл Ранальду глаза. Он повидал много мертвецов. Иногда их лица становились спокойными и мирными, когда жизнь покидала их и они начинали свое второе путешествие к богу. Ранальд выглядел так же, как всегда; возможно, когда знаешь человека хорошо, утешительную иллюзию милости бога труднее найти.

«Я не попрощался с ним по-настоящему», — подумал Блэз. Ничего не сказал. «Побереги силы» — это были его единственные слова. Бессмысленные для человека с дротиком в шее, когда сиварен разносит холод по жилам. Возможно, прикосновений их сцепленных рук достаточно. Так должно быть; ведь больше никогда ничего не будет.

Он заставил себя поднять глаза. Адемар, все еще заметно потрясенный случившимся, сидел на коне над ними. Блэз ему ничего не сказал. Он оглянулся через плечо и увидел, что его отец все еще держит в руках крохотный убийственный арбалет, который тайно принес сюда. Древние правила для таких случаев, обычаи и законы мирных переговоров или поединков ничего не значили для Гальберта. Блэз всегда это знал. А Адемар, кажется, не знал.

Король Гораута должен думать о том, как ему теперь держать высоко поднятой голову перед другими странами — даже перед собственным народом, — после того, как его так позорно спасли в разгар официального поединка. Возможно, имело бы смысл уколоть его, еще больше смутить, но у Блэза не хватило на это духа. Собственно говоря, в другое время в другом месте он мог бы даже почувствовать жалость к Адемару, который только сейчас, возможно, открыл, до какой степени он был всего лишь еще одним орудием для осуществления планов Гальберта де Гарсенка.

Он снова посмотрел на брата, словно старался запомнить черты Ранальда, так похожие, и в то же время не похожие на его собственные.

— Лучше тебе встать, — услышал он голос Розалы словно издалека. Она сама уже поднялась. Он взглянул на нее снизу вверх. Она никогда не казалась ему столь похожей на одну из дев-копьеносцев Коранноса, гордую и прямую, на фигуру с церковного фриза. Ее лицо казалось высеченным из камня. Она спокойно смотрела на него.

— Он умер как мужчина, достойный, чтобы его оплакивали, — сказала Розала де Саварик де Гарсенк, — но, кажется, сражение началось.

По-видимому, оно действительно началось. Он приподнял голову Ранальда, чтобы освободиться, и снова положил брата на траву. Поднимаясь, он посмотрел на Адемара и сказал официальным тоном, перекрывая нарастающий на севере шум:

— Как его брат, я заявляю права на его тело. Вы мне в этом откажете?

Адемар покачал головой.

— Поверь мне, я этого не хочу.

Блэз кивнул.

— Очень хорошо. — Теперь он ощутил глубокое спокойствие, почти сверхъестественное. Его начало охватывать какое-то оцепенение. — Я найду вас после захода солнца, если мы оба будем живы.

Глаза Адемара метнулись к лежащему телу Ранальда, потом вернулись к Блэзу. Он никогда не был трусом, в чем бы еще его ни обвиняли.

— Меня будет нетрудно найти, — ответил он, и повернул коня на север, к полю боя.

Только после этого Блэз повернулся к отцу.

Гальберт, глядя вслед остальным, казалось, ждал его. Его крупное гладкое лицо слегка покраснело, но в остальном он сохранил невозмутимость. Блэз сказал, старательно подбирая слова:

— Я не стану тем человеком, который тебя убьет, потому что не хочу брать на душу грех отцеубийства, но тебя ждет путешествие к богу сегодня, или вскоре, или потом, и Кораннос знает, как судить тебя за содеянное. — Он помолчал. — И Риан тоже, за сорванные переговоры и нарушение правил поединка и за убийство твоего сына.

Гальберт рассмеялся лающим смехом и открыл рот для ответа.

— Уезжай отсюда, — сказал Бертран де Талаир до того, как верховный старейшина успел заговорить. — Я никогда в жизни не убивал человека в присутствии герольдов, но сейчас я могу это сделать.

— Что? — с издевкой спросил Гальберт. — И заслужить такую же кару божью, как я? — Произнеся эти слова, он развернул коня и поскакал прочь. Ближайшие ряды обеих армий уже вступили в сражение, знамена развевались на ветру в долине к северу от Талаира.

Блэз посмотрел на лежащего на земле мертвого брата, потом перевел взгляд на отца, скачущего на север, огромного, массивного человека, и все же непринужденно, даже грациозно сидящего в седле. Эти две картинки казались ему совершенно нереальными, словно его мозг отказывался принять их сочетание. Но сейчас уже началось сражение, и он ухватился за эту единственную, жестокую реальность, за необходимость немедленно действовать как за способ выйти из того оцепенения, которое, кажется, пыталось сковать его.

Он услышал сзади шорох, обернулся и увидел, как на каменистый пляж вытаскивают две лодки. Женщины начали усаживаться в них. В одной из лодок он узнал, не удивляясь, высокую, стройную жрицу, с которой познакомился у этого озера, когда в первый раз приехал сюда. Он вспомнил, что тогда на земле тоже лежали мертвые люди. Она взглянула на него, но мельком, равнодушно, потом протянула руку графине и помогла ей сесть в лодку.

Другие женщины тоже быстро сели в лодки, и суденышки столкнули в волны озера. Подняли паруса, чтобы северный ветер мог унести их прочь. Блэз в нерешительности стоял рядом на каменистом берегу и смотрел им вслед, потом он увидел, как Ариана обернулась и посмотрела на него, ее черные волосы развевались по ветру у нее за спиной. Их взгляды встретились на мгновение, потом она отвернулась. Через секунду Блэз увидел, что Лиссет Везетская, сидящая в другой лодке, которая также потеряла в тот день любимых мужчин, тоже оглянулась. Она неловко подняла было руку, но потом рука ее упала. Он видел, что она плачет.

Розала не оглядывалась, поэтому он не видел ее лица. Он видел ее только сзади, сидящую с прямой спиной рядом с маленькой, изящной правительницей Арбонны, пока две лодки плыли по озеру Дьерн к острову, оставив позади поросшую травой площадку у камней северного берега, где лежало тело ее супруга.

Блэз медленно сделал вдох, потом еще один. Отвернулся от женщин в лодках. К нему подошел Бертран де Талаир.

— Как ты? — тихо спросил герцог. Блэз увидел за спиной Бертрана Фалька де Саварика, его глаза спрашивали о том же.

Третью лодку в тот момент вытаскивали на берег, скрипя днищем о камни. Они явились за Ранальдом, понял Блэз. Ему придется позволить им заняться братом и верить, что служители Риан окажут ему должные почести. У него не было выбора, не было времени. Время — вот что отняли. Он нужен теперь в другом месте, среди живых и среди тех, кого он собирается убить.

— Неважно, как я, — ответил он герцогу Талаирскому, слегка испугавшись звуков собственного голоса. — Это не имеет никакого значения, правда. Пойдем.

Глава 18

Сражение, которое покончило с Гораутом и Арбонной, какими их знал весь мир, началось на день раньше, чем следовало. В суматохе, последовавшей за прерванными переговорами у озера, стоящие близко друг к другу ряды обеих армий начали схватку, и, когда это произошло, ничто, кроме реального явления богини или бога в небесах, не могло бы их остановить. Любые преимущества тактики и знание местности, которые Бертран де Талаир мог включить в игру, если бы у него было время подготовиться, были потеряны в неразберихе спонтанно начавшегося сражения, которое почти сразу же превратилось в безудержный, оглушительный хаос.

В таком бою, думал Блэз, вступивший в битву ближе к озеру, численное превосходство почти всегда сказывается. Меньшая армия могла иметь шанс на победу только в том случае, если более крупная состояла из трусов, или ею плохо командовали, или она состояла из наемников, которые не хотят нести потери в начале боя.

Ни одно из этих условий не соблюдалось в долине у озера Дьерн. Он узнал, проведя большую часть года здесь, к югу от горных перевалов, что мужчин Арбонны нельзя небрежно сбрасывать со счетов, а сейчас они сражались за свою страну и за свою землю. Даже учитывая это, воины Гораута были воспитаны и обучены в единодушном поклонении Коранносу в его ипостаси Бога Битвы, высшего воплощения, строго в традициях Древних, которые когда-то пришли сюда как завоеватели и арка которых маячила на западе долины грозным напоминанием.

Так всегда было в северных странах: в Горауте, Валенсе, Гётцланде. Южные страны не страдали столь воинственными навязчивыми идеями, а в Арбонне почитали богиню превыше бога. Все эти моменты составляли нюансы и тонкости, о которых Блэз и не подозревал год назад, но адское горнило поля битвы — не место для тонкостей. Они здесь не имеют значения. Имело значение оружие, тренировка и воля мужчин, которые сражаются этим оружием. И в конечном счете — численность с каждой стороны.

Потребуется чудо, думал он, ныряя в битву в тот зимний день, словно человек, стремящийся утолить жажду. Блэз всегда отдавал свою веру Коранносу и начинал приходить к пониманию, как ни странно, совершенно иной силы Риан, но он все равно не верил в чудеса. Он знал, что мужчины и женщины — и включал себя в их число — просто не заслуживают подобного божественного вмешательства. Он рубил и колол своим мечом как смертный воин, сеющий смерть, и понимал, что убивает людей, бок о бок с которыми сражался у Иерсенского моста и много раз до того. Только усилием воли он удерживал эту мысль в глубине сознания, чтобы она не уничтожила его окончательно.

В продуваемой ветрами долине армии двух стран сошлись в схватке ясным днем в разгар зимы, и Блэз понимал, что перевес в численности противника вынудит их отступить. Назад, к озеру, к краю крепостного рва замка, к концу их жизни. Мужества и мастерства и правоты дела иногда недостаточно. Их редко оказывается достаточно, думал он, ощущая эту истину как привкус яда во рту: Кораннос и Риан сотворили мир, в котором так заведено. Он чувствовал смерть, которая парила в яркой синеве неба, готовясь спуститься и окутать мир тьмой.

Перед его мысленным взором внезапно возникла яркая картина ночных костров на острове Риан, которые зажгут после того, как их армия будет уничтожена. Он увидел Синь де Барбентайн, маленькую, элегантную, гордую, связанную и горящую на костре его отца, ее рот был открыт в беззвучном крике, седые волосы охвачены языками пламени. Тогда его охватила ярость, гнев протеста, и оцепенение, окутавшее его подобно савану тумана, когда умер Ранальд, наконец исчезло.

Блэз огляделся, словно впервые ясно увидел это поле, и при этом он вырвался из тисков своих личных горестей и взял на себя роль, ожидающую его, бремя, которое предназначалось ему с того момента, как он заявил свои права на корону.

Он командовал левым флангом; с ним были Рюдель и Фальк, а также бароны и кораны южной Арбонны, в том числе Маллин де Бауд. Бертран и Валери держали центр в основном — с воинами Талаира, а Тьерри де Карензу с коранами с востока находился на правом фланге. Насколько он мог видеть, прищурив глаза от солнца, они еще удерживали позиции на всех участках. Он видел Адемара в первых рядах армии Гораута, недалеко от Бертрана, хотя их разделяли сотни человек. Гальберт сражался рядом с королем с булавой в правой руке. На глазах у Блэза его отец перегнулся в седле, огромный, могучий, и опустил булаву на череп арбоннского копейщика. Тот не успел даже вскрикнуть, как булава проломила ему голову. Он рухнул на землю, будто мешок с зерном.

Люди умирали в битве. Люди, которых ты знал и любил, умирали в битвах. Нельзя допустить, чтобы это заставило тебя дрогнуть. Они не отступали, но это долго не продлится. И Блэз, озаренный внезапным пониманием, принял решение.

И так же быстро пришедшая ясность мысли заставила его понять, что это тоже было результатом той роли, которую он на себя взял: отдавать приказы в таких битвах, как эта, которые могли решить судьбы народов.

Это была правда, это должно было стать правдой прямо сейчас, и Блэз понял, что ему придется взвалить на себя этот груз, потому что единственной альтернативой было уйти в тень и умереть, предав всех тех, кто в него поверил. Тогда он сделал свой выбор и приготовился ответить за него перед богом, когда настанет его час.

Резко выходя из схватки на переднем крае сражения, он развернул коня в сторону Фалька де Саварика и настойчиво помахал ему рукой. Фальк увидел его приближение и тоже отошел назад.

— Мы не сможем продержаться долго! — крикнул брат Розалы, перекрывая шум боя. Один человек рядом с ним упал, уронив меч, схватившись обеими руками за стрелу, торчащую из горла.

— Знаю! Слушай! Отведи своих людей назад и попробуй обойти их с фланга. Мы продержимся сколько сможем. Зайди в тыл Адемару, если сумеешь! Оттесни его к Бертрану.

— Ты не сможешь здесь продержаться без нас! — воскликнул Фальк. По его лицу текла кровь, капала на русую бороду. Блэз не мог определить, это кровь Фалька или чужая.

— Должны попытаться! — крикнул он в ответ. — Нет никакого другого способа переломить ход сражения, и мы не можем продолжать драться лицом к лицу с вдвое превосходящими нас силами противника.

Тут его осенила еще одна мысль, и он снова перевел взгляд с Фалька на передний край. Он увидел, что Рюдель смотрит на него в ожидании. Они сражались рядом довольно часто; так что в этом не было ничего удивительного. Он увидел, как его друг приподнял брови, будто молча задавал вопрос, и Блэз кивнул в ответ головой.

— Давай! — крикнул он и увидел, что Рюдель его понял. Его друг повернулся к стоящему рядом наемнику и произнес одно слово, отдавая приказ.

Через несколько секунд раздался громкий, прерывистый крик людей Фалька де Саварика, когда над их головами взвилось и затрепетало рядом со штандартом Арбонны знамя королей Гораута, древко которого держал коран, стоящий рядом с Рюделем. «Мы оба под одним и тем же знаменем, — подумал Блэз. — Будет ли это иметь значение?»

Через мгновение он понял, что это возможно, и сердце его забилось быстрее.

— Смотри! — закричал Фальк, показывая пальцем. Блэз уже и сам увидел.

— Ко мне! — взревел он, дернул повод коня и направился к знамени, поднятому Рюделем. — Во имя Гораута, ко мне, воины Гарсенка!

И, крича во весь голос, он увидел, что кораны из владений его семьи, из отряда за спиной отца и Адемара, выходят из боя в центре и стекаются к нему, салютуя поднятыми мечами.

Последние слова Ранальда все-таки были услышаны, понял Блэз. И эти люди видели, как один из них, Берген Гарсенкский, был убит портезийцем, когда собирался поскакать к ним. И, конечно, среди коранов были те, среди которых он рос и которым не внушала восторг перспектива сжигать женщин и калечить беспомощных мужчин.

Он увидел, как обернулся его отец, услышав, как изменился шум боя у него за спиной. Гальберт заметно вздрогнул, увидев, что происходит, а потом его великолепный, зычный голос разнесся над полем боя, подобно голосу рока, голосу бога.

— Остановите этих людей! — прогремел он. — Среди нас предатели!

Воцарилась неразбериха. Некоторые кораны в рядах Гораута послушно повернулись и начали рубить других, которые несколькими минутами раньше сражались рядом с ними. Находящиеся перед Блэзом воины Гораута повернулись к центру, чтобы посмотреть, что происходит, и во время передышки, предоставленной им этим коротким замешательством, люди Арбонны продвинулись вперед вместе с закаленными наемниками Рюделя и дрались теперь под чужим знаменем королей Гораута. Блэз увидел, как Маллин де Бауд первым ринулся в эту брешь.

— Теперь вперед, быстро! — крикнул он через плечо Фальку. — У нас есть шанс!

Не говоря больше ни слова, Фальк де Саварик выкрикнул приказ своим командирам и через несколько секунд — быстрее, чем мог надеяться Блэз, — люди Саварика откатились назад и поскакали на юг, к озеру, в отчаянной попытке обойти противника с фланга.

Они должны действовать очень быстро, мрачно подумал Блэз, когда почти половина людей в их секторе исчезла. Рюдель оглянулся на него, понял, что происходит, и, как это ни поразительно, улыбнулся.

— Это ты мне так мстишь? — крикнул он, перегнувшись в седле в сторону Блэза. — За грехи юности, о которых я уже давно забыл?

— А что еще может мною руководить? — крикнул в ответ Блэз, направляя коня ближе к другу. Рюдель громко расхохотался. Потом прекратил смеяться, так как воины Гораута, увидев открывшееся перед ними пустое пространство и внезапно сократившееся число своих противников, в свою очередь с криками вернулись и бросились в атаку.

После этого почти не оставалось времени поднять глаза, не говоря уже о том, чтобы осуществлять руководство в больших масштабах. В наивысшие моменты сражений всегда так происходит: поле битвы распадается на островки отчаянного рукопашного боя, крики и напор потных людей и коней, живых, умирающих и мертвых, не позволяют охватить общую картину. Блэз потерял из виду Маллина. Он знал, что Бертран, наверное, держит центр, иначе они уже почувствовали бы неудержимое давление с той стороны. Он знал, что это должно быть так, но не мог выкроить ни секунды, чтобы поднять глаза и посмотреть.

Мир сжался до мельчайших кровавых мелочей, до взмаха и удара меча, ржания умирающей лошади; скрежета его клинка о доспехи или другого, мокрого удара, когда он попадал в плоть; до ощущения присутствия Рюделя с левой стороны и еще одного человека, наемника, незнакомого ему, с правой. Когда этот человек упал, несколько мгновений спустя другой коран пробился вперед и занял его место. Это был Ирнан Баудский, и Блэз с опозданием понял, что они охраняют его. Что он теперь не просто один из командиров. Он был человеком, от имени которого реяло над ними знамя.

Это был момент, когда Блэз понял, что значит быть королем. Понимание обрушилось на него на этом поле отчаянной битвы как тяжесть и как восторг одновременно. То безумное предприятие, которое он затеял в Тавернеле прошлым летом, а потом продолжил осенью, заявив права на корону на ярмарке в Люссане, стало для него в этой долине к северу от Талаира осязаемым воплощением мечты.

Перед ним возник на темно-сером коне человек с топором; Рюдель Коррезе элегантным, почти небрежным движением повернулся в седле и вонзил клинок ему в горло, между латами и шлемом, и Блэз увидел, как тот падает. Ирнан тут же послал коня вперед, чтобы расчистить пространство перед Блэзом.

Они его охраняют, рискуя собственной жизнью, понял Блэз.

В это мгновение совершенно спокойный среди безумной битвы, пока убитого человека втаптывали в землю у его ног, Блэз де Гарсенк осознал истинный смысл власти. На поле смерти, сражаясь против своих соотечественников в тот день, когда его отец убил его брата, Блэз понял, что он действительно знает, чего хочет для Гораута, и преисполнился уверенности, что может этого добиться, если ему дадут хотя бы полшанса.

Но он не надеялся, прорываясь вперед между Рюделем и Ирнаном, чувствуя, как копыта его коня неизбежно топчут упавшие тела, прожить достаточно долго, чтобы это сделать.

Позже он вспомнит, как к нему пришла эта последняя, безрадостная мысль, еще до того, как он услышал, как у Рюделя, его товарища в стольких сражениях, вырвалось горькое и яростное проклятие. Блэз взглянул на запад, увидел то, что видел его друг, и почувствовал, как зимний холод проникает в его сердце вместе с осознанием предательства и последнего, неотвратимого возмездия прошлого.

На лесистой гряде в западной части долины, на опушке леса появился отряд воинов. Очень крупный отряд, ровные ряды воинов, хорошо вооруженных и в доспехах. Над их головами развевалось не одно, а два знамени. На одном был зеленый герб, уже хорошо знакомый Блэзу. Вторым было знамя королей Гораута.

Уртэ де Мираваль явился на войну, и их худшие опасения оправдались, когда эти суровые, аккуратные ряды двинулись вниз по склону. Фальку де Саварику, как увидел Блэз, каким-то чудом удалось прорваться в тыл противника по берегу озера. Он и его люди повернули на север и в этот момент выстраивались, чтобы развернуться и ударить в центр войска Адемара сзади.

Теперь это уже не имело значения. Их уничтожат, их спины оказались полностью открытыми для воинов Мираваля, которые набирали скорость и лавиной летели в долину. Если бы Фальк повернулся лицом к Уртэ, они стали бы столь же уязвимыми для коранов Адемара. Блэз послал этих людей на самую страшную смерть.

Их смерть тоже последует быстро. Тут Блэз бросил взгляд вдаль: кажется, здесь, на фланге, наступила пауза, так как воины обеих армий оглянулись посмотреть, что происходит. Он различил яростно дерущегося Бертрана де Талаира. Когда-то он считал этого человека не более чем сеньором, который унижает свое достоинство, якшаясь с певцами и похотливо преследуя любую женщину, если она попала под взгляд его голубых глаз. Это было правдой, этого нельзя отрицать, но тот человек, которого он сейчас видел, был истинным сеньором, ибо Бертран сражался за свою землю перед лицом предательства и наверняка с горькой, как яд, мыслью о том, что Уртэ де Мираваль стал причиной их поражения.

Застыв от ужаса, Блэз смотрел — так человек смотрит на свернувшуюся в кольца, готовую нанести удар змею, — как кораны Мираваля, полторы тысячи человек, несутся вниз с гряды вслед за величественной фигурой герцога. Он смотрел, как они подлетают сзади к первым из людей Фалька, которые резко разворачивают коней, со вскинутыми мечами, нацеленными пиками и поднятыми топорами.

И увидел, как они проскакали мимо этих отчаявшихся людей, и ни один конь или воин отряда Уртэ даже не сбился с шага, и врезались с грохотом так, что, казалось, земля дрогнула от столкновения, в тыл армии Гораута.

В мгновение, предшествующее этому столкновению, когда он понял, что именно происходит, и волна надежды омыла его, Блэз снова услышал громкий голос своего отца. Он вознесся над долиной, выкрикивая имя бога, обращаясь к нему в трудную минуту. Но ответа не получил, никакого ответа не пришло от Коранноса с холодного голубого неба. Только оглушительный стук копыт о твердую землю и вопли перепуганных людей, когда кораны Мираваля с разбегу врезались в задние ряды воинов Адемара, а солдаты Саварика быстро развернулись и присоединились к ним, и люди Бертрана налетели с другой стороны, крича от восторга, и зажали их в безжалостные клещи.

— Он их надул! — крикнув в ухо Блэзу Рюдель. — Он их одурачил! — Это была правда, видел Блэз: паника в рядах Гораута, вызванная раньше первыми перебежчиками Гарсенка, превратилась в полный хаос. Кораны замка Гарсенк, люди, которых он знал всю свою жизнь, присоединялись сейчас к Фальку де Саварику и прямо у него на глазах окружали личную гвардию Адемара.

— Вперед! — крикнул Блэз. Перед ними люди на их фланге в панике отступали, опасаясь быть отрезанными. Блэз, торопясь, направил коня к бреши между армиями. Ему казалось, что у него с плеч свалилась давящая тяжесть, груз из тьмы прошлого. Он чувствовал себя легким, неуязвимым, и ему нужен был Адемар. Он даже не оглянулся посмотреть, следует ли кто-нибудь за ним. Он теперь знал, что они не отстанут; он был их вожаком, и шанс, надежда, обещание, подобно свету фонаря, заметному издалека в ночном лесу, появились для них в тот момент, когда никто не мог этого предвидеть.

Он скакал к центру, прямо к Адемару, и был уже совсем близко от него, когда увидел, как герцог Уртэ де Мираваль встретился с королем Гораута в гуще боя.

* * *

Адемар чувствует, что сейчас задохнется от обжигающей ярости. Даже в прохладе зимнего вечера он обливается потом в своих доспехах и шлеме. Он знает, что все дело в ярости. У него от гнева кружится голова. Сначала предательство Гарсенков: вечно ему мешал кто-нибудь из Гарсенков, думает он, обрушивая удар меча на пешего солдата из Мираваля, и почти сносит его голову с плеч. Выругавшись, он рывком выдергивает меч. Он не может поверить, просто не может поверить, что, хотя их ожидала такая легкая, такая уверенная победа, у этих коранов Гарсенка хватило безумия обратиться против своих соратников. Несомненно, любой здравомыслящий человек не перебежал бы под знамя этого обреченного самозванца!

Это было до того, как он понял, что Фальк де Саварик — еще один предатель, еще один человек, который должен был находиться рядом с ним! — каким-то образом ухитрился зайти со своим отрядом ему в тыл. Это было реальной угрозой, и Адемар начал срочно отдавать приказы, когда один из его командиров с торжеством указал наверх, на запад, и король Гораута, взглянув туда, почувствовал, как его лихорадка утихает, сменяясь чем-то вроде радости. Он никогда не боялся, он был не из тех, кто склонен пугаться, но при виде коранов Мираваля на вершине холма под знаменем Гораута, Адемар громко рассмеялся, предвкушая грядущее торжество.

Несколько минут он так думал, пока наблюдал, как хорошо обученные люди герцога Уртэ неудержимо несутся вниз по склону, набирая скорость, а с ними приближается конец войны и окончательное торжество Гораута.

Потом все пошло не так, и начался кошмар.

Был один момент, когда Уртэ де Мираваль стегнул своего боевого коня и промчался прямо мимо коранов Саварика, когда Адемара все-таки охватил страх — всего на секунду. Потом он ощутил напор всадников Мираваля, когда они с налета врезались в его задние ряды и погнали перед собой его воинов, словно толпу беспомощных детей.

Сейчас, окруженный со всех сторон кошмарным хаосом, Адемар чувствует ярость, которая бушует в короле Гораута, словно река во время паводка. Он слышит трубный глас верховного старейшины, обращенный к богу, и проклинает в душе само имя Гальберта де Гарсенка, который накликал на него эту беду. Это он убедил его, что герцога Миравальского, который в последние несколько дней прямо и недвусмысленно делал им предложения, необходимо привлечь в их ряды, чтобы сделать его первым регентом Арбонны после их победы.

Это был капкан. Теперь ясно, что все, что делал Утрэ, было капканом и они угодили в его челюсти между коранами Талаира и Мираваля, под натиском Фалька де Саварика и ренегатов Гарсенка. Адемар хлещет своего коня и скачет на запад, крича от ярости, и люди расступаются перед ним. Он быстро приближается к человеку, которого ему необходимо убить сейчас, прямо сейчас. Немедленно, пока сражение окончательно не проиграно ими.

Он смутно сознает, что его собственные кораны тоже отстали, что вокруг них двоих выстроилось кольцо людей, словно посреди битвы у всех возникло ощущение, что эта схватка должна состояться. И таким образом Адемар Гораутский начинает свой второй поединок за этот дань.

Безмолвно, так как теперь он не находит слов и все равно ничего невозможно расслышать, он размахивается мечом, описав огромную, широкую дугу, целясь в защищенную шлемом голову герцога Миравальского. Он промахивается, а Уртэ, неожиданно проворный для человека столь крупного и шестидесяти лет от роду, ныряет под клинок. Секунду спустя Адемар чуть не вылетает из седла, получив сокрушительный удар по собственному шлему. Он чувствует, как мир на мгновение заливает темнота. Его шлем сбит набекрень; он ничего не видит. По его щеке течет липкая, теплая струйка крови.

Взревев, как человек, преследуемый фуриями, Адемар отбрасывает в сторону щит, обеими руками срывает шлем и чувствует острую боль в левом ухе. Он швыряет шлем в лицо де Мираваля, а вслед на ним король Гораута наносит самый мощный удар мечом в своей жизни.

Опускающийся клинок попадает в доспехи герцога как раз в том месте, где они защищают шею и плечо, и вонзается сквозь кольчугу глубоко в плоть. Адемар видит расплывающимся и мутнеющим взором, как герцог Миравальский тяжело валится на бок из седла, и, зная, что этот проклятый старый обманщик падает и уже почти мертв, он тем не менее выдергивает клинок, чтобы прикончить его.

Король Гораута так и не увидел стрелу, убившую его.

Эта стрела упала из чистого неба над ним и попала ему в глаз — точно так же, как был убит его отец два года назад среди льда и нагромождения тел у Иерсенского моста.

Король Гораута умер мгновенно и не видел, что древко этой стрелы выкрашено в темно-красный цвет, цвет крови. Он также не успел понять, как поняли вскоре остальные, когда подошли туда, где мертвый король лежал на земле рядом со смертельно раненным Уртэ де Миравалем, что оперение этой стрелы — такого еще никто не видел — сделано из перьев совы, также окрашенных в красный цвет.

Люди видят все это и не могут понять, как не могут понять, откуда могла быть пущена эта внушающая ужас, несущая смерть стрела, чтобы попасть с неба прямо в короля. Кораны обеих армий делают жесты, оберегающие от тьмы и от неведомого.

Король Гораута убит красной стрелой, упавшей с небес, с оперением из перьев совы. Даже воины Гораута знают, что это — священная птица Риан. Весть о мести бессмертной богини за своих жриц, обесчещенных и убитых, тут же разносится по долине. Она здесь не остановится. Этой истории предстоит еще долгое путешествие. Так всегда бывает с историями о смерти королей.

После этого стало легко. Легче, чем следовало, подумал Блэз. У Иерсенского моста король Дуергар погиб, но Гораут все равно одержал победу на том роковом поле. Смерть короля не обязательно означает полную дезорганизацию рядов его армии.

В тот день, однако, именно так и произошло. Блэз мог бы назвать много причин, и все они, как и любая в отдельности, могли составлять часть правды, но сама правда, ярко сияющая в вечернем свете, заключалась в том, что армия Гораута потерпела поражение еще тогда, когда против них выступил Уртэ де Мираваль.

Блэз, пробиваясь к Бертрану, начал узнавать отдельных воинов обеих армий ближе к центру сражения. «На закате», — сказал он Адемару. Но в конце концов ему было не суждено провести этот бой. Оглядываясь вокруг, он вспомнил, что на этом поле находится еще один человек, с которым он хотел разобраться сам. Потом он увидел этого человека на некотором расстоянии и понял, что в этом ему тоже будет отказано.

Бертран де Талаир встретился с портезийцем Борсиардом д'Андория на травянистом участке в центре сражения, которое смещалось в сторону. Было ясно, что они обменялись какими-то словами, но Блэз находился слишком далеко и не расслышал их. Потом он наблюдал, как Бертран, который ступил на путь бойца более двадцати лет назад, после того, как Аэлис де Мираваль умерла в замке своего мужа, разделался с сеньором Андории с такой легкостью, которая почти превратила в насмешку саму идею поединка. Два удара справа, обманное движение, а затем мимо парирующего удара прямой выпад, и клинок пронзил горло Борсиарда. Это была скорее казнь, чем дуэль, и когда все закончилось, первая мысль Блэза была о том, что Люсианна только что снова овдовела.

Вторая его мысль, когда он увидел, что кораны Андории, как и следовало ожидать, начали бросать оружие и поспешно сдаваться в плен ближайшим солдатам Бертрана, была о том, что теперь ему предстоит кое-что потруднее любого сражения. Он быстро оглянулся в поисках Рюделя и понял, что его друга уже нет рядом. Он не успел этому удивиться. Прямо у него на глазах сражение у озера Дьерн превращалось в бойню.

И ему надо было ее прекратить. Прекратить, хотя воины Арбонны видели отрубленные головы на пиках солдат армии Гораута, все еще видели, как ужасно искалечили певца по имени Аурелиан, и у всех перед глазами стояли мучительные картины сожжения женщин по всему северу их страны. Они не будут склонны проявлять милосердие и сдержанность в тот момент, когда поражение превратилось в победу. Каждый воин армии Арбонны знал, какая судьба ждала бы его и его семью, если бы Гораут сейчас победил.

Блэз понимал, что Бертран ему сейчас не поможет. Герцог, после того как безжалостно расправился с Борсиардом, резко развернулся, пронесся мимо сдающихся портезийцев и подобно смертоносному взмаху косы врезался в ближайшие ряды воинов Гораута. Рядом с ним Валери действовал точно так же.

Блэз пришпорил коня и пустился вслед за ними, стараясь перекричать вопли умирающих и яростные возгласы коранов Арбонны.

— Хватит! — крикнул он. — Бертран, хватит!

Валери придержал коня и оглянулся. Герцог не слышал его, или, если услышал, не обратил никакого внимания. Слева, за центром Гораута, Блэз увидел Фалька де Саварика, который повернул голову в ответ на его крик и поднял руку, потом отвернулся и начал отдавать приказы своим людям. Кораны Мираваля продолжали атаковать, прорываясь навстречу Бертрану, а охваченные паникой солдаты Гораута кружились и вертелись между ними. Теперь неумолимые враги окружали их со всех сторон, а некоторые из их собственных рядов перешли на сторону противника.

Блэз подскочил к ближайшим от него коранам Гарсенка, к тем, которые перешли на его сторону, когда Рюдель поднял знамя.

— Хватит убивать! — приказал он ближним воинам. — Заставьте их бросить оружие! Их не убьют, если они это сделают! — Он был почти уверен, что это правда, но не до конца. В армии Арбонны царило настроение, которое грозило выйти из-под контроля.

Он поскакал дальше, вслед за герцогом Талаирским. Он очень хорошо понимал, что произошло с Бертраном, как ярость битвы могла увлечь самого трезвого человека, и еще он знал, что у Бертрана де Талаира больше причин, чем у любого другого человека, для убийства людей Гораута.

В конце концов именно Тьерри де Карензу на правом фланге, ближе всех находящийся к отрубленным головам и искалеченному телу трубадура, приказал протрубить сигнал, чтобы положить конец этой бойне.

Это сделал Тьерри, и Блэз навсегда запомнил это; он сам был из Гораута, он не смог бы остановить армию Арбонны в тот день.

Даже Бертран придержал коня, когда услышал высокие, чистые, мелодичные звуки рога, взлетевшие над долиной. Это была своего рода музыка среди умирающих и мертвых. Блэз, пробившись вперед, сумел наконец догнать его.

— Бертран, стой, ты должен остановиться. Теперь это только солдаты. Фермеры и крестьяне. Адемар мертв, все кончено. — Герцог Талаирский тогда повернулся и посмотрел на него, и Блэза отрезвило и обдало холодом то, что он увидел в глазах Бертрана.

— Но не я его убил, — медленно произнес Бертран, словно в трансе. В его словах было нечто ужасное.

Блэз сделал глубокий вдох и осторожно сказал:

— И не я, а у меня было не меньше причин. Это не должно иметь значения, Бертран. Для нас обоих. Мы победили. И смотри, люди Гарсенка заставляют остальных сдаться.

Это было правдой. Солдаты Гораута, захватническая армия бога, бросали свое оружие. Блэз увидел, что Тьерри скачет к ним. Еще на ходу он крикнул:

— Мы не должны убивать безоружных людей, Бертран.

— Может, скажешь, почему? Кажется, я забыл. — Глаза у Бертрана оставались неистовыми, невидящими.

— Нет, ты не забыл, — произнес Валери за спиной у кузена. Они повернулись к нему; лицо Валери снова стало спокойным, хотя Блэз видел, что самообладание дается ему с большим трудом. — Ты вовсе не забыл. Ты просто хочешь забыть. И я тоже. Ох, Бертран, я тоже, но если мы это сделаем, мы станем такими же, как те, которых только что победили.

Блэз когда-то сказал то же самое в тишине зала совета. А сейчас они на поле боя, и в голубых глазах человека, к которому обращался Валери, светится безумие. Потом Блэз увидел, как он несколько раз тряхнул головой, словно пытался отогнать от себя что-то. Он понимал, понимал лучше, чем Бертран мог себе представить, как трудно преодолеть ярость битвы и перейти к чему-то другому.

Но когда Бертран снова повернулся к нему и к стоящему рядом Тьерри, Блэз увидел на его лице знакомое выражение.

— Очень хорошо, — произнес герцог талаирский, — мы возьмем их в плен. Есть еще последнее, что нужно сделать, хотя тебе это может быть неприятно, Блэз, не знаю. — Он сделал короткую паузу. — Где верховный старейшина Гораута?

Поразительно, но Блэзу удалось выбросить из головы своего отца; или, может быть, учитывая то, что теперь разлетелось на осколки в этом мире, это вовсе не удивительно. Он повернулся к группе людей, стоящей к западу от них, и увидел в середине своего отца — пешего, но возвышающегося даже над самым высокими людьми.

Гальберт снял свой шлем, или его у него отобрали. Он стоял с непокрытой головой под лучами вечернего солнца. На его лице и на синих одеждах виднелась кровь. Вокруг него образовалось пустое пространство, и, глядя туда, Блэз с опозданием понял, куда исчез Рюдель. Его друг стоял вместе с Гальбертом внутри этого пространства с обнаженным мечом, хладнокровно приставив острие к груди человека, который немногим более полугода назад предложил ему четверть миллиона золотом за убийство Бертрана де Талаира.

И Блэз понял, что здесь сводится еще один счет, пока солнце движется к западу по зимнему небу. Он спросил себя, почему его отец не покончил с собой, чтобы не попасть вот так в руки врагов. Но это была лишь быстро промелькнувшая мысль. Гальберт не тот человек, который предпочел бы подобный выход, и в любом случае бог запрещает такие поступки.

Казалось, в долине воцарилась тишина. На северо-западе появились облака. Он смотрел, как они набежали на солнце, потом уплыли дальше. Теперь, в конце дня и после такого напряжения сил, похолодало. Но все закончилось; звон оружия стих. Люди стонали, кричали от боли в разных концах поля. Это будет продолжаться долго, Блэз это знал. Он вздрогнул.

— Я захватил для тебя плащ. — Это сказал Ирнан. Блэз повернулся и посмотрел на арбоннского корана, который охранял его весь день. Они плавали к острову Риан в море однажды весной, чтобы вернуть обратно одного поэта. Это началось там; для Блэза это началось там со встречи с верховной жрицей в лесу, с черных провалов ее глазниц и белой совы на ее плече.

Через мгновение он кивнул головой, и Ирнан набросил тяжелый плащ темно-пурпурного цвета на плечи Блэза. Блэз удивился, где он его достал; пурпурный цвет — это цвет королей. Но у него было подозрение, догадка, откуда взялся этот плащ. И эта мысль заставила его на мгновение отвернуться от отца в кольце мечей и быстро взглянуть на Тьерри. Но потом он отвел от него взгляд и посмотрел вдаль, в направлении острова среди озера, где находились женщины.

Теперь, когда сражение прекратилось, можно было различить отдельные фигуры в долине у озера. Стоя вместе с остальными на северном берегу острова, Ариана могла разглядеть своего мужа: судя по тому, как он сидел на коне, кажется, с ним все было в порядке. Недалеко от Тьерри она заметила Ирнана из Бауда, который закутал плечи Блэза де Гарсенка пурпурным плащом, который она ему доверила, и тут Ариана расплакалась.

Теперь почти все плакали; они не знали, сколько человек погибло и кто именно. Графини не было с ними на берегу; она отправилась вместе со жрицами и жрецами в храм на благодарственный молебен. Ариана понимала, что должна быть с ними, но ее мысли сейчас, после того как протрубили рога, были полностью обращены к мирским делам.

Маленькие лодки непрерывно сновали взад и вперед по неспокойным водам; они плавали так во время всего боя. Последний гонец рассказал им, что король Гораута погиб, пораженный красной стрелой в глаз. Никто не знал, кто послал эту стрелу, сказал жрец, опускаясь на колени на песок. Оперение, сказал он, было сделано из перьев совы. Стрела прилетела прямо с неба.

Он также сказал им, что Уртэ де Мираваль, который спас их в конце, несмотря ни на что, при смерти, если уже не умер. И это последнее известие имело для Арианы большее значение, чем для всех остальных людей на острове или даже чем для всех живых людей.

Оно означало, что условие клятвы, которую она держала с самого детства, закончилось, и тайну, которую она поклялась сохранить, она теперь могла поведать миру. И именно поэтому она рыдала на том берегу, глядя на север, в сторону долины, на фигуру своего мужа в красном камзоле, и на высокого человека в пурпуре рядом с ним, и на третьего человека, ниже ростом, чем эти двое. На того мужчину, который много лет назад застал врасплох путешественников под вязами; их она и сейчас видела рядом с аркой на западе.

Она отошла в сторону от остальных на берегу, погружаясь в воспоминания. Еще одна лодка приближалась с еще более свежими новостями; другие женщины тревожно бросились к ней. Ариана вместо этого прошла немного на запад и стояла одна, глядя на другой берег, тот, что ближе к Миравалю.

Тогда тоже стояла зима, вспомнила она, в ту ночь, двадцать три года назад, дождь и ветер терзали деревья и озеро, когда она пришла на этот берег. Двадцать три года, и будто это было вчера, если позволить себе мысленно вернуться в прошлое. Ее охватили те же ярость, тяжесть и ужас, словно она стояла там сейчас, тринадцатилетняя, только что давшая клятву, и отчаянно рыдала от горя и страха.

Она была еще ребенком, когда началась эта ночь. Сообразительная, любопытная, слишком избалованная девочка. Она перестала быть юной, когда эта длинная ночь закончилась, и она смотрела, как бледное солнце наконец-то восходит за озером, и слушала печальный шорох падающих капель с окружающих деревьев.

Она сдержала обещание. Все эти годы она держала обещание, клятву, данную кузине Аэлис, которую любила. Она видела себя так ясно сейчас: худенькую, дрожащую девочку, едущую верхом в сильную бурю, с белым лицом и черными волосами, затерянную в темноте и лишь освещаемую редкими молниями. И она плакала, плакала под жестокими струями дождя. Сейчас она снова плакала, через столько долгих лет, плакала о потерянной невинности, об умерших в ту ночь и об ужасном бремени, которое взвалила на себя тогда и несла все эти годы.

Так прошло много времени. Ариана вытерла глаза, расправила плечи и отвернулась от западного берега и тяжелых воспоминаний. Она была герцогиней де Карензу, королевой Двора Любви в Арбонне, женщиной, обладающей властью в этом мире, и еще так много дел предстояло сделать.

И начать с того, что покончить с молчанием.

«Аэлис», — подумала, даже тихо прошептала она; одно лишь имя, больше ничего, понимая в этот момент, что это своего рода освобождение. Она чуть было снова не расплакалась, но на этот раз сдержала слезы.

Она пошла по извилистой тропинке к храму и подождала там, пока стихнет исполненная прекрасными голосами песня-молитва. Затем, когда служба закончилась, в уединении маленькой комнатки рядом с куполом по необходимости скупыми словами, но со всей той добротой, которую смогла вызвать в себе среди лихорадочных эмоций этого дня, Ариана все рассказала первому человеку, который должен был это знать.

После, вернувшись одна на берег, она велела переправить ее на лодке через озеро, а когда оказалась на противоположном берегу, отправилась искать второго человека, которому следовало все рассказать раньше, чем узнает весь мир.

Он к тому времени уже покинул долину, так ей сказали, и поэтому, успев лишь быстро обнять мужа и прошептать ему несколько слов, она села на коня и отправилась вслед за ним. По дороге, когда она поняла, куда он уехал, куда она едет вслед за ним, она снова начала плакать, не в силах сдержаться. Слезы стыли у нее на щеках, а солнце уже опустилось низко на западе, красное, как огонь.

Блэз пошел вместе с Бертраном и Тьерри туда, где лежал на земле Уртэ де Мираваль. Голова его покоилась на свернутом плаще, другим плащом, плотным и подбитым мехом, его накрыли сверху. Уртэ был очень бледен, и Блэз с первого взгляда понял, что ткань, которой пытались остановить кровотечение, пропитана насквозь. Он уже видел подобное; это долго не продлится.

Уртэ не потерял сознания, и в глазах его сверкало торжество. Блэз поколебался, стоя рядом с ним, а затем осторожно отступил назад, чтобы Бертран де Талаир мог остаться наедине с Уртэ. Последовавшее молчание казалось напряженным, как натянутая тетива.

Еще несколько мгновений — Блэз подумал, что здесь все дается нелегко, — и Бертран опустился на колени рядом с пожилым человеком.

— Мы победили, — спокойно произнес он. — Твое решение присоединиться к нам в конце концов изменило ход сражения.

Тогда Уртэ де Мираваль рассмеялся, звук его смеха был ужасен и вызвал новый поток крови из раны. Явно страдая от боли, он покачал головой.

— В конце концов? Ты не понимаешь. Не надо было принимать никакого решения. Мы разыграли ту сцену в Барбентайне, когда я ушел.

Блэз ощутил, как у него отвисла челюсть. Он со щелчком закрыл рот. И услышал, как тихо охнул Тьерри де Карензу.

— Мы? — спросил Бертран.

— Мы с графиней. Я посоветовал ей накануне ночью назначить тебя командующим армией. Мы договорились, что я в ярости уйду и на следующий день свяжусь с Адемаром.

— О, милостивая Риан, не могу проверить! — Эти слова произнес Тьерри, словно молитву.

— Почему? — буднично спросил умирающий. — Мы уступали в численности, нам надо было изобрести для них какую-то ловушку. По-видимому, для этого понадобились усилия двух людей старшего поколения. У молодых не оказалось идей, не так ли? — Он не улыбнулся.

Снова воцарилось молчание.

— Никаких, — признался наконец Бертран. — Меня поражает, что графиня мне не сказала.

— Я просил ее не говорить, — ответил Уртэ. — Сказал ей, что ты можешь изменить стратегию, зная о ловушке. Сделать шаг, который предупредит их о том, что что-то не так. Такой довод я ей привел.

— И это была не настоящая причина?

Тут Уртэ де Мираваль улыбнулся.

— Конечно, не настоящая, — согласился он. Бертран медленно покачал головой.

— Собственно говоря, у меня сегодня не было никакой стратегии. Сражение началось слишком рано.

— Я знаю. Поэтому мы опоздали.

Снова молчание. Заходящее солнце заливало долину красноватым светом. На лице Уртэ внезапно появилась гримаса, и Блэз понял, что этот могучий человек борется с сильной болью.

— Что мне сказать тебе? — спросил Бертран де Талаир.

Снова задыхающийся звук, который мог быть смехом.

— Избавь меня, — прошептал Уртэ. Но мгновение спустя Блэз увидел, как он слегка повернул голову и посмотрел прямо на Бертрана. Уртэ открыл рот, снова закрыл его, словно в душе герцога шла внутренняя борьба, но потом произнес очень ясно: — Я не убивал ее. И ребенка тоже.

Бертран замер, лицо его стало таким же бледным, как лицо умирающего.

— Я забрал у нее ребенка, — продолжал Уртэ, глядя в глаза Бертрану, — после того, как она сказала мне… то, что сказала. Отнес его вниз на кухню, где горел огонь. Было очень холодно, в ту ночь разыгралась буря. Тебя там не было, ты не помнишь. Я приказал вышвырнуть из замка жриц. Я оставил младенца на кухне с женщинами. Мне не хотелось, чтобы Аэлис получила его… после того, что она сказала, и я не собирался растить его как собственного ребенка. Возможно, я решил бы его убить. Или мог бы отослать прочь, туда, где о нем никогда не узнают и где не найдут. Я тогда плохо соображал и понимал это; мне необходимо было время. Этот ребенок, если бы он был моим, являлся наследником и Мираваля, и Барбентайна, он правил бы Арбонной.

— Но вместо этого? — Голос Бертрана звучал тихо, почти неслышно.

— Но вместо этого… Аэлис была мертва, когда я вернулся в ее комнату. Я поднялся наверх, чтобы сказать ей, что она никогда не увидит своего ребенка, что никто никогда не узнает, кто он, даже если я решу оставить ему жизнь. Мне так хотелось… причинить ей боль за то, что она сделала. Но она меня обманула. Она была уже мертва, когда я вернулся. Когда я снова спустился вниз, потом, я заставил отдать мне ребенка. Я отнес его в большой зал и сел у камина, держа его на руках. Я видел, что он очень слаб. Прошло совсем немного времени, и он умер. Они редко выживают, когда рождаются раньше времени. Он родился на два месяца раньше срока.

— Я знаю. Поэтому меня здесь не было. — Снова молчание. Блэз слышал свист ветра в долине и крики раненых и умирающих. Над головой, очень высоко, стая птиц пересекла солнечный диск; они улетали на юг в конце года. Он видел, что некоторые жрецы и жрицы приплыли с острова, чтобы подобрать раненых, на поле боя разожгли костры. Он снова задрожал в своем теплом плаще.

— Ты мог бы рассказать мне об этом, — в конце концов произнес Бертран.

— Зачем? — ответил Уртэ. — Чтобы облегчить твою совесть? Зачем мне было это делать? Мне было приятно заставлять тебя гадать, жив ли он, это означало, что ты никогда меня не убьешь, правда? — Снова слабая улыбка. Но через мгновение выражение его лица изменилось, и он прибавил: — Ты бы мне все равно не поверил. Сам знаешь.

Бертран медленно покачал головой:

— Нет, не поверил бы. Я был почти уверен, что ты убил их обоих.

— Знаю. Почти уверен, но не совсем. Мне нравилось, что ты так думаешь. Я надеюсь, эта мысль все эти годы сидела в тебе, как отрава.

— Так и было. Как отрава. Все эти годы.

— Она была моей женой, — сказал Уртэ де Мираваль.

Бертран стоял неподвижно, с опущенной головой. Потом произнес голосом, полным боли:

— Я любил ее. Я никогда не переставал ее любить. А ты никогда ее не любил. Для тебя все сводилось только к гордости.

С огромным усилием Уртэ удалось приподняться на локте.

— Этого было бы достаточно. Более чем достаточно. Но ты опять ошибаешься. Ты всегда ошибался в этом, ты и все остальные. — Он замолчал, чтобы сделать мучительно трудный вдох; кровь текла у него из раны. — Это Аэлис меня не любила, а не наоборот. Видишь ли, я не умел писать песни. Я рад, что мы победили. Да хранит Риан землю Арбонны вечно.

Потом медленно, с огромным мужеством перед лицом смертельной боли он опустился на холодную землю, закрыл глаза и умер.

Бертран еще долго стоял на коленях рядом с телом. Никто не шевельнулся и не заговорил. Когда Бертран наконец встал он повернулся к Тьерри де Карензу.

— Могу ли я поручить остальное тебе? — спросил он официальным тоном.

— Конечно, — ответил тот.

Они смотрели, как герцог Талаирский идет назад, туда, где коран держит под уздцы его коня. Бертран вскочил в седло без посторонней помощи и медленно двинулся из долины на запад, к аллее деревьев, ведущей к арке.

Валери сделал неловкое движение, словно хотел последовать за ним, но сдержался. Блэз, глядя на него, увидел на обычно спокойном лице корана выражение острой, огромной тоски. Он подошел и встал рядом с Валери, не прикасаясь к нему, он только хотел быть рядом. Затем, мгновение спустя, он заметил, что Тьерри смотрит на него с неожиданным сочувствием, и осознал, что еще осталось сделать. Блэз закрыл глаза. И теперь Валери протянул руку и прикоснулся к его плечу.

Блэз посмотрел на Тьерри де Карензу.

— Я имею право просить, чтобы это было сделано чисто? — тихо спросил он.

— Так и будет, — ответил муж Арианы. — Ради тебя и ради нас самих и из-за того, что мы есть и чем не хотим стать.

Блэз кивнул головой. Тьерри повернулся, и Блэз последовал за ним через темнеющее поле туда, где все еще стоял его отец, окруженный людьми с мечами.

— Я задержал этого человека, — произнес Рюдель Коррезе, четко и непривычно серьезно, когда они приблизились, — для вынесения приговора Арбонны.

— Окончательный приговор, — ответил Тьерри, — это дело Риан и Коранноса, а не наше, но наказать его сейчас — это наш долг. Не за военные действия. Можно было бы обещать освободить его за выкуп, если бы речь шла только о них. Но за то, что сделали со жрицами и другими невинными людьми, этот человек, несомненно, заслуживает смерти.

Все молчали. Только крики раненых и свист ветра нарушали тишину. Теперь по всей долине горели костры, больше для тепла, чем для других целей; свет все еще оставался ярким, хотя день угасал.

— Ты станешь отрицать, что женщин сжигали по твоему приказу? — спросил Тьерри у Гальберта де Гарсенка.

— Вряд ли, — ответил тот.

Больше ничего. На синих одеждах и на красивом, гладко выбритом лице верховного старейшины была кровь, он стоял, окруженный смертельными врагами в конце своей жизни, и его младшему сыну казалось, что даже сейчас он не чувствует к ним ничего, кроме презрения.

— Из уважения к твоему сыну мы обещаем тебе смерть от стрел, — бесстрастно произнес Тьерри. Неподалеку от них отвязали от платформы на колесах певца Аурелиана. Кто-то накрыл его тело плащом.

— Я хотел бы сказать несколько слов своему сыну перед смертью, — сказал Гальберт де Гарсенк. — Блэз почувствовал, что у него пересохло во рту. Все молчали. — Это последняя просьба, — прибавил верховный старейшина Гораута.

Тьерри повернулся к Блэзу, Рюдель тоже, у обоих в глазах читалась тревога и желание оградить его от этого. Блэз покачал головой. Прочистил горло.

— Считаю, это справедливое требование. Мы можем его выполнить. — Он осторожно взглянул на Тьерри. — Если ты не возражаешь.

Тьерри медленно кивнул. Рюдель, похоже, все же собирался возразить, и Блэз услышал, как Валери у него за спиной что-то яростно пробормотал, но герцог де Карензу взмахом руки приказал отступить окружившим пленника коранам.

Когда они повиновались, Блэз вышел вперед. Кольцо людей расступилось, пропустив его.

— По-видимому, — спокойно сказал его отец, когда он подошел, — я ошибся в Уртэ де Миравале. — Он как будто обсуждал неверное направление поиска во время охоты или ошибочный севооборот на земле Гарсенков.

— Вряд ли стоило ожидать, что он присоединится к вам после сожжения женщин.

Гальберт пожал плечами:

— Ты думаешь, дело в этом? Он передумал или это было запланировано?

— Запланировано, — ответил Блэз. — Им и графиней. Больше никто не знал.

— Тогда это умно, — сказал отец. И вздохнул: — А, ладно, по крайней мере, я прожил достаточно долго, чтобы узнать, что мой сын будет править в Горауте.

Блэз горько рассмеялся:

— Благодаря твоей большой помощи и заботе.

— Конечно, — ответил Гальберт. — Я много лет трудился ради этой цели.

Блэз перестал смеяться.

— Это ложь, — резко возразил он. Ему показалось, у него в груди появилось что-то твердое и тяжелое. Он с трудом глотнул.

— Неужели? — миролюбиво спросил Гальберт. — Ты всегда считался умным. Подумай, Блэз.

Он не помнил, когда отец в последний раз называл его по имени.

— О чем тут думать? — огрызнулся он. — Ты проявил свою преданность семье в делах с Розалой, а теперь, здесь, с Ранальдом. Ты убил собственного сына.

— Я дал ему жизнь и отнял ее, — возразил Гальберт, все еще мягко, — хотя мне жаль, что пришлось это сделать. Как человек он ничего не стоил до самого конца, но он собирался лишить меня единственного шанса очистить эту землю…

— Конечно. Именно ради этого ты трудился все эти годы.

— Среди прочих вещей. Едва ли я сам чего-то стоил бы, если бы у меня была только одна цель в жизни. Я хотел сжечь Арбонну, если удастся, я хотел посадить своего сына на трон в Горауте, если удастся. Я никогда не надеялся добиться и того, и другого, но имел реальные основания надеяться либо на то, либо на другое.

— Ты лжешь, — снова повторил Блэз и сам услышал нотку отчаяния в своем голосе, но постарался подавить его. — Зачем ты это делаешь? Мы знаем, чего ты хотел: ты предназначал меня для служения богу.

— Естественно. Ты — младший сын, куда еще я должен был тебя пристроить? Ранальду предстояло стать королем. — Гальберт покачал головой, словно Блэз неожиданно проявил тупость. — Затем ты заартачился, не в первый раз и не в последний, а немного позже стало ясно, что Ранальд… такой, какой есть.

— Ты его таким сделал.

Гальберт снова передернул плечами.

— Если он не смог справиться со мной, то не смог бы справиться с королевской властью. А ты нашел способ. После того как мне удалось выгнать тебя из дома при помощи Иерсенского договора.

Блэз почувствовал, что бледнеет.

— Ты же не собираешься утверждать…

— … Что у меня было много причин заключить этот договор. Да, собираюсь. Это так. Подумай, Блэз. Деньги для этой войны и кинжал в спину Адемара в руках тех северян, которые лишились своей земли. И я в конце концов вынудил тебя покинуть Гораут, уехать туда, где ты мог собрать вокруг себя всех, кто был в состоянии противостоять Адемару. И мне, — прибавил он, словно ему это только что пришло в голову. — В конце концов, — продолжал Гальберт тем же ровным, спокойным голосом, — тебе понадобится много денег, чтобы вернуть северные болота, особенно после наших сегодняшних потерь. К счастью, Люсианна д'Андория снова овдовела. Я планировал организовать убийство Борсиарда здесь, если никто из ваших воинов не сумеет этого сделать. Я рассматривал ее как возможную невесту для Ранальда, если бы обстоятельства сложились благоприятно. Теперь тебе придется жениться на ней, и я знаю, что ты будешь рад этому почти так же, как ее отец. Когда его дочь станет королевой, он, возможно, даже прекратит периодически возвращать ее домой, в свою собственную постель. — Гальберт улыбнулся, а у Блэза слегка закружилась голова. — Только следи за ним, хорошенько следи за Массеной Делонги. Тем не менее при помощи Коррезе и Делонги ты сможешь устоять, когда Валенса откажется продолжать выплаты, оставшиеся по условиям договора.

Блэз почувствовал, что у него начинает болеть голова, словно на нее обрушивается удар за ударом.

— Ты лжешь, не так ли? Скажи мне, зачем? Какая тебе выгода сейчас, в данный момент, пытаться заставить меня поверить, будто ты все это спланировал?

— Я не планировал всего этого, Блэз, не будь глупцом. Я — смертный слуга Коранноса, а не бог. После того как ты уехал из дома в Гётцланд и Портеццу, я подумал, что Фальк де Саварик и некоторые другие северные бароны пошлют к тебе гонцов с предложением короны. Я не ожидал, что ты сам проявишь инициативу, как ты поступил. Я не знал, что ты настолько… безрассуден. Я и правда считал, что ты в какой-то момент окажешься в Арбонне, хотя бы только потому, что ты знал, что я сюда приду, но я не знал, какое большое… влияние они будут на тебя иметь. Это, должен признать, было для меня сюрпризом.

— Адемар, — сказал Блэз, все еще сопротивляясь. — Ты делал для него все. Ты даже пытался отдать ему Розалу.

На лице его отца отразилось презрение.

— Я не сделал для Адемара ничего, только протянул ему веревку для повешения. Большего он никогда не стоил. Он был орудием, которое позволило бы мне отдать Арбонну богу. Вот и все. — Он снова пожал плечами. — Кажется, в этом мы потерпели неудачу. Об этом я горюю перед смертью. Я действительно думал, что мы не можем проиграть. В этом случае я надеялся, что сын Коррезе увезет тебя отсюда назад, в Портеццу, и со временем я еще мог бы осуществить обе половины моей мечты. Адемар никогда не смог бы удержать Арбонну после того, что я намеревался здесь устроить. — Его красивый голос, подумал Блэз, объясняет все так соблазнительно просто. — Что касается Розалы, правда, Блэз, это должно было еще больше настроить баронов против него — и тебя тоже, если бы ты нуждался в дальнейшем стимуле, и это должно было произойти только после того, как она родит наследника для Гарсенка. Скажи мне, мальчик, Кадар — это твой сын, не так ли?

Блэз почувствовал, что у него начинают дрожать руки.

— Ты должен запачкать все, к чему прикасаешься, даже в конце жизни? Хоть что-то может остаться чистым?

— Моя смерть, по крайней мере. Так мне обещано, — сухо ответил Гальберт. Его губы скривились. — Брось, Блэз, если он не твой, то я умру, гадая, чей он. Я провел кое-какое расследование после того, как Ранальд прожил в браке довольно долго, а наследника все не было. И обнаружил, что все эти годы, пока он был первым рыцарем короля и похотливые женщины дрались, чтобы затащить его в свою постель, он не стал отцом хотя бы одного ребенка, которого мне удалось бы найти. Вспомни, что мой брат тоже не оставил наследника. В нашем семени, возможно, есть какой-то порок, хотя я избежал этой участи. А ты?

Блэз посмотрел на свои дрожащие руки. И сказал:

— Ничто не имело значения, кроме цели, правда? Ничто не имело смысла само по себе. Мы все были орудиями, каждый из нас, Адемар, Розала, Ранальд и я, даже когда мы были еще маленькими.

Его отец коротко и решительно мазнул рукой.

— Чего ты хотел, Блэз? Колыбельных? Похлопывания по спине? Руку любящего отца, сжимающую твое плечо, когда ты делал успехи?

— Да, — ответил на это Блэз как можно более ровным голосом. — Да, наверное, это то, чего я хотел.

Впервые Гальберт, кажется, заколебался.

— Ты справился неплохо и без этого.

— Да, — опять повторил Блэз, вдохнул воздух и медленно выдохнул его. — Я справился. — Он посмотрел на отца. — Если бы у нас было время для дискуссий, я бы мог рассказать тебе кое-что о своих чувствах, но не уверен, что мне этого хочется. — Он помолчал. Теперь его охватило глубокое спокойствие. — Еще что-нибудь, отец?

Молчание, потом Гальберт медленно покачал головой. Еще несколько мгновений они смотрели друг на друга, потом Блэз повернулся и вышел из круга. Солдаты расступились, давая ему проход. Он увидел, что отряд лучников в красных одеждах Карензу подошли к остальным. За ними он увидел своего коня, повод которого держал Ирнан. Блэз подошел, вскочил в седло и поскакал прочь. Он не оглянулся.

У себя за спиной он услышал голос Рюделя, задавшего вопрос, и ответ Тьерри, очень ясный, затем услышал слова команды и еще услышал, как запели стрелы.

Глава 19

Вначале Блэз не догадывался, что едет по той же тропе, по которой Бертран покинул поле боя. Он направился на запад, к краснеющему диску солнца, и подъехал к аллее вязов, которая вела к арке. Здесь он остановился и оглянулся назад, на костры, усеявшие поле. Он чувствовал себя очень странно. Ему пришла в голову мысль, почти случайно, что он теперь один в целом мире.

Именно тогда, посмотрев вниз, он увидел свежие следы конских копыт и понял, что Бертран проехал по этой тропе до него. Герцог тоже теперь остался один, подумал Блэз, в другом смысле и одновременно в том же самом. Ариана что-то говорила об этом тогда, давно: Бертран потерял со смертью Уртэ чувство страстной ненависти, которая определяла его жизнь и управляла ею более двадцати лет. Ненависть, подумал Блэз, может быть такой же могучей, как и любовь, хотя певцы, возможно, пытаются уверить вас в обратном.

Он дернул повод коня и снова двинулся вперед. Проехал под огромной дугой арки, и на мгновение его обдало холодом, даже в плаще, когда он въехал в ее тень; затем он выехал на противоположную сторону под угасающий свет солнца. Над его головой стая птиц летела на юг вместе с ветром. Его отец мертв. Его брат мертв. Вероятно, очень скоро он станет королем Гораута. Кадар Ранальд де Грасенк, вероятно, его сын. Он боролся с этой мыслью с осени. Об этом нельзя рассказать. Он достаточно хорошо знал Розалу, чтобы понять, что она никогда расскажет.

И это, как и следовало ожидать, унесло его мысли к Аэлис де Мираваль, которая так давно умерла и из-за любви к которой два сильных человека сломали и погубили свои жизни. Он ехал сквозь эту тишину вслед за одним из этих двоих, который уцелел, сквозь голые зимние виноградники, где давно убрали осенний урожай, а первые почки появятся еще не скоро. Виноградники уступили место траве, а лес вырастал перед ним, по мере того как Блэз ехал все дальше, и вскоре он подъехал к маленькой хижине на опушке этого леса и увидел знакомого коня, привязанного снаружи.

На пороге, там, где могла бы сидеть женщина с ниткой и иголкой в конце дня, чтобы воспользоваться последними лучами света, сидел Бертран де Талаир.

Герцог поднял глаза, когда Блэз спешился. На его лице отразилось удивление, но лишенное неприветливости. Блэз не совсем понял, так ли это. Он увидел в руках Бертрана флягу с сегвиньяком. Это тоже вызвало воспоминания, отчетливые, как звон храмового колокола. Лестничная клетка в замке Бауд. Луны, проплывающие в узком окне. Эта фляга, переходившая из рук одного в руки другого. Блэз с горечью размышлял о Люсианне Делонги, Бертран говорил о женщине, умершей более двадцати лет назад, а не о той, чью постель он только что покинул.

Герцог увидел, что он смотрит на флягу, и поднял ее.

— Там еще немного осталось, — сказал он.

— Мой отец мертв, — произнес Блэз. Он не ожидал, что скажет это. — Лучники Тьерри.

Выразительное лицо Бертрана застыло.

— Для этого сегвиньяка не хватит, Блэз. Его слишком мало для событий сегодняшнего дня, но садись, посиди со мной.

Блэз прошел по траве и сел рядом с герцогом на пороге. Взял протянутую флягу и выпил. Чистый огонь пробежал по его жилам. Он сделал еще глоток, почувствовал тепло и вернул флягу.

— Все закончилось? — спросил Бертран.

Блэз кивнул головой:

— Все они теперь уже должны были сдаться.

Бертран посмотрел на него, его голубые глаза были обведены темными кругами.

— Ты пытался остановить меня там, в конце, не так ли? Я слышал, как ты звал меня.

Блэз снова кивнул.

— Не думаю, что я бы остановился. Не думаю, что сумел бы, если бы Тьерри не приказал трубить в рога.

— Знаю. Я понимаю.

— Я не слишком этим горжусь. — Бертран сделал еще один короткий глоток из фляги.

— Сейчас не время судить себя. Они сжигали женщин. А двух трубадуров…

Бертран закрыл глаза, и Блэз замолчал. Герцог через секунду снова поднял взгляд и отдал ему флягу. Блэз прижал ее к себе, но не стал пить. От сегвиньяка у него уже закружилась голова.

— Я хочу задать тебе вопрос, — сказал Бертран де Талаир.

— Да?

— Ты не слишком будешь возражать, если я попрошу жену твоего брата выйти за меня замуж? Если Розала согласится стать моей женой, я бы хотел вырастить Кадара как собственного сына, как наследника Талаира.

Горячее тепло растекалось по телу Блэза, и он знал, что на этот раз сегвиньяк тут ни при чем. Он посмотрел на Бертрана и улыбнулся в первый раз за этот долгий день.

— Я не имею никакого права влиять на поступки Розалы, но не могу представить, что доставило бы мне большее удовольствие.

— Правда? Ты думаешь, она согласится? — Тон Бертрана внезапно стал робким.

Блэз громко рассмеялся. Это был странный звук в этом месте на опушке леса.

— Ты просишь меня просветить тебя по поводу мыслей женщины?

Несколько секунд Бертран сидел неподвижно, затем он тоже рассмеялся, только тише. После этого некоторое время оба молчали.

— Мой отец, — наконец, произнес Блэз, ему необходимо было это сказать, — мой отец сказал мне, что Адемар был всего лишь его орудием для уничтожения Риан в Арбонне. Что другой его целью все эти годы было посадить меня на трон Гораута.

Бертран снова замер в свойственной ему манере, мрачно сосредоточенный.

— Меня это не удивляет, — ответил он.

Блэз вздохнул и посмотрел на флягу в своих руках.

— Я лучше не буду считать это правдой.

— Это я могу понять. Тогда больше никому не говори. Пусть это останется между нами.

— Но от этого не перестает быть правдой то, что он и здесь приложил руку.

Бертран пожал плечами.

— Отчасти, не полностью. Он не мог догадаться, что случится с тобой в Арбонне.

— Действительно, он в этом признался.

— Вот видишь! Блэз, мы зависим от столь многого, что меня это иногда пугает. — Бертран поколебался. — Это та самая хижина, где я обычно встречался с Аэлис. Где был зачат мой сын.

Теперь настала очередь Блэза замереть. Он понял и был глубоко тронут, что Бертран предлагает ему тайну своего сердца в обмен на его тайну.

— Извини, — сказал Блэз. — Я не собирался ехать за тобой, я просто увидел твои следы. Мне уйти?

Бертран покачал головой.

— Однако ты можешь отдать мне флягу, если не пьешь. — Блэз отдал ему флягу. Бертран поднял ее — металл сверкнул на свету — и прикончил остатки сегвиньяка. — Не думаю, — сказал он, — что смогу справиться сегодня еще с чем-то, кроме того, что уже произошло.

Через мгновение они услышали приближающийся топот еще одного коня, подняли глаза и увидели Ариану, скачущую к ним в одиночестве по зимней траве.

Она подъехала к сидящим рядышком на пороге хижины мужчинам. Она не делала попытки спешиться. Они увидели, что она недавно плакала, хотя сейчас слез не было. Ариана прерывисто вдохнула и медленно выдохнула воздух.

— Я дала клятву моей кузине Аэлис в ту ночь, когда она умерла, — сказала Ариана без приветствия, без преамбулы. Блэз видел, что ей очень трудно владеть собой, и почувствовал, как окаменел сидящий рядом с ним Бертран. — Клятву, от которой меня сегодня освободила смерть Уртэ.

Блэз видел, что она смотрит на герцога, поэтому он попытался подняться и повторил:

— Мне следует уйти. Я не имею права…

— Нет, — возразила Ариана бесцветным голосом, ее утонченное лицо было почти белым. — Это тебя тоже касается, собственно говоря. — Она еще не закончила говорить, а Бертран уже положил руку на колено Блэза, не давая ему встать.

— Останься со мной, — попросил герцог.

И поэтому он остался. Он сидел на пороге хижины угольщика холодным вечером дня смерти, а ветер проносился мимо них, сдувал с лица Арианы черные волосы, шевелил высокую траву у нее за спиной. И Блэз услышал, как она сказала голосом, из которого исчезла звучность, остался лишь голый смысл слов:

— Теперь я могу рассказать вам о той ночи, когда умерла Аэлис. Она родила раньше времени, и на то была причина, Бертран. — Еще один вдох, яркое свидетельство борьбы за самообладание. — Когда Уртэ взял у нее из рук сына и покинул комнату, а за ним поспешили жрицы, пытаясь отнять ребенка, я осталась одна в комнате с Аэлис. И несколько секунд спустя мы… поняли, что она носила еще одного ребенка.

Бертран рядом с Блэзом судорожно взмахнул руками. Фляга упала на траву. Герцог неуклюже попытался вскочить на ноги. Но, кажется, силы покинули его: он остался сидеть на пороге, глядя снизу вверх на женщину на коне.

Ариана сказала:

— Я привела твою дочь в этот мир, Бертран. А потом… потом Аэлис заставила меня дать ей клятву. Мы обе понимали, что она умирает. — Теперь она снова плакала, слезы ярко сверкали у нее на щеках, словно хрустальные.

— Расскажи мне, — попросил Бертран. — Ариана, расскажи мне, что произошло.

Тогда она тоже плакала среди ужасов той комнаты. Ей было всего тринадцать лет, и она слышала, как Аэлис, умирая, сказала мужу, что младенец, которого она держит на руках, сын Бертрана де Талаира. Ариана съежилась в углу комнаты, наблюдая, как лицо Уртэ налилось багровой кровью от такой ярости, с которой она еще никогда не сталкивалась. Она увидела, как он выхватил ребенка из рук матери, куда его осторожно положили жрицы. За стенами Мираваля завывала зимняя буря, дождь хлестал замок, бушевал, словно разъяренный дух.

Герцог и жрицы выбежали из комнаты; куда, Ариана не знала. Она была уверена, что он собирается убить ребенка. Аэлис тоже была в этом убеждена.

— О господи, — сказала ее кузина, лежа в луже крови на постели, — что же это я наделала?

Ариана, вне себя от страха и горя, стиснула ее руку, не в силах придумать ни слова в ответ. И только желала оказаться подальше от этой комнаты, от этого ужасного замка.

А затем, несколько минут спустя, Аэлис сказала, уже другим тоном:

— О Риан! — И еще: — Кузина, во имя богини, я думаю, что во мне есть еще один ребенок.

Так и оказалось. Крохотный младенец, хотя и крупнее, чем первый, как показалось Ариане. И это была девочка, с черными, как у матери, волосами, с длинными ножками, голос ее звучал громко, когда она издала первый крик среди бури того мира, в который пришла.

Именно Ариана вынула ее из лона Аэлис. Ариана перекусила и перевязала пуповину и завернула новорожденную в теплые ткани, приготовленные у камина. Ариана подала ее дрожащими руками матери. Больше никого не было в комнате. Больше никто не слышал второго крика.

И Аэлис де Мираваль де Барбентайн посмотрела на черноволосую дочь на своих руках, зная, что жизнь уходит от нее, и сказала кузине, которой в тот год исполнилось тринадцать лет:

— Я хочу связать тебя клятвой, которую ты дашь мне у моего смертного одра. Ты должна дать мне клятву сделать то, о чем я тебя попрошу.

Ариана посмотрела на них обеих, на мать и дочь, и сделала это: она поклялась унести ребенка из комнаты по черной лестнице, завернув его в пеленки и спрятав под собственным плащом. И вынести его из Мираваля в эту ужасную ночную бурю. И она дала клятву в ту ночь не рассказывать ни одной живой душе, даже Бертрану, о существовании второго ребенка, пока жив Уртэ де Мираваль.

— После того как Уртэ умрет, — сказала ее кузина, — если ты и она будете живы, тогда решай сама. Посмотри, какой она станет, если будешь знать, где она. У меня нет дара предвидеть будущее, Ариана. Руководствуйся потребностями времени. Возможно даже, этот ребенок, моя дочь, станет наследницей Мираваля или Талаира или самой Арбонны. Мне нужно, чтобы ты стала женщиной, которая в один прекрасный день сумеет принять решение. А теперь поцелуй меня, кузина, и прости, если можешь, и уходи.

И Ариана наклонилась и поцеловала умирающую женщину в губы и побежала одна по винтовой лестнице черного хода, закутавшись в темный плащ и прижав к сердцу ребенка. Она никого не встретила на лестнице и в коридоре, и когда вышла из замка под дождь через боковую калитку. На конюшне не было ни одного конюха в такую бурю, поэтому Ариана сама вывела свою кобылу из стойла и неуклюже забралась на нее с тюка сена и выехала без седла со двора. Один лишь плащ и капюшон защищали ее и ребенка от холода и потоков дождя.

Она никогда не могла забыть то путешествие, ни днем ни ночью. Оно возвращалось во сне, с каждым неожиданным раскатом грома или вспышкой молнии в грозу. Тогда она снова оказывалась на виноградниках Мираваля, ехала на восток, к озеру, и ее окружали скрученные плети виноградных лоз, когда молния вспарывала землю и небо. Ребенок сначала все плакал и плакал, но потом замолчал, и Ариана ужасно боялась, что младенец умер, и боялась приоткрыть плащ под дождем, чтобы посмотреть. И она плакала всю дорогу.

Она не знала, как ей удалось найти хижину у озера, где хранили сухие дрова и щепа для подачи сигналов на остров. Она помнила, как спешилась там, привязала лошадь и поспешила войти в хижину, а потом стояла в дверях, промокшая до костей, и никак не могла перестать плакать. Яркая вспышка молнии осветила все небо, и на мгновение в ее ослепительном свете она увидела арку Древних, возвышающуюся неподалеку, огромную и черную в ночи, и вскрикнула от страха. Но затем, словно в ответ на ее крик, она почувствовала, о, она почувствовала, как шевельнулся младенец у ее сердца, и услышала, как он снова завопил, непонятно почему, решительно заявляя о своем присутствии среди ужасов этого мира.

Ариана прижала девочку крепче к себе, покачиваясь взад и вперед, заворковала без слов, глядя, как снова и снова вспыхивают молнии. Наконец гроза ушла дальше, раскаты грома ослабели и раздавались дальше к югу, как по прошествии некоторого времени, которое показалось ей бесконечным, голубая луна, названная в честь Риан, быстро промелькнула один раз, а затем снова появилась в просвете быстро несущихся облаков, и дождь прекратился.

Тогда она положила ребенка, завернув его как можно тщательнее, на сухой, к счастью, пол хижины, взяла дрова, растопку и кремень и зажгла костер на холме у хижины, чтобы вызвать жриц, и они пришли.

Ариана увидела, как белый парус появился у ближнего к ней берега острова, и смотрела, как одна лодочка заскользила к ней по уже спокойным водам озера, необъяснимо прекрасная и странная в голубом лунном свете, нечто грациозное и изящное в мире, из которого, как ей казалось, эти вещи исчезли навсегда.

Ее платье насквозь промокло, порвалось и покрылось грязными пятнами. Ночью никто не узнает в нем одежду богатых и знатных. Ариана набросила на лицо капюшон. Когда лодка почти достигла берега, она развернула младенца, с сожалением спрятала богатые ткани из замка и вынесла девочку к жрицам в какой-то тряпице, найденной в хижине.

Она отдала ребенка Аэлис жрице, которая стояла, высокая и мрачная, рядом с лодкой на берегу. Она говорила голосом дрожащим и заикающимся, с выговором крестьянки, она им сказала, что это ее собственный ребенок, а отец не разрешает ей оставить дочь, и она умоляет добрых служительниц милостивой Риан дать кров и охранять ее ребенка до конца дней. Тогда она тоже плакала, вспомнила Ариана.

Ее просьба не была такой уж редкостью. Остров Риан, остров богини в море пополнял ряды своих слуг, жрецов и жриц и таким способом тоже в течение многих лет. Две женщины не задали ей никаких вопросов, только спросили, здорова ли она. Ариана вспомнила, как в последний раз взяла ребенка в свои худые усталые руки и поцеловала на прощанье прямо в губы, как целовала ее мать. Она ответила жрицам, что с ней все будет в порядке.

Ей пришлось убеждать себя в этом, когда она смотрела, как плывет обратно по спокойной воде озера под одной из лун, под тонкими, высокими облаками и блеском появившихся звезд лодка, уносящая дочь Аэлис и Бертрана.

Аэлис ничего не сказала ей насчет имени. Ариана на том каменном берегу посмотрела вверх на голубой полумесяц и сказала жрицам, что девочку следует назвать, если они найдут ее достойной, в честь этой луны, а следовательно, в честь богини.

— Она выжила, — сказала Ариана де Карензу, двадцать три года спустя, сидя верхом на другом коне перед хижиной, где эта девочка и ее умерший брат были зачаты. Слезы высохли на ее щеках, пока она рассказывала эту историю. — Я наблюдала за ней все эти годы как могла и когда могла. Она осталась на острове, конечно; так всегда бывает. Она красивая, умная и храбрая, Бертран. Мне кажется, что она очень похожа на свою мать. Ее зовут Ринетта. Скоро она должна была стать верховной жрицей на острове Риан.

— Должна была? — Голос Бертрана звучал так тихо, что эти слова почти невозможно было расслышать. Он сжал перед собой руки и держал их так все время, пока она рассказывала. Блэз видел, что руки Бертрана дрожат.

— Я разговаривала с ней перед тем, как пришла к тебе. Я считала, что так будет правильно. Я рассказала ей, кто она такая и как попала на остров Риан, и объяснила заодно кое-что еще. Я сказала, что из-за того, кто она такая, она очень нужна не на острове, а в другом месте, в мире мужчин и женщин, но этот выбор должна сделать она сама, и что… я позабочусь о том, чтобы так и было.

— И что? — Бертран выглядит постаревшим, понял Блэз. Ему хотелось обнять друга, но он сдержался.

— Она ответила, что если то, о чем я ей рассказала, правда, то, очевидно, она сейчас действительно важнее для Арбонны среди замков, чем среди святилищ. Это ее собственные слова. Она очень сильная, Бертран. Она… действительно чудесная женщина. — На последних словах голос Арианы слегка дрогнул.

— Тогда я ее видел, — сказал герцог, и в его тоне звучало благоговейное удивление. — Наверное, я видел ее много раз и никогда не замечал сходства.

— Почему ты должен был заметить? Ты ведь его и не искал.

Бертран покачал головой:

— Для нее, наверное, было очень тяжело узнать об этом так внезапно. Это должно быть ужасно.

— Это может стать ужасным. Пока — нет, мне кажется, — ответила Ариана. — Я подозреваю, что она только отчасти понимает, что все это должно означать. Но она знает… — Ариана поколебалась и неожиданно повернулась к Блэзу: — Она знает, потому что я ей сказала, что, возможно, она очень скоро должна будет выйти замуж.

И теперь Блэз понял, почему она хотела, чтобы он остался.

Он посмотрел вверх в угасающем ясном свете и встретил взгляд черных глаз Арианы. Он внезапно вспомнил много разных вещей, но прежде всего один разговор в летнюю ночь в Тавернеле.

В конце концов именно Бертран посмотрел по очереди на каждого из них и первым встал с порога хижины на опушке леса.

— Я думаю, — сказал герцог, — что сейчас мне надо вернуться обратно.

— Мне поехать с тобой? — спросил Блэз.

Бертран покачал головой. Он криво усмехнулся, то была тень его прежней улыбки.

— Дорогу я знаю, — ответил он. — Хоть это не изменилось.

Но все остальное, кажется, изменилось, когда Блэз стоял и смотрел вслед герцогу. Ариана тоже повернулась в седле и смотрела на него. Только когда Бертран исчез из виду, скромная фигура в разорванной, окровавленной одежде воина, она снова повернулась к Блэзу. Она по-прежнему не делала попыток спешиться.

Он резко произнес:

— Была одна женщина, делившая со мной постель в день летнего солнцестояния в Тавернеле. Она сказала мне, что всю жизнь посвятит тому, чтобы изменить правила вступления в брак, существующие между мужчинами и женщинами в наши дни. — Он не знал почему, но эти слова были сказаны так, будто он хотел ударить Ариану.

Она и восприняла их как удар, и когда Блэз осознал это, гнев и обида слетели с него, словно унесенные ветром. Ариана очень тихо ответила:

— Здесь я ничего не смогу контролировать и не хочу пытаться. Я уже сейчас вижу то, что может случиться. И ты тоже, Блэз. Ты должен понимать, как это тяжело для меня. Конечно, должен. Даже после всего того, что произошло.

Собственно говоря, он действительно понимал. Кажется, он стал мудрее, чем был год назад. Он знал, какую правду сердца она протягивала ему, будто подношение, и он почувствовал не в первый раз смирение перед лицом ее честности. Эта женщина, внезапно подумал он, которая освободила его от Люсианны и от той горечи, которую он принес из Портеццы.

— Ариана, — хрипло произнес он, — именно в тебе причина того, что Арбонна никогда не должна погибнуть.

— Есть множество причин, — сказала она, но ее черные глаза на мгновение вспыхнули.

— А ты — их символ и душа. Ты королева Двора Любви.

— Я думала, ты считаешь это глупостью.

— Я многое здесь считал глупостью, а оно оказалось большей правдой, чем все, о чем я знал прежде. — Он замолчал, а затем, потому что сказать это было совершенно необходимо, прибавил твердо: — Ариана, твой муж — причина того, что мы сумели победить в этом сражении, что бы мы ни говорили об Уртэ, Бертране и Фальке де Саварике. И именно благодаря Тьерри мы сумели предотвратить истребление сдавшихся в плен людей.

— Мне кажется, я это знаю, — серьезно ответила она.

— Не могу тебе объяснить, как я его уважаю.

— И я, — прошептала она. — Я тебе это говорила в Тавернеле. Что ты хочешь этим сказать, Блэз?

Он заставил себя посмотреть ей прямо в глаза. Ее глаза были такими темными, такими глубокими, что мужчина мог утонуть в них.

— Что я все еще настолько мужчина Гораута — и думаю, всегда им буду, — что мне невыносимо трудно признаться в любви жене такого человека.

Она на мгновение опустила голову.

— Это я тоже знаю, — ответила она, снова поднимая на него взгляд. — Я также знаю, к моему сожалению, что мы такие, какие мы есть, и таковы времена, в которые мы родились, и те слова, что я сказала тебе в день летнего солнцестояния о свободе выбора, и есть в действительности единственная настоящая глупость из всего того, что каждый из нас говорил другому. Ты станешь королем Гоарута, Блэз, в мире, перевернутом вверх дном. Наследница Арбонны ждет в Талаире уже сейчас.

— И ты считаешь, я должен жениться на ней? Чтобы начать исправлять мир?

В первый раз к Ариане вернулась ее прежняя властность.

— Я говорила тебе, что ничего не могу здесь контролировать. В любом случае еще слишком рано. Но я действительно считаю, раз уж ты спросил, что любой мужчина, связавший свою жизнь с этой девушкой, получит благословение, превышающее все его заслуги до конца жизни. Даже ты, Блэз.

Он видел ее, конечно, дважды. Ринетта. Обменялся с ней жесткими, заносчивыми словами у озера весной, после того как убил шестерых коранов Мираваля. «Мы ждали тебя», — сказала она ему, владея собой не по годам, и он испугался этих слов. Вероятно, подумал он сейчас, они означали нечто отличное от того, что они оба поняли или о чем догадались в тот весенний день. Возможно, богиня поистине действует такими путями, которых мужчины и женщины понять не могут. Он внезапно вспомнил о красной стреле, которая убила Адемара. Он все еще не имел понятия — и старался сейчас не задерживаться на этой мысли, — как эта стрела упала прямо с ясного неба.

Он сказал, глядя на Ариану:

— Я тебя буду видеть? Ты не уйдешь из моей жизни?

Тут она улыбнулась. И официально ответила:

— Король Гораута всегда будет желанным гостем в Карензу.

Она возвращала их обоих на твердую землю. Ее дары всегда были щедрыми, и этот — не самый маленький из них. Он постарался ответить тем же тоном:

— А сеньор и госпожа Карензу — там, где буду я. Они немного помолчали. Ариана прикусила губу.

— Были и другие слова в ту ночь летнего солнцестояния. Песнь, спетая в таверне, где мы встретились. Интересно, ты помнишь ее конец?

Он покачал головой. Лиссет Везетская пела ту песню, вспомнил он, но слова забылись. Тогда Ариана улыбнулась нежно и печально, и в ней снова проявился намек на мирскую мудрость, которая всегда была ей присуща.

— Позволь мне вернуться назад одной, Блэз. Если не возражаешь. Не думаю, что мне доведется часто оставаться наедине с собой в ближайшее время.

Он кивнул головой. Что еще ему оставалось? Заключить ее в объятия в угасающем свете? Не в этом мире, подумал он. Утешение, страсть и мудрость. Их ему предложили и согласились принять то, что он мог дать в ответ, стоило ему лишь попросить. С переполненным сердцем Блэз смотрел, как Ариана медленно уезжает от него на закате по высокой траве. Он думал о ней, тринадцатилетней, с новорожденным младенцем на руках.

Этот младенец вырос и стал женщиной, на которой весь мир и его растущее понимание этого мира, возможно, вынудят его жениться. Быстро ничего не произойдет, не может произойти, может даже совсем ничего не произойти; в том мире, куда он сейчас вступил, так много уровней сложности. Она ждет в Талаире, сказала Ариана. Он позволил мыслям устремиться к этой встрече. Но только мыслям: Блэз еще долго оставался на том же месте, тихо сидел на пороге, пока солнце не закатилось на западе; и краски заката постепенно залили поля, и голые виноградники, и деревья, и легли мягко, словно позднее благословение, на эту маленькую хижину у леса.

Один раз Блэз оглянулся и посмотрел внутрь через открытую дверь, перед тем как уехать, и увидел, как этот приглушенный красный свет косыми лучами льется в западное окно и падает на маленькую, аккуратную кровать у стены. Он постоял там несколько мгновений неподвижно, а затем осторожно закрыл дверь, чтобы ветер и дождь не проникли сюда после всех этих лет.

В сумерках на востоке зажглись первые слабые звезды, пока он ехал назад к Талаиру. И так как было уже почти темно и он не задумывался о дороге — его мысли убегали вперед и далеко в прошлое, — то он проехал мимо женщины, тихо стоявшей рядом со своим конем в тени под вязами с дальней стороны арки.

Лиссет собиралась окликнуть его, но в тот момент, когда он появился и проехал мимо, она обнаружила, что голос не повинуется ей. Она не смогла произнести его имя. Она раньше видела, как мимо проехал герцог, а затем Ариана де Карензу, и продолжала прятаться под деревьями, скрывая в глубине души свои мысли, пока солнце не село и под высокой аркой не сгустились тени.

Ее мысли. Они не приносили никакого утешения. Человек, за которым она последовала, как последовала однажды в прошлом, был королем Гораута или станет им очень скоро. Он уже носит королевскую мантию. Она видела это с острова.

В тот момент когда появился Блэз, Лиссет думала, собственно говоря, о матери, об отце и о доме, о закате в окне своей комнатушки, утреннем свете, проникающем сквозь серо-зеленые листья олив, о воздухе, пропитанном запахом лежащего внизу моря.

Она всегда действовала под влиянием порыва, всегда ловила себя на том, что проявляла напористость именно тогда, когда считала, что сейчас совсем неподходящий момент ее проявлять. Ее мать без конца твердила ей, что эта черта когда-нибудь доведет ее до беды.

Возможно, именно из-за этих слов матери, из-за такого мучительно ясного воспоминания о доме, Лиссет промолчала, когда этот человек проехал мимо, удаляясь от нее, от арки, от зимних вязов и возвращаясь в мир, который его ждал. Она потеряла Блэза из виду в темноте там, где заканчивалась аллея вязов и тропа сворачивала на восток, к берегу озера.

Она осталась на месте, ей почему-то было очень трудно сдвинуться с места. Она еще некоторое время старалась удержать образ дома, а затем и он ее покинул. Простояв еще немного в темнеющих сумерках, Лиссет обнаружила, что ее мысли снова потекли в другом направлении, и тогда голос вернулся к ней, и — возможно, этому не стоило удивляться — вспомнились слова, которые ей необходимо было произнести в сумерках перед опустевшей тропинкой, по которой он от нее уехал:

Стол твой уставлен редчайшим вином,

Сладкими блюдами, спелыми фруктами,

Свечи горят — мы сидим за столом

В Фионварре.

Звезды сияют для нас с высоты,

Свет свой священный нам дарит луна,

И если не здесь, то моим будешь ты

В Фионварре.

Лиссет вздохнула. «Правда, нет никакого смысла задерживаться здесь, — сказала она себе. — Пора возвращаться назад». Однако она все еще ощущала это странное нежелание двигаться. Теперь, ночью, стало холодно, но вязы защищали от резких порывов ветра, и в темноте пугающие скульптуры пленников и рабов на арке исчезли из виду. Собственно говоря, там, где Лиссет стояла, держа притихшего коня под уздцы, было неожиданно спокойно.

Она простояла там довольно долго. Только намного позже она услышала, как по опушке леса у нее за спиной проскакал одинокий всадник, направляясь на юг. Тогда она в первый раз слегка испугалась, одна, в темноте. Села на коня и поехала назад, туда, где огни, кров и друзья, и то утешение, которое они все и каждый из них могли ей дать.

По пути, когда она выехала на берег озера и поехала вдоль воды к далекому замку, неся в себе потерю и любовь, вспоминая дом, пытаясь понять будущее, открывающееся перед ними всеми, Лиссет поймала себя на том, что думает о песне. На этот раз это была не старая колыбельная, происхождение которой давно позабыто, не мелодия Ансельма Каувасского, первого из всех трубадуров, и не песня графа Фолькета, Алайна, эна Бертрана и даже не погибших Реми и Аурелиана.

Эта мелодия и ее слова не принадлежали ни одному из них. Впервые в жизни, пока она ехала вдоль берега озера Дьерн в темноте, полной ветра и света звезд, направляясь к огням замка, родилась ее собственная песня.

* * *

Здесь, снаружи, стоял холод, но Ринетте было не по себе в замкнутом пространстве теплых, освещенных огнями помещений замка Талаир. Она спросила, где сад, и кто-то проводил ее туда. Затем, когда она вышла в огороженное стенами пространство, она спросила, нельзя ли ей остаться одной, и в этом ее тоже послушались. Все были исключительно услужливы, даже больше, чем она ожидала в отношении жрицы Риан высокого ранга.

Но она была больше, чем жрица, и меньше. Она оставила свою сову на острове. Собственно говоря, это был первый из всех очень трудных поступков.

«Это мой собственный замок», — думала Ринетта, бродя в сумерках среди голых и вечнозеленых деревьев и кустарников, среди трав и цветов, которые пышно расцветут с приходом весны. Один из ее замков. Сам Барбентайн был еще одним замком, и даже Мираваль был частью ее наследства, если пойти немного дальше.

Было холодно, но она не возражала против холода. С зимой она могла справиться. Она все еще носила одежды Риан под серым плащом. У нее было не так много времени, чтобы сменить наряд. Или понимание того, где ее место в этом мире. Когда она проснулась сегодня утром, она была жрицей Риан на священном острове, названной преемницей тамошней верховной жрицы, хотя и гадала со страхом, который чувствовали они все, переживут ли они эту зиму. Или им суждено взойти на костер во имя Гораута и бога, которому он якобы служил.

Затем сегодня началось сражение, были кричащие кони и люди и хаос в долине, а в конце, неожиданная среди беспомощного ужаса, победа, настолько полная, что разум и сердце едва могли ее воспринять. Она пошла в святилище, чтобы помочь верховной жрице провести древний священный обряд благодарственной службы.

И при выходе из-под купола увидела госпожу Ариану де Карензу, которая ждала ее. Она рассказала историю, навсегда изменившую жизнь Ринетты.

Это было тяжело, очень тяжело, однако она старалась справиться с этим, как всегда старалась справиться со всем — спокойно и со всей ясностью, которой могла добиться. Сеньора Карензу под конец сказала ей то, что было очевидно любому мыслящему человеку с того момента, как история начала проясняться: что ее место почти наверняка теперь не на острове. Что слепота и ясновидение верховной жрицы Риан — это не то, что нужно от нее Арбонне сегодня. Все изменилось.

Ариана сказала еще одну вещь, однако неожиданную: что она будет защищать собственной властью и честью любой выбор, который сделает Ринетта. Она почти плакала, произнося эти слова, вспомнила Ринетта. Это было очень щедрое предложение, но оно не имело большого значения, правда. Ринетта не была бы собой, если бы не умела сама увидеть истинное значение всего этого.

Она — наследница Арбонны. Другого наследника нет.

Если она примет предложение вступить в брак, то будущее ее страны, поклонение Риан можно на время отстоять. Возможно, на очень долгое время. От такого понимания невозможно отвернуться ради привычной жизни на маленьком острове, который всегда был единственным ее домом. Дорога священной слепоты и внутреннего зрения, которую он мог предложить, — больше не ее дорога.

Ей не суждено последовать примеру верховных жриц. Ни той, которая здесь, ни самой Беатрисы на острове в море. Верховная жрица острова Риан, самая высшая служанка богини, подумала вдруг Ринетта, и это впервые пришло ей в голову, была старшей сестрой ее матери.

Она покачала головой. Это будет очень трудно. Она видела, как в саду зажигают факелы. Слуги старались не нарушить ее уединения, держались подальше от того места, где она гуляла. Свет на западе стал очень красивым, алым и пурпурным, он смягчал сумрачные оттенки черного цвета низко над горизонтом, где почти зашло солнце. Ринетта услышала плеск воды и, пройдя немного дальше по дорожке из мелких камней, подошла к фонтану. Слуги побывали здесь до нее: факелы горели в подставках, закрепленных в почве. Она остановилась рядом с одним из них и протянула к нему ладони, чтобы согреться.

Она — наследница Арбонны. Наследница и этого замка Талаир тоже, так как эн Бертран так и не женился и не назвал своего преемника. Эн Бертран. Герцог Талаирский — ее отец.

Она видела его, конечно, ведь она росла на острове так близко от замка, видела много раз на другом берегу озера. Она помнила, как вместе с другими жрицами проводила бесчисленные вечера, когда им положено было спать, затаив дыхание слушая истории и слухи о нем, которые приносили трубадуры и жонглеры, приезжающие на остров Риан. Она знала все о Бертране де Талаире, герцоге Уртэ и прекрасной даме, которая умерла, Аэлис де Мираваль. Она даже знала — все знали — старую песню, которую Бертран сочинил для своей возлюбленной на весенних берегах этого самого озера.

Она и не подозревала, что эту песню ее отец написал для ее матери, что она — участница этой сказки. Кажется, она также и конец этой истории.

В ней участвует и еще один человек, который вскоре должен стать королем Гораута. Он сражался сегодня на стороне Арбонны против собственного народа. Его она тоже видела, дважды. Один раз прошлой весной и еще раз этим утром, когда они переплыли озеро, чтобы увезти графиню после переговоров. Это был высокий мужчина, с бородой, как все северяне, и она придавала ему мрачный вид, но прошлой весной с острова Риан пришло указание ждать его прибытия, он должен был появиться у них и мог иметь для них большое значение. И совсем недавно, сегодня вечером, Ариана де Карензу, которой положено знать о подобных вещах, как полагала Ринетта, сказала, что он хороший человек, добрее, чем кажется, и мудрее, и на его плечах лежит такое бремя, что ему потребуется чья-нибудь помощь в грядущие дни и годы.

Интересно, придет ли он к ней сюда. И начнется ли это прямо сейчас. Интересно, придет ли ее отец. Ринетта внезапно опустилась на одну из каменных скамеек у фонтана, не обращая внимания на холод. Холод легко выдержать. То, что произошло с ней сегодня, выдержать нелегко, несмотря на то самообладание, которое ей удалось сохранить в присутствии Арианы. Это был очень тяжелый день. Она бы хотела иметь возможность спрятаться, уснуть и не видеть сны. Она хотела… она, по правде говоря, не знала, чего хочет.

Неожиданно она почувствовала — и не могла вспомнить, когда так себя чувствовала с самого раннего детства, — что может даже заплакать. Ариана в этом не виновата. Никто не виноват. Ринетта сидела в огороженном стенами саду замка своего отца, и все, что ей было известно об отце, — это бесконечно пересказываемые истории о герцоге. Этот герцог написал самую чудесную музыку своих дней, сражался на войне во многих странах и провел более двадцати лет, гоняясь за женщинами по всему миру с пылом, который, и все это знали, был вечной попыткой пережить смерть единственной женщины, которую он любил. Ее матери.

«Я боюсь», — сказала вдруг себе Ринетта, и это признание, как ни странно, помогло ей снова взять себя в руки. Меня не сожгут заживо, сурово упрекнула она себя. Теперь никого из нас не сожгут. Мы победили по милости Риан, которая дала нам опять больше, чем мы заслужили у нее. Эти перемены в ее жизни были всего лишь переменами в жизни. Смертным мужчинам и женщинам не дано знать — они не могут знать, — что готовит им будущее, если не считать тех мимолетных, случайных откровений, которые богиня посылает тем, кто ослепил себя ради нее.

Этот путь не для нее. Ее путь начинается здесь, в этом саду, откуда она выйдет вместе с тем человеком, который придет и выведет ее к свету и обязанностям, определенным тем, кто она такая.

Конечно, это ничего, что ей немного страшно? Конечно, это позволительно человеку, сидящему в одиночестве в сумерках в зимнем саду, стараясь пережить крушение всех планов, которые были у нее в жизни?

Именно в это момент она услышала шаги на дорожке, сзади, там, откуда она пришла. Она несколько секунд смотрела на факелы, а затем, слегка ослепленная, выше факелов, пока снова не стала различать звезды. Потом Ринетта встала, с прямой спиной, высоко подняв голову, и повернулась навстречу своему будущему. В конце тропинки, ведущей к фонтану, стояла одинокая фигура.

Это был не северянин, и даже не ее отец.

Конечно, она знала, кто это. Она опустилась на колени на холодную землю.

— Ох, дорогая моя, — сказала Синь де Барбентайн, правительница Арбонны. — Я так невероятно рада видеть тебя, и мне сейчас так грустно. Мы потеряли так много лет, ты и я. Мне так много нужно рассказать тебе. О твоем отце и матери, а потом о дедушке, которого ты никогда не видела и который полюбил бы тебя всем сердцем.

Тут графиня подошла ближе, почти нерешительно ступив в круг света от факелов, и Ринетта увидела, что она плачет, слезы текут по ее щекам на холоде. Ринетта быстро поднялась, инстинктивно, ее охватило странное чувство, что-то сжало ее горло и сердце. Она услышала вырвавшийся у нее странный звук, очень напоминающий всхлип ребенка, и пошла вперед, почти побежала, в надежную гавань объятий своей бабушки.

Теперь в долине стало совсем темно, там, где недавно шло сражение. Он терпеливо ждал этого, даже с радостью. Скоро взойдут луны, обе они сегодня ночью будут очень яркими, их свет смешается. Пора уходить. Вблизи от того места, где он находился, не было костров, не спали солдаты той или другой армии и не стояли дозором на холоде.

Он спускался вниз, с ветки на ветку, уверенно нащупывая путь в темноте. Оказавшись на земле, он ускользнул на запад, держась у самого леса, и сделал большой крюк до того места, где оставил своего коня два дня назад, к северу от арки Древних.

Конечно, жеребец был голоден. Он сожалел об этом, но ничего не мог с этим поделать. Он оставил корм в мешке неподалеку, и теперь накормил коня, поглаживая и похлопывая его по длинной шее, нежно приговаривая. Он ощущал глубокий покой, ощущал себя единым целым с ночью и шелестящими деревьями вокруг. Повинуясь порыву, опустился на колени и помолился.

В его сердце было столько благодарности, что ему казалось, будто она сейчас перехлестнет через край. Он сделал в точности то, для чего сюда приехал. К чему он готовился — хоть и вслепую, только выполняя указания, — с первых дней осени.

Теперь пора было уходить, отправляться на юг до того, как взойдут яркие луны. Он оседлал коня, сел на него и двинулся в путь.

«Я хочу, чтобы ты научился новому способу стрельбы из лука», — сказала ему тогда верховная жрица на острове в море. И она послала его в такое место, куда никто никогда не ходил, чтобы научиться делать то, что ей было нужно. Он всегда умел обращаться с луком, но то, чего она требовала, было странным, необъяснимым. Но он не нуждался в объяснениях; он чувствовал, что ему оказана невероятная честь быть избранным. Он провел всю осень в тренировках, учился попадать в цель, посылая стрелу по высокой дуге, которую она описала. Снова и снова, день за днем, много недель он уходил один в восточную часть острова и тренировался. Он научился. И однажды сказал ей, что ему кажется, будто он освоил этот новый странный способ стрельбы, насколько это в его силах. В тот день она послала его назад, чтобы начать заново учиться делать такие же выстрелы по высокой дуге, целясь в зенит, но теперь он должен был стрелять, устроившись на ветвях дерева. Это он тоже сделал; день за днем, неделя за неделей, а потом зима пришла на остров Риан, и первые стаи птиц с севера заполнили небо.

Затем, в один прекрасный день, верховная жрица вызвала его снова и, оставшись наедине с ним в своей комнате, где только белая сова видела его лицо, пока он слушал ее, рассказала ему, в чем будет состоять его задание, то, ради чего он тренировался.

«Богиня, — сказала она ему, — иногда вмешивается ради нас, но она всегда хочет видеть, что мы старались помочь себе сами». Это он понял, это имело для него смысл. В мире природы олень может сам выйти к тебе, но только в том случае, если ты в лесу, с подветренной стороны и молчишь, а не тогда, когда ты остался дома на скамейке у очага. Она сказала ему тогда — и после ее слов он задрожал от благоговения, — куда он должен отправиться, и даже описала ему то дерево, на которое он заберется перед тем, как армии придут в долину у озера Дьерн.

Он должен ждать на этом дереве, сказала ему верховная жрица, сжимая руки на коленях, до того момента, который может наступить, если Риан одарит их своей милостью того момента, когда он сможет убить короля Гораута. Ни один человек, сказала она ему, даже ни один жрец или жрица, не знает, что его послали сделать. И никто никогда не должен узнать. Тогда он встал перед ней на колени и поклялся самой священной клятвой, какую знал. Он почувствовал сильные пальцы верховной жрицы на своей голове, когда она дала ему свое благословение.

Затем она вручила ему стрелы, выкрашенные в красный цвет, с оперением из красных перьев совы, и он спрятал их в закрытый колчан. Его переправили на лодке на сушу. Он купил хорошего коня на деньги, которые ему дали, и скакал, быстро передвигаясь и днем и ночью, пока не приехал в долину, о которой ему рассказала верховная жрица. Явившись туда в сумерках, до того, как туда подошли обе армии, он увидел дерево, которое она ему так ясно описала, в темноте залез на него и устроился ждать.

Солдаты пришли на следующий день. Битва началась во второй половине дня. Ближе к вечеру, когда эн Уртэ де Мираваль привел своих коранов и они помчались вниз с кряжа на западе, король Гораута схватился с герцогом Уртэ. Он получил удар мечом по шлему, который смял его, и тогда он снял шлем и отшвырнул его в сторону.

Все произошло точно так, как было предсказано. Он от всего сердца горячо помолился, вслух произнося слова, хоть и тихо, поднял свой лук и со своего места в ветвях дерева над долиной послал красную стрелу почти вертикально вверх в яркое небо, вдоль высокой дороги Риан, по восходящей дуге, тем способом, который освоил в те одинокие недели и месяцы на острове. Он не слишком удивился, только преисполнился смирения и благодарности, которые не мог выразить никакими доступными ему словами, когда увидел, что стрела попала королю Гораута в глаз и оборвала его жизнь.

После этого оставалось лишь тихо ждать, спрятавшись в ветвях дерева, наступления темноты, а затем незаметно ускользнуть.

Он ехал все дальше, и со временем озеро осталось позади. Вскоре после этого белая Видонна взошла в восточной части неба, освещая дорогу, простирающуюся перед ним на юг. Никого не было видно. Он совсем не устал. Он чувствовал, что его возвысили, благословили. «Теперь я мог бы и умереть», — подумал он.

Ветер стих, когда взошла луна. Даже стало уже не так холодно, и он ехал с переполненным сердцем на юг, где никогда не бывает по-настоящему холодно, где весь год цветут цветы по милости Риан.

Когда и голубая луна взошла вслед за белой, он больше не мог сдержаться. Лют из Бауда, который также был Лютом с острова Риан с прошлой весны, когда его взяли туда в обмен на поэта, и который думал, что теперь его, возможно, даже сочтут достойным посвящения в жрецы богини в ее святилище, запел.

Он не был музыкантом и почти не умел петь; он это понимал. Но песни существуют не только для тех, кто может исполнять их с артистизмом. Это он тоже понимал. И поэтому Лют без стеснения громко запел, ощущая огромное богатство, красоту этой ночи, и пустил своего коня галопом по извилистой пустынной дороге на юг, мимо ферм и замков, деревень и полей и лесов, под взошедшими лунами и звездами над Арбонной.

Из жизнеописания трубадура Лиссет Безетской

Лиссет, которая была одной из первых и, возможно, величайшей из женщин-трубадуров Арбонны, происходила из достойной семьи, была дочерью торговца оливками, чьи земли лежали восточнее прибрежного города Везета. Она была среднего для женщины роста, с каштановыми волосами и приятными чертами лица. Говорили, что в юности она отличалась прямотой, и эта черта, по-видимому, сохранилась в ней всю жизнь. Брат ее матери, сам жонглер небольшого таланта, впервые заметил у юной Лиссет чистый голос и поэтому взял ее в ученицы и обучил искусству и мастерству жонглеров. Однако очень скоро Лиссет далеко обогнала своего дядюшку в известности…

Именно после битвы у озера Дьерн, когда Арбонна была спасена от губительного вторжения с севера, искусство Лиссет выдвинуло ее в ряды трубадуров, и она начала писать собственные песни. Ее «Плач по исчезнувшей сладкой музыке», в котором она оплакивала двух своих убитых друзей, стал ее первой и, возможно, самой знаменитой песней. Очень скоро она стала гимном во славу всех, кто пал в той войне…

Лиссет всю жизнь поддерживала тесную дружбу с великим королем Блэзом Гораутским, а также с его первой и второй женами, и многие считают, что ее «Элегия короне всех королей», написанная на смерть короля Блэза, является ее самым совершенным и трогательным произведением… Лиссет Везетская никогда не была замужем, хотя имела, как всем известно, одного сына по имени Аурелиан, которого, несомненно, нет необходимости представлять тем, кто читает или слушает эти слова. Много слухов ходило во время жизни Лиссет и после ее ухода к Риан относительно человека очень широко известного, который мог быть отцом ее сына. Но в наши намерения не входит повторять эти досужие измышления здесь, мы лишь излагаем те сведения, истину которых можно утверждать с уверенностью после стольких лет, минувших с тех пор…

ПОСЛЕДНИЙ СВЕТ СОЛНЦА

ЧАСТЬ I

Глава 1

Как он понял, пропал конь. И пока животину не найдут, базар не откроют, какими бы заманчивыми ни казались товары, привезенные кораблем с юга Фираз ибн Бакир, купец из Фазаны, явно приплыл сюда не вовремя Базарная площадь острова в это серое весеннее утро была слишком уж многолюдна. Бросалось в глаза множество сильных вооруженных бородатых мужчин. И непохоже было, что они явились сюда ради торговли Фираз, который нарочно нарядился в яркие шелка (совершенно не защищающие от резкого ветра), чтобы все видели представителя славного халифата Аль-Рассана, вынужден был считать эту задержку еще одним испытанием, посланным ему за грехи, совершенные в далеко не добродетельной жизни.

Купцу вообще трудно жить добродетельной жизнью Партнеры требуют прибыли, а прибыль трудно получить, если не нарушать законы и исповедовать истины, данные пророком своим последователям.

В то же время было бы совершенно несправедливо утверждать, что ибн Бакир ведет жизнь праздную и роскошную Он только что пережил (со всей выдержкой, посланной ему Ашаром и священными звездами) три шторма во время очень долгого путешествия по морю на север, а затем на восток, страдая, как всегда, желудком, который бурлил, подобно волнам Нанятым судном правил постоянно пьяный капитан. Пьянство — это нарушение заповедей Ашара, конечно, но, к несчастью, положение ибн Бакира не позволяло ему занять твердую моральную позицию в этом вопросе.

Все равно в этом плавании твердость совсем покинула его.

Ашариты, как у себя на родине, в восточных землях Аммуза и Сорийи, так и в Аль-Рассане, говорят, что всех людей можно разделить на живых, мертвых и тех, кто в море. Сегодня утром ибн Бакир проснулся до рассвета и вознес последним ночным звездам благодарственную молитву за то, что все-таки еще раз остался среди живых.

Однако здесь, на далеком языческом севере, на этом продуваемом ветрами базаре острова Рабади, ему снова захотелось в море, только бы покинуть варваров-эрлингов. А потому он спешил начать обмен привезенных тканей, кож, пряностей и клинков на меха, янтарь, соль и тяжелые бочки сушеной трески (для продажи в Фериересе на обратном пути). Провонявшие рыбой, пивом и медвежьим салом дикари вызывали у него ужас и отвращение. Фираз слышал, что они могут убить человека, торгуясь о цене, и сжигают своих мертвых вождей в ладьях вместе со всем имуществом и рабами.

Последнее, как ему объяснили, имело отношение к пропаже коня. Именно поэтому похороны Хальдра Тонконогого, который правил на Рабади еще три дня назад, были отложены, что явно создавало неудобства для собравшихся многочисленных воинов и купцов.

Ибн Бакиру рассказали, что нанесено большое оскорбление богам, а также задержавшейся в этом мире тени Хальдра, который при жизни не был добрым человеком и наверняка не стал добрым духом. Следовало ожидать самых дурных последствий. Никому не хотелось, чтобы рассерженный неприкаянный дух бродил по острову. Одетые в меха вооруженные мужчины на продуваемой ветром площади были встревожены, сердиты и пьяны все до единого.

Того человека, который все это объяснил Фиразу, лысого, огромного эрлинга по имени Ульфар, ибн Бакир знал со времени двух прошлых приездов сюда. Тот и прежде оказывал купцу услуги за определенную плату: эрлинги хоть и были невежественными язычниками, но цену себе знали хорошо.

Ульфар провел несколько лет на востоке, в рядах каршитской гвардии императора в Сарантии. Он вернулся домой с небольшой суммой денег, кривой саблей в усыпанных камнями ножнах, двумя заметными шрамами (на макушке) и болезнью, подхваченной в портовом борделе Сарантия. А также с вполне приличным знанием трудного восточного языка. Кроме того, что было полезно, он нахватался достаточно слов из ашаритского языка самого ибн Бакира и мог служить переводчиком для тех немногочисленных купцов с юга, у которых хватало безрассудства пускаться в плавание вдоль скалистых берегов, сражаясь с ветром, а затем на восток, по холодным, бурным водам северных морей ради торговли с варварами.

Эрлинги были разбойниками и пиратами, которые на своих длинных ладьях совершали набеги на окрестные земли и забирались все дальше на юг. Но даже пиратов можно соблазнить торговлей, и Фираз ибн Бакир и его партнеры извлекали из этой истины прибыль. Достаточно крупную прибыль, чтобы заставить их вернуться сюда уже в третий раз, стоять на пронизывающем ветру в холодное утро и ждать, когда состоится сожжение Хальдра Тонконогого в ладье вместе с оружием, доспехами, лучшими домашними вещами, деревянными фигурками богов, одной из рабынь и… конем.

Светло-серым конем, красавцем, любимцем Хальдра, который исчез. На очень маленьком острове.

Ибн Бакир огляделся. С базарной площади можно было охватить взглядом почти весь Рабади. Гавань, каменистый берег, у которого стоял десяток ладей эрлингов и его собственный торговый корабль — первый из приплывших, что должно было стать чудесной новостью. Это поселение, вмещающее, вероятно, несколько сотен душ, считалось важным рынком северных земель, и этот факт очень забавлял купца из Фезаны, человека, которого принимал халиф в Картаде, который там гулял по садам и слушал музыку фонтанов.

Здесь нет никаких фонтанов. За частоколом и окружающим его рвом можно было видеть лоскутное одеяло каменистых полей, затем пасущийся скот, затем лес. За сосновым лесом, как он знал, снова раскинулось море, а вернее, пролив, за которым лежал Винмарк. Там было еще несколько хуторов, рыбацких деревушек вдоль побережья, потом пустота: горы и деревья занимали огромные пространства, до тех мест, где, по слухам, бегали бесчисленные стада карибу, а обитавшие среди них люди сами надевали на охоту рога и зимними ночами творили колдовские обряды, поливая землю собственной кровью.

Ибн Бакир записал эти истории во время последнего долгого путешествия домой, рассказал их халифу во время аудиенции в Картаде и подарил повелителю правоверных свои записки вместе с мехами и янтарем. В ответ ему тоже вручили подарки: ожерелье, богато изукрашенный кинжал. Теперь его имя стало известным в Картаде.

Фиразу пришла в голову мысль, что может оказаться полезным понаблюдать и описать эти похороны, если только проклятый обряд когда-нибудь состоится.

Купец содрогнулся. На пронизывающем ветру было холодно. Группа неряшливо одетых мужчин направлялась к нему, лавируя по площади так, словно они все находились на борту корабля. Один споткнулся и толкнул другого; тот выругался, толкнул в ответ, схватился рукой за топор. Третий вмешался и получил удар в плечо за свои труды. Он обратил на него внимания не больше, чем на укус насекомого. Еще один великан. Они все, грустно подумал ибн Бакир, такие огромные.

С опозданием ему пришло в голову, что сейчас не слишком подходящее время для чужеземца на острове Рабади, когда их конунг (это слово означало, насколько мог судить ибн Бакир, нечто очень похожее на правителя) умер и похороны срываются из-за таинственным образом пропавшего животного. Могут возникнуть подозрения.

Когда эрлинги приблизились, он поднял руки ладонями вверх, а потом соединил их перед собой. Согнулся в подобающем поклоне. Кто-то рассмеялся. Кто-то остановился прямо перед ним, пошатываясь, и пощупал бледно-желтый шелк туники ибн Бакира, оставив на ней сальное пятно. Его переводчик Ульфар сказал что-то на их языке, и они опять рассмеялись. Ибн Бакиру, встревоженному теперь, показалось, что напряжение несколько спало. Он понятия не имел, что делать, если он ошибается.

Значительная выгода, которую можно получить от торговли с варварами, была прямо пропорциональна опасности путешествия, и опасность подстерегала не только на море. Он был младшим партнером, вложил в дело меньше других и зарабатывал свою долю именно участием в путешествии. Тем, что позволял тупым, дурно пахнущим варварам теребить свою одежду, а сам кланялся и улыбался и молча считал часы и дни до того момента, когда его судно сможет отплыть, опустошив, а затем снова наполнив трюм.

— Они говорят, — Ульфар выговаривал слова медленно, громким голосом, каким разговаривают с умственно отсталыми, — что теперь знают, кто брать коня Хальдра. — Варвар стоял очень близко к ибн Бакиру, изо рта у него воняло селедкой и пивом.

Однако его сообщение было весьма приятным. Оно означало, что торговца из Аль-Рассана, чужестранца, не подозревают в причастности к этой краже. Ибн Бакир сомневался в способности Ульфара, учитывая его скромные навыки и наличие всего двух дюжин слов в их языке, доказать тот очевидный факт, что Фираз прибыл только накануне днем и не имеет ни малейших причин срывать местные торжества, похитив коня.

— Кто это сделал? — Ибн Бакира это не слишком интересовало.

— Раб Хальдра. Продали ему. Отец убивать не того человека. Его изгнали. У сына теперь нет правильной семьи.

По-видимому, отсутствие семьи здесь объясняет кражу, уныло подумал ибн Бакир Кажется, именно это хотел сказать Ульфар. Он знал кое-кого у себя на родине, кого бы эго позабавило за бокалом хорошего вина.

— Поэтому увел коня? Куда? В лес? — Ибн Бакир махнул рукой в сторону сосен за полями.

Ульфар пожал плечами. Махнул в сторону площади. Ибн Бакир увидел, что мужчины садятся на коней — не всегда ловко — и скачут к открытым городским воротам и деревянному мосту через ров. Другие бежали и шагали рядом с ними. Он услышал крики. Гнев, да, но и еще что-то: оживление, интерес. Обещание забавы.

— Его быстро найдут, — сказал Ульфар на том языке, который здесь, на севере, мог сойти за ашаритский.

Ибн Бакир кивнул. Он смотрел, как мимо галопом проскакали два всадника. Один вдруг пронзительно крикнул, проезжая мимо, и яростно стал вращать над головой топор, со свистом описывающий круги, без какой-либо явной причины.

— Что они с ним сделают? — спросил Фираз не слишком заинтересованно.

Ульфар фыркнул. Быстро заговорил с остальными на языке эрлингов, очевидно, повторяя его вопрос.

Раздался взрыв хохота. Один из них в приступе добродушия хлопнул ибн Бакира по плечу.

Купец, восстановив равновесие и потирая онемевшую руку, осознал, что задал наивный вопрос.

— Может быть, кровавого орла, — ответил Ульфар, сверкнув желтыми зубами в широкой ухмылке и сделав сложный жест двумя руками. Купец с юга его не понял. — Когда-нибудь видел?

Фираз ибн Бакир, забравшийся так далеко от дома, только покачал головой.

* * *

Он мог винить отца и проклинать его, даже пойти к женщинам в поселок за стенами города и заплатить им за сейта. Тогда вёльва могла бы послать ночного духа, чтобы он завладел его отцом, где бы тот ни находился. Но в этом было нечто трусливое, а воин не может быть трусом, иначе он не попадет к богам после смерти. Кроме того, у него нет денег.

Пока Берн Торкельсон ехал верхом в темноте, до восхода первой луны, он с горечью думал о семейных узах. Он ощущал запах собственного страха, и, положив ладонь на шею коня, поглаживал его, то ли пытаясь успокоить животное, то ли в надежде избавиться от напряжения. Было слишком темно, чтобы ехать быстро по неровной местности у леса, и он не мог — ясно почему — зажечь факел.

Он был абсолютно трезв, и это хорошо. Мужчина может умереть как трезвым, так и пьяным, полагал он, но у трезвого больше шансов избежать некоторых видов смерти. Конечно, можно сказать, что ни один по-настоящему трезвый человек не сделал бы того, что Берн делает сейчас, если только им не завладел дух, его не преследуют призраки и не обрекли на мучения боги.

Берн не считал себя обезумевшим, но должен был признать, что его нынешний поступок — совершенно не запланированный заранее — не самый мудрый в его жизни.

Он сосредоточился на дороге. Не было оснований предполагать, что кто-нибудь окажется в этих полях ночью. Землепашцы спят за закрытыми дверьми, пастухи пасут стада дальше к западу. Но всегда есть шанс, что кто-нибудь бродит в надежде получить кружку пива в одной из хижин, или отправился на свидание с девушкой, или высматривает, что бы стащить.

Он сам стащил коня у покойника.

Хорошей, правильной местью было бы давным-давно убить Хальдра Тонконогого и тем самым положить начало кровной вражде. Возможно, какой-нибудь дальний родственник, если таковые у него имеются, пришел бы ему на помощь. Но Хальдр погиб, когда несущая балка нового дома, который он строил (на деньги, ему не принадлежавшие), рухнула ему на спину и сломала ее. А Берн украл серого коня, которого должны были завтра сжечь вместе с конунгом.

Это заставит их отложить похороны, понимал он, и лишит покоя дух человека, который сослал отца Берна и сделал его мать своей второй женой. Человека, который также, и не случайно, приказал отдать самого Берна на три года в услужение к Арни Кьельсону в качестве расплаты за преступление отца.

Молодой человек, отданный в рабство, отца которого отправили в ссылку и который оказался без поддержки семьи, без имени, не мог назвать себя воином среди эрлингов, разве только он уедет далеко от дома, туда, где о нем ничего не известно. Его отец, вероятно, так и сделал, снова отправился разбойничать за моря. У него была рыжая борода, вспыльчивый нрав и богатый опыт. Идеальный гребец для какой-нибудь ладьи, если только не убьет своего напарника на веслах в припадке ярости, кисло подумал Берн. Он знал способность отца впадать в ярость. Брат Арни Кьельсона Никар погиб из-за нее.

Хальдр мог вполне изгнать убийцу и отдать половину его земли, чтобы не допустить кровной мести, но, взяв в жены супругу изгнанника и присвоив остаток его земли, он с удовольствием пожинал плоды своего положения судьи. Берн Торкельсон, единственный сын, две сестры которого вышли замуж и покинули остров, обнаружил, что мгновенно превратился из наследника прославленного разбойника в бесправного раба, у которого нет родственников, способных его защитить. Стоило ли удивляться, что он чувствовал обиду и даже нечто большее? Он ненавидел конунга с холодной страстью. Эту ненависть разделяли с ним многие, если верить словам, произнесенным шепотом за пивом.

Конечно, никто из них никогда ничего не сделал Хальдру. Это Берн теперь ехал на любимом жеребце Тонконогого среди камней и валунов в холодной тьме в ночь перед тем, как должны были зажечь погребальный костер правителя у каменистого берега.

Явно не самый мудрый поступок в его жизни.

Во-первых, у него не было ничего, хотя бы смутно напоминающего план. Он лежал без сна, прислушиваясь к храпу и присвисту двух других слуг в сарае за домом Кьельсона. В этом не было ничего необычного, в этой бессоннице: горечь способна лишить человека сна. Но на этот раз он встал, оделся, натянул сапоги и куртку из медвежьей шкуры, которую ему пока что удалось сохранить, хотя пришлось за нее драться. Он вышел наружу, помочился у стены сарая, а потом зашагал в ночной тишине поселка к дому Хальдра. (Его мать, Фригга, лежала где-то внутри, теперь в одиночестве, второй раз в этом году оставшись без мужа.)

Он обошел вокруг дома, тихонько открыл дверь в конюшню, прислушался. Услышал, как конюх сопит во сне, зарывшись в солому, потом бесшумно вывел крупного серого коня по кличке Гиллир из конюшни под глядящие на них звезды.

Конюх так и не пошевелился. Никто не появился во дворе. Берн был наедине с ночными духами Рабади. Ему казалось, что это сон.

Ворота запирались, когда возникала опасность, но только в этом случае. Рабади — остров. Берн и серый конь прошли прямо через площадь у гавани, мимо закрытых лавок, по середине пустой улицы, в открытые ворота и по мосту надо рвом вышли в ночное поле.

Вот так просто меняется жизнь.

Заканчивается жизнь, вероятно, так будет правильнее, решил он, учитывая, что это все же не сон. Берну не попасть на корабль, на котором мог бы поместиться конь, а с восходом солнца множество вооруженных и очень сердитых мужчин, возмущенных его нечестивостью и напуганных гневом неприкаянного духа, начнут искать коня. Когда они обнаружат, что сын изгнанного Торкела тоже исчез, единственной проблемой для них будет выбрать, каким способом его прикончить.

Это открывало перед Берном несколько возможностей, учитывая то, что он был трезвым и хорошо соображал. Он мог передумать и вернуться. Бросить здесь коня, чтобы его потом нашли. Мелкий, неприятный инцидент. Мог свалить вину на привидения или духов леса, успеть вернуться в свой сарай и лечь спать позади дома Арни Кьельсона, пока никто ничего не узнал. Он даже мог бы присоединиться к поискам коня утром, если толстый Кьельсон освободит его от колки дров.

Они бы нашли серого, привели его обратно, задушили и сожгли в ладье вместе с Хальдром Тонконогим и той молодой служанкой, которая обеспечила бы своей душе место среди воинов и богов, вытянув соломинку, освобождающую ее от необходимости медленно влачить жалкое существование.

Берн послал коня через реку. Серый жеребец был крупным, норовистым, но знал его. Кьельсон выказывал подобающую благодарность правителю, после того как ему досталась ферма и дом Рыжего Торкела, и регулярно посылал своих слуг работать на Тонконогого. Теперь Берн был одним из этих слуг по условиям того же приговора, который отдал землю его семьи Кьельсону. Он часто чистил серого жеребца, выгуливал его, убирал за ним солому. Великолепный конь, Хальдр не был достоин такого коня. На таком коне некуда ездить на Рабади; его держали исключительно напоказ, как доказательство богатства владельца. Еще одна причина, почему Берну в голову пришла мысль украсть его сегодня ночью в опасное время между миром сна и бодрствования.

Он ехал среди ночного холода. Зима закончилась, но все еще держала землю своими твердыми пальцами. Берн замерз, несмотря на куртку.

По крайней мере, теперь он знал, куда направляется; кажется, это он наконец понял. Земля, которую его отец купил на награбленное золото (большей частью добытое во время знаменитого набега на Фериерес двадцать пять лет назад), находилась на другом краю деревни, на юго-западе. А он направлялся к северной опушке леса.

Он увидел очертания памятного валуна и направил коня мимо него. Здесь убили и закопали девушку, чтобы благословить поля, так давно, что надпись на валуне стерлась. Большой пользы это не принесло. Земля возле леса слишком каменистая, ее невозможно вспахать как следует. Плуги, запряженные быками или конями, ломались, металл гнулся, трескался. Твердая, неуступчивая земля. Иногда урожай выдавался приличным, но большую часть продуктов, которыми кормился Рабади, привозили с материка.

Валун отбрасывал тень. Берн взглянул вверх, увидел, что голубая луна поднялась над лесом. Луна духов. Ему пришло в голову, слишком поздно, что дух Хальдра Тонконогого не может не знать, что произошло с его конем. Неприкаянная душа Хальдра могла бы освободиться только после обряда сожжения завтра утром. Сегодня ночью она может бродить в темноте, именно там, где сейчас Берн.

Он сделал знак молота, призывая покровительство и Ингавина, и Тюнира. Опять содрогнулся. Но он был упрямым человеком. Не слишком ли умным, себе во вред? Сыном своего отца в этом отношении? Он стал бы это отрицать до последнего вздоха. Это не имело отношения к Торкелу. Он мстил Хальдру и остальным за себя лично, а не за отца. Можно изгнать убийцу (дважды убийцу), если нужно. Но не приговорить его свободнорожденного сына к долгим годам рабства и не лишать его земли за преступление отца — и ждать, что он простит. Мужчина без земли не имеет ничего, не может жениться, ему не дают слова на тинге, он не имеет права на уважение и гордость. Его жизнь и имя запятнаны, сломаны, как плуг камнями.

Берну следовало убить Хальдра. Или Арни Кьельсона. Или еще кого-нибудь. Иногда он спрашивал себя, куда подевалась его ярость. По-видимому, в нем не было такой ярости, как у берсерка в бою. Или как у его пьяного отца.

Его отец убивал людей, когда совершал набеги вместе с Сигуром Вольгансоном и здесь, дома.

Берн не сделал ничего такого… открытого. Вместо этого он тайком украл коня и теперь ехал, за неимением лучшей идеи, чтобы узнать, не сможет ли ему помочь колдовство женщины — вёльвы — в ночной тьме. Не блестящий план, но единственный, который пришел ему в голову. Женщины, может быть, поднимут крик, забьют тревогу, выдадут его.

Это заставило его подумать кое о чем. Небольшая мера предосторожности. Он свернул на восток к поднимающейся луне и к опушке леса, спешился и завел коня недалеко в лес. Обвязал веревку вокруг ствола дерева. Он не собирался идти в поселок женщин вместе с украденным конем. Нужно было что-то придумать.

Тяжело быть изобретательным, когда понятия не имеешь, что делаешь.

Берн презирал свою жизнь. Он даже помыслить не мог о том, чтобы еще год или два прожить рабом, без надежды вернуть себе хоть какое-то приличное положение потом. Поэтому — нет. Он не вернется назад, оставив здесь коня, чтобы его потом нашли, не прокрадется к своей соломе в холодном сарае позади дома Кьельсона. С этим покончено. Саги повествовали о том, как меняется судьба героя, когда он приближается к древу жизни. Он не герой, но он не вернется. По своей воле не вернется.

Вероятно, он погибнет сегодня ночью или завтра. Если это случится, по нему не будут справлять никаких обрядов. Будут возбужденно спорить, каким способом прикончить наглого конокрада, как медленно и кто больше всех достоин получить это удовольствие. Они будут пьяны и веселы. Берн подумал о кровавом орле; потом прогнал от себя эту картинку.

Даже герои умирают. Обычно молодыми. Храбрецы попадают в чертоги Ингавина. Он не был уверен, что он храбрец.

Лес стоял густой и темный. Берн чувствовал под ногами хвойные иглы. В лесу много запахов: пахнет мох, сосны, след лисы. Берн прислушался, не услышал ничего, кроме собственного дыхания и дыхания коня. Гиллир казался вполне спокойным. Берн снова двинулся на север, не выходя из леса, в том направлении, где, по его мнению, находился поселок вёльв. Он видел его несколько раз, поляна в лесу недалеко от опушки. Если они владеют колдовством, подумал Берн, то могут справиться с волками. Или даже использовать их. Говорили, что женщины, жившие здесь, приручили некоторых зверей и даже умели разговаривать на их языке. Берн в это не верил. Однако при этой мысли он снова сделал знак молота.

Он пропустил бы развилку тропинок в темноте, если бы не дальний свет фонаря. Он не должен был гореть так поздно ночью, но Берн понятия не имел, каких правил или законов придерживаются эти женщины. Возможно, ясновидящая, вёльва, не спит всю ночь, а спит днем, подобно совам. К нему вернулось ощущение, будто он во сне. Он не собирался возвращаться и не хотел умирать.

Эти два нежелания вместе могут стать причиной того, что человек один, ночью, идет среди черных деревьев к дому ясновидящей. Огоньки — их было два — становились ярче по мере приближения. Берн уже различал тропинку, а затем увидел поляну и строения за забором: один большой бревенчатый дом, по бокам дома поменьше, окруженные вечнозелеными деревьями, словно взявшими их в кольцо.

У него за спиной заухала сова. Через секунду Берн понял, что это не сова. Дороги назад нет, даже если бы ноги согласились его нести. Его увидели или услышали.

Ворота поселка были закрыты и заперты. Он перелез через забор. Увидел пивоварню и запертую кладовую с тяжелой дверью. Прошел мимо них и попал в круг света от лампы в окне большого дома. Другие строения оставались темными. Он остановился, прочистил горло. Было очень тихо.

— Да пошлет Ингавин мир всем, здесь живущим.

С того момента, как Берн встал с постели, он не произнес ни слова. Его голос звучал резко и прерывисто. Никакого ответа изнутри, никого не видно.

— Я пришел без оружия, в поисках совета.

Фонари в окнах, как и прежде, мигали. Берн видел дым, поднимающийся из трубы. У дальнего конца дома рос небольшой садик, деревья в это время года еще стояли голыми, снег только что сошел.

Он услышал сзади шум и резко обернулся.

— Ночь на самом дне чаши, — произнесла женщина, которая вошла во двор, открыв и закрыв за собой ворота. Из-за капюшона в темноте невозможно было разглядеть ее лицо. Голос звучал тихо. — К нам приходят при свете дня… и приносят дары.

Берн опустил взгляд на свои пустые руки. Конечно. За сейт надо платить. За все на свете надо платить. Он пожал плечами, стараясь выглядеть равнодушным. Через несколько мгновений он снял куртку. Протянул ее женщине. Женщина стояла неподвижно, затем безмолвно шагнула вперед и взяла куртку. Он увидел, что она хромает, старается не опираться на правую ногу. Когда она подошла ближе, он увидел, что она молода, не старше его.

Она подошла к двери в дом, постучала. Дверь слегка приоткрылась. Берну не было видно, кто стоит внутри. Молодая женщина вошла; дверь закрылась. Он снова остался один на поляне под звездами и одной луной. Без куртки было холоднее.

Куртку сшила для него старшая сестра. Сив сейчас в Винмарке, на материке, замужем, у нее двое детей, возможно, уже трое… Они не получили ответа, послав ей сообщение об изгнании Торкела год назад. Он надеялся, что у нее добрый муж и что он не изменился к ней после известия о ссылке тестя. Так бывает: родственники жены могут опозорить мужа — плохая кровь для его сыновей, препятствие для его собственных амбиций. Это может изменить человека.

Позор станет еще большим, когда весть о его собственных поступках перелетит через пролив. Обе его сестры могут поплатиться за то, что он натворил этой ночью. Он об этом не подумал. Он вообще не очень-то много думал. Просто встал с постели и увел коня до того, как взошла призрачная луна, словно во сне.

Дверь дома открылась.

Прихрамывающая женщина вышла и остановилась на свету. Поманила его рукой, и он подошел. Ему было страшно, но он не хотел этого показывать. Он подошел к ней, увидел, как она слегка отпрянула, и понял, что раньше, в темноте, она его не разглядела. Она так и не сняла капюшон, скрывающий лицо; он заметил желтые волосы, быстрые глаза. Женщина открыла рот, словно хотела что-то сказать, но не сказала. Просто жестом пригласила его войти. Берн вошел в дом. И она закрыла за ним дверь снаружи. Он не знал, куда она пойдет. Не знал, что она делала на улице так поздно.

Он и в самом деле знал очень мало. Иначе зачем бы пришел спрашивать женщин, как следует поступить мужчине? Сделав глубокий вдох, он огляделся при свете очага и ламп на обоих окнах и на длинном столе у дальней стены. Здесь было теплее, чем он ожидал. Он увидел свою куртку, лежащую на втором столе посредине комнаты, где были разбросаны и другие вещи: гадальные кости, каменный кинжал, маленький молоток, вырезанное изображение Тюнира, ветка дерева, сучки, горшки из мыльного камня разных размеров. Повсюду были травы, одни на столе, другие в горшках и мешочках на длинной полке у стены. На столе в глубине стоял стул, а перед ним вместо ступенек два куска дерева. Он понятия не имел, что это означает. На ближнем столе увидел череп. Но сохранил невозмутимое лицо.

— Зачем красть коня у покойника, Берн Торкельсон?

Берн подскочил, этого уже скрыть было невозможно. Его сердце стучало, как молот. Голос раздался из самого темного угла комнаты, справа в глубине. От свечи, недавно погашенной, поднимался дымок. Там стояла кровать, на ней сидела женщина. Говорили, что она пьет кровь, эта вёльва, что ее дух способен покидать тело и беседовать с другими духами. Что ее проклятие убивает. Что ей больше ста лет и она знает, где находится меч Вольгана.

— Откуда… откуда ты знаешь, что я?.. — заикаясь, спросил он. Глупый вопрос. Она даже знает его имя.

Она смеялась над ним. Леденящим смехом. Он мог бы сейчас лежать у себя на соломе, подумал Берн с легким отчаянием. Спать. Не здесь.

— Какой бы я обладала властью, Берн Торкельсон, если бы не знала хотя бы этого о человеке, пришедшем в ночи?

Он с трудом глотнул.

— Ты так сильно ненавидел Тонконогого? — спросила она.

Берн кивнул. Какой смысл отрицать?

— У меня была причина, — сказал он.

— Действительно, — согласилась ясновидящая. — У многих была причина. Он взял в жены твою мать, не так ли?

— Не поэтому, — возразил Берн.

Она снова рассмеялась.

— Нет? Ты и отца своего ненавидишь?

Он снова сглотнул. Он чувствовал, что начинает потеть.

— Умный человек этот Торкел Эйнарсон.

Берн с горечью фыркнул, не смог сдержаться.

— Еще какой! Отправился в ссылку, погубил свою семью, потерял землю.

— Горяч, когда выпьет. Но хитер, насколько я помню. А его сын?

Он по-прежнему не мог ее разглядеть, тень на кровати. Она спала перед его приходом? Говорят, она не спит.

— Тебя за это убьют, — сказала она. В ее голосе было больше холодной насмешки, чем других чувств. — Они будут бояться гнева призрака.

— Это я знаю, — ответил Берн. — Поэтому и пришел. Мне нужен… совет. — Он помолчал. — По крайней мере, это разумно?

— Отведи коня назад, — сказала она прямо, словно ударила молотом.

Он покачал головой.

— Для этого мне не нужно было бы колдовства. Мне нужен совет, как выжить. И не возвращаться.

Тут он увидел, как она зашевелилась. Встала. Прошла вперед. Наконец-то свет упал на нее. Ей было не сто лет.

Она была очень высокой, худой и костлявой, ровесница его матери, может быть, старше. Ее длинные волосы, заплетенные в косы, падали по обеим сторонам от ее головы, как у девушки, толькб были седыми. В глазах сверкал ледяной холод, а удлиненное лицо покрывали морщины, некрасивое лицо, твердое и властное. Жестокое. Лицо разбойника, если бы она была мужчиной. Она носила тяжелое одеяние, выкрашенное в цвет запекшейся крови. Дорогой краской. Он смотрел на нее и боялся. У нее были очень длинные пальцы.

— Ты думаешь, что медвежьей курткой, плохо сшитой, можно заплатить за сейт? — спросила она. Ее зовут Йорд, внезапно вспомнил он. Он уже забыл, кто ему назвал это имя, очень давно. При свете дня.

Берн прочистил горло.

— Она вовсе не плохо сшита, — возразил он.

Она не потрудилась ответить, просто стояла и ждала. Он сказал:

— У меня нет никаких других даров. Я теперь раб Арни Кьельсона. — Он посмотрел на нее, стараясь держаться как можно прямее. — Ты сказала… у многих есть причины ненавидеть Хальдра. Он был… щедр к тебе и к здешним женщинам?

Догадка, рискованный ход, бросок костей на стол в таверне среди кувшинов с вином. Он не знал заранее, что скажет это. Понятия не имел, откуда взялся этот вопрос.

Она снова рассмеялась. На этот раз другим смехом. Потом замолчала, глядя на него своими жесткими глазами. Берн ждал, сердце его продолжало сильно биться.

Йорд внезапно прошла вперед, мимо него, к столу на середине комнаты, шагая слишком широко для женщины. Он уловил ее запах, когда она прошла мимо: сосновая смола и что-то еще, запах животного. Она выбрала какие-то травы, бросила их в миску, взяла ее, вернулась к столу в задней части комнаты за чем-то, лежащим на нем рядом со стулом, и это тоже положила в миску. Он не видел, что именно. Стоя к Берну спиной, начала деревянным пестом бить и растирать содержимое миски.

Потом вдруг сказала:

— Ты не думал о том, что будешь делать, сын Торкела, сын Фригги? Ты просто украл коня. На острове. Так?

Уязвленный Берн ответил:

— Разве твое колдовство не должно открыть тебе мои мысли или их отсутствие?

Она снова рассмеялась. Потом бросила на него быстрый взгляд через плечо. Глаза ее ярко блестели.

— Если бы я умела читать мысли и знала будущее человека, который только что вошел ко мне в комнату, я бы не сидела в лесу на острове Рабади, в доме с протекающей крышей. Я бы жила в палатах Кьяртена Видурсона в Хлегесте, или в Фериересе, или даже у императора Сарантия.

— Джадиты? Они бы сожгли тебя за языческое колдовство.

Она продолжала забавляться и продолжала растирать травы в каменной миске.

— Не сожгли бы, если бы я правильно предсказывала им будущее. Правители хотят знать будущее, не важно, верят они в бога Солнца или нет. Даже Элдред с радостью принял бы меня, если бы я могла посмотреть на любого человека и узнать все о нем.

— Элдред? Нет, он бы этого не сделал.

Она снова бросила на него взгляд.

— Ты ошибаешься. Он жаждет знаний, как и всего остального. Твой отец, возможно, догадывался об этом, если отправился совершать набеги на англсинов.

— А он отправился туда? — спросил Берн, не успев сдержаться.

И услышал ее смех; на этот раз она даже не оглянулась на него.

Йорд снова подошла к ближнему столу и взяла какую-то бутылку. Налила густой, тягучей жидкости в миску, помешала, затем снова вылила все в бутылку. Берн все еще боялся, наблюдая за ней. Это была магия. Он впутался в магию. В колдовство. Сейт. Черный как ночь, как повадки женщин в темноте. Но ведь это его собственный выбор. Он за этим пришел сюда. И, кажется, она что-то делала.

У очага что-то шевельнулось. Он быстро взглянул туда. Невольно сделал шаг назад, у него вырвалось проклятие. Что-то длинное скользнуло по полу под ближайший стол. И исчезло за шкафом у стены.

Ясновидящая проследила за его взглядом, улыбнулась.

— А! Ты видел моего нового друга? Мне сегодня привезли змея, на корабле с юга. Говорят, у него пропал яд. Я дала ему укусить одну из девушек, чтобы убедиться. Мне нужен змей. Когда они меняют кожу, меняются миры, ты это знал?

Он не знал. Конечно, он этого не знал. Он не отрывал глаз от деревянного шкафа. Там ничего не шевелилось, но змей лежал там, свернувшись у стены. Теперь Берну стало слишком жарко, он чувствовал запах собственного пота.

— Пей, — приказала она.

Никто не заставлял его приходить сюда. Берн взял у ясновидящей бутылку. На трех пальцах Йорд были надеты кольца. Он выпил. Жидкость оказалась густой от трав, глотать было трудно.

— Только половину, — быстро предупредила вёльва. Берн остановился. Йорд взяла бутылку и осушила ее до дна. Поставила обратно на стол. Тихо что-то произнесла, он не расслышал. Снова повернулась к нему.

— Раздевайся. — Он уставился на нее. — Куртка не купит тебе будущее или подсказку от духов, но молодой мужчина всегда может предложить в жертву кое-что еще.

Он сначала не понял, потом понял.

Огонек в ее холодности. Она, должно быть, старше его матери, покрыта морщинами, с обвислой, плоской грудью под темно-красным одеянием. Берн зажмурился.

— Мне нужно получить твое семя, Берн Торкельсон, если ты хочешь получить силу сейта. Тебе требуется нечто большее, чем знание ясновидящей, и еще до рассвета, не то тебя найдут и разрубят на куски, прежде чем позволят тебе умереть. — Ее взгляд был безжалостным. — Ты знаешь, что это правда.

Он это знал. У него пересохло во рту. Он смотрел на нее.

— Ты его тоже ненавидела?

— Раздевайся, — повторила она.

Он стянул через голову рубаху.

Это, должно быть, сон, все это. Но это не было сном. Он снял сапоги, опираясь на стол. Она смотрела, не отрывая глаз, очень ярких, очень голубых. Его рука на столе задела череп. Он с опозданием понял, что череп не принадлежал человеку. Вероятнее всего — волку. Это его не утешило.

Она здесь не для того, чтобы утешать. Он находится в другом мире или на пороге другого мира — мира женщин, на пути к знанию женщин. Тени и кровь. Змей в комнате. На корабле с юга… Они совершили сделку в запрещенное время, до похоронных обрядов. Почему-то ему казалось, что здешних обитательниц это не волнует. «Говорят, у него пропал яд». Он теперь чувствовал в своих жилах действие напитка.

— Продолжай, — сказала ясновидящая. Она смотрела на него. Женщина не должна так смотреть, подумал Берн, снова ощутив привкус страха. Он поколебался, потом снял штаны и остался перед ней голым. Расправил плечи. Увидел ее улыбку, тонкогубый рот. У него слегка кружилась голова. Что она дала ему выпить? Она махнула рукой; его ноги перенесли его через комнату, к ее кровати.

— Ложись, — велела она, наблюдая за ним. — На спину.

Он подчинился. Он уже покинул тот мир, где все было так, как должно быть. Он почувствовал это, когда украл коня покойника. Она прошлась по комнате, гася пальцами или задувая свечи и лампы, так что остался только красный свет от очага у дальней стены. Почти в полной темноте ему стало легче. Она вернулась, встала у кровати, где он лежал — темный силуэт на фоне огня, — глядя на него сверху. Медленно протянула руку — он увидел это движение — и прикоснулась к его мужской плоти.

Берн снова зажмурился. Он думал, что ее прикосновение будет холодным, как старость, как смерть, но это оказалось не так. Она сдвинула пальцы вниз, потом снова вверх, потом опять, медленно, вниз. Он почувствовал возбуждение, несмотря на страх, даже скорее ужас. Кровь шумела в ушах. Напиток? Это не было похоже на возню с Элли или Анридой на стерне в поле после уборки урожая, на соломе, в сарае при лунном свете.

Это не было похоже ни на что.

— Хорошо, — прошептала вёльва, потом повторила это слово еще раз. Ее рука продолжала двигаться. — Необходимо, чтобы ты отдал свое семя. У тебя есть для меня дар.

Ее голос снова изменился, стал более низким. Она убрала руку. Берн задрожал, продолжал лежать с плотно закрытыми глазами, услышал шорох — это она сбросила одежду. Он внезапно подумал о том, где сейчас змей; но прогнал от себя эту мысль. Кровать прогнулась, он почувствовал на плечах ее ладони, колено у одного бедра, потом у второго, ощутил ее запах — а затем она оседлала его сверху, без колебаний, и резко приняла его в свои ножны.

Берн ахнул, услышал, как у нее тоже вырвался стон. И при этом он понял, неожиданно, без предупреждения, что здесь он обладает властью. Даже в этом колдовском месте. Ей необходимо то, что он может дать. И это понимание, похожее на морской прилив, подхватило его сильнее, чем могло бы любое другое желание, когда эта женщина — колдунья, вёльва, ведунья, ясновидящая, как ее ни назови, — начала раскачиваться над ним, тяжело дыша. Потом она выкрикнула имя — не его имя, — ее бедра задергались спазматически. Он заставил себя открыть глаза, увидел ее запрокинутую голову, широко открытый рот. Теперь она тоже закрыла глаза и бурно скакала на нем верхом, подобно ночному коню из своих темных сновидений; и наступил момент, когда она забрала себе, после его резкого, мучительного спазма, то семя, которое, по ее словам, было ей необходимо, чтобы сотворить колдовство в ночи.

— Одевайся.

Она слезла с его тела и с кровати. Ни малейшего промедления, никакой паузы. Голос ее снова звучал резко и холодно. Она надела одежду, подошла к ближней стене дома и трижды сильно в нее стукнула. Снова взглянула на него, таким же мрачным взглядом, как раньше, словно той женщины, которая была над ним несколько минут назад, с закрытыми глазами и прерывистым дыханием, никогда не существовало на свете.

— Ведь ты не хочешь, чтобы тебя увидели голым другие, когда войдут.

Берн встал. Пока он поспешно натягивал одежду и сапоги, она подошла к очагу, взяла лучину и начала снова зажигать лампы. Не успели они все загореться, не успел он натянуть верхнюю рубаху, как наружная дверь открылась и вошли четыре женщины, быстрыми шагами. У него возникло ощущение, что они старались застать его врасплох, пока он не успел одеться. А это значило, что они…

Он вздохнул. Он не знал, что это значило. Он заблудился здесь, в этой хижине, в этой ночи.

Одна из женщин принесла темно-синий плащ. Она подошла с ним к вёльве, набросила его ей на плечи и застегнула на плече серебряной крученой пряжкой. Две других, обе немолодые, занялись лампами. Последняя начала готовить на столе другую смесь, в другой миске. Никто не произнес ни слова. Берн не видел той девушки, которая разговаривала с ним у дома.

После того как они вошли и бросили на него быстрый взгляд, ни одна из женщин не подавала виду, что знает о его присутствии. Мужчина, он ничего не значит. Но только что он имел значение, не так ли? Ему хотелось об этом сказать. Берн просунул голову и руки в рубаху и стоял возле смятой постели. Теперь ему почему-то совсем не хотелось спать, он чувствовал себя бодрым — что-то в питье, которое Йорд ему дала?

Та женщина, которая готовила смесь, вылила ее в кубок и отнесла его ясновидящей, которая залпом осушила его, скорчив гримасу. Подошла к поленьям перед столом в глубине комнаты. Женщины, поддерживая ее с двух сторон, помогли ей взобраться, а затем усесться на стул наверху. Теперь по всей комнате горели огни. Вёльва кивнула головой.

Четыре женщины запели на языке, неизвестном Берну. Одна из ламп у кровати внезапно погасла. Берн почувствовал, как волосы у него на затылке встали дыбом. Это был сейт, колдовство, а не просто предсказание судьбы. Ясновидящая закрыла глаза и сжала подлокотники тяжелого кресла, словно опасаясь, что ее может унести прочь. Одна из женщин, не прекращая пения, зажгла погасшую лампу. На обратном пути она на мгновение остановилась возле Берна. Сжала его ягодицы одной рукой, не говоря ни слова, даже не глядя на него. Затем опять присоединилась к остальным, стоящим перед креслом на столе. Ее жест, небрежный и властный, был точно таким же, как жест воина в таверне, тискающего проходящую мимо его скамьи служанку. Берн покраснел. Сжал кулаки. Но в этот момент ясновидящая заговорила со своего высокого кресла, не открывая глаз, сжимая подлокотники кресла, высоким голосом — совсем не похожим на прежний. Но она произносила слова, которые он мог понять.

Они отдали ему куртку, и это было хорошо. Ночь после тепла в доме показалась Берну еще более холодной. Он шел медленно, глаза его еще не привыкли к темноте, прочь от огней поселка, деревья окружали его со всех сторон. Он пытался сосредоточиться: на том, чтобы найти дорогу, и на том, чтобы точно запомнить сказанное ему вёльвой. Ее указания были четкими. По-видимому, колдовство требует точности. Надо пройти по узкой тропинке, всего один шаг в сторону может его погубить. Он все еще ощущал действие напитка, его восприятие обострилось. В глубине души он понимал: то, что он собирался сделать, можно считать безумием, но он этого не чувствовал. Он чувствовал себя… под защитой.

Он услышал коня раньше, чем увидел его. Волки могли сожрать луны, провозглашая конец света и гибель богов, но они пока не нашли серого коня Хальдра. Берн тихо произнес несколько слов, чтобы животное узнало его голос. Погладил гриву Гиллира, отвязал веревку от дерева и повел его обратно в поле. Голубая луна теперь стояла высоко, она убывала, ночь уже миновала свою наивысшую точку и повернула к рассвету. Ему придется поторопиться.

— Что она велела тебе делать?

Берн резко обернулся. Обостренное восприятие или нет, но он не слышал ничьих шагов. Если бы у него был меч, он бы обнажил его, но у него не было даже кинжала. Но голос был женский, и он его узнал.

— Что ты здесь делаешь?

— Спасаю тебе жизнь, — ответила она. — Возможно. А может быть, это невозможно.

Он вышла, прихрамывая, из-под деревьев. Он не слышал ее шагов, потому что она его ждала, понял он.

— Что ты хочешь сказать?

— Отвечай на мой вопрос. Что она велела тебе делать?

Берн колебался. Гиллир всхрапнул, замотал головой, он теперь встревожился.

— Сделай то, скажи это, стой здесь, иди туда, — произнес Берн. — Почему вам всем так нравится командовать?

— Могу уйти, — мягко сказала молодая женщина. На ней все еще был капюшон, но Берн увидел, как она пожала плечами. — И, уж конечно, я не приказывала тебе раздеться и лечь в постель для меня.

Берн залился краской. Он вдруг очень обрадовался темноте. Она ждала. Это правда, подумал он, она могла уйти, а он… остаться там же, где был минуту назад. Он представления не имел, что она тут делает, но это незнание составляло одно целое со всем остальным сегодня ночью. Он мог бы даже счесть это забавным, если бы все это не было так тесно связано с… женским колдовством.

— Она произнесла заклинание, — в конце концов ответил он. — В том кресле, наверху, в синем плаще. Колдовское заклинание.

— Я знаю о кресле и о плаще, — нетерпеливо возразила девушка. — Куда она тебя посылает?

— Обратно в город. Она сделала меня невидимым для них. Я могу ехать прямо по улице, и никто меня не увидит. — Он услышал в своем голосе нотку торжества. А почему бы и нет? Это было потрясающе. — Я должен отправиться на корабль южанина — там лежат сходни, как положено он открыт для осмотра — и спуститься прямо в трюм.

— С конем?

Он кивнул.

— У них есть животные. И трап опущен.

— А потом?

— Оставаться там до отплытия и сойти в следующем порту. Вероятно, в Фериересе.

Он видел, что она смотрит прямо на него.

— Невидимый? С конем? На корабль?

Он снова кивнул.

Она рассмеялась. Берн почувствовал, что опять краснеет.

— Тебе это кажется смешным? Сила вашей собственной вёльвы? Женская магия?

Девушка попыталась взять себя в руки, прижала ладонь ко рту.

— Скажи мне, — наконец спросила она, — если тебя нельзя увидеть, как же я на тебя смотрю?

Сердце Берна сильно стукнуло в ребра. Он провел ладонью по лбу. И обнаружил, что на мгновение потерял дар речи.

— Ты, э, одна из них. Ты тоже — часть, э, сейта?

Она сделала шаг к нему. Он увидел, как она покачала головой под капюшоном. Теперь она уже не смеялась.

— Берн Торкельсон, я тебя вижу, потому что никакое заклятие на тебе не лежит. Тебя схватят, как только ты въедешь в город. Поймают, как ребенка. Она тебе солгала.

Он глубоко вздохнул. Посмотрел на небо. Призрачная луна, ранние весенние звезды. Его руки, держащие поводья коня, дрожали.

— Зачем ей… она сказала, что ненавидела Хальдра так же сильно, как и я.

— Это правда. Он не был нам другом. Но Тонконогий мертв. Ей пригодится расположение того, кто теперь станет правителем. Если она тебя поймает — а им еще до полудня сообщат, что она тебя околдовала и заставила вернуться назад, — она сможет его добиться, не так ли?

Берн больше не чувствовал себя защищенным.

— Нам здесь нужна пища и рабочие руки, — хладнокровно продолжала она. — Нам нужно, чтобы в городе нас боялись и помогали нам. Всем вёльвам это необходимо, где бы они ни жили. Ты дал ей возможность начать заново после долгой ссоры с Хальдром. Твой приход сюда сегодня ночью был для нее подарком.

Он подумал о женщине, нависшей над ним в постели, при свете одного лишь очага.

— Во многих смыслах, — прибавила девушка, словно читая его мысли.

— Она не обладает силой, у нее нет сейта?

— Я этого не говорила. Хотя думаю — нет.

— Нет никакого колдовства? Ничего, что может сделать человека невидимым?

Она снова рассмеялась.

— Если один метатель копья не сумеет попасть в цель, ты решишь, что копья бесполезны? — Было слишком темно, чтобы разглядеть выражение ее лица. Он кое-что понял.

— Ты ее ненавидишь, — сказал Берн. — Поэтому ты здесь. Потому что… потому что она дала змею укусить тебя!

Он видел, что она удивлена, впервые колеблется.

— Я ее не люблю, — согласилась она. — Но я не пришла бы сюда из-за этого.

— Тогда из-за чего? — спросил Берн почти с отчаянием.

Снова пауза. Теперь ему хотелось, чтобы было светло. Он все еще не видел ее лица. Она сказала:

— Мы родственники, Берн Торкельсон. Я пришла сюда из-за этого.

— Что? — Он был ошеломлен.

— Твоя сестра замужем за моим братом, на материке.

— Сив замужем за?..

— Нет, Атира замужем за моим братом Гевином.

Он вдруг рассердился, сам не зная, почему.

— Это не делает нас родственниками, женщина.

Даже в темноте он увидел, что обидел ее.

Конь снова пошевелился и легонько заржал, ему надоело стоять.

Женщина сказала:

— Мой дом далеко. Твоя семья — самые близкие мне люди на этом острове. Прости мою самонадеянность.

Его семья лишилась земли, отец сослан. Он стал рабом, и ему предстоит спать в сарае на соломе еще два года.

— При чем тут самонадеянность? — грубо спросил Берн. — Я вовсе не это имел в виду. — Он и сам не знал, что имел в виду.

Повисло молчание. Он усиленно думал.

— Тебя отдали в ученицы к вёльве? Сказали, что у тебя дар?

Капюшон качнулся сверху вниз.

— Любопытно, как часто у незамужних младших дочерей обнаруживается дар, правда?

— Почему я никогда о тебе не слышал?

— Нам не полагается поддерживать отношения с другими людьми, чтобы быть более независимыми. Вот почему сюда привозят девушек из дальних деревень. Все ясновидящие это делают. Но я разговаривала с твоей матерью.

— Неужели? Что? Почему…

Снова она пожала плечами.

— Фригга — женщина. Атира велела мне кое-что ей передать.

— У вас у всех есть свои хитрости, да? — Берн внезапно почувствовал обиду.

— Неужели мечи и топоры намного лучше? — резко спросила она. Она снова смотрела на него в упор, хотя он понимал, что темнота скрывает и его лицо тоже. — Мы все пытаемся построить свою жизнь, Берн Торкельсон. И мужчины. И женщины. Иначе почему ты сейчас находишься здесь?

Его снова захлестнула горечь.

— Потому что мой отец — глупец, который убилчеловека.

— А что такое его сын?

— Глупец, который умрет раньше, чем взойдет следующая луна. Хорошенький способ построить жизнь. Полезный у тебя родственник.

Она ничего не сказала, отвела взгляд. Он снова услышал ржание коня. Почувствовал ветер, перемену в ветре, словно ночь действительно повернула и двинулась теперь к рассвету.

— Змей, — неловко произнес он. — Он…

— Я не отравлена. Только больно.

— Ты… прошла долгий путь до этого места.

— Одна из нас караулит всю ночь снаружи. Мы дежурим по очереди, младшие. Люди приходят в темноте. Вот так я увидела тебя на коне и сказала ей.

— Нет, я хотел сказать — сейчас. Чтобы меня предостеречь.

— А! — Она помолчала. — Значит, ты мне веришь?

В первый раз прозвучала нотка сомнения, печаль.

Она предавала ради него вёльву. Он криво усмехнулся.

— Ты смотришь прямо на меня, как ты сама сказала. Не может быть, чтобы меня было так уж сложно увидеть. Даже упившийся в стельку дружинник, свалившийся со своего коня, заметит меня, когда взойдет солнце. Да, я тебе верю.

Она выдохнула воздух.

— Что они с тобой сделают? — спросил он. Эта мысль только что пришла ему в голову.

— Если обнаружат, что я была здесь? Я не хочу об этом думать. — Она помолчала. — Спасибо, что спросил.

Ему вдруг стало стыдно. Он прочистил горло.

— Если я не поеду назад в деревню, они не узнают, что ты… предупредила меня?

Снова раздался ее смех, неожиданный, быстрый и веселый.

— Они, возможно, решат, что ты оказался умным сам по себе.

Он тоже рассмеялся. Не сумел сдержаться. Понимал, что это может выглядеть как безумие, посланное богами, смех на пороге той или иной ужасной смерти.

— Что ты собираешься делать? — спросила она. В третий раз она прочитала его мысли. Возможно, она не просто младшая дочь, в смысле дара. Берн снова пожалел, что не может как следует ее разглядеть.

Но, как ни странно, он мог ответить на ее вопрос.

Однажды, по крайней мере пять лет назад, его отец был в хорошем настроении, и они под вечер пошли вместе чинить расшатавшуюся дверь сарая. Торкел не всегда был пьян, и даже не слишком часто (если честно относиться к собственным воспоминаниям). В тот летний вечер он был трезв и благодушен, и доказательством такого настроения служило то, что после окончания работы они вдвоем пошли прогуляться к северной границе их земли и Торкел заговорил с единственным сыном о своей жизни. Такое случалось редко.

Торкел Эйнарсон не был склонен к хвастовству и не любил делиться крохами советов со стола своих воспоминаний. Это отличало его от прочих эрлингов, по крайней мере от тех, кого знал Берн. Не всегда легко иметь необычного отца, хотя мальчик мог испытывать некую мрачную гордость, видя, что другие боятся Торкела не меньше, чем он сам. О нем шептались, на него указывали пальцами, осторожно, купцам, навещавшим остров. Берн видел это, он был наблюдательным ребенком.

Другие люди рассказывали мальчику истории; он знал кое-что о деяниях своего отца. Спутник и друг самого Сигура Вольгансона до самого конца. Плавания в шторм, набеги во тьме. Бегство от сингаэлей после смерти Сигура и потери его меча. Возвращение в одиночку через земли сингаэлей, потом через просторы королевства англсинов на восточное побережье и, наконец, домой, по морю в Винмарк и на этот остров. С набегами покончено.

— Я вспоминаю такую ночь, как эта, давно это было, — сказал его отец, прислонившись к валуну, отмечающему границу их земли. — Мы ушли слишком далеко от лодок, и нас окружили — личная гвардия Кутберта, его лучшие люди — между лесом и рекой.

Кутберт был королем англсинов в те годы, когда Торкел совершал набеги вместе с Вольганом. Это Берн знал.

Он помнил приятные минуты, такие, как эта, когда они с отцом были вместе: заходит солнце, воздух теплый, его отец добрый и разговаривает с ним.

— Сигур в ту ночь сказал нам кое-что. Он сказал, что бывают минуты, когда для того, чтобы выжить, ты можешь сделать только одну-единственную вещь, какой бы невероятной она ни казалась, и ты должен действовать так, будто это возможно. Единственный шанс, который у нас был, заключался в том, что враг был слишком уверен в победе и не выставил дозорных на случай ночного прорыва. — Торкел посмотрел на сына. — Ты понимаешь, что все выставляют ночных дозорных? Это самое основное в армии. Безумие не сделать этого. Они должны были их выставить, не было ни одного шанса, что они этого не сделали. Берн кивнул.

— Поэтому мы помолились Ингавину и бросились на прорыв, — безразличным голосом продолжал Торкел. — Человек шестьдесят — люди с двух кораблей — против двухсот, по крайней мере. Атака вслепую в темноте, некоторые из нас на краденых лошадях, некоторые пешком, никакого порядка, только быстрота. Все дело было в том, чтобы добраться до их лагеря и прорваться сквозь него — захватить еще коней на бегу, если удастся, — а потом бежать к кораблям, стоящим в двух днях пути оттуда.

Тут Торкел сделал паузу, глядя на летние поля и лес за ними.

— У них не было дозорных. Они ждали утра, чтобы разгромить нас, большинство из них спали, некоторые еще пели и пили. Мы убили тридцать или сорок человек, добыли коней для наших пеших воинов, взяли в заложники двух танов. Слепая удача, мы не могли увидеть в темноте, кто они. И обменяли их у Кутберта на следующий день на свою свободу — на возможность добраться до кораблей и уплыть.

Тут он усмехнулся, вспомнил Берн, в рыжую бороду. Его отец редко улыбался.

— Англсины на западе подняли мятеж против короля Кутберта после этого, и тогда Ательберт стал королем, затем Гадемар и Элдред. Совершать набеги стало сложнее, а потом Сигур погиб в Льюэрте. Именно тогда я решил осесть на земле. И всю оставшуюся жизнь чинить сломанные двери.

Сначала ему пришлось бежать, в одиночку, пешком, через две разные страны.

«Ты должен действовать так, будто это возможно».

— Я собираюсь переправиться на материк, — тихо ответил Берн девушке в той темноте у леса.

Она стояла неподвижно.

— Украдешь лодку?

Он покачал головой.

— Коня не возьмешь в такую лодку, с которой возможно управиться в одиночку.

— Ты не хочешь бросать коня?

— Не хочу.

— Значит?..

— Поплыву, — сказал Берн.

— Ясно.

Он улыбнулся, но знал, что она не видит улыбку. Она несколько мгновений молчала.

— Ты умеешь плавать?

Он покачал головой.

— Не так далеко.

Герои подходят к порогу, к тем мгновениям, которые делают их героями, и еще они умирают молодыми. Ледяная вода, конец зимы, скалистый берег Винмарка невероятно далеко, на той стороне пролива, едва различимый при свете дня, если не опустился туман, но не сейчас.

Что за герой, если у него никогда не было шанса что-нибудь сделать? Если он умер у первого порога?

— Думаю, конь может меня донести, — сказал он. — Я буду.. — поступать так, будто это возможно. — Он чувствовал, как меняется его настроение, как его охватывает неизвестность при этих словах. — Обещай мне, что в море не будет чудовищ.

— Хотелось бы, чтобы это было в моих силах, — ответила девушка.

— Ну, это честный ответ, — заметил он. И снова рассмеялся. На этот раз она не смеялась.

— Будет очень холодно.

— Конечно, будет. — Он поколебался. — Ты… что-нибудь видишь?

Она поняла, что он имеет в виду.

— Нет.

— А под водой? — Он старался говорить шутливо. Она покачала головой.

— Не знаю. Извини. Я… скорее младшая дочь, чем ясновидящая.

Снова молчание. Ему пришло в голову, что стоило бы начать бояться. Ночное море, плыть прямо в черноту…

— Мне передать что-нибудь твоей матери?

Ему это не пришло в голову. Ничего такого. Теперь он подумал об этом.

— Лучше пусть думают, что ты меня не видела. Будто я сам все сообразил. И погиб из-за этого в море.

— Может быть, и не погибнешь.

По ее голосу не похоже, что она в это верит. Ее привезли из Винмарка через пролив на гребной лодке. Она знала пролив, его течения и холод, даже если в нем нет чудовищ.

Берн пожал плечами.

— Будет так, как решат Ингавин и Тюнир. Поколдуй, если умеешь. Помолись за меня, если не умеешь. Возможно, мы еще встретимся. Спасибо за то, что пришла. Ты спасла меня от… одной неприятной смерти, по крайней мере.

Ночь уже перевалила за середину, и ему еще предстояло довольно далеко добираться до берега, ближайшего к материку. Он больше ничего не сказал, и она тоже. Ему казалось, он видит, как она смотрит на него в темноте. Берн вскочил на коня, которого не захотел оставить для погребальных обрядов Хальдра Тонконогого, и ускакал.

Незадолго перед тем, как он добрался до берега к юго-востоку от леса, он вспомнил, что не знает имени своей спасительницы и не имеет четкого представления о том, как она выглядит. Едва ли это имеет значение; если они встретятся снова, то это, вероятно, произойдет в потустороннем мире, где обитают души.

Он обогнул мрачную темноту соснового бора и выехал на каменистый берег у воды: скалистый и дикий, открытый ветрам, никаких лодок, никаких рыбаков в ночи. Морской прибой, его тяжелый грохот, соль на лице, никакой защиты от ветра. Голубая луна на западе, теперь у него за спиной, белая луна сегодня взойдет только на рассвете. В океанской воде будет темно. Одному Ингавину известно, какие твари могут караулить его, чтобы утащить под воду. Он не бросит коня. Не вернется обратно. Приходится делать то, что осталось, и действовать так, будто это возможно сделать. Тут Берн вслух проклял отца за то, что тот убил человека и сделал такое с ними всеми: с его сестрами, и матерью, и с ним самим, — а потом заставил коня войти в полосу прибоя, белую там, где волны бились о камни, и черную дальше, под звездами.

Глава 2

— Наша беда в том, — пробормотал Дей, поглядывая в просветы между золотисто-зелеными листьями, — что мы создаем хорошие стихи, но плохие осадные орудия.

Об осаде, собственно говоря, и речи не шло. Это замечание было сделано настолько не к месту и было так характерно для Дея, что Алун громко рассмеялся. Не самый мудрый поступок, если учесть, где они находились. Дей с размаха зажал рот брата ладонью. Через мгновение Алун подал знак, что взял себя в руки, и Дей с ворчанием отпустил его.

— Ты хочешь захватить кого-нибудь конкретно? — спросил Алун достаточно тихим голосом. И осторожно передвинул локти. Кусты не шевельнулись.

— Могу назвать одного поэта, — неосторожно ответил Дей. Он питал склонность к шуткам, его младший брат был склонен смеяться над ними; они оба лежали, вытянувшись, под листвой на склоне холма и смотрели на скот внизу, в зафне. Они отправились на север воровать скот. Сингаэли часто угоняли скот друг у друга.

Дей быстро поднял руку, но на этот раз Алун лежал тихо. Они не могли допустить, чтобы их заметили. Их было всего двенадцать человек — теперь, когда Гриффита поймали, одиннадцать, — и они забрались далеко на север, в Арберт. Не больше двух-трех дней пути от моря, по подсчетам Дея, хотя он не знал точно, где они находятся и чей это большой дом стоит внизу.

Двенадцать — это минимальное количество людей для вылазки, но братья были уверены в своих силах, и не без причины.

Кроме того, в Кадире говорили, что любой из их людей стоил двоих арбертян и по крайней мере троих из Льюэрта. Возможно, в двух остальных провинциях считали несколько иначе, но это всего лишь тщеславие и бахвальство.

По крайней мере, так должно быть. Тревожило то, что Гриффита, отправленного вперед на разведку, так легко поймали. Хорошо то, что он предусмотрительно захватил с собой арфу Алуна, выдавая себя за странствующего барда. Плохо то, что Гриффит, как всем известно, не умеет ни петь, ни играть даже ради спасения своей жизни. А спасение его жизни стало насущной задачей.

Итак, братья спрятали девять человек у дороги, подальше от посторонних глаз, и взобрались на этот холм, чтобы составить план спасения. Если они вернутся домой без скота, это плохо, но не унизительно. Не каждый поход бывает успешным; можно все же сделать кое-что, чтобы стоило рассказывать эту историю. Но если их королю-отцу или дяде придется платить выкуп за кузена, взятого в плен во время не получившего их одобрения рейда, ну, тогда это будет… очень плохо.

А если племянник Оуина Кадирского погибнет в Арберте, это может означать войну.

— Сколько, по-твоему? — прошептал Дей.

— Двадцать, плюс-минус несколько человек. Хозяйство солидное. Кто здесь живет? Где мы находимся? — Дей видел, что Алун продолжает смотреть на коров.

— Забудь пока о коровах, — резко сказал он. — Все изменилось.

— Может, и нет. Мы их выпустим из загона сегодня ночью, четверо из нас погонят их на север и рассеют по долине, а остальные пойдут выручать Гриффита, пока хозяева будут собирать своих коров.

Дей задумчиво посмотрел на младшего брата.

— Это умно, против ожидания, — в конце концов произнес он.

Алун толкнул его в плечо, довольно сильно.

— Брось, — мягко ответил он. — Это была твоя идея, а я пытаюсь нас вытащить. Не задирай нос. В какой он комнате?

Дей пытался это вычислить. Дом — а его владелец явно был богат — вытянулся в длину с востока на запад. Угадывались очертания большого зала за двойными дверями внизу, крылья дома полукругом уходили на север от каждого конца этого основного здания. Дом, который разрастался постепенно, некоторые его части строили из камня, другие — из дерева. Братья не видели, как поймали Гриффита, нашли только следы борьбы на тропинке.

Два пастуха караулили стадо на дальнем конце огороженного выгона восточнее дома. Мальчишки, они все время отмахивались руками от мух. Девять вооруженных мужчин вышли из дома с тех пор, как братья пробрались сюда, в заросли над двором. Один или два раза из дома донеслись далекие, громкие голоса, и одна девушка выходила к колодцу за водой. В остальном было тихо и жарко, сонный послеполуденный зной в конце весны; бабочки, жужжание пчел, ястреб летает кругами. Дей несколько мгновений наблюдал эту картину.

Ни один из братьев не сказал, хотя оба это понимали, что крайне маловероятно, чтобы им удалось вытащить человека из охраняемой комнаты, даже ночью и при наличии отвлекающего маневра, причем так, чтобы с обеих сторон не погибли люди. Во время перемирия. Этот налет провалился еще до того, как начался.

— А мы хотя бы уверены, что он там? — спросил Дей.

— Я уверен, — ответил Алун. — Самое вероятное место. Он может быть гостем? Они могли?..

Дей посмотрел на него. Гриффит не умел играть на арфе, которую взял с собой, носил меч и кожаные доспехи, да еще и говорил с кадирским акцентом…

Младший брат кивнул, хотя Дей ничего не сказал. Все и так слишком ясно. Алун тихо выругался, потом прошептал:

— Ладно, он в плену. Нам нужно действовать быстро, точно знать, куда мы двинемся. Давай, Дей, придумывай. Святой Джад, где они его держат?

— Да славится святой Джад, Брин ап Хиул имеет обыкновение держать пленников в той комнате, в восточном конце основного здания, когда есть пленники. Если я правильно помню.

Братья резко обернулись. Дей успел выхватить нож, как увидел Алун.

Иногда этот мир — место, полное неожиданностей. Особенно когда покинешь дом и привычное окружение. Все равно имелось разумное, логическое объяснение тому, почему какой-то человек мог оказаться здесь, прямо у них за спиной. Один из людей мог принести им новости; один из сторожей внизу мог почувствовать присутствие других кадирцев, кроме взятого в плен, и отправиться на их поиски; их могли заметить, когда они поднимались сюда.

То, что они увидели в реальности, оказалось совершенно невероятным. Человек, который ответил на вопрос Алуна, был невысоким, седовласым, с гладко выбритыми щеками и подбородком и улыбался им обоим. Он вытянул вперед открытые ладони, без оружия, один, в выцветшей, сразу выдавшей его желтой одежде, с золотым диском Джада на шее.

— Я, возможно, не совсем правильно запомнил, — продолжал он благодушно. — Прошло уже много времени с тех пор, как я бывал здесь, а память слабеет с возрастом, знаете ли.

Дей заморгал и тряхнул головой, словно хотел прийти в себя после удара. Пожилой священник застал их врасплох.

Алун прочистил горло. Но одно он осознал четко.

— Ты сказал… э… Брин ап Хиул?

Дей все еще молчал. Священник благодушно кивнул.

— А! Вы его знаете?

Алун снова выругался. Он пытался подавить панику. Священник скорчил неодобрительную мину, потом рассмеялся.

— Действительно, вы его знаете.

Конечно, они его знали.

— Мы не знаем тебя, — наконец заговорил Дей, обретая дар речи. Он опустил свой кинжал. — Как ты забрался сюда?

— Так же, как и вы, полагаю.

— Мы тебя не слышали.

— Очевидно. Приношу извинения. Я шел тихо. Я этому научился. Не был вполне уверен, что именно я здесь найду, вы понимаете.

Длинная желтая одежда священника плохо подходила для бесшумного передвижения, и этот человек был уже не молод. Кем бы он ни был, только не обычным церковником.

— Брин! — мрачно шепнул Алун брату. Это имя — и то, что оно означало, заставило сердце сильно биться.

— Я слышал.

— Что за невезение!

— Да, — согласился Дей. Он пока сосредоточил внимание на незнакомце. — Я спросил, кто ты. И был бы весьма признателен, если бы ты оказал нам любезность и назвал свое имя.

Священник улыбнулся, довольный.

— Хорошие манеры всегда отличали членов вашей семьи, — ответил он, — как бы они ни грешили. Как поживает Оуин? И госпожа ваша матушка? Смею надеяться, они оба здоровы? Я не видел их много лет.

Дей снова заморгал. «Ты — принц Кадира, — напомнил он себе. — Наследник своего короля-отца. Рожденный для того, чтобы руководить людьми, контролировать ситуацию». Почему-то вдруг ему стало необходимо напомнить себе об этом.

— У тебя перед нами преимущество во всем, — вмешался его брат, — во всех мыслимых смыслах. — Губы Алуна дрожали. Слишком многое кажется ему смешным, подумал Дей. Отличительная особенность его младшего брата. Ответственность меньше.

— Во всем? Ну, ведь у одного из вас есть нож, — сказал священник, но при этом он улыбался. Он опустил руки. — Я — Сейнион Льюэртский, слуга Джада.

Алун упал на колени.

У Дея отвисла челюсть. Он закрыл рот и почувствовал, как заливается краской, словно бездельник-мальчишка, которого наставник застал врасплох. Он поспешно вложил кинжал в ножны и опустился на колени рядом с братом, опустив голову, сложив руки жестом покорности. Он был потрясен. Ситуация из разряда неожиданных. Неприметный человек в желтой одежде на лесистом склоне холма оказался верховным священнослужителем трех беспокойных провинций сингаэлей.

Священник спокойно описал рукой круг — знак Джада, благословив их обоих.

— Спустимся вниз вместе со мной, — предложил он, — тем путем, каким пришли. Если у вас нет возражений, вы теперь станете моими личными телохранителями. Мы собираемся остановиться здесь, в Бринфелле, по пути на север, ко двору Амрена в Биде. — Он помолчал. — Или вы действительно хотите атаковать дом самого Брина? Я бы вам не советовал, знаете ли.

«Я бы вам не советовал». Алун не знал, смеяться или снова выругаться. О Брине ап Хиуле всего лишь двадцать четыре года слагали песни и легенды. Губитель эрлингов, прозвали его здесь, на западе. Он провел юность в битвах против захватчиков из-за моря вместе с двоюродным братом Амреном, сейчас правящим в Арберте, о котором тоже слагали легенды. С ними в те дни сражались отец и дядя Дея и Алуна и этот человек — Сейнион Льюэртский. Поколение, которое отбило нападения Сигура Вольгансона — Вольгана и его кораблей. И именно Брин его убил.

Алун сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться. Их отец, который любил поговорить за бутылкой, рассказывал истории обо всех этих людях. Он сражался с ними, а после, иногда, — против них. Алан думал, пока они спускались вниз и выходили из леса вслед за верховным священнослужителем Джада, избранным сингаэлями, что они с Деем и с друзьями полезли в слишком глубокую воду. Бринфелл. Там, внизу, — Бринфелл.

Они собирались напасть на него. Одиннадцать человек.

— Это его крепость? — услышал он вопрос Дея. — Я думал…

— Что его крепость Эдрис? Его замок? Конечно, это так, на северо-востоке возле Редена и Стены. Есть и другие. К тому же он сейчас здесь.

— Что? Здесь? Он сам? Брин?

Алун пытался дышать нормально. Дей, казалось, был ошеломлен. Его брат всегда так хорошо владел собой. Это тоже могло бы показаться почти смешным, подумал Алун. Почти.

Сейнион Льюэртский кивал головой, по-прежнему шагая впереди них вниз по склону.

— Собственно говоря, он приехал, чтобы принять меня. Очень любезно с его стороны, должен сказать. Я сообщил ему, что буду идти мимо. — Он оглянулся. — Сколько, у вас людей? Я видел, как вы поднимались вдвоем, но не видел остальных.

Внезапно голос священника стал очень четким. Дей ему ответил.

— А сколько захвачено?

— Только этот один, — ответил Дей. Алун молчал. Младший брат.

— Его зовут Гриффит? Он сын Луда?

Дей кивнул.

Он просто их подслушал, сказал себе Алун. Это не посланный Джадом дар провидения или что-то пугающее.

— Очень хорошо, — отрывисто произнес священник, поворачиваясь к ним, когда они вышли из-под деревьев на тропинку. — Я бы счел бесполезной тратой убийство хорошего человека в этот день. Мне придется совершить грех обмана во имя сохранения мира во славу Джада. Слушайте меня. Вы и ваши спутники встретились со мной по предварительной договоренности у брода на реке Лифарк три дня назад. Вы сопровождаете меня на север, оказывая мне услугу, а также с целью посетить двор Амрена в Биде и помолиться вместе с ним в только что построенном святилище, пока длится перемирие. Вы все поняли?

Они кивнули, две головы качнулись вверх-вниз.

— Скажите, ваш кузен Гриффит — умный человек?

— Нет, — честно ответил Дей. Священник поморщился.

— Что он им рассказал?

— Понятия не имею, — ответил Дей.

— Ничего, — сказал Алун. — Он медленно соображает, но умеет хранить молчание.

Священник покачал головой.

— Но зачем ему хранить молчание, если ему всего лишь нужно сказать, что он поехал вперед, чтобы предупредить их о моем прибытии?

Дей несколько секунд размышлял, потом усмехнулся:

— Если арбертяне грубо с ним обошлись, он будет молчать просто для того, чтобы они попали в неловкое положение, когда явишься ты, господин.

Священник это обдумал, потом улыбнулся в ответ.

— Сыновьям Оуина положено быть умными, — пробормотал он. Он казался довольным. — Один из вас объяснит это сыну Луда, когда мы войдем в дом. Где остальные ваши люди?

— К югу отсюда, прячутся у дороги, — сказал Дей. — А твои?

— У меня их нет, — ответил верховный священнослужитель сингаэлей. — Или не было до этого момента. Вы — мои люди, запомните.

— Ты ехал один из Льюэрта?

— Шел пешком. Да, один. Кое-что нужно обдумать, и, в конце концов, в стране перемирие.

— В половине лесов орудуют разбойники.

— Разбойники, которые знают, что у священника нет ничего стоящего. Я молился по утрам вместе со многими из них. — Он снова пошел вперед.

Дей заморгал и двинулся следом.

Алун не понимал, что он чувствует. Отчасти его охватило восторженное любопытство. Во-первых, это был человек, о котором рассказывали много историй, и в том числе его отец и дядя, хотя он знал, что в них имелись некоторые купюры, и даже иногда знал — почему. Во-вторых, верховный священник только что спас их от попытки предпринять безумное нападение на другую легендарную личность в его собственном доме.

Возможно, кадирец стоит двух арбертян, но это не относится к военному отряду Брина ап Хуила, если оставить в стороне хвастливые песни, навеянные элем.

Это были люди, которые боролись с эрлингами еще до рождения Дея и Алуна, когда сингаэли жили в страхе перед рабством или жестокой смертью три сезона в году, убегая в горы при малейших слухах о появлении ладей с фигурой дракона на носу. Теперь ясно, почему Гриффита так легко захватили. У них не было ни одного шанса во время попытки напасть сегодня ночью на ферму. Их ждало унизительное поражение или смерть. Эта мысль сновала у него в голове туда-сюда, подобно ткацкому челноку.

Принц Кадира Алун аб Оуин в тот день был еще очень юным, и стояла самая-зеленая весенняя пора в провинциях сингаэлей, во всем мире. Он не хотел умирать. Ему в голову пришла одна мысль.

— Мой кузен носит мою арфу, между прочим. На тот случай, если тебя спросят, господин.

Священник оглянулся через плечо.

— Гриффит не умеет петь, — объяснил Дей. — Да и сам Алун не очень-то умеет.

Шутка, подумал Алун. Хорошо. Дей снова стал самим собой или начинает становиться.

— Думаю, они устроят пиршество, — сказал Сейни-он Льюэртский. — Скоро узнаем.

— Я лучше управляюсь с осадными орудиями, — заметил Алун некстати. И был вознагражден смехом старшего брата, который тот быстро подавил.

— Я очень хорошо знал вашего отца. Сражался против него и рядом с ним. Он был недостойным юношей, если я могу быть откровенным, и храбрым мужчиной.

— Было бы слишком большой самонадеянностью ожидать, что мы когда-нибудь удостоимся от тебя такой же характеристики, господин мой, но мы будем на это надеяться. — С этими словами Дей поклонился.

Они находились в пиршественном зале Бринфелла, куда вошли с парадного входа. Длинный коридор за их спиной тянулся на восток и на запад, к крыльям. Дом был очень большим. Гриффита уже выпустили — из комнаты в конце восточного коридора, как правильно угадал священник. Алун обменялся с ним несколькими словами шепотом и взял свою арфу.

Дей выпрямился и улыбнулся:

— Позволь мне добавить, господин: то, что позор для арбертян, иногда честь в Кадире. Нас не всегда удостаивали перемирия, которое привело нас сюда, как тебе известно.

Алун про себя улыбнулся. Похоже, Дей всю жизнь составлял эту речь, подумал он. Слова для сингаэлей имели большое значение, их нюансы и утонченность. Как и угон скота, имейте в виду, но дневная игра изменилась.

Покрытый шрамами старый воин — на голову выше двух братьев — радостно улыбался им, глядя сверху. У Брина ап Хиула было большим все: руки, лицо, плечи, туловище. Даже седеющие усы были густыми и пышными. Он был рыжим, мясистым и уже начал лысеть. У себя в доме он не носил оружия, на толстых пальцах сверкали кольца, а на шее массивный золотой обруч. Работа эрлингов, только вместо молота бога грома под ним висел солнечный диск. Это украшение — трофей или взято в качестве выкупа, догадался Алун.

Если Сейнион Льюэртский и почувствовал неудовольствие при виде вещи, созданной для языческих символов Ингавина, он не подал виду. Верховный священнослужитель оказался совсем не таким, каким прежде представлял его себе Алун, хотя он не мог бы сказать, каким именно он его представлял. Уж конечно не человеком, которого леди Энид целовала с таким энтузиазмом под одобрительным взглядом улыбающегося мужа.

Алун вспомнил, что собственная жена священника умерла уже давно, но подробностей он не запомнил. Невозможно помнить все, что диктует учитель или рассказывает в своих байках отец у камина.

— Хорошо сказано, молодой принц, — прогремел Брин, возвращая Алуна к действительности. Их хозяин казался искренне довольным ответом Дея. У него голос как раз для поля боя, у Брина, такой голос далеко разносится.

Появление кадирцев в Бринфелле не вызвало никаких подозрений. У Алуна возникло чувство, что все обычно складывается именно так, если участвует Сейнион Льюэртский. Если и было нечто странное в прибытии священника в сопровождении сыновей короля Кадира, хотя он обычно ходил пешком один, куда ему нужно, и всем известно, что он уже лет десять или больше не беседовал с принцем Оуином, ну, иногда случаются странные вещи, а он все же верховный священнослужитель.

Брин, кажется, готов подыграть ему, что бы он втайне ни думал. Алун увидел, как взгляд хозяина скользнул туда, где стоял Сейнион. Его гладко выбритое лицо выражало внимательную благожелательность, худые руки были спрятаны в рукава одежды.

— Действительно, кажется, вы уже ступили на путь добродетели, раз служите провожатыми нашему любимому священнику, избежав скандального поведения вашего отца в его молодости.

Дей сохранил невозмутимое лицо.

— Его милость верховный священнослужитель в своей святости весьма убедителен. Мы польщены и благодарны ему за возможность путешествовать вместе с ним.

— Не сомневаюсь, — сказал Брин ап Хиул чуть-чуть суховато.

Дей опасался, что Алун рассмеется, но этого не случилось. Дей и сам старался сдержать возбуждение. Это был танец, выпады и выверты слов, значений, показанных, а затем спрятанных, которые лежали в основе всех великих песен и деяний при дворах правителей.

Эрлинги, возможно, предпочитают грабить и жечь, прокладывая себе путь к славной жизни после смерти, в которой снова будут грабить и жечь, но для сингаэлей славу мира — священный дар Джада — олицетворяло нечто большее, чем мечи и набеги.

Хотя это, возможно, объясняло то, почему они так часто подвергались грабежам и набегам — из Винмарка, из-за моря, а теперь на них напирали англсины из-за Реденской Стены. Он сам сказал это сегодня: поэмы выше осадных орудий. Слова выше оружия слишком часто.

Сейчас он над этим не задумывался. Дей был взволнован присутствием двух великих людей запада. Весенний набег, задуманный от скуки и в результате отсутствия отца, который отправился на охоту без сыновей (Оуин на самом деле поехал к любовнице), превратился в нечто совершенно иное.

Юный Дей аб Оуин, иными словами, находился в приподнятом настроении, поэтому то, что произошло тем вечером, можно было почти что предвидеть. Он был чуток, восприимчив, точно настроен и при этом весьма уязвим. В такие моменты душа может получить рану неожиданно глубокую, и шрам останется навсегда, хотя следует сказать, что такое случается чаще в легендах, рассказанных бардами в пиршественных залах, чем во время набега за скотом, который не удался.

Перед самым началом пиршества Алун занял табурет музыканта по просьбе леди Энид. Жена Брина была высокой, темноволосой, черноглазой женщиной, намного моложе мужа. Красивая женщина, не смущавшаяся среди мужчин в зале. Если задуматься, то здесь ни одна из женщин не выглядела смущенной.

Он настраивал свою арфу (свой любимый «крут», изготовленный для него), стараясь не отвлекаться. В зале играли в триады и пили первую приветственную чашу после молитвы, прочитанной семейным священником Брина перед тем, как подадут еду. Сейнион предсказал этот пир и оказался прав. Пили вино, а не эль. Брин ап Хиул был богатым человеком.

Некоторые из людей еще переходили от одной группы собеседников к другой, заняли свои места; это было свободное сборище. В зале стоял запах свежесрезанной речной осоки, рассыпанных по полу трав и цветов. Под ногами крутилось по крайней мере десять собак, серых, черных, пятнистых. Воины Брина, те, кто приехал с ним сюда, кажется, не придавали особого значения церемониям.

— Холодный, как?.. — выкрикнула женщина, сидящая в начале стола. Алун еще не запомнил их имена. Он догадался, что она какая-то родственница семьи. Круглолицая, светло-каштановые волосы.

— Холодный, как зимнее озеро, — отозвался мужчина, прислонившийся к стене у середины зала.

«Холодный» — было легким началом.

— Холодный, как очаг без огня, — сказал другой. Избитые фразы, слишком часто звучащие. Еще одно сравнение должно завершить триаду. Алун хранил молчание, прислушиваясь к звучанию струн. Всегда исполняли одну песню перед трапезой; ему оказали честь, и он еще не решил, что будет петь.

— Холодный, как мир без Джада, — вдруг произнес Гриффит, что было не блестяще, но и не плохо, учитывая то, что за первым столом сидит верховный священнослужитель. Он заслужил ропот одобрения и улыбку Сейниона. Алун увидел, как его брат, сидящий за первым столом рядом со священником, подмигнул кузену. Одно очко в пользу Кадира.

— Печальный, как?.. — сказала другая женщина, постарше.

В духе сингаэлей, кисло подумал Алун, вспомнить о печали в начале весеннего пиршества. «Мы — странные, чудесные люди», — подумал он.

— Печальный, как одинокий лебедь. — Это сказал худой мужчина, с довольным видом сидящий недалеко от высокого стола. Бард ап Хиула, рядом с ним лежит его собственный «крут». Важная фигура. Барды всегда были важными фигурами. В зале зашумели, оценивая фразу. Алун улыбнулся барду, но не получил ответа. Барды могут быть колючими, завистливыми к чужим привилегиям, их опасно оскорбить. Не один принц был унижен сатирами, написанными против него. А Алуна попросили первым сегодня занять табурет. Он гость, но не получивший официального образования и звания барда. Лучше проявить осторожность, подумал он. Жаль, что он не знает песни об осадных орудиях. Дей посмеялся бы.

— Печальный, как меч, которым не пользуются, — произнес сам Брин, откинувшись на спинку стула, громким голосом. Как и следовало ожидать, после слов хозяина поместья все застучали кулаками по столам.

— Печальный, как певец без песни, — сказал Алун, к собственному удивлению, так как только что решил вести себя скромно.

Короткое молчание, пока это обдумывали, потом Брин ап Хиул стукнул мясистой ладонью по столешнице перед собой, а леди Энид от удовольствия захлопала в ладоши, а затем, разумеется, ее примеру последовали остальные. Дей снова быстро моргнул, а потом напустил на себя равнодушный вид, тоже откинулся на спинку стула, вертя в пальцах чашу с вином, будто у себя дома они всегда предлагали столь оригинальные фразы во время игры в триады. Алуну захотелось рассмеяться: по правде сказать, эта фраза пришла ему в голову потому, что у него действительно еще не было песни, а с минуты на минуту его попросят спеть.

— Необходимо, как?.. — предложила леди Энид, глядя на сидящих у стола.

На этот раз новая фраза. Алун посмотрел на жену Брина. Она не просто красива, высокое положение придает красоте леди Энид какую-то особую яркость. За столами уже сидело много людей. Слуги стояли рядом, ожидая сигнала подавать еду.

— Необходимо, как теплое вино зимой, — сказал человек, которого Алун не видел, в противоположном конце зала. Фраза получила одобрение, удачно сформулированное предложение. Воспоминание о зиме в разгар лета — нечто близкое к поэзии. Хозяйка повернулась к Дею из вежливости раньше, чем к мужу и священнику, чтобы второй из сингаэльских принцев высказался, в свою очередь.

— Необходимо, как уход ночи, — тут же торжественно произнес Дей. Очень хорошая фраза, действительно. Образ темноты, страха темноты, мечты о рассвете, когда бог возвращается из своего путешествия под миром.

Когда стихли искренние аплодисменты, когда все ждали, чтобы кто-нибудь предложил третью часть триады, в зал вошла юная девушка.

Она бесшумно прошла — в зеленом платье с золотым поясом, золотой пряжкой у плеча и золотых кольцах — к свободному месту рядом с Энид за столом на возвышении. Это должно было подсказать Алуну, кто она, если бы он тут же не догадался об этом по ее внешности и манерам. Он смотрел на нее во все глаза, понимал, что это нехорошо, но не мог сдержаться.

Когда она уселась, явно зная, что все на нее смотрят, в том числе и ее снисходительный отец, она оглядела стол и сидящую за ним компанию, и Алун отметил черные глаза (как у матери), иссиня-черные волосы под мягкой зеленой шапочкой, кожу, белее, чем… любое сравнение, пришедшее на ум, подошло бы.

А затем он услышал, как она тихо сказала голосом, слишком низким и хриплым для такой юной девушки, что сбивало с толку:

— Необходимо, как ночь, так, по-моему, сказали бы многие женщины.

И так как это была Рианнон мер Брин, мужчины в этом переполненном зале почувствовали, о чем именно она говорит, и пожалели, что эти слова не предназначены только для их ушей и не произнесены шепотом в то время, когда зажигают свечи, а за общим столом. И они подумали, что могли бы убить или совершить великие подвиги, только бы это было так.

Алун видел лицо брата, когда эта золотисто-зеленая девочка-женщина повернулась к Дею, чью фразу она только повторила и опровергла. И поскольку Алун знал брата лучше, чем кого бы то ни было на господней земле, он увидел, как мир изменился для Дея в момент скрещения их взглядов. В момент, который имеет свое имя, как говорят барды.

Он еще успел на мгновение почувствовать грусть, осознать, что что-то закончилось, а что-то другое началось, а затем его попросили спеть, чтобы эта ночь началась с музыки, как было принято у сингаэлей.

* * *

Бринфелл был обширным поместьем, в нем хозяйничал опытный управляющий, и во всем чувствовалась рука хозяйки, обладающей хорошим вкусом и имеющей в своем распоряжении искусных ремесленников и достаточно средств. И все же это была всего лишь ферма, а сейчас в ней разместились дюжина молодых людей из Кадира, более тридцати воинов и четверо женщин, сопровождающих ап Хиула, его жену и старшую дочь.

Каждый клочок пространства был на вес золота.

Леди Энид заранее поговорила с управляющим о том, как и где расположить людей на ночлег. Зал должен был вместить множество воинов на лежанках и подстилках из тростника, такое уже случалось. Главный овин также использовали, вместе с двумя сараями и пекарней. Пивоварня осталась запертой, как обычно.

Лучше не подвергать мужчин подобному искушению. Была и еще одна причина.

Двух кадирских принцев и их кузена поместили в одну комнату в главном доме, каждому предоставили по хорошей кровати: для хозяина было делом чести предложить такой ночлег гостям королевской крови.

Управляющий уступил собственную комнату верховному священнослужителю. Сам он оправился спать вместе с поваром и кухонной прислугой. Он угрюмо готовился проявить стоицизм восточного отшельника на столбе, хотя и не в таком безмятежном одиночестве. Повар славился своим громким храпом, а один раз видели, как он бродил по кухне, размахивал ножом и разговаривал сам с собой, но при этом крепко спал. В конце концов он принялся рубить овощи посреди ночи, так и не проснувшись, а его помощники и множество домашних слуг зачарованно молчали и наблюдали за ним в темноте.

Управляющий решил заблаговременно убрать все ножи подальше от повара перед тем, как лечь спать.

В только что предоставленной ему просторной комнате Сейнион Льюэртский произнес про себя последние слова дневной молитвы, закончив ее привычной просьбой о даровании прибежища в свете тем, кого потерял — некоторых очень давно, — а также свою горячую благодарность святому Джаду за все ниспосланные блага. Цели господа бывает трудно понять. То, что произошло сегодня, — жизни, которые он, вероятно, спас, появившись в нужный момент, — заслуживает смиренной благодарности.

Он встал, ничем не выдавая усталости после тяжелого дня или от прожитых лет, благословил людей, молившихся на коленях рядом с ним. Снова взял чашу с вином и с облегчением опустился на табурет у окна. Повсеместно считалось, что ночной воздух насыщен ядом и эманациями злых духов, но Сейнион провел слишком много лет на открытом воздухе во время своих пеших путешествий по трем провинциям, даже зимой, чтобы всерьез верить этому. Сейчас весна, душистый воздух, ночные цветы у него под окном.

— Мне неловко перед тем человеком, который уступил мне свою кровать.

Его собеседник кряхтя поднялся на ноги, взял чащу и наполнил ее до краев, не разбавляя водой. Он сел на второй, более крепкий стул, поставив бутылку поближе к себе.

— Так тебе и надо, — сказал Брин ап Хиул, улыбаясь в усы. — Бринфелл переполнен. С каких это пор ты путешествуешь с эскортом?

Сейнион несколько мгновений смотрел на него, потом вздохнул.

— С тех пор, как я обнаружил банду кадирских угонщиков коров, разглядывающих твой скотный двор.

Брин громко расхохотался. Его смех, как и его голос, мог затопить комнату.

— Ну, спасибо, что ты счел меня способным догадаться об этом. — Он жадно выпил и снова наполнил чашу. — Они кажутся хорошими ребятами, имей в виду. Видит Джад, я и сам в молодости совершал такие набеги.

— Как и их отец.

— Да отнимет у него Джад глаза и руки, — прибавил Брин, но довольно вяло. — Мой брат-король в Биде хочет знать, что делать с Оуином.

— Знаю. Я ему скажу, когда доберусь до Биды. В сопровождении двух сыновей Оуина. — Теперь священник усмехнулся, в свою очередь.

Он прислонился спиной к холодной каменной стене рядом с окном. Земные удовольствия: старый друг, еда и вино, день, когда ты неожиданно сделал доброе дело. Некоторые ученые люди проповедовали уход от ловушек и сложностей мира. Сейчас в Родиасе всячески культивируется идея о запрещении священникам жениться, в соответствии с восточными, сарантийскими правилами, что превращало бы их в аскетов, отрешившихся от соблазнов плоти, — и уберегало от сложностей с содержанием наследников.

Сейнион Льюэртский всегда считал — и писал об этом верховному патриарху в Родиас и другим, — что неправильно и даже ересью было бы наотрез отказываться от этого дара Джада. Лучше обратить свою любовь к миру в почитание бога, и если у человека умрет жена или дети, твое собственное понимание горя может помочь тебе дать ему лучший совет и утешить его. Ты ведь пережил ту же потерю, что и другие. И делил с ними их удовольствия.

Его слова, написанные и сказанные, имели значение для других людей, милостью святого Джада. Он был искусен в такого рода спорах, но не знал, победит ли в этом споре. Три провинции сингаэлей лежат далеко от Родиаса, на краю света, на туманных границах языческих верований. К северу от северного ветра, как говорит пословица.

Сейнион пригубил свое вино, глядя на друга. Выражение лица Брина в этот момент стало на удивление лукавым.

— Ты заметил, как Дей аб Оуин смотрел на мою Рианнон, а?

Сейнион постарался сохранить невозмутимость. Он действительно заметил это — и еще кое-что.

— Она — необыкновенная девушка, — пробормотал он.

— Дочь своей матери. Та же душа. Я потерпел полное поражение, говорю тебе. — Брин улыбался, произнося это. — Каким образом мы решим проблему? Наследником Оуина займется моя дочь?

Сейнион сохранил невозмутимый вид.

— Несомненно, это полезный брак.

— Парень уже потерял голову, держу пари. — Он рассмеялся. — И не он первый в случае с Рианнон.

— А твоя дочь? — спросил Сейнион, может быть, неосторожно.

Некоторые отцы удивились бы или выругались — какое значение имеют в подобных вещах желания женщины? Но не Брин ап Хиул. Сейнион смотрел на него и при свете лампы видел, что этот большой человек, его старый друг, задумался. Слишком глубоко задумался. Священник про себя произнес богохульное проклятие и тут же попросил у бога за него прощения — тоже про себя.

— Интересную песню спел младший перед ужином, ты не находишь?

Вот тебе. Хитрец, грустно подумал Сейнион. Гораздо больший хитрец, чем воин с двуручным мечом.

— Да, — согласился он по-прежнему сдержанно. Все это еще происходит слишком рано. Он тянул время. — Твой бард потерял самообладание.

— Амунд? Ты хочешь сказать, что она была слишком хорошей? Эта песня?

— Не в этом дело. Хотя она произвела впечатление. Нет, Алун аб Оуин нарушил правила для подобных случаев. Только признанным бардам позволено импровизировать прилюдно. Твоего арфиста придется умаслить.

— Колючий человек этот Амунд. Его не так легко будет смягчить, если ты прав.

— Я прав. Назови это предчувствием, посланным мудрецу.

Брин посмотрел на него.

— А твой второй вопрос? Насчет Рианнон? Что ты имел в виду?

Сейнион вздохнул. Он сделал ошибку.

— Иногда мне хочется, чтобы ты не был таким умным.

— Приходится. Чтобы поспевать за моей семьей. Ей понравилась… песня, как ты считаешь?

— Я думаю, всем понравилась песня. — Больше священник ничего не сказал.

Оба они некоторое время сидели молча.

— Ну, — в конце концов произнес Брин, — она уже взрослая, но особенно спешить некуда. Хотя Амрен хочет знать, что делать с Оуином и Кадиром, и это…

— Оуин ап Глинн не создаст трудностей. Как и Амрен, и Иелан в Льюэрте. Разве только они будут упорствовать в этой смертельной вражде, которая всех нас погубит. — Сейнион произнес эти слова с большим пылом, чем намеревался.

Его собеседник вытянул ноги и откинулся назад, оставаясь невозмутимым. Выпил, вытер усы рукавом и ухмыльнулся.

— Все еще не слез со своего конька?

— И не слезу, пока жив. — На этот раз Сейнион не улыбнулся. Он поколебался, потом пожал плечами. Он все равно хотел сменить тему. — Я тебе скажу кое-что до того, как скажу это Амрену в Биде. Но держи это в секрете. Элдред пригласил меня в Эсферт, к своему двору.

Брин резко выпрямился на стуле. Выругался, не извинившись, с размаху поставил чашу на стол, пролив вино.

— Как он смеет? Теперь он хочет похитить нашего верховного священнослужителя?

— Я сказал, что он меня пригласил. Это не похищение, Брин.

— Все равно, разве у него нет собственных проклятых Джадом священников из англсинов? Чтоб он пропал!

— У него их много, а он хочет иметь больше… не проклятых, я надеюсь. — Сейнион сделал небольшую укоризненную паузу. — Отсюда, из Фериереса. Даже из Родиаса. Он король другого типа, мой друг. Я думаю, он чувствует, что его земля теперь в большей безопасности, а это означает новые амбиции, новый способ мышления. Он выдает дочь замуж на север, в Реден. — Он в упор смотрел на собеседника.

Брин вздохнул.

— Я об этом слышал.

— А если это так, то исчезнет соперничество по Другую сторону от Стены, на которое мы прежде рассчитывали. Мы в опасности, если… останемся такими же, как и прежде.

В комнате горели три масляные лампы, одна висела на стене, две принесли сюда для гостя: роскошь и уважение. В их смешанном желтом свете Брин теперь смотрел прямо на него. Сейнион, принимая этот взгляд, почувствовал, как его захлестнула волна воспоминаний из ужасного, великолепного, давно ушедшего лета. Это происходило все чаще по мере того, как он старел. Прошлое и настоящее сталкивались, одновременно возникали картины, настоящее виделось вместе с прошлым. Этот самый человек, четверть века назад, на поле боя у моря, сам Вольган и отряд эрлингов, которых они встретили возле их кораблей. В тот день там было три правителя сингаэлей, но Брин командовал в центре. Тогда у него была густая шапка черных волос, гораздо меньше плоти и меньше этого легкого юмора. Но это был тот же самый человек. Люди меняются — и не меняются.

— Ты сказал, он охотится за священниками из Фериереса? — Он уловил еще один важный момент.

— Так он мне написал.

— Это начинается со священников, да? Сейнион с любовью посмотрел на своего старого друга.

— Иногда. Они славятся своим высокомерием, мои коллеги за морем.

— А если нет? Если это сработает, откроет каналы? Если англсины и Фериерес объединятся, чтобы оттеснить эрлингов по обе стороны от пролива? И, может быть, этот брак тоже…

— Тогда эрлинги снова придут сюда, я полагаю. — Сейнион закончил эту мысль. — Если мы останемся в стороне, что бы ни происходило. Об этом я буду говорить в Биде, когда доберусь туда. — Он помолчал, затем высказал ту мысль, которая не оставляла его в пути: — Бывают времена, когда мир меняется, Брин.

Молчание в комнате. В коридоре тоже стояла тишина теперь; домашние уже легли, большинство из них. Некоторые из воинов, вероятно, все еще играли в кости в зале, возможно, с молодыми кадирцами. Деньги переходили из рук в руки при свете фонаря. Он не думал, что возникнут неприятности; люди Брина были исключительно хорошо обучены, и сегодня они — хозяева. Ночной бриз веял в окно, насыщенный сладким ароматом цветов. Дары бога, посланные им миру. Которые не пристало отвергать.

— Я ненавижу их, ты знаешь. Эрлингов и англсинов, и тех, и других.

Сейнион кивнул, но ничего не сказал. Что можно сказать? Прочесть проповедь насчет Джада и любви? Брин снова вздохнул. Опять осушил чашу. Неразбавленное вино не оказало на него никакого действия.

— Ты поедешь к нему? К Элдреду? — спросил он.

— Не знаю, — ответил Сейнион, и достоинством этого ответа была его честность.

Брин ушел, но не дальше по коридору в свою спальню, а в одну из отдельно стоящих пристроек. Несомненно, его ждала молодая служанка, готовая выскользнуть из дома, закутавшись в плащ, как только увидит его выходящим. Сейнион знал, что его долг отчитать за это друга. Но даже не подумал об этом; он слишком давно знал ап Хиула и его жену. Одно из следствий жизни в миру и ради мирян: узнаешь, каким сложным может быть этот мир.

Он погасил две лампы, не любил пустых трат. Привычка к бережливости. Оставил дверь слегка приоткрытой, в знак учтивости. Раз Брин вышел из дома, хозяин поместья будет не последним посетителем у него сегодня ночью. Он уже бывал здесь раньше, как и в Других домах ап Хиула.

Пока он ждал, ему в голову пришла одна мысль. Он подошел к своему дорожному мешку и достал письмо, которое нес с собой на северо-запад, в город Вида на море. Сел на то же место, у окна. Сегодня лун нет. Юные кадирские принцы получили бы хорошую, черную ночь для угона скота… и были бы убиты. Им не повезло, что Брин оказался здесь со своими людьми, но невезение может означать смерть.

Джад позволил Сейниону сегодня спасти жизни — другая разновидность дара, и его значение, возможно, выходит за рамки того, что позволено понять человеку. Он сам каждое утро молился, чтобы бог счел его достойным и воспользовался его услугами. Было что-то важное — должно было быть — в том, что он появился в нужный момент, посмотрел на вершину холма и заметил движение в кустах. И пошел туда, не имея на то веских причин, лишь подозревая, что ему послан знак. Это больше, чем он заслуживает, ибо грешен. Тем, что он сделал в минуты горя и в другие тоже. Сейнион повернул голову и посмотрел в окно, увидел звезды в просветах бегущих облаков, снова почувствовал аромат цветов, прямо в ночи за окном.

«Необходимо, как уход ночи. Необходимо, как ночь».

Две утонченные фразы в игре в триаду, затем песня, импровизация на глазах у слушателей. Здесь есть трое молодых людей на пике своего реального существования, возможно, их жизнь имеет большое значение. И двое из них, вероятно, лежали бы мертвыми этой ночью, если бы он задержался в дороге на один день или даже на несколько секунд.

Ему следовало бы встать на колени и снова возблагодарить бога, почувствовать благословение и надежду. И эти чувства были здесь, действительно, но лежали под чем-то другим, более неопределенным, под какой-то тяжестью. Сейнион внезапно ощутил усталость. Годы подкрадываются к тебе, если день длится слишком долго. Он снова открыл письмо, его красная сломанная печать уже слегка раскрошилась.

«Поскольку мы уже некоторое время придерживаемся мнения, что истинный долг короля, помазанника Джада, заключается в поисках мудрости и в том, чтобы служить примером добродетели, и это не менее важный долг, чем укреплять и защищать страну…»

С погашенными лампами света для чтения не хватало, особенно для уже немолодого человека, но Сейнион помнил послание наизусть и больше общался с ним, чем перечитывал написанное. Так человек преклоняет колени перед знакомым образом бога на каменной стене собственной церкви. Или, как пришло ему только что в голову, так можно смотреть на имя и на диск солнца, вырезанные на могильном камне, который навещал столько раз, что их уже и не видишь, а лишь воспринимаешь, задержавшись еще раз до сумерек, а потом и до темноты.

В темноте коридора она тихо постучала, а затем вошла, правильно принимая приоткрытую дверь за приглашение.

— Что? — спросила Энид, ставя на стол высокую свечу. — Все еще одет и не в постели? Я надеялась, что ты меня здесь ждешь.

Он встал, улыбаясь. Она подошла, и они поцеловались, хотя она проявила достаточно доброты и мирно расцеловала его в обе щеки, не более того. Она душилась теми же духами. Сейнион не слишком хорошо знал название этих женских духов, но они тут же подействовали на него. Он внезапно ощутил присутствие кровати. Она сделала это намеренно, понимал он. Он ее очень хорошо знал.

Энид посмотрела на чаши для вина и бутылку с широким горлом.

— Он мне оставил хоть немного?

— Боюсь, не слишком. Возможно, что-то осталось, и есть вода, чтобы смешать с вином.

Энид покачала головой.

— Мне это не слишком нужно.

Она села на стул, который только что освободил ее супруг, отправившись на свидание с неизвестной девушкой, ожидавшей его. При мягком свете она казалась призраком, сидящим возле него, запахом, воспоминаниями о других ночах — и других мирных поцелуях, когда после своего ухода она оставляла совсем не мирное настроение. Его сдержанность, а не ее или даже Брина, так как эти двое установили собственные правила за время этого долгого брака и Сейниону много лет назад дали это понять. Его сдержанность. Женщина, которая очень дорога ему.

— Ты устал, — сказала она после того, как несколько мгновений рассматривала его. — Он получает от тебя лучшее, так как приходит первым, а потом появляюсь я — всегда с надеждой — и нахожу…

— Человека, недостойного тебя?

— Человека, не поддающегося моим угасающим чарам. Я старею, Сейнион. Мне кажется, моя дочь сегодня ночью влюбилась.

Он вздохнул.

— Я отвечу последовательно: нет, и нет, и… возможно.

— Дай мне разобраться. — Он видел, что она удивлена. — Ты наконец поддаешься мне, я еще не старая, на твой взгляд, Рианнон, возможно, влюблена?

Что-то такое было в Энид, что всегда вызывало у него желание улыбнуться.

— Нет, увы, и да, действительно, и, возможно, она влюблена, но молодые всегда влюблены.

— А те из нас, кто не молод? Сейнион, поцелуй меня, пожалуйста. Прошло уже больше года.

Он и правда секунду поколебался, по тем же старым причинам, но затем встал и подошел к сидящей женщине и поцеловал ее прямо в губы. И когда она подняла голову, он, несмотря на непритворную усталость, почувствовал биение своего сердца и быстрый прилив желания. Он отступил назад. Увидел озорное выражение ее лица за секунду до того, как она протянула руку и прикоснулась к его мужскому естеству под одеждой.

Он ахнул, услышал ее смех, и она убрала руку.

— Всего лишь проверяю, Сейнион. Не бойся меня. Что бы ты ни говорил по доброте, наступит ночь, когда я уже не смогу взволновать тебя. В одно из таких посещений…

— В эту ночь я умру, — сказал он, и он говорил серьезно.

Она перестала смеяться и сделала знак солнечного диска, отводя беду.

Или попыталась это сделать. Они услышали во дворе крик. Быстро обернувшись, Сейнион увидел в окне огненную дугу брошенной горящей головни.

Потом он увидел всадников во дворе фермы, и раздались крики.

Алун думал о том, что уже видел таким брата, пусть и не совсем таким. Дей был беспокойным, раздражительным и испуганным. Гриффит, занимавший левую сторону недостаточно широкой кровати, совершил ошибку, пожаловавшись, что Дей бродит в темноте, и получил в ответ сокрушительный поток брани.

— Это несправедливо, — заметил Алун.

Дей резко обернулся к нему, и Алун, лежа на середине кровати (он вытащил короткую соломинку), посмотрел на напряженную, застывшую фигуру брата в темноте.

— Ложись в постель, поспи немного. Она будет здесь и утром.

— О чем это ты говоришь? — осведомился Дей.

Гриффит опрометчиво фыркнул от смеха. Дей шагнул к нему. Алун даже подумал, что брат сейчас ударит их кузена. Этот гнев — вот чем этот раз отличался от прошлых, когда Дей увлекался девушкой. Гнев и страх.

— Неважно, — быстро произнес Алун. — Послушай, если не можешь спать, то в зале наверняка играют в кости. Только не бери с собой все деньги и не пей слишком много.

— Почему ты мне указываешь, что я должен делать?

— Чтобы мы могли немного отдохнуть, — мягко ответил Алун. — Ступай с богом. Выиграй что-нибудь.

Дей поколебался, напряженный силуэт в другом конце комнаты. Затем, бросив еще одно проклятие, он рывком распахнул дверь и вышел.

— Подожди, — тихо сказал Алун Гриффиту. Они ждали, лежа рядом на кровати.

Дверь снова распахнулась.

Дей вернулся в комнату, прошел к своему мешку, схватил кошелек и снова вышел.

— Теперь, — сказал Алун, — можешь назвать его идиотом.

— Он идиот, — произнес Гриффит с чувством и повернулся на бок.

Алан повернулся на другой бок, с твердым намерением уснуть. Но ему это не удалось. Стук в дверь и женский голос из коридора послышались всего через несколько секунд.

По выражению лица Хельды и по быстрым взглядам, которые она бросала на Рианнон, было очевидно, что она встревожена. Их юная кузина бросилась на постель, как только они вчетвером вернулись из зала в ее комнату. Она лежала там, все еще в зеленом платье с поясом, освещенная расточительно большим количеством свечей. Теперь, когда Мередд навсегда переехала к дочерям Джада, Рианнон потребовала соседнюю комнату для других трех женщин. Она выглядела, сказать по правде, действительно больной: ее лихорадило, глаза ярко блестели.

Не обменявшись ни словом, три женщины решили ее развеселить и поэтому не возразили в ответ на ее тут же высказанное требование зажечь огни, как и на следующее пожелание.

Рания обладала самым чистым голосом, в церкви и в пиршественном зале, а Эйрин — самой хорошей памятью. Они вместе вышли в другую комнату, пошептались, а потом вернулись через соединяющую комнаты дверь. Эйрин улыбалась, Рания прикусила губу, как делала всегда перед тем, как петь.

— У меня не слишком хорошо получится, — сказала она. — Мы ведь всего один раз ее слышали.

— Знаю, — ответила Рианнон непривычно мягко, ее голос противоречил ее взгляду. — Но попытайся.

У них не было здесь арфы. Рания пела без аккомпанемента. Правда, пела она хорошо, женский голос в тихой (слишком ярко освещенной) комнате поздней ночью придавал песне другое звучание по сравнению с той же песней, исполненной в зале на закате солнца, когда ее пел для них младший сын Оуина ап Глинна:

Залы Арберта нынешней ночью темны,

В небесах ни одной мы не видим луны,

Я спою вам и после умолкну.

Ночь — неведомый знак,

Ночь — с мечом тайный враг,

Звери бродят и в поле, и в чаще.

Светят звезды над волком, и над совой,

И над прочей всякою тварью живой.

Только спят в безопасности люди

Залы Арберта нынешней ночью темны,

В небесах ни одной мы не видим луны,

Я спою вам и после умолкну

Звезда — долгожданной надежды полна,

Ночью сон пробуждает желанья от сна,

Ночь — ловушка для тайных желаний.

Звезды видят счастливых влюбленных в ночи,

Эхо вздохов во тьме до рассвета звучит,

Ведь не все этой ночью уснули.

Вот загадка таинственных темных часов,

Что с людьми пребывала с начала веков,

И поэтому можем сказать мы:

Это необходимо, как ночи уход,

Это необходимо, как ночь, что грядет,

В этом богом клянусь всемогущим.

Залы Арберта нынешней ночью темны,

В небесах ни одной мы не видим луны,

Я вам спел и теперь умолкаю

Рания застенчиво опустила глаза, закончив петь. Сияющая Эйрин захлопала в ладоши. Хельда, самая старшая из трех, сидела молча, с отрешенным выражением лица. Рианнон через секунду сказала:

— Богом клянусь всемогущим.

Было неясно, повторяет ли она слова песни, или говорит от души… или правда и то и другое. Они смотрели на нее.

— Что со мной происходит? — спросила Рианнон тоненьким голоском.

Две другие девушки повернулись к Хельде, которая уже была замужем и овдовела. Она мягко ответила:

— Тебе нужен мужчина, и это желание тебя сжигает. Это пройдет, дорогая. Правда, это проходит.

— Ты так думаешь? — спросила Рианнон.

И никто из них не мог сравнить этот голос с тем, который обычно отдавал распоряжения им всем — им троим, ее сестрам, всем молодым женщинам в доме и родственникам, — как ее отец отдавал приказы своим воинам.

Это могло быть забавным, это должно было быть забавным, но перемена слишком глубоко ранила, и девушка казалась совсем больной.

— Я принесу тебе вина. — Эйрин встала. Рианнон покачала головой. Ее зеленая шапочка соскользнула.

— Мне не нужно вина.

— Нет, нужно, — возразила Хельда. — Иди, Эйрин.

— Нет, — снова сказала девушка на кровати. — Это не то, что мне нужно.

— Ты не можешь получить то, что тебе нужно, — с насмешкой в голосе сказала Хельда, подходя к кровати. — Эйрин, у меня есть лучшая идея. Иди на кухню, и пускай они приготовят отвар, тот, который мы пьем, когда не можем уснуть. Мы все его выпьем. — Она улыбнулась трем другим женщинам, на десять лет моложе ее. — Слишком много мужчин ночует сегодня в доме.

— Уже слишком поздно? Мы не могли бы позвать его сюда?

— Кого? Певца? — Хельда вздернула брови. Рианнон кивнула, умоляюще глядя на нее. Это было поразительно. Она умоляла, а не приказывала.

Хельда обдумала это. Ей самой ничуть не хотелось спать.

— Не одного, — наконец ответила она. — Вместе с его братом и другим кадирцем.

— Но мне не нужны двое других, — возразила Рианнон, на мгновение становясь самой собой.

— Ты не можешь получить то, что тебе нужно, — снова повторила Хельда.

Рания взяла свечу и пошла за отваром; Эйрин, как более смелую, отправили за тремя мужчинами. Рианнон села на кровати, приложила тыльную сторону ладоней к щекам, потом встала, подошла к окну и открыла его — вопреки всем разумным советам, — чтобы ветерок охладил ее хотя бы чуть-чуть.

— Я нормально выгляжу? — спросила она.

— Это не имеет значения, — ответила Хельда возмутительно спокойно.

— У меня кружится голова.

— Я знаю.

— Я никогда так себя не чувствовала.

— Знаю, — сказала Хельда. — Это пройдет.

— Они скоро придут?

Алун поспешно оделся и пошел искать Дея в пиршественный зал, оставив Гриффита в коридоре вместе с девушкой и свечой. Оба они ничуть не возражали. Они могли бы пойти в женские комнаты за углом и подождать там, но они, казалось, не собирались этого делать.

Он нес арфу в кожаном чехле. Женщина особенно подчеркнула, что дочь Брина ап Хиула хочет видеть певца. Девушка с каштановыми волосами, которая сказала ему это у двери до того, как Гриффит вылез из постели, улыбалась, глаза ее отражали пламя свечи, которую она держала в руке.

Поэтому Алун пошел искать Дея. Нашел его за игрой в кости у стола вместе с двумя их товарищами и тремя людьми an Хиула. Он почувствовал облегчение, увидев, что перед Деем уже лежит кучка монет. Его старший брат хорошо играл в кости, решительно делал ставки и считал и умел быстрым движением кисти бросить кости — любые кости — так, чтобы они падали на короткую сторону чаще, чем можно было ожидать. Если он выигрывает, как обычно, это означает, что он все-таки не слишком выбит из колеи.

Возможно. Один из игроков заметил Алуна в дверях и толкнул Дея. Брат поднял глаза, и Алун поманил его к себе. Дей поколебался, потом увидел арфу. Он встал и пошел через комнату. В ней было темно, только на столах горело две лампы, где мужчины не спали и играли. Большинство тех, кто ночевал тут же, уже спали на лежанках вдоль стен, между ними устроились собаки.

— В чем дело? — спросил Дей. Его голос звучал резко.

Алун старался говорить весело.

— Жаль тебе мешать выигрывать деньги у арбертян, но нас пригласили к леди Рианнон.

— Что?

— Я бы не стал такое выдумывать.

Дей замер. Алун видел это даже в полутьме.

— Нас? Нас всех?

— Всех троих. — Он поколебался. И сказал правду — лучше здесь, чем там: — Она, э, просила взять арфу, как я понял.

— Кто это сказал?

— Девушка, которая за нами пришла.

Короткое молчание. Кто-то громко рассмеялся за столом игроков. Кто-то выругался, один из спящих у стены.

— О, Джад. О, святой Джад. Алун, зачем ты спел эту песню? — спросил Дей почти шепотом.

— Что? — Алун был искренне огорошен.

— Если бы ты не… — Дей закрыл глаза. — Я полагаю, ты не мог ответить, что хочешь спать и тебе не хочется вставать с постели?

Алун прочистил горло.

— Мог. — Этот ответ дался ему с трудом. Дей покачал головой. Снова открыл глаза.

— Нет, ты уже встал с постели, держишь в руках арфу. Та девушка тебя видела. — Тут он еле слышно выругался. Ругательство больше напоминало молитву, чем проклятие, и было адресовано не Алуну, а вообще никому.

Дей поднял обе руки и положил кулаки на плечи Алуна, как иногда делал. Поднял их и опустил, нечто среднее между ударом и объятием. Подержал их там мгновение, затем убрал руки.

— Ты иди, — сказал он. — Я думаю, что не справлюсь с этим. Выйду на воздух.

— Дей?

— Иди, — повторил его брат, почти теряя самообладание. И отвернулся.

Алун смотрел, как он пересек комнату, отодвинул засов тяжелой наружной двери дома Брина ап Хуила, открыл створку и вышел один в ночь.

Какой-то человек встал из-за игорного стола и закрыл за ним дверь на засов. Алун увидел, как один парень из их собственного отряда посмотрел на него; он махнул рукой, и их друг спрятал кошелек Дея и его выигрыш. Алун отвернулся.

И в ту же секунду услышал тревожный, отчаянный крик старшего брата во дворе. Сигнал тревоги, последнее слово, которое прозвучало.

Затем копыта коней забарабанили по твердой земле, раздались воинственные крики эрлингов, вспыхнул огонь, и ночь взорвалась.

Глава 3

Она любопытная и слишком смелая. Всегда была такой, с первого момента своего пробуждения под холмом. Постоянно интересуется другим миром, меньше боится, чем другие, хотя присутствие железа может так же легко высосать из нее все силы, как из всех остальных.

Сегодня ночью в доме на северной опушке леса больше смертных, чем когда-либо раньше; их ауру невозможно не почувствовать. Нет лун, отбрасывающих тень: она вышла посмотреть. По пути прошла мимо зеленого спруога, разозлилась на него, чтобы заставить его прекратить болтовню. Она знала, что он сейчас пойдет и расскажет царице, где она. Неважно, говорит она себе. Им смотреть не запрещено.

Стадо в загоне встревожено. Это первое, что она чувствует. Огни в доме почти все уже погасли и горят только в одном, нет в двух окнах спален и в большом зале за тяжелыми дверьми. Железо на дверях. Смертные спят по ночам, полные страха.

Она чувствует удары копыт о землю к западу отсюда.

И сама пугается раньше, чем видит их. Прискакавшие на лошадях смертные прыгают через забор или проламывают его и попадают во двор дома. Брошены факелы, и выхвачено железо, и оно повсюду, острое, как смерть, тяжелое, как смерть. Она не за этим пришла и чуть не убежала, чтобы рассказать царице и остальным. Но осталась, высоко наверху, не видимая никем искорка в темной листве деревьев.

Более и менее яркие ауры по всему двору фермы. Двери распахиваются, люди выбегают из дома, из овина в темноту, сжимая в руках железо. Много шума, криков, но она умеет отчасти поставить заслон звукам: смертные всегда слишком шумят. Сейчас они дерутся. Возникает ощущение жара, кружится голова, во дворе пахнет кровью. Она чувствует, как ее волосы меняют цвет. Она и раньше такое видела, но не здесь. Воспоминания, далекие, пытаются пробиться к ней в сейчас.

Она чувствует себя больной, истаявшей из-за железа внизу. Прижимается к березе, и дерево дает силу. Продолжает смотреть, уставшая и дрожащая, ей страшно. Нет лун, снова говорит она себе, ее тень или проблеск никто не увидит, если только не найдется смертный, знающий о существовании ее мира.

Она смотрит, как черный конь поднимается на дыбы, бьет копытами бегущего человека, видит, как тот падает. Огонь, одно из отдельных строений уже пылает. Смятение в темноте и мечущиеся фигурки смертных. Дым. Слишком много крови, слишком много железа.

Потом ей в голову приходит другая мысль. И при этой мысли, быстрой и яркой, как светлячок над водой, она ощущает спазм, дрожь возбуждения, похожую на желание, между лопатками, там, где у них всех когда-то были крылья. Она снова дрожит, но уже иначе. Всматривается пристальнее в живых и мертвых среди хаоса во дворе фермы внизу. Да. Да.

Она знает, кто погиб первым. Она умеет это видеть.

Он лежит лицом вниз на изрытой, истоптанной земле. Первый мертвец в безлунную ночь. Он может принадлежать им, если она будет действовать достаточно быстро. Ей необходимо действовать быстро, его душа уже бледнеет, прямо у нее на глазах, она почти исчезла. Так давно к ним не приходил смертный в расцвете лет.

Однако это значит, что придется войти во двор. Там повсюду железо. Кони бьют копытами, почуяв ее, боятся.

Нет лун. Единственное время, когда это можно сделать. Ее не могут заметить. Она повторяет это себе еще раз.

Ни у кого из них больше нет крыльев, никто не умеет летать. Она отпускает дерево, разжимая один за другим пальцы, и идет вперед и вниз. Видит по дороге человека. Он бежит вверх по склону, тяжело дыша. Он так и не узнает, что она здесь, проскользнувшая мимо тень полумира.

* * *

Он должен добраться до своего меча. Дей предупредил их криком, потом крикнул еще раз. Мужчины вскакивали с лежанок, с ревом хватали оружие. Двойные двери распахнулись настежь, и первые из их людей выскочили в ночь. Алун услышал крики эрлингов, ответные крики воинов Брина, увидел своих кадирцев, выбежавших наружу. Но его собственная комната и его меч находились в другом конце коридора, в другом конце. Это ужасно, совсем в другом конце.

Алун бросился бежать со всех ног, с сильно бьющимся сердцем, голос брата звенел у него в ушах, сердце стиснул кулак страха.

Когда он добрался до спальни, Гриффит, которому звуки битвы были так же знакомы, как им всем, уже был готов. Он шагнул вперед, сунул Алуну его клинок молча. Алун бросил арфу, там где стоял; выхватил из ножен меч, бросил и ножны тоже, нахлобучил на голову шлем.

Женщина, которая была с Гриффитом, не молчала и была в ужасе.

— Милостивый Джад! У наших комнат нет охраны. Пошли! Скорее!

Алун и Гриффит переглянулись. Сказать было нечего. Сердце готово разорваться. Они побежали в противоположном направлении, еще дальше по тому же темному коридору; рядом бежала девушка с каштановыми волосами, почему-то держа за руку Алуна, свеча где-то упала. Потом они свернули, скользя на повороте, и по дальнему крылу побежали к женским комнатам.

Прочь от двойных дверей, от сражения во дворе фермы. От Дея.

Девушка, тяжело дыша, указала рукой на дверь. Они ворвались внутрь. Вскрикнула женщина, потом увидела, что это они. Прикрыла рот тыльной стороной ладони, пятясь к столу. Алун быстро окинул взглядом комнату, держа обнаженный меч. Три женщины, одна из них дочь Брина. Две комнаты, соединенные дверью. Он прошел прямо к выходящему на восток окну, которое почему-то оказалось открытым. Протянул руки, чтобы закрыть ставни и заложить их деревянным брусом.

Молот эрлинга разнес в щепки дерево, разбил подоконник и чуть не сломал протянутую руку Алуна, словно лучинку. Закричала женщина. Алун ткнул мечом в разбитое окно, ничего не видя в темноте. Услышал стон боли. Кто-то издал громкий предостерегающий крик; он с силой повернул меч и дернул его назад. Над окном нависли копыта коня, ударили в уже разбитую оконную раму, и она провалилась внутрь, — а затем какой-то человек влетел через окно прямо в комнату.

Гриффит бросился к нему с проклятием, но его выпад отразил круглый щит, и юноша едва увернулся от последовавшего удара топором.

Женщины попятились назад, с криками Алун встал рядом с кузеном, но ему тут же пришлось резко обернуться назад, так как второй мужчина в ревом ввалился в окно с молотом в руке. Они вычислили, где находятся женщины. Эрлинги. Здесь. Кошмар в безлунную ночь; в ночь, созданную для нападения.

Но что они делают так далеко от моря? Почему здесь? Это невозможно было объяснить. Сюда их дружины обычно не добирались.

Алун обрушил меч на второго нападавшего, но его удар был отбит с сокрушительной силой. Отлетевшие щепки поранили его до крови, и эрлинга тоже. Алун отступил назад, заслоняя женщин. Услышал звон оружия, топот сапог у себя за спиной, а затем слова, которые так жаждал услышать.

— Бросайте оружие! Вас двое, нас пятеро и сейчас будет больше.

Алун бросил взгляд назад, увидел одного из командиров Брина, мужчину, почти такого же могучего, как эрлинги. «Слава Джаду за его милосердие!» — подумал он. Командир говорил на языке англсинов, но медленно. Этот язык ближе к языку эрлингов, они должны понять.

— Возможно, за вас дадут выкуп, — продолжал воин Брина, — если кому-то нужны. Если тронете женщин, умрете лютой смертью сегодня ночью и будете желать смерти еще до того, как она придет.

Позже Алун решил, что эти слова были ошибкой.

Потому что, услышав их, первый эрлинг мгновенно, с быстротой кота, проскользнул по полной людей комнате, схватил Рианнон мер Брин и выдернул ее из кучки других женщин. Это именно она криком предупредила Алуна и заставила его отскочить от окна. Эрлинг держал ее перед собой, как щит, заломив ей руку за спину и прижав лезвие топора к ее горлу. Алун хотел выругаться, но у него перехватило дыхание.

Одна из женщин упала на колени. Теперь в комнате толпилось множество людей, пахло потом и кровью, грязью и глиной со двора. Они слышали снаружи звуки боя, собаки захлебывались лаем, скот мычал и метался по загону. Кто-то закричал, затем крик оборвался.

— Выкуп, говоришь? — прорычал эрлинг. У него была светлая борода, он носил доспехи. Глаза сверкали из-под железного шлема с длинным щитком для носа. — Нет. Не так. Вы сейчас бросите оружие. Или я отрежу ей грудь. Хотите посмотреть? Не знаю, кто она, но одежда красивая. Резать?

Командир Брина шагнул вперед.

— Я сказал, брось оружие!

Тишина, напряженная, как натянутая тетива. У Алуна пересохло во рту, словно в нем было полно пепла. Дей во дворе. Дей во дворе. Он все время был там один.

— Пускай он это сделает, — сказала Рианнон, дочь Брина ап Хиула. — Пускай он это сделает, а потом убейте его за меня.

— Нет! Послушай меня, — быстро вмешался Алун. — Здесь больше пятидесяти воинов. Не может быть, чтобы столько людей участвовало в вашем набеге. Ваш ярл совершил ошибку. Вы проиграете. Послушай! Тебе некуда идти. Решай свою судьбу здесь.

— Я ее решу, когда мы сядем на корабль, — прохрипел тот. — Ингавин ждет своих воинов.

— А его воины убивают женщин?

— Сингаэльских шлюх — убивают.

У одного из стоящих за спиной Алуна вырвался сдавленный звук. Рианнон стояла с заведенной за спину рукой, лезвие топора дрожало у ее горла. Алун видел страх в ее глазах, но в ее словах не слышалось страха.

— Так умри за эту сингаэльскую шлюху. Убей его, Шон! Сделай это!

Топор, схваченный у самого лезвия, шевельнулся. На зеленом платье с высоким воротом появился надрез, у ключицы выступила кровь.

— Милостивый Джад! — простонала стоящая на коленях женщина.

Мгновение никто не двигался, никто не дышал. А затем второй эрлинг, тот, что влез в окно, с грохотом бросил свой щит.

— Брось ее, Свен. Мне уже приходилось бывать у них в плену.

— Будь женщиной для сингаэлей, если хочешь! — огрызнулся человек по имени Свен. — Ингавин ждет меня! Бросайте оружие, или я разрублю ее на куски!

Алун, глядя в его светлые, дикие глаза, слыша безумие боя в голосе, медленно положил свой меч.

По телу девушки текла кровь. Он увидел, как она смотрит на него. Он думал о Дее, оставшемся снаружи, о том предостерегающем крике перед тем, как застучали копыта и появился огонь. Совсем без оружия. Сердце его рыдало, ему хотелось убивать, и он пытался найти в себе силы для молитвы.

— Делай, как я, — сказал он Гриффиту, не поворачивая головы.

— Не надо! — шепотом, но очень ясно произнесла Рианнон.

Гриффит посмотрел на нее, на Алуна, а потом бросил свой клинок.

— Он ее убьет, — сказал Алун стоящим сзади людям, не оборачиваясь. Он не отрывал глаз от девушки. — Пусть покончат с его товарищами во дворе, а потом мы разберемся с этими двумя. Им отсюда некуда идти, для них нет места на земле Джада.

— Тогда он ее действительно убьет, — сказал человек по имени Шон и шагнул вперед, не выпуская меча. Смерть была в его голосе и застарелая ярость.

Топор снова шевельнулся, на зеленой ткани появилась еще одна прореха, вторая яркая полоска крови на белой коже. Одна из женщин всхлипнула. Не та, которую захватили, хотя Рианнон теперь прикусила губу.

Они стояли так целое мгновение. Такое же долгое, как то, которое предшествовало сотворению мира Джадом. Затем взлетел молот.

Желтобородый эрлинг носил на голове железный шлем, иначе его голова от этого удара смялась бы, как спелый фрукт. Все равно звук удара в переполненной комнате на таком близком расстоянии получился тошнотворным. Мужчина обмяк, словно кукла, набитая соломой: он умер еще до того, как его тело ударилось о землю. Топор упал, не причинив вреда.

Алуну показалось, что никто в комнате еще несколько секунд не дышал. Это след смерти, подумал он. Слишком много людей. Здесь, в комнате. Такие вещи должны происходить… под открытым небом или под парусом корабля.

Женщина, в покоях которой все произошло, стояла на месте, не двигалась. Летящий молот просвистел так близко, что задел ее волосы. Теперь руки у нее были опущены, и никто не держал у ее горла топор. Алун видел две струйки крови на ее платье, раны на шее и у ключицы. Он увидел, как она медленно вдохнула воздух. Ее руки дрожали. Больше никаких признаков. Смерть прикоснулась к ней и отвернулась. Можно и задрожать чуть-чуть.

Он повернулся к эрлингу, который метнул молот. Рыжеватая борода с проседью; длинные волосы выбились из-под шлема. Не молодой человек. Его бросок, если бы он хоть чуть-чуть отклонился от цели, убил бы дочь Брина, размозжив ей череп. Этот человек оглядел их всех, потом вытянул пустые руки.

— Все мужчины — глупцы, — произнес он на языке англсинов. Они могли его понять. — Боги дали нам мало мудрости, одним меньше, чем другим. Этот человек, Свен, разозлил меня, должен признаться. Мы все уйдем к нашим богам, так или иначе. Незачем спешить туда. Он убил бы девушку и погубил бы нас обоих. Глупо. За меня вам не дадут большого выкупа, но все равно сдаюсь вам обоим и этой леди. — Он перевел взгляд с Алуна на Шона, стоящего у него за спиной, затем на Рианнон мер Брин.

— Убить его, госпожа? — мрачно спросил Шон. В его голосе слышалось желание это сделать.

— Да, — сказала женщина с каштановыми волосами, все еще стоящая на коленях. Другую, как заметил Алун, только что стошнило в дальнем конце комнаты.

— Нет, — возразила Рианнон. Ее лицо было смертельно бледным. Она так и не шевельнулась. — Он сдался. Спас мне жизнь.

— А что бы, по-твоему, он сделал, если бы их здесь было больше? — хриплым голосом спросил Шон. — Или если бы нас сегодня оказалось в этом доме меньше, помилуй Джад? Ты думаешь, что до сих пор оставалась бы одетой и на ногах? — У Алуна только что промелькнула та же мысль.

Они говорили на языке сингаэлей. Эрлинг перевел взгляд с одного на другого, затем рассмеялся и заговорил на их собственном языке, с сильным акцентом. Он уже совершал набеги на эти места; он сказал им об этом. Он уже не молод.

— Ее бы забрал себе Миккель, и только он виноват в том, что мы ушли так далеко от кораблей. Или его брат, что было бы еще хуже. Они сорвали бы с нее одежду и взяли на глазах у всех нас, как я полагаю. — Он взглянул на Алуна. — Потом они изобрели бы какой-нибудь жестокий способ убить ее.

— Почему? Почему так? Она же… просто женщина. — Алуну необходимо было уйти из этой комнаты, но также необходимо было понять. А в глубине души он боялся идти туда. Весь мир, вся его жизнь могут навсегда измениться, когда он выйдет наружу. А пока он здесь, в этой комнате…

— Это дом Брина ап Хиула, — ответил эрлинг. — Так нам сказал наш проводник.

— И что? — спросил Алун. У них был проводник. Он это запомнил. И знал, что арбертяне тоже запомнят.

Он видел, как осторожно дышит Рианнон. Не глядя ни на кого. Она так и не вскрикнула, подумал он, кроме того раза, когда конь разбил окно.

Эрлинг снял свой железный шлем. Его рыжие волосы приклеились к черепу, падали прямыми прядями на плечи. Лицо покрыто шрамами, нос сломан.

— Миккель Рагнарсон вместе с братом привел нас сюда. С единственной целью, хоть я и пытался его отговорить от имени тех из нас, кто приплыл сюда за добычей. Он — сын Рагнара Сигурсона и внук Сигура, которого мы звали Вольганом. Это месть.

— О, Джад! — воскликнул Шон. — О, Джад и все великомученики! Брин вышел из дома, когда они налетели! Бежим!

В этот момент Алун уже подобрал свой меч, повернулся, протиснулся мимо остальных и помчался со всех ног по коридору к двойным дверям. Отчаянный крик Шона донесся до него сзади.

А он пока еще никого не убил, пришло ему в голову. Потребность убивать нарастала в нем вместе с ужасом.

Ужас улетучился, как дым на ветру, как только Алун выбежал за дверь и увидел то, что предстало его глазам. Эта картина оставила за собой нечто вроде пустоты: пространство, ничем не заполненное. Собственно говоря, он был совершенно уверен, с того момента, как услышал первый крик Дея… Но есть знание… и знание.

Схватка закончилась. Эрлингов было слишком мало, чтобы справиться с находящимся здесь отрядом Брина и кадирцами. Этот налет явно планировался как нападение на удаленный хутор, на большой, специально выбранный дом, но все равно он затевался с целью убить Брина ап Хиула, а не как стычка с его отборными воинами. Кто-то совершил ошибку, или ему крупно не повезло. Алун сказал это самому себе, про себя. Еще до того, как выбежал во двор и увидел тело, лежащее недалеко от распахнутой двери. Совсем недалеко.

Он остановился. Другие бежали мимо него. Они походили на странно далекие, смутные, какие-то размытые тени. Принц стоял совершенно неподвижно, потом с усилием, потребовавшим от него ужасного напряжения, словно его тело стало неподъемным, снова двинулся вперед.

У Дея не было никакого оружия, кроме ножа за поясом, когда он вышел из дома, но теперь у него в руке был зажат меч эрлинга. Он лежал вниз лицом на истоптанной траве, в грязи, рядом с мертвым всадником. Алун подошел к тому месту, где он лежал, встал на колени в грязь и положил свой меч. Снял шлем и положил его на землю, а затем, помедлив еще секунду, перевернул брата и посмотрел на него.

«Недешево он продал жизнь» — пелось в «Плаче по Сейситу». В песне, которую пели все скальды в то или иное время в залах трех провинций в те зимние ночи, когда люди тоскуют по пробуждению весны, а души и кровь молодых загораются при мысли о великих подвигах.

Удар топора, убивший Дея, был нанесен сзади и сверху, всадником. Алун видел это при свете факелов, которые теперь горели во дворе. Его кровь и душа не загорелись. Он держал на руках искалеченное тело того, кого так сильно любил. Душа его была… в другом месте. Теперь он должен помолиться, подумал Алун, произнести знакомые, нужные слова. Он не смог их даже вспомнить. Он чувствовал себя странно, его словно придавило горе, и хотелось плакать.

Но еще не время. Еще не все кончено. Он все еще слышал крики. Во дворе, невдалеке, еще находился вооруженный эрлинг. Он стоял в полукольце из воинов-арбертян и спутников самого Алуна, прижавшись спиной к двери одной из построек и приставив меч к шее почти обнаженного человека.

Алун увидел, что пленником был Брин ап Хиул и его держали — по немыслимой иронии — точно так же, как несколько минут назад его дочь.

Священники в храмах учили (и священные тексты, для тех, кто умел читать), что Джад, бог Солнца, ведет по ночам битву под миром за своих детей, что он не такой жестокий и непостоянный, как боги язычников, забавляющиеся смертными людьми.

Сегодня так не подумаешь.

Кони без всадников, носящиеся по двору среди трупов; слуги, гоняющиеся за ними, пытающиеся ухватить поводья. Крики раненых. Кажется, пожар потушили всюду, кроме одного сарая, догорающего в противоположном конце двора, возле него гореть было больше нечему.

Более пятидесяти воинов ночевало здесь сегодня, с оружием и доспехами. Северяне не могли этого знать или ожидать. Им не повезло.

Эрлинги убежали, или были взяты в плен, или убиты. Кроме одного, который сейчас держал Брина, и ему некуда было бежать. Алун не знал, что ему надо делать, но он намеревался что-нибудь сделать.

«Ты иди. Не думаю, что я с этим справлюсь». Не тот голос, не тот брат, которого он знал всю свою жизнь. И в качестве последнего слова — приказ, вырвавшийся у него: «Иди!»

В самом конце он отослал Алуна прочь. Как этот миг мог стать их последним общим мигом в господнем мире? В той жизни, которую Алун прожил вместе с братом с самого своего рождения?

Алун осторожно опустил голову Дея, поднялся с грязной земли и зашагал по направлению к освещенному факелами полукругу людей. Кто-то что-то говорил: он еще находился слишком далеко, чтобы услышать. Увидел, что Шон, Гриффит и другие уже там, двое из них держали большого рыжебородого эрлинга. Он посмотрел на кузена, потом отвел глаза: Гриффит видел, как он стоял на коленях возле Дея, так что он знал. Он опирался на меч, воткнутый клинком в землю, и похоже было, что ему тоже хочется опуститься на эту темную, истоптанную траву. Они росли вместе, все трое, с самого детства. Оно не так уж далеко ушло.

Рианнон мер Брин тоже находилась во дворе, рядом с матерью, которая стояла прямо, как мраморная колонна с Родиаса, недалеко от полукруга мужчин, и смотрела на своего плененного мужа сквозь дым и языки пламени.

Он увидел младшего сына Оуина — теперь единственного сына Оуина, горе в мире Джада, — который слишком быстро шел к остальным с мечом в руке, и понял, что в нем происходит. Горе может действовать как яд. Сейнион быстро двинулся вперед наискосок, чтобы перехватить его. Необходимая жизнь все еще лежала на чаше весов. Было слишком темно, чтобы видеть выражения лиц, но иногда можно прочесть намерения человека по тому, как он двигается. Вокруг них во дворе была смерть, и смерть была в том, как сын правителя сингаэлей шел вперед.

Сейнион пустился почти бегом, окликнул его по имени. Алун продолжал идти. Сейниону пришлось догнать его, положить ладонь на руку молодого человека, и в награду за свои усилия он получил в ответ взгляд, обдавший его холодом.

— Помни, кто ты такой! — резко произнес священник намеренно холодным тоном. — И что здесь произошло.

— Я знаю, что здесь произошло, — ответил мальчик. Он все еще был отчасти мальчиком, хотя с сегодняшней ночи — наследником отца. И от этого события могут разойтись круги. Дети королей имеют большое значение в мире Джада.

— Еще ничего не кончилось. Жди и молись. Этот человек с мечом — внук Вольгана.

— Я так и думал, — ответил Алун аб Оуин мрачным голосом, который сам по себе был горем для священника. — Мы еще в доме узнали, что он — их предводитель. — Он сделал вдох. — Я убью его.

Есть слова, которые полагается произнести в ответ на это по правилам религии, и Сейнион их знал, он даже сам написал некоторые из них. Но слова, которые прошептал в ответ верховный священнослужитель сингаэлей, оплот и символ веры своего народа, среди оранжевого мерцания факелов и черного дыма, были:

— Еще не время, мой дорогой. Ты пока не можешь его убить. Скоро, надеюсь.

Алун взглянул на него, на секунду застыл, потом кивнул головой один раз. Они прошли вместе вперед, к полукругу мужчин, и успели как раз вовремя, чтобы увидеть то, что там случилось.

* * *

Отобранный меч первым обрушился на упавшего налетчика, но топор второго эрлинга сзади и сверху убил сингаэля. Она затаилась у забора, дожидаясь, когда от этих погибших отойдут вооруженные железом живые — тот, который опустился на колени рядом с одним из них, встал и зашагал прочь. Теперь можно подойти, поспешно, чтобы не дать страху одолеть себя, и забрать душу мертвого для царицы.

Безлунная ночь. Только в безлунную ночь.

Когда-то было иначе, легче, но когда-то они также могли летать. Она кладет ладони на тело и произносит слова, которым их всех учили, произносит их впервые, и — да, вот! — видит, как его душа поднимается из крови, от земли на ее зов.

Душа парит, поворачивается, плывет под случайным дуновением ветерка. Дитя полумира, фея приходит в бурный восторг, волнуется, ее волосы меняют цвет, снова и снова, тело трепещет от возбуждения, даже среди ужаса из-за подкованных копыт и присутствия железа, которое делает ее слабой и даже может убить.

Она наблюдает, как душа, которую она взяла для своей повелительницы, всплывает над распростертым телом убитого смертного, как в нерешительности поворачивается, бесплотная, не вполне принадлежащая еще ее миру, но это все впереди, все впереди. Она не ожидала, что ее охватит такое сильное желание. Но дух воина принадлежит не ей, а царице.

Полупрозрачное облачко снова совершает полный оборот в воздухе, поднимается выше, затем опять медленно опускается вниз, прикасается к земле, уже обретая форму. Оглядывается вокруг, видит — нет, еще не вполне видит, — а затем поворачивает на юг и удаляется. Его притягивает к лесу, словно к полузабытому дому.

Вскоре он явится перед ними всеми в лесу, новоявленный обитатель их мира, и царица увидит и полюбит его. А добывшая душу, когда присоединится к остальным под звездами, ощутит благосклонность царицы как награду за свой поступок, и радость коснется ее сердца, как серебристый лунный свет прикасается к озерам в ночи и зажигает их.

Сегодня нет лун. Дар, который ей достался, эта гибель смертного в темноте, да еще такого красивого.

Она оглядывается, не видит никого поблизости и уходит с этого двора, от железа и смертных, живых и мертвых, перепрыгивает через забор, идет вверх по склону. Она становится сильнее, оставляя позади мечи и доспехи, сама легкая, как светлячок. Останавливается у гребня холма, чтобы посмотреть назад, вниз. Она всегда смотрит, когда оказывается поблизости от них. Ее притягивает эта иная, смертная половина мира. Это случается среди фей, она не единственная. Об этом рассказывают истории.

Аура у тех, что внизу, для нее ярче факелов: гнев, горе, страх. Она находит все это, впитывает в себя, пытается отделить одно от другого и понять. Смотрит вниз с ветки той же березы, что и раньше, держась за нее, как и раньше. Двое очень крупных мужчин стоят в середине круга; один приставил железо к горлу другого, к тому, что выскочил из маленькой постройки и взревел, требуя оружие. Это ее испугало, кипящая ярость в его голосе. Но разбойник увидел его раньше, чем его собственные воины успели подбежать к нему, и прижал мечом к стене. Не убил. Сначала она не поняла почему, но теперь понимает. Или ей кажется, что понимает: другие подбегают и застывают, как скульптуры, подбегают следующие, собирается много людей, и теперь все стоят, как каменные, окружив светом факелов двух мужчин.

Один из двоих боится, но не тот, на которого она могла бы подумать. Она не очень-то хорошо понимает смертных. Они живут в другом мире.

Теперь стало тихо, бой окончен для всех, кроме этой группы, и еще есть кое-что, о чем те, внизу, не узнают. Она слушает. Ей всегда нравилось слушать и наблюдать.

* * *

— Поймите меня, — снова повторил эрлинг на своем языке. — Я убью его, если кто-нибудь пошевелится!

— Так сделай это! — огрызнулся Брин ап Хиул. Он стоял босиком в траве, и только серая нижняя туника прикрывала его большой живот и тяжелые бедра. Другой выглядел бы смешным, подумал Сейнион. Но не Брин, даже с приставленным к горлу мечом. Левая рука эрлинга плотно сжимала в кулаке его тунику, стянутую на спине.

— Мне нужен конь и клятва вашему богу, что мне позволят проехать к нашим ладьям. Клянитесь, не то он умрет! — Его голос был высоким, почти пронзительным.

— Один конь? Фу! Ты оставляешь здесь дюжину людей, которыми командовал! Ты оскверняешь землю своим дыханием! — Брин дрожал от ярости.

— Дюжину коней! Мне нужна дюжина коней! Или он умрет!

— Давай! — снова взревел Брин. — Никто не даст тебе такой клятвы! Никто не посмеет!

— Я его убью! — взвизгнул эрлинг. Сейнион видел, как у него трясутся руки. — Я — внук Сигура Вольгансона!

— Так сделай это! — завопил в ответ Брин. — Ты, кастрированный трус! Сделай это!

— Нет! — крикнул Сейнион. Он шагнул вперед в круг света. — Нет! Друг мой, помолчи во имя Джада. Тебе не дано разрешения покинуть нас!

— Сейнион! Не давай эту клятву! Не надо!

— Я ее дам. Ты нам необходим.

— Он этого не сделает. Он трус. Убей меня и умри вместе со мной, эрлинг! Отправляйся к своим богам. Твой дед уже воророл бы мне брюхо, как рыбе! Он бы меня прикончил! — В его голосе звучала раскаленная ярость, близкая к безумию. Он брызгал слюной.

— Ты убил его! — оскалился эрлинг.

— Я это сделал! Сделал! Я отрубил ему руки, вскрыл ему грудную клетку, ел его окровавленное сердце и смеялся! Так заруби меня сейчас, и пускай они сделают то же самое с тобой!

Сейнион закрыл глаза. Снова открыл.

— Этою нельзя допустить. Слушай меня, эрлинг! Я — верховный священнослужитель сингаэлей. Слушай меня! Я клянусь святым Джадом, богом Солнца…

— Нет! — взревел Брин. — Сейнион, я запрещаю…

— …что тебе не причинят вреда, когда ты отпустишь…

— Нет!

— …этого человека, и тебе позволят…

Маленькая дверца строения — это была пивоварня — с грохотом распахнулась, прямо за спиной двух мужчин. Эрлинг вскинулся, будто нервный конь, испуганно оглянулся через плечо, выругался.

И умер. Брин ап Хиул в тот момент, когда его враг полуобернулся, нанес сильный удар локтем назад и вверх в незащищенное лицо под носовым выступом шлема, разбив ему губы. Потом отпрыгнул в сторону, уходя от последовавшего выпада меча. Меч всего лишь оцарапал ему бок, не более того. Он быстро шагнул назад, повернулся…

— Держи!

Сейнион увидел летящий при свете факелов меч. Нечто прекрасное было в этом полете и нечто ужасное. Меч Алуна аб Оуина Брин поймал у рукояти. Сейнион увидел, как его старый друг улыбнулся, словно волк зимой, кадирскому мальчику, который бросил оружие. «Я ел его сердце».

Он этого не делал. Но мог сделать, таким он был в тот день. Сейнион помнил тот бой. То была схватка гигантов, они столкнулись на скользком от крови поле битвы у моря. В сражении ярость охватывала Брина, как охватывала эрлингов, верящих в Ингавина: безумие войны, пожирающее душу. «Если ты стал тем, с кем сражался, то кем ты был?» Неподходящая ночь для подобной мысли. Здесь, среди факелов, когда хорошие люди лежат мертвыми на холодной земле.

— Он дал клятву! — булькнул эрлинг, выплевывая зубы. Кровь текла из разбитых губ, все его лицо было в крови.

— Да проклянет тебя Джад, — ответил Брин. — Здесь погибли мои люди. И мои гости. Да сгниет твоя нечистая душа! — Он замахнулся, босой, полуголый. Кадирский клинок в его руке сверкнул. Эрлинг хотел парировать удар. Это был молодой мужчина в доспехах, крупный, мускулистый, в расцвете сил.

Был. Сокрушительный удар обрушился на него, словно лавина с горной вершины, прорвался сквозь запоздавший парирующий удар и так глубоко вонзился в шею между шлемом и нагрудной пластиной, что Брину пришлось потом упереться ногой в упавшего человека, чтобы выдернуть меч обратно.

Он отступил назад, медленно огляделся, играя мышцами шеи и плеч, медведь в кольце огней. Никто не шевельнулся. Не произнес ни слова. Брин тряхнул головой, словно для того, чтобы очистить ее, освободиться от ярости, прийти в себя. Он повернулся к двери пивоварни. Там стояла девушка, в тунике без пояса, с распущенными для постели черными волосами. Брин посмотрел на нее.

— Смелый поступок, — тихо произнес он. — Пусть все мужчины это знают.

Она прикусила нижнюю губу, дрожа. Сейнион старательно избегал смотреть туда, где стояла Энид рядом со старшей дочерью. Брин повернулся кругом. Сделал к нему один шаг. Потом второй. Остановился прямо против священника, широко расставив ноги на собственной земле.

— Я бы тебя никогда не простил, — сказал он через секунду.

Сейнион посмотрел ему в глаза.

— Ты должен был остаться в живых, чтобы меня не простить. Я сказал правду: тебе не дано разрешения уйти от нас. Ты все еще необходим.

Брин тяжело дышал, из его души не ушла бушевавшая в ней ярость, его широкая грудь вздымалась, не от усталости, но от силы его гнева. Он посмотрел на юного кадирца за спиной Сейниона. И взмахнул мечом.

— Благодарю тебя, — сказал он. — Ты действовал быстрее моих людей.

Сын Оуина ответил:

— Не стоит благодарности. По крайней мере, мой меч в крови, пусть им сражался другой. Я сегодня ночью ничего не сделал, только поиграл на арфе.

Брин секунду смотрел на него сверху вниз, с высоты своего огромного роста. Сейнион видел, что из его левого бока струится кровь, туника там была порвана; казалось, он этого не замечал. Брин отвел взгляд в темноту двора, на запад. Скот все еще мычал в своем загоне.

— Твой брат мертв?

Алун кивнул головой, неохотно.

— Позор моей жизни, — сказал Брин ап Хиул. — Он был гостем в моем доме.

Алун не ответил. Его дыхание, напротив, было поверхностным, стесненным. Сейнион подумал, что ему необходимо дать вина, срочно. Забвение на одну ночь. Молитва будет потом, утром, с появлением божьего света.

Брин нагнулся, вытер клинок с обеих сторон о черную траву и отдал его Алуну. Повернулся снова к пивоварне.

— Мне нужна одежда, — сказал он. — Вы все, мы займемся…

Он замолчал, увидев перед собой жену.

— Мы займемся мертвыми и сделаем, что сможем, для раненых в зале, — быстро произнесла Энид. — Тем из живых, кто так доблестно сражался, раздадут эль. — Она бросила взгляд через плечо. — Рианнон, пусть на кухне согреют воды и приготовят ткань для повязок. Принеси все мои травы и лекарства, ты знаешь, где они. Все женщины должны прийти в зал. — Она снова повернулась к мужу. — А ты, мой господин, будешь сегодня, и завтра, и на следующий день просить прощения у Кары. Вероятно, ты напугал эту юную девушку до смерти, больше любого эрлинга, когда она пришла сюда за элем для игроков в кости и обнаружила тебя спящим в пивоварне. Если захочешь провести летнюю ночь на воздухе, господин мой, впредь выбирай другое место, когда у нас гости.

Тут Сейнион полюбил ее еще сильнее, чем прежде.

И не он один. Брин наклонился и поцеловал жену в щеку.

— Мы слышим и повинуемся, моя госпожа, — ответил он.

— Из тебя течет кровь, как из жирного борова, пронзенного копьем, — сказала она. — Пусть тебя перевяжут.

— Можно мне сначала принять хоть сколько-нибудь пристойный вид, надеть штаны и сапоги? — спросил он. — Пожалуйста.

Кто-то рассмеялся, освобождаясь от напряжения.

Кто-то сделал очень быстрое движение.

Шон, с некоторым опозданием, вскрикнул. Но рыжебородый эрлинг уже вырвался из рук, державших его, и, выхватив щит у одного из воинов — не меч, — прорвался сквозь кольцо вокруг Брина и его жены.

Он повернулся к ним спиной, глядя вверх, в сторону юга, и поднял щит. Шон колебался, сбитый с толку. Сейнион резко повернулся кругом к склону, поросшему деревьями. Но ничего там не увидел в черноте ночи.

Затем услышал, как стрела ударила в поднятый щит.

— Вон он бежит! — произнес эрлинг на языке сингаэлей, очень четко.

Он указал рукой. Сейнион, у которого было хорошее зрение, ничего не увидел, но Алун аб Оуин воскликнул:

— Я его вижу! На том кряже, где мы были сегодня! Он бежит вниз, в другую сторону.

— Не трогайте стрелу! — услышал Сейнион. Он обернулся. Могучий эрлинг, уже не молодой человек, с сединой в волосах и в бороде, осторожно положил Щит. — И даже древко, имейте в виду.

— Яд? — Это спросил Брин.

— Всегда.

— Значит, ты знаешь, кто это был?

— Ивар, брат этого. — Он кивнул головой в сторону лежащего на траве эрлинга. — С самого рождения у него черная душа, и он трус.

— Этот был храбрым? — Брин прорычал эти слова.

— Он был здесь с мечом, — ответил эрлинг. — А другой использует стрелы и яд.

— А эрлинги, должно быть, слишком храбрые для этого, — ледяным тоном произнес Брин. — Нельзя изнасиловать женщину с луком и стрелами.

— Можно, — спокойно отозвался эрлинг, глядя ему в глаза.

Брин шагнул к нему.

— Он спас тебе жизнь! — быстро вмешался Сейнион. — Или Энид.

— Он покупал собственную жизнь, — огрызнулся Брин.

Эрлинг расхохотался.

— Это правда, — сказал он. — Пытался, во всяком случае. Спроси у кого-нибудь, что произошло в доме.

Но прежде, чем кто-нибудь успел ответить, они услышали другой звук. Стук копыт. Сейнион быстро обернулся. Один из коней эрлингов пронесся через двор, перепрыгнул через забор. Сейнион, увидев всадника, крикнул ему вслед, без всякой надежды.

Алун аб Оуин, преследуя врага, которого вряд ли увидит или найдет, исчез почти сразу же на темной тропинке, огибающей вершину холма.

— Шон! — позвал Брин. — Шестерых людей. За ним!

— И для меня коня! — крикнул Сейнион. — Это наследник Кадира, Брин!

— Я знаю. Ему хочется кого-нибудь убить.

— Или быть убитым, — произнес рыжебородый эрлинг, с интересом наблюдая за происходящим.

Стрелок из лука значительно опередил его, и на его стрелах был яд. На тропинке среди деревьев стояла угольно-черная темнота. Алун не знал коня эрлингов, на которого вскочил, и этот конь совсем не знал леса.

Конь перепрыгнул через ограду, приземлился, принц пришпорил его, посылая вперед. Копыта застучали вверх по тропинке. У него имелся меч, его шлем остался в грязи рядом с Деем, не было факела, но он чувствовал в душе такое равнодушие, как никогда раньше. Ветка, нависшая над тропинкой, ударила его в плечо, он покачнулся в седле. И застонал от боли. Он знал, что его поступок совершенно безумен.

Он старался соображать как можно быстрее. Стрелок из лука должен появиться внизу, у подножия холма, почти наверняка — в том месте, куда они добрались сегодня днем вместе с Сейнионом. Эрлинг убегает, его должна ждать лошадь. Он предвидит погоню и поэтому направится назад, в лес, а не прямо по тропинке к основной дороге на запад.

Алун хлестнул коня на повороте. Он скачет слишком быстро. Очень возможно, конь сломает ногу о пенек или о валун, а Алун вылетит из седла и сломает шею. Он прильнул к гриве и ощутил дуновение ветра, когда очередная ветка пронеслась у него над головой. У него за спиной осталось мертвое тело, на истоптанной земле во дворе дома, среди чужих людей. Он думал о матери и отце. Здесь таилась другая темнота, чернее этой ночи. Он мчался вперед.

Единственное, что хорошо в безлунном небе, — это то, что стрелку из лука тоже непросто найти дорогу и ясно увидеть Алуна, если тот приблизится на достаточно близкое расстояние для выстрела. Алун добрался до развилки, где склон выходил к тропе на юго-запад. Вспомнил, как еще сегодня днем взбирался по ней вместе с Деем, а потом они оба спускались вниз со священником.

Он вздохнул и съехал с тропы в этом месте, без колебаний углубившись в лес.

Но дальше на коне двигаться было невозможно. Выругавшись, Алун натянул повод, остановил коня и прислушался в темноте. Услышал — хвала Джаду! — какой-то шум в листве, слева, не слишком далеко. Его могло издавать животное. Но он в этом сомневался.

Дернул за повод, посылая коня вперед, теперь уже осторожно, выбирая дорогу, достал меч. Подобие тропинки, не более того. Его глаза постепенно приспосабливались, но света почти совсем не было. Стрела могла прикончить его, легко.

Подумав об этом, Алун спешился. Обвязал повод вокруг ствола дерева. Его волосы стали скользкими от пота. Он снова услышал шум — немного дальше. Это не животное. Человек, не имеющий привычки бесшумно ходить по лесу, по незнакомому лесу, вдали от моря, в страхе перед погоней, после набега, который закончился полным провалом. Алун сжал меч и двинулся следом.

Он тут же наткнулся на четырех эрлингов, слишком быстро, раньше, чем был готов к этой встрече. Он пробирался среди берез, внезапно выскочил на маленькую прогалину и увидел их: тени, двое упали на колени, чтобы перевести дух, один привалился к стволу, четвертый стоял прямо перед ним, глядя в противоположную сторону.

Алун убил его сзади, не остановился, отбил меч второго, прислонившегося к дереву, схватил его и вместе с ним повернулся, прикрываясь им.

— Бросайте мечи, вы, оба! — рявкнул он стоящим на коленях.

«Триада, — вдруг подумал он, вспомнив, как держали Рианнон, а потом Брина. — В третий раз за эту ночь». Мысль промелькнула быстро, как разящий меч.

Он помнил, что произошло с двумя другими, которые держали своих пленников таким же образом, и еще не успев додумать эту мысль, уже сменил схему действий. Он убил человека, которого использовал в качестве щита, с силой оттолкнул его прочь, и тот упал на землю. Теперь он стоял один, лицом к лицу с двумя эрлингами на прогалине в лесу.

Он никогда прежде никого не убивал. Двое за несколько секунд.

— Бросайте! — крикнул он стоящим перед ним людям. Оба были крупнее его, явно опытные воины. Он увидел, как голова ближнего к нему внезапно дернулась, он смотрел мимо Алуна, и, не успев еще ни о чем подумать, Алун нырнул вправо. Выпущенная сзади стрела пролетела мимо него и вонзилась в правую руку эрлинга.

— Ивар, нет! — крикнул этот человек.

Алун перекатился, вскочил на ноги, повернулся спиной к тем двоим и бросился в чащу, на восток, туда, где должен был находиться стрелок из лука. Он слышал, как тот бежит в другую сторону, затем вскакивает на коня. Его конь был здесь!

Он бросился назад, помчался изо всех сил, обливаясь потом. Четвертый эрлинг из тех, которых он застал здесь врасплох, бежал в другую сторону, к тропинке. Раненый стоял на коленях, вцепившись в торчащую из руки стрелу, и издавал странные, слабые звуки. Он уже был все равно что мертв, они оба это знали: яд на наконечнике стрелы, на древке. Алун не обратил на него внимания, добрался до своего коня, быстро отвязал, вскочил на него и стал ломиться сквозь деревья к поляне, потом на противоположную ее сторону. Он все еще слышал топот коня впереди, всадник торопился, пытаясь найти тропу в густом черном сумраке. Алун чувствовал в душе волны ярости, жестокости и боли. Его меч стал красным, и на этот раз он сам это сделал. Но это не помогло. Это не помогло.

Он вылетел на коне на открытое место и увидел воду, озеро в лесу и второго всадника, огибающего его с юга. Алун без слов взревел и пустил галопом коня эрлингов в мелкую воду, подняв вихрь брызг. Он пытался пересечь озеро наискось, чтобы сократить путь и перехватить беглеца.

Он чуть не перелетел через голову коня, когда тот остановился, упираясь копытами.

Потом конь взвился на дыбы, заржал, в ужасе молотя передними копытами по воздуху, а затем опустился и совсем перестал двигаться, словно прикипел к месту навечно.

Совершенно неожиданные события вызывают у людей различную реакцию, а внезапное вторжение непостижимого преувеличивают ее. Один человек будет так напуган, что станет все отрицать, другой задрожит от восторга по поводу воплощения в жизнь его самой заветной мечты. Третий может счесть себя пьяным или околдованным. Те, кто построил свою жизнь на очень твердой системе убеждений о природе мира, особенно уязвимы в подобные моменты, хотя бывают исключения.

Человек, жизнь которого, как жизнь младшего сына Оуина в ту ночь, уже разлетелась вдребезги, который открыт, подобно кровоточащей ране, был готов признать, что он никогда прежде не понимал мир правильно. Мы непостоянны в нашей жизни или в наших реакциях на жизнь. Бывают мгновения, когда это становится очевидным.

Когда конь встал на дыбы, нога Алуна выскользнула из стремени. Он вцепился в шею коня, пытаясь удержаться в седле, и ему это едва удалось, так как конь сильно бил копытами по воде. Его меч упал в мелкую воду. Он снова выругался, попытался заставить коня двигаться, но не смог. Он услышал музыку. Повернул голову.

Увидел нарастающее, необъяснимое сияние, бледное, словно восход луны, но сегодня не было лун. Затем, когда музыка стала громче, приблизилась, Алун аб Оуин увидел тех, кто двигался мимо него, пешком и верхом, по водной глади, образовав яркую процессию, а свет переливался вокруг них и внутри их. И тогда все в этой ночи и в мире изменилось, засеребрилось, потому что это были феи и он смог их увидеть.

Он закрыл глаза, снова открыл их. Процессия не исчезла. Сердце его сильно билось, словно пыталось вырваться из груди. Его словно накрыло невидимой сетью, он разрывался между отчаянным желанием бежать от порочных, проклятых Джадом демонов — это должны были быть они, по всем учениям веры, — и желанием спешиться и опуститься на колени в воду этого освещенного звездами озера перед высокой, стройной фигурой, которую несли на открытых носилках. Носилки двигались среди всеобщего танца. У царицы фей была светлая одежда и почти белая кожа, ее волосы все время меняли цвет в серебристом свете. Музыка теперь звучала громче, стремительная, как биение сердца. В груди Алуна что-то сжалось, ему пришлось напомнить себе, что надо дышать.

Если это злые духи, железо усмирит их, так обещали старые сказки. Он уронил меч в воду. Ему пришло в голову, что нужно сделать знак солнечного диска, и, подумав об этом, он понял, что не может.

Он не мог пошевелиться. Его руки застыли на поводьях коня, конь замер в мелкой воде озера, они оба превратились в дышащие статуи, наблюдающие за проплывающей мимо процессией. И в этом нарастающем сиянии, созданном духами, в глубине безлунного леса в ночи, Алун увидел — в первый раз, — что на потнике коня эрлингов, на котором он сидел, изображен молот — языческий символ Ингавина.

А потом, снова посмотрев на царицу — ибо кем еще она могла быть, если ее несли по неподвижной воде, сияющую, прекрасную, как надежда или воспоминание? — Алун увидел рядом с ней еще одну фигуру, верхом на низкорослой, высоко поднимающей ноги кобыле с колокольчиками и пестрыми лентами в гриве. И его израненное сердце забилось еще сильнее.

Он открыл рот — это ему удалось — и закричал, стараясь перекрыть музыку, с нарастающим отчаянием пытаясь двинуть руками или ногами, спешиться, пойти туда. Он не смог сделать совсем ничего, не смог двинуться с того места, где застыли он и его конь, а его брат ехал мимо него, полностью изменившийся и совсем не изменившийся, погибший во дворе дома, за холмом. Он ехал здесь через ночное озеро, не видя Алуна, не слыша его, и пальцы его вытянутой руки были переплетены с длинными белыми пальцами царицы фей.

Шон и его люди точно знали, куда направляются, когда поскакали вверх по склону. Они взяли с собой факелы. Сейнион, хотя и предпочитал ходить пешком, всю жизнь ездил верхом. Они достигли того места, где тропа, идущая вниз от кряжа, встречалась с дорогой, и остановились там. Кони били копытами. Священник, хотя и был самым старым, первым услышал звуки. Махнул рукой в сторону леса. Шон повел их туда, немного севернее того места, где Алун попытался прорваться сквозь лес. Их было девять. Второй юный кадирец, Гриффит ап Луд, присоединился к ним, борясь со своим горем. Они почти сразу же нашли двух убитых эрлингов и одного умирающего.

Сиан перегнулся в седле и прикончил раненого мечом. Ему необходимо было это сделать, подумал Сейнион: командир Брина слишком поздно выбежал во двор, когда сражение уже закончилось. Священник ничего не сказал. Против таких поступков возражало Священное Писание, но сегодня ночью этот лес был неподходящим для него местом.

При свете дымящих факелов они увидели пролом среди веток в дальнем конце небольшой прогалины. Они поскакали туда. На другой стороне они нашли более широкую прогалину и озеро под звездами. Тут все они остановились молча. Все стояли очень тихо, даже кони.

Человек рядом с Сейнионом сделал знак солнечного диска. Священник, с небольшим опозданием, сделал то же самое. Озера в лесу, колодцы, дубовые рощи, холмы… — полумир. Языческие места, которые раньше были священными, до того, как сингаэли пришли к Джаду или бог пришел к ним в их долины и холмы.

Эти лесные озера были его врагами, и Сейнион это знал. Первые священники, прибывшие из Батиары и фериереса, пели суровые молитвы, читали священные книги у таких неподвижных вод, как эта, чтобы избавиться от всякого присутствия ложных духов и древней магии. Пытались избавиться. Сегодня люди преклоняли колени в каменных церквях бога и прямо оттуда шли узнавать будущее к ворожеям, гадающим на мышиных костях, или бросать жертвоприношения в колодец. Или в озеро при лунном свете, или под звездами.

— Поехали, — сказал Сейнион. — Это только вода, просто лес.

— Нет, не просто, господин, — сказал человек рядом с ним, почтительно, но твердо, тот, который сделал знак. — Он здесь. Смотри.

И только тут Сейнион увидел мальчика на коне, стоящего неподвижно в воде, и понял.

— Милостивый Джад! — произнес кто-то. — Он вошел в озеро.

— Лун нет, — прибавил другой. — Безлунная ночь — посмотрите на него.

— Вы слышите музыку? — резко спросил Шон. — Слушайте!

— Мы не слышим, — возмущенно ответил Сейнион Льюэртский, его сердце стремительно забилось.

— Посмотрите на него, — повторил Шон. — Он попал в ловушку. Не может даже пошевелиться! — Теперь кони забеспокоились под влиянием возбуждения всадников или чего-то другого, начали вскидывать головы.

— Разумеется, он может пошевелиться, — возразил священник, спрыгнул со своего коня и зашагал вперед, широкими шагами, как человек, привыкший к лесу, к ночи и к быстрому, решительному движению.

— Нет! — крикнул кто-то у него за спиной. — Мой господин, не надо…

Он не обратил внимания. Здесь души, которые нужно спасти и защитить. Это его дело. Он услышал крик совы, охотничий крик. Нормальный звук, естественный в ночном лесу. Это в порядке вещей. Люди страшатся неизвестного, а также темноты. Джад по сути своей — это свет, ответ демонам и призракам, убежище для детей бога.

Он быстро прочел молитву, вошел прямо в озеро, поднимая брызги на мелководье, и окликнул юного кадирца по имени. Мальчик даже не повернул головы. Сейнион подошел к нему и в темноте увидел, что рот Алуна аб Оуина широко открыт, словно он пытается заговорить — или закричать. У него перехватило дыхание.

А затем, к своему ужасу, он действительно услышал звуки музыки. Очень слабые, как показалось Сейниону, впереди и справа. Рожки, флейты, колокольчики — эти звуки плыли по зеркальной глади воды. Он посмотрел, но ничего там не увидел. Сейнион произнес имя святого Джада. Сделал знак диска и схватил повод коня эрлингов. Тот не шелохнулся.

Ему не хотелось, чтобы остальные видели, как он борется с животным. Их душам, их вере грозила опасность. Он поднял обе руки и стянул сына Оуина, который не сопротивлялся, с седла. Перебросил юношу через плечо и понес его, пошатываясь и поднимая брызги, чуть не падая, прочь из озера. Опустил на темную траву у края воды. Потом встал рядом с ним на колени, взялся за диск, висящий на груди, и начал молиться.

Через несколько секунд Алун аб Оуин заморгал. Затряс головой. Сделал вдох, потом закрыл глаза, расслабился. То, что видел Сейнион у него на лице, даже в темноте, надрывало сердце.

Все еще с закрытыми глазами, тихим голосом, совершенно лишенным интонации, принц произнес:

— Я видел его. Моего брата. Там были феи, и он был с ними.

— Ты его не видел, — проговорил Сейнион твердо. — Ты горюешь, дитя мое, и ты находишься в незнакомом месте, и ты только что убил человека, как я полагаю. Твой мозг затуманен. Это бывает, сын Оуина. Я знаю, это бывает. Мы стремимся к тем, кого потеряли, мы их видим… повсюду. Поверь мне, восход солнца и бог все для тебя исправят.

— Я его видел, — повторил Алун.

Без нажима, спокойно, что тревожило больше, чем жар или настойчивость. Он открыл глаза и посмотрел вверх на Сейниона.

— Ты знаешь, что это ересь, парень. Я не хочу…

— Я его видел.

Сейнион оглянулся через плечо. Другие остались на месте, наблюдали. Они стояли слишком далеко, чтобы слышать. Озеро было гладким, как стекло. Никакого ветра на поляне. Ничего, что можно было бы принять за музыку. Наверное, ему и самому она послышалась; он никогда бы не стал утверждать, что на него не действуют такие странные места, как это. И у него были собственные воспоминания, которые он изо всех сил гнал от себя, всегда, о… другом таком же месте. Он сознавал могущество иных сил, груз прошлого. Ему свойственно ошибаться, всегда было свойственно, он стремился быть добродетельным, служить своему народу и богу в такое время, когда это очень трудно.

Он снова услышал крик совы; теперь на дальнем конце озера. Сейнион поднял глаза, увидел звезды над головой в чаше неба среди деревьев.

Конь эрлингов тряхнул головой, громко фыркнул и смирно вышел из воды сам. Нагнул голову, чтобы пощипать черной травы рядом с ними. Сейнион мгновение смотрел на него, воплощение обыкновенности. Потом снова перевел взгляд на мальчика и глубоко вздохнул.

— Пойдем, парень, — сказал он. — Помолишься вместе со мной в церкви Брина?

— Конечно, — ответил Алун аб Оуин слишком спокойно. Он сел, затем встал без посторонней помощи. Потом пошел прямиком обратно в озеро.

Сейнион поднял было руку в знак протеста, потом увидел, как мальчик нагнулся и достал из мелкой воды меч. И вышел из озера.

— Знаешь, они ушли, — объяснил он.

Они вернулись к остальным, ведя за собой коня эрлингов. Двое из людей Брина сделали знак солнечного диска, когда они подошли, настороженно глядя на сына кадирского короля. Гриффит ап Луд спрыгнул с коня и обнял кузена. Алун быстро обнял его в ответ. Сейнион наблюдал за ним, сдвинув брови.

— Эти двое кадирцев вернутся со мной в Бринфелл, — сказал он.

— Один из эрлингов удрал от меня, — сказал Алун, глядя на Шона. — Тот, который с луком. Ивар.

— Мы его поймаем, — спокойно ответил Шон.

— Он поскакал на юг, вокруг озера, — показал сын Оуина. — Вероятно, потом свернет опять на запад. — Он казался спокойным, даже хладнокровным. Слишком спокойным. Кузен плакал. Алун — нет. Сейнион ощутил укол страха.

— Мы его поймаем, — повторил Шон и поехал прочь, огибая озеро по широкой дуге. Его люди последовали за ним.

Уверенность может быть ошибочной, даже когда для нее есть веские основания. Стрелка не поймали: хороший конь и темнота помогли Ивару скрыться. Несколько дней спустя в Бринфелл пришло известие о двух убитых: старике и юной девушке. И мужчине и девушке Ивар устроил казнь кровавого орла, что было чудовищно. И никто не нашел места, где стояли корабли эрлингов. Один Джад мог знать это место, но он не всегда сообщает о таких вещах своим смертным детям, которые делают все, что в их силах, ради служения ему в темном и жестоком мире.

Глава 4

Рианнон знала с самого детства (от которого не так уж далеко ушла), что ее отец добился высокого положения не с помощью хитрости и лести. Брин ап Хиул достиг власти и славы, убивая людей: англсинов и эрлингов и нередко — людей из провинций Кадир и Льюэрт, во время долгих войн и коротких перемирий.

— Джад — сам воин, — резко отвечал он многочисленным священнослужителям, которые приходили в его дом и пытались смягчить сердце покрытого боевыми шрамами главы семейства Хиулов.

Тем не менее его дочь, что бы ей ни было известно из песен бардов и полуночных рассказов, никогда еще не видела, как убивает ее отец, до сегодняшней ночи. До того момента, когда он вонзил брошенный ему и пойманный меч глубоко в тело эрлинга, который пытался выторговать себе путь к свободе.

Она не испытала волнения при виде того, как умирает человек.

Это было неожиданно. Она открыла это в себе, видя, как меч Алуна аб Оуина в могучих руках отца обрушился на эрлинга. Она спросила себя, есть ли нечто плохое и даже неблагочестивое в том, что она не ужаснулась увиденному и услышанному: сдавленный, булькающий крик, поток крови, человек, рухнувший, как мешок.

По правде сказать, она даже испытала некоторое удовлетворение. Она знала, что ей следует покаяться за это в церкви. На ее горле и шее топор эрлинга оставил две раны. На ее теле и на зеленом платье засохла кровь. Она думала, что погибнет сегодня ночью. Приказала Шону и его людям позволить тому эрлингу убить ее. Те слова продолжали звучать в ее ушах. Тогда она была полна решимости, после ей пришлось скрывать дрожь в руках.

Поэтому она мало сочувствовала эрлингам, когда их убили, тем пятерым, которых ее отец приказал казнить, когда стало очевидно, что за них не заплатят никакого выкупа.

С ними разделались на месте, на залитом светом факелов дворе. Никаких слов, никаких церемоний, ни времени на молитву. Пять живых людей — пять мертвых тел. За это время можно успеть поднять и выпить чашу вина. Люди Брина ходили с факелами по двору, добивая тех эрлингов, которые лежали на земле раненые, но еще живые. Они пришли сюда грабить, захватывать рабов, насиловать и убивать, как приходили всегда.

Необходимо было все время давать понять: пусть сингаэли не поклоняются богам бури и меча и не верят в мир после смерти, полный бесконечных сражений, но они могут быть — некоторые из них могут быть, когда понадобится, — не менее кровожадными и безжалостными, чем эрлинги.

Рианнон все еще стояла во дворе, когда ее отец заговорил с пожилым рыжебородым эрлингом. Брин подошел к этому мужчине, которого снова держали два их человека, еще крепче, чем прежде. Один раз он уже вырвался — и спас Брина от стрелы. Ее отец, поняла Рианнон, очень злился из-за этого.

— Сколько вас здесь было? — Брин выплевывал слова, но говорил тихо. Она подумала, что он никогда не разговаривал тихо.

— Тридцать, немного больше. — Никаких колебаний. Этот человек был почти таким же крупным, как ее отец. И такого же возраста.

— И столько же оставили на берегу?

— Сорок, чтобы охранять корабли. И увести их от берега, если понадобится.

— Два корабля?

— Три. У нас было несколько лошадей, чтобы добраться в глубь суши.

Брин уже оделся и держал свой собственный меч, хотя в этом не было необходимости. Пока они беседовали, он начал шагать взад-вперед. Рыжебородый эрлинг следил за его движениями, стоя между двумя воинами. Они держали его за руки, как видела Рианнон. Она была уверена, что отец намерен его убить.

— Вы поехали прямо сюда?

— Да, так было задумано. Если сумеем найти дорогу.

— И как вы ее нашли?

— Захватили пастуха.

— А что с ним?

— Мертв, — ответил эрлинг. — Могу отвести вас к нему, если хотите.

— Вы ожидали, что этот дом никто не будет защищать?

Эрлинг слегка улыбнулся и покачал головой.

— Разумеется, мы не ожидали встретить твой боевой отряд. Молодые вожди. Они допустили ошибку.

— Ты не один из них?

Мужчина покачал головой.

— Тот, который меня держал, привел вас сюда? Потомок Вольгана?

Эрлинг кивнул.

— Старший внук? — Брин снова остановился перед ним.

— Младший. Ивар старший.

— Но не он возглавлял отряд.

Эрлинг опять покачал головой.

— И да, и нет. Это была его идея. Но Ивар… другой.

Теперь Брин тыкал в землю кончиком меча.

— Вы пришли, чтобы сжечь мой дом?

— И убить тебя и любых членов твоей семьи, которые окажутся здесь. Да.

Он неестественно спокоен, подумала Рианнон. Неужели он смирился со своей смертью? Она так не думала. Он сдался, сказал, что не хочет быть убитым, там, у нее в комнате.

— Из-за деда?

Эрлинг кивнул головой.

— Ты убил его. Взял его меч. Эти двое решили, что достаточно взрослые, чтобы отомстить, раз их отец не отомстил. Они ошибались.

— А почему ты здесь? Тебе столько же лет, сколько мне.

Впервые он заколебался. В тишине Рианнон слышала ржание коней и потрескивание факелов.

— Я плавал гребцом с Сигуром, давно. Ничто не удерживало меня в Винмарке. Я тоже сделал ошибку.

Это не вся правда, подумала Рианнон, внимательно слушая.

Брин в упор смотрел на него.

— Когда пришел сюда или до этого?

Еще одна пауза.

— И то и другое.

— За тебя не дадут выкупа, не так ли?

— Нет, — откровенно ответил эрлинг. — Когда-то могли бы дать.

Взгляд Брина не отрывался от его лица.

— Может быть, тебя выкупили в тот последний раз, когда взяли здесь в плен, или ты убежал?

Снова молчание.

— Убежал, — признался эрлинг.

Рианнон осознала, что он решил: его надежда — только в честности.

Брин кивнул головой.

— Я так и думал. Мне кажется, я тебя помню. Рыжие волосы. Ты разбойничал вместе с Вольганом, правда? И удрал на восток двадцать пять лет назад, после его смерти. Через горы, мимо стражников Редена на границе. Добрался до самых поселений эрлингов на восточном побережье. За тобой гнались, да? Ты взял в заложники священника, если я правильно помню.

Слушатели начали перешептываться.

— Да. Я его отпустил. Он был вполне порядочным человеком.

Голос Брина слегка изменился:

— Это был долгий путь.

— Клянусь слепым глазом Ингавина, я бы не хотел еще раз его пройти, — сухо ответил эрлинг.

Снова молчание. Брин возобновил свое хождение.

— И за тебя не дадут выкупа. Что ты можешь мне предложить?

— Молот, клятву верности.

— Пока снова не убежишь?

— Я уже сказал, что не смог бы повторить это путешествие. Тогда я был молод.

Он впервые опустил глаза и отвел их в сторону, потом снова поднял взгляд.

— Дома у меня ничего не осталось, а это место годится не хуже любого другого, чтобы прожить остаток дней. Можешь сделать меня рабом, чтобы копать рвы или носить воду, или использовать меня с большей пользой. Но я не убегу снова.

— Ты дашь клятву и примешь веру в Джада?

Еще одна легкая улыбка при свете факела.

— Я сделал это в прошлый раз.

Брин не улыбнулся в ответ.

— И отрекся?

— В прошлый раз. Я был молод. А сейчас уже нет. Ни Ингавин, ни ваш бог Солнца не стоят того, чтобы за них умирать, по моему суждению. Полагаю, я — еретик двух вер. Убьешь меня?

Брин снова неподвижно стоял перед ним.

— Где корабли? Ты проведешь нас к ним?

Эрлинг покачал головой.

— Только не это.

Рианнон видела выражение на лице отца. Обычно она его не боялась.

— Именно это, эрлинг.

— Это цена моей жизни?

— Да. Ты говорил о верности. Докажи ее.

Эрлинг мгновение помолчал, обдумывая. Факелы двигались во дворе вокруг них. Мужчин вносили в дом или помогали им идти, если они могли.

— Тогда лучше убей меня, — сказал рыжебородый.

— Если придется, — ответил Брин.

— Нет, — произнес кто-то, выходя вперед. — Я возьму его себе. Телохранителем.

Рианнон обернулась, открыв рот.

— Пойми меня правильно, — продолжала ее мать, становясь рядом с мужем. Она смотрела на эрлинга. Рианнон даже не подозревала, что мать здесь. — Мне кажется, я понимаю. Ты готов сражаться с отрядом эрлингов, который на нас нападет, но не покажешь нам, где твои товарищи?

Эрлинг посмотрел на нее.

— Благодарю тебя, моя госпожа, — сказал он. — Некоторые поступки, совершенные ради спасения жизни, лишают жизнь смысла. Тебя от них тошнит. Они отравляют тебя, твои мысли. — Он снова повернулся к Брину. — Они были моими товарищами на корабле.

Брин еще мгновение смотрел в глаза эрлинга, потом посмотрел на жену.

— Ты ему доверяешь?

Энид кивнула головой.

Он продолжал хмуриться.

— Его очень просто убить. Я сам это сделаю.

— Я знаю, что сделаешь. Тебе хочется. Оставь его мне. Давай примемся за работу. Здесь есть раненые. Эрлинг, как тебя зовут?

— Можете дать мне любое имя, — ответил тот.

Леди Энид выругалась. Это всех потрясло.

— Как тебя зовут? — повторила она.

Последнее колебание, потом снова эта кривая улыбка.

— Прости меня. Мать назвала меня Торкелом. Я отзываюсь на это имя.

Рианнон смотрела, как эрлинг уходит с ее матерью. Он уже сказал, еще в ее комнатах, что его могли бы выкупить. Ложь, как сейчас оказалось. Хельда тогда сказала, что сомневается в этом, судя по его виду: старик, а все еще участвует в набегах. Хельда была старше, больше знала о подобных вещах. Она была также самой спокойной из них, она помогла Рианнон именно своим поведением. Они чуть не погибли. Они могли умереть этой ночью. Человек по имени Торкел спас ее отца и ее саму, обоих.

Руки Рианнон не дрожали, когда она собирала полотенца и носила подогретую воду для раненых в зал вместе с Хельдой. Она вспоминала дуновение ветра, когда тот молот пролетел мимо ее лица. Она уже поняла, что, возможно, всю свою жизнь будет вспоминать об этом, что это воспоминание останется с ней так же, как два шрама на горле.

Сегодня ночью мир изменился, сильно изменился, так как было еще и другое, о чем следовало забыть или глубоко похоронить в себе, или оно должно было исчезнуть среди кровопролития во дворе, но не исчезло. Алун аб Оуин ускакал на коне эрлингов со двора, преследуя стрелка из лука, который метил в ее отца. Он до сих пор не вернулся.

Брин велел утром выкопать яму за загоном для скота и свалить туда тела убитых разбойников. Их собственных погибших людей — пока девятерых, включая Дея аб Оуина, — внесли в помещение, прилегающее к церкви, чтобы обмыть, одеть и положить для похоронных обрядов. Женская работа после боя. Рианнон никогда раньше не выполняла ее. На их дом никогда прежде не нападали, за всю ее жизнь. Они ведь жили не у моря.

Раненых перевязывали в пиршественном зале, мертвыми занимались в помещении рядом с церковью, во всем Бринфелле горели огни. Ее мать один раз остановилась рядом с ней, ненадолго, чтобы успеть взглянуть на ее шею, нанести бальзам — деловито, без эмоций — и наложить на обе раны полотняную повязку.

— Ты не умрешь, — сказала она и пошла дальше.

Рианнон это знала. Но больше никто не будет воспевать ее белоснежную, лебединую шею. Неважно. Совсем неважно. Она продолжала работать, следуя указаниям матери. Энид знала, что надо делать в этом случае, как и во многих других.

Рианнон помогала, как могла. Обмывала и перевязывала раны, говорила слова утешения и похвалы, присылала служанок с пивом для тех, кто страдал от жажды. Один человек умер на столе в зале, у них на глазах.

Удар меча почти перерубил ему ногу у бедра, и они не смогли остановить кровотечение. Его звали Брегон. Он любил ловить рыбу, дразнить девушек, летом у него на носу и на щеках появлялись веснушки. Рианнон обнаружила, что плачет, ей этого не хотелось, но она ничего не могла поделать. Не так давно, когда начался этот вечер, шел пир и звучала музыка. Если бы Джад создал мир по-другому, время можно было бы обратить вспять и сделать так, чтобы эрлинги не появились. Она все время поднимала руку и прикасалась к ткани на шее. Ей хотелось перестать это делать, но она не могла.

Четыре человека понесли Брегона ап Морана из зала, через двор, к комнате у церкви, где лежали другие покойники. Она посмотрела на Хельду, и они пошли следом. Брегон обычно подшучивал над ее волосами, вспомнила Рианнон, дразнил ее вороной, когда она была младше. Люди Брина не смущались при общении с его детьми, хотя все изменилось, когда она выросла и превратилась в женщину.

Она подготовит его к погребению — с помощью Хельды, так как сама не знает, что надо делать. В комнате было еще полдюжины женщин, которые обряжали мертвых при свете фонаря. Священник Сефан стоял на коленях, держа в руках солнечный диск, и нетвердым голосом выпевал слова Ночного Успения. Он был молод и явно потрясен. Да и как могло быть иначе? — подумала Рианнон.

Доску с телом Брегона поставили на пол. Столы уже были заняты другими телами. Там была вода и одежда из полотна. Нужно сначала обмыть мертвых, всюду, расчесать волосы и бороды, почистить ногти на руках, чтобы они отправились к Джаду в достойном виде и вошли в его чертоги, если бог в своей милости им это позволит. Она знала каждого из этих мужчин.

Хельда начала снимать тунику с Брегона. Ткань заскорузла от крови. Рианнон пошла за ножом, чтобы помочь срезать ее, но тут увидела, что возле Дея аб Оуина никого нет. Она подошла и остановилась над ним.

Время не течет вспять в их мире. Рианнон смотрела на Дея и понимала, что было бы ложью притворяться, будто она не видала, как он уставился на нее, когда она вошла в зал, и еще одной ложью утверждать, будто нечто в этом роде произошло впервые. А третьей ложью (недостаток сингаэлей, все время число три?) было бы отрицать, что ей нравится производить такое впечатление на мужчин. Превращение из девочки в женщину приносило удовольствие, осознание растущей власти.

Теперь никакое удовольствие, никакая власть ничего не значили. Рианнон опустилась на колени на каменный пол, протянула руку и отвела со лба Дея прядь каштановых волос. Красивый, умный мужчина. «Необходимо, как ночи уход», — сказал он тогда. Теперь ночь не уйдет, разве только бог избавит от нее его душу. Она посмотрела на рану, на ней запеклась черная кровь. Ей пришло в голову, что так и надо, чтобы именно дочь Брина подготовила к погребению сына короля Кадира, их гостя. Сефан неподалеку все еще пел, с закрытыми глазами, его дрожащий голос напоминал дым, курящийся от свечей, поднимающийся вверх. Женщины шептались или молчали, сновали взад-вперед, делая свое дело. Рианнон с трудом сглотнула и начала раздевать покойника.

— Что ты делаешь?

Она, собственно говоря, думала, что узнает, если он войдет в комнату; что сразу же узнает, когда это произойдет. Она обернулась и подняла глаза.

— Мой господин, — сказала она. Поднялась и встала перед ним. Увидела его кузена, Гриффита, и верховного священнослужителя за его спиной. Лицо этого последнего было мрачным, встревоженным.

— Что ты делаешь? — повторил Алун аб Оуин. Лицо его было застывшим, чужим.

— Я… готовлю его тело, мой господин. Для… погребения. — Она слышала, что заикается. Этого с ней никогда не случалось.

— Не ты, — резко произнес он. — Кто-нибудь другой.

Она с трудом сглотнула. Она никогда не испытывала недостатка мужества, даже когда была совсем маленькой.

— Почему? — спросила она.

— Ты смеешь спрашивать? — У него за спиной Сейнион тихо охнул, дернул рукой, потом застыл.

— Я должна спросить, — ответила Рианнон. — Я не знаю ни о чем таком, что я бы сделала дому Оуина, чтобы заслужить такие слова. Я оплакиваю наших людей и твое горе.

Он смотрел на нее. Было трудно при таком свете разглядеть его глаза, но она видела их в зале, раньше.

— Правда? — наконец спросил он, словно опустил молот. Она никак не могла перестать думать о молоте. — Ты хоть немного горюешь? Мой брат вышел из дома один и без оружия из-за тебя. Он умер, ненавидя меня из-за тебя. Я до конца дней буду жить с этим. Ты это понимаешь? Хотя бы отчасти?

Теперь он излучал жар, словно его сжигала лихорадка. Она с отчаянием ответила:

— Думаю, я понимаю, о чем ты говоришь. Это несправедливо. Я не заставляла его чувствовать…

— Ложь! Тебе хотелось заставить каждого мужчину полюбить тебя и играть с его сердцем. Игра.

Ее сердце сильно билось.

— Ты… несправедлив, мой господин. — Она повторялась.

— Несправедлив? Ты испытывала свою власть каждый раз, когда входила в комнату.

— Откуда ты знаешь о таких вещах? — Как он узнал, правда?

— Ты станешь отрицать?

Она горевала, сердце ее сжималось, потому что именно он говорил ей эти слова. Но она также была дочерью Брина и Энид, ее учили не уступать, не плакать.

— А ты? — спросила она, поднимая голову. Повязка натирала кожу. — Ты, мой господин? Никогда не испытывал себя? Никогда не устраивал набеги за скотом, сын Оуина? В Арберт, возможно? Никогда во время вашего набега никто не был ранен или убит? Вашего с братом набега?

Она видела, как он сдерживается, тяжело дыша. Понимала, что он очень близок к тому, чтобы ударить ее. Как мир пришел к этому? Его кузен шагнул вперед, словно хотел его остановить.

— Это неправильно! — вот и все, что смог выдавить из себя Алун, пытаясь сохранить самообладание.

— Не больше, чем то, что делает мальчик, становясь мужчиной. Я не могу угонять скот или махать мечом, аб Оуин!

— Так поезжай на восток, в Сарантий! — прохрипел он изменившимся голосом. — Если тебе хочется иметь такую власть. Научись… научись травить людей ядом, как их императрицы, так ты убьешь гораздо больше мужчин.

Рианнон почувствовала, что вся кровь отхлынула от ее лица. Другие в комнате перестали двигаться и смотрели на них.

— Ты так сильно меня ненавидишь, мой господин?

Он не ответил. Она думала искренне, что он скажет «да», и понятия не имела, что сделает в этом случае. Она с трудом сглотнула. Ей вдруг захотелось, чтобы здесь была ее мать. Энид находилась с живыми, в другой комнате. Она сказала:

— Ты бы хотел, чтобы тот эрлинг не стал бросать молот и спасать мне жизнь? — Ее голос звучал ровно, Руки по бокам не дрожали. Небольшая победа, он не знал, чего ей это стоит. — Здесь погибли и другие, мой господин. Девять наших людей. Возможно, их станет больше к рассвету. Мужчины, которых мы знали и любили. Ты сегодня думаешь только о своем брате? Как тот эрлинг, которого убил мой отец, который требовал одного коня, хотя его люди попали в плен вместе с ним?

Голова Алуна дернулась назад, как он удара. Он открыл рот, снова закрыл его, ничего не сказав. Они смотрели друг другу в глаза. Затем он повернулся, пронесся мимо священника и своего кузена и выскочил из комнаты. Сейнион окликнул его по имени. Алун не замедлил шага.

Рианнон поднесла ладонь ко рту. Ей хотелось плакать, а еще больше хотелось не заплакать. Она увидела, как его кузен, Гриффит, сделал два шага к двери, потом остановился и обернулся. Через несколько секунд он подошел и опустился на колени рядом с покойником. Она увидела, как он протянул руку и прикоснулся к тому месту, куда вонзился меч.

— Девочка, — прошептал верховный священнослужитель, друг ее отца и ее матери.

Она не взглянула на него. Она смотрела неотрывно в распахнутую дверь. В пустоту, куда ушел человек, вышел в ночь, ненавидя ее, так же, как, по его словам, от него ушел брат. Тот же узор? Нарисованный и скрепленный железом и кровью?

«Ты не можешь получить то, что ты хочешь», — сказала тогда Хельда, еще до того, как все началось.

— Как это случилось? — спросила она у священника, у всего мира.

Святые люди обычно говорят о неисповедимых путях господних.

— Я не знаю, — вместо этого прошептал Сейнион Льюэртский.

— Тебе положено знать, — сказала она и обернулась к нему. Услышала, как сорвался ее голос. Ей это очень не понравилось. Он шагнул вперед и обнял ее. Она позволила ему, опустила голову. Сначала не плакала, а потом заплакала. И слышала, как кузен молится рядом с ними над телом убитого, преклонив колени на каменном полу.

* * *

«Три вещи делать нехорошо и неразумно, — гласит триада. — Приближаться к лесному озеру ночью. Вызывать гнев у женщины с сильным характером. Пить неразбавленное вино в одиночку».

В нашей стране все делают три раза, со злостью подумал Алун. Очевидно, пора ему потребовать кувшин вина и унести его, а потом пить одному до тех пор, пока не наступит забвение.

Он жалел в тот момент, когда шагал через пустой двор, не имея ни малейшего представления, куда направляется, что стрела эрлинга не убила его в лесу. Мир непоправимо изменился. В его сердце образовалась пустота, там, где раньше был Дей. Она никогда не заполнится; ее нечем заполнить.

Он увидел тусклый огонек на поросшем лесом склоне.

Это не факел. Огонек был бледным, неподвижным, не мигал.

Алун почувствовал, что дышит часто и неглубоко, словно боится, что его кто-нибудь услышит. Он крепко зажмурил глаза. Но когда вновь их открыл, свечение никуда не исчезло. Теперь во дворе уже никого не было. Весенняя ночь, теплый ветерок, рассвет еще далеко. Звезды ярко горят над головой, образуя узоры, повествующие о древней славе и боли; эти фигуры появились задолго до того, как вера в Джада пришла на север. Смертные и животные, боги и полубоги. Ночь казалась тяжелой и бесконечной, словно пропасть, куда можно упасть.

Сияние на склоне. Алун расстегнул пояс, уронил меч на землю, вышел за калитку и зашагал вверх по склону.

Она видит, как он бросает железо. Знает, что это значит. Теперь он может ее видеть. Он был в озере вместе с ними. После этого некоторые из них обретают способность видеть обитателей полумира. Ее первым и сильным желанием было — бежать. Одно дело держаться рядом, наблюдать за ними, оставаясь невидимой. А это — нечто иное.

Она заставляет себя остаться на месте, ждет. Внезапно ей в голову приходит пугающая мысль, и она ее обдумывает: спруог, который может рассказать об этом, спит, свернувшись клубком в дупле дерева.

Человек выходит за калитку, закрывает ее за собой и начинает подниматься по склону. Он способен ее видеть. Она дрожит. Волосы ее меняют цвет, по ним словно проходят волны дрожи, снова и снова.

Она меньше ростом, чем царица, на полголовы ниже его. Алун остановился не доходя того места, где она стояла. Они находились рядом с зарослями, на открытом склоне. Она пряталась за молодым деревцем и вышла из-за наполовину скрывающего ее ствола, когда Алун остановился, но продолжала держаться за него. Совершенно неподвижная, готовая бежать. Сказка в реальности того мира, который, как ему казалось, он знал.

Она была стройной, с очень длинными пальцами, бледной кожей, широко расставленными глазами, маленьким личиком, хоть и не детским. Одета во что-то мягкое и зеленое, руки оставались открытыми, а внизу одежда доходила до колен. Он увидел пояс, сплетенный из цветов. Цветы в ее волосах, которые все время меняли цвет под его взглядом, вызывая головокружение. Как это было чудесно, даже при свете звезд. Он ясно видел лишь благодаря свету, который исходил от нее самой. И это больше всего говорило ему о том, как далеко он зашел, покинув людей. Полумир — так называли в легандах и песнях место, где он оказался. Здесь люди исчезали. Никогда не возвращались или возвращались через сто лет после того, как ушли или ускакали прочь и все знали, что они давно умерли.

Щемящая боль в горле.

— Как… как я тебя вижу? — Он понятия не имел, умеет ли она хотя бы говорить, пользоваться словами. Его словами.

Ее волосы стали бледными, почти белыми, снова вернули золотистый цвет, но не все. Она сказала:

— Ты был в озере. Я… спасла тебя там.

Ее голос, просто выговаривающий слова, дал ему понять, что он никогда в действительности не создавал музыку на своей арфе и не пел песню так, как ее следует петь. Он чувствовал, что заплачет, если не поостережется.

— Как? Почему? — Его голос звучал так грубо для его собственных ушей после ее голоса. Дуновение воздуха, пронизанного светом звезд.

— Я остановила твоего коня на мелководье. Они бы убили тебя, если бы ты подошел ближе.

Она ответила на один вопрос, но не на другой.

— Мой брат был там. — Говорить было трудно.

— Твой брат мертв. Его душа принадлежит царице.

— Почему?

Теперь волосы стали рыжими, почти красными в летней тьме. Ее сияние позволило ему это увидеть.

— Я забрала ее. Первый из погибших сегодня в бою.

Дей. У него не было оружия, когда он вышел. Первый из погибших. Алун опустился на колени на сырую, прохладную траву. У него ослабели ноги.

— Я должен тебя ненавидеть, — прошептал он.

— Я не знаю, что это значит, — ответила она. Музыка.

Он подумал об этом, а потом о той девушке, дочери Брина, в комнате у церкви, где лежало тело его брата. Он подумал о том, сможет ли когда-нибудь снова играть на арфе.

— Что… зачем царице?..

Увидел волшебную улыбку, в первый раз сверкнули маленькие белые зубки.

— Она их любит. Они ее волнуют. Те, кто раньше был смертным. Из вашего мира.

— Навечно?

Волосы стали фиолетовыми. Стройное, маленькое тело, такое белое под бледно-зеленым одеянием.

— Что может быть вечным?

Эта пустота в его сердце.

— Но после? Что случится… с ним?

Серьезна, как священник, как мудрый ребенок, будтоона намного старше, чем он сам.

— Они уходят, когда надоедают ей.

— Куда уходят?

Такая сладкая музыка в этом голосе.

— Я не из мудрецов. Не знаю. Я никогда не спрашивала.

— Он станет призраком, — сказал тогда Алун убежденно, стоя на коленях под звездами. — Духом, блуждающим в одиночестве, потерянной душой.

— Я не знаю. А ваш бог Солнца его не возьмет к себе?

Он погладил ладонью ночную траву рядом с собой.

Прохлада, ее необходимая обыкновенность. Джад сейчас находится под миром, так их учили; он ведет битву с демонами ради своих детей. Алун эхом повторил сказанные слова, но без музыки.

— Я не знаю. Сегодня ночью я ничего не знаю. Почему ты спасла меня в озере? — На этот вопрос она еще не ответила.

Она развела руками, словно рябь прошла по воде.

— Зачем тебе умирать?

— Но я собираюсь умереть.

— Ты бы поспешил в темноту? — спросила она.

Он ничего не ответил. Через мгновение она сделала шаг к нему. Он остался неподвижным, стоя на коленях, увидел, как она протянула руку. Он закрыл глаза за секунду до того, как она прикоснулась к его лицу. Его охватило почти неодолимое желание. Жажда уйти от себя, от мира. И никогда не возвращаться. Ее окружал аромат цветов в ночи.

Все еще с закрытыми глазами, Алун произнес:

— Нам говорят… нам говорят, что будет Свет.

— Тогда Свет будет для твоего брата, — сказала она. — Если это правда.

Ее пальцы задвигались, прикоснулись к его волосам. Он чувствовал, как они дрожат, и понял только сейчас, что она так же испугана и так же полна желания, как и он. Миры, которые движутся рядом друг с другом, никогда не соприкасаясь.

Почти никогда. Он открыл рот, но еще не успел заговорить, как почувствовал поразительно быстрое движение и одиночество. Алун так и не сказал то, что собирался, он не знал, что собирается сказать. Он быстро поднял глаза. Она уже стояла в десяти шагах от него. В мгновение ока. Снова стояла у деревца, полуобернувшись, готовая бежать дальше. Ее волосы стали темными, черными, как вороново крыло.

Алун оглянулся через плечо. Еще кто-то поднимался по склону. Он совсем не удивился. Словно способность чувствовать удивление вытекла из него, подобно крови.

Он все еще был очень молод в ту ночь, Алун аб Оуин. Он подумал, узнав поднимавшегося на холм и смотрящего мимо него на светящееся существо, что больше его ничто и никогда не удивит.

Брин ап Хиул поднялся на вершину и присел на корточки, кряхтя от усилия, рядом со стоящим на коленях Алуном. Могучий мужчина сорвал несколько травинок, молча, не отрывая глаз от фигурки у дерева недалеко от них.

— Почему ты ее видишь? — спросил Алун тихо. Брин растер травинки своими громадными ладонями.

— Я был в том озере почти целую жизнь тому назад. В ту ночь, когда девушка отказала мне, я пошел в лес, чтобы развеять горе. Неразумный поступок. Девушки могут заставить совершить неразумный поступок.

— Как ты узнал, что я…

— Один из людей Шона прискакал с докладом. Сказал, что ты убил двух эрлингов и застрял в пруду, застыл там, пока Сейнион не вынес тебя оттуда.

— А Шон?..

— Нет. Мой человек больше ничего мне не сказал. Он ничего не понял.

— А ты понял?

— Я понял.

— Ты… видел их все эти годы?

— Я мог их видеть. Это случается нечасто. Они нас избегают. Эта… не такая, как все, она часто приходит сюда. Думаю, одна и та же. Я вижу ее иногда здесь, наверху, когда мы живем в Бринфелле.

— Никогда не поднимался наверх?

Брин посмотрел на него в первый раз.

— Боялся, — просто ответил он.

— Я не думаю, что она причинит нам зло.

Фея молчала, застыв у стройного деревца, все еще колеблясь, остаться или убежать. Слушала их.

— Она может причинить тебе зло, притягивая тебя сюда, — сказал Брин. — После тяжело возвращаться. Ты знаешь это не хуже меня. У меня есть… обязанности в этом мире, парень. И у тебя тоже, теперь.

Сейнион, там, внизу, сказал: «Тебе не дано разрешения уйти от нас».

Алун смотрел на собеседника в темноте, думал о бремени этих слов. О целой жизни с таким бременем.

— Ты бросил меч, чтобы прийти сюда.

Тут он увидел, как Брин улыбнулся. С легкой печалью большой мужчина ответил:

— Как я мог позволить тебе оказаться храбрее меня, парень? — Он снова улыбнулся и встал. — Я слишком старый и толстый, чтобы сидеть на корточках всю ночь в темноте. — Его массивная фигура темным силуэтом выделялась на фоне неба.

Сияющая фигурка у дерева отошла еще на несколько шагов от них.

— Железо, — тихо произнесла она. — Все еще. Это… больно.

Брин не двигался. «Он ее не услышал? — подумал Алун. — Так и не узнал музыки этого голоса за все эти годы? Почти целую жизнь тому назад». И удивился, что у кого-то хватило силы воли узнать все это, но никому не рассказывать и не приближаться.

— Но я оставил свой… — Брин осекся. Тихо выругался. Полез рукой в сапог и вытащил спрятанный там нож. — Мне очень жаль, — сказал он. — Это не нарочно, дух. — Он отвернулся, сделал шаг в сторону и метнул нож в ночной воздух, далеко вниз с холма, через забор, в пустой двор.

Очень сильный бросок. «Я бы так не смог», — подумал Алун. Он смотрел на стоящего рядом человека: это он когда-то убил Вольгана, в те дни, когда эрлинги приплывали сюда каждую весну или лето, год за годом, большими дружинами. То были времена более трудные, более темные, еще до рождения Алуна и Дея. Но если тебя убили на узкой, заброшенной тропинке сегодня, то ты бы погиб точно так же, как мог погибнуть тогда, от рук людей самого Вольгана, не так ли? А твоя душа…

Брин повернулся к нему.

— Нам надо идти, — сказал он. — Мы должны идти.

Алун продолжал стоять на коленях на холодной траве. «А твоя душа?» Он сказал:

— Считается, что ее не существует, да?

— Кто станет это утверждать? — спросил Брин. — Разве они были глупцами, наши предки, которые рассказывали о феях? Об их славе и падении? Их народ живет здесь дольше, чем мы. А священники проповедуют, что они угрожают нашей надежде на Свет.

— Они это проповедуют? — спросил Алун.

И услышал горечь в собственном голосе. Здесь царила тьма, в звездной ночи, свет был только там, где стояла фея.

Он снова повернул голову, почти против своей воли, и посмотрел на нее. Ее волосы опять стали светлыми. После того, как нож улетел, подумал он. Он вспомнил прикосновение ее пальцев, аромат цветов. Он сглотнул. Ему хотелось еще раз спросить ее о Дее, но он не спросил. Промолчал.

— Ты знаешь, что это правда, то, что они проповедуют, — сказал Брин ап Хиул. Он смотрел на Алуна, а не на сияющую фигурку за деревом, теперь ее волосы приобрели цвет неба на востоке перед восходом солнца. — Ты это чувствуешь, не так ли? Даже здесь. Пошли вниз, парень. Помолимся вместе. За твоего брата, и моих людей, и за нас самих.

— Ты можешь… просто уйти от этого? — спросил Алун. Он смотрел на фею, которая тоже смотрела на него, не двигаясь, не говоря ни слова.

— Я должен, — ответил Брин. — Я всю жизнь так поступал. И ты тоже теперь начнешь так поступать ради своей души и ради всего того, что нужно сделать.

Алун услышал нечто странное в его голосе. Повернул голову и снова поднял глаза. Брин смотрел на него сверху, в упор, смутная фигура в ночной темноте. Тридцать лет с мечом, в сражениях. «Ради того, что нужно сделать». Если бы сегодня ночью светила одна из лун, ничего этого не случилось бы.

Но Дей все равно был бы мертв. Среди прочих мертвых. Дочь Брина бросила ему вызов, заставила уйти в ночь, потому что… он не смог ей ответить и не мог освободиться от этой пустоты внутри.

Алун снова повернулся к фее. Ее широко расставленные глаза смотрели прямо в его глаза. Может быть, подумал он, облегчение возможно. Он медленно вдохнул воздух и выдохнул его. Встал.

— Присмотри за ним, — произнес он. Больше ничего. Она поймет.

Она сделала несколько шагов вперед, обратно к дереву. Положила на него руку, словно обняла, и слилась с ним. Брин повернулся спиной и решительно зашагал вниз, Алун следовал за ним, не оглядываясь, зная, что она там, смотрит на него со склона, из другого мира.

Когда он вошел во двор, Брин уже нашел их мечи. Он подал Алуну его меч и пояс.

— Утром найду нож, — сказал ап Хиул. Алун покачал головой.

— Мне кажется, я видел, куда он упал. — Он пересек двор. Свет от ламп в домах так далеко не добирался, только освещал окна, показывая, где находятся люди, присутствие жизни среди умирающих и мертвых. Он почти сразу же нашел нож в темной грязи. Принес его Брину, который постоял несколько секунд, держа его в руках и глядя на Алуна.

— Твой брат был нашим гостем, — наконец сказал он. — Я в горе и за твоего отца и мать.

Алун кивнул головой.

— Мой отец — человек… твердый. Полагаю, тебе это известно. Наша мать…

Их мать.

Да будет божий свет твоим, сынок. Пусть приведет тот свет тебя домой, ко мне…

— Моей матери захочется умереть, — сказал он.

— Мы живем в жестоком мире, — через мгновение ответил Брин, с трудом подбирая слова. — Несомненно, они найдут утешение в том, что у них есть еще один сильный сын, чтобы нести то бремя, которое теперь ляжет на их плечи.

Алун посмотрел на него в темноте. Мощная фигура.

— Иногда люди… не хотят нести свое бремя, знаешь ли.

Брин пожал плечами.

— Бывает иногда.

Больше он ничего не прибавил.

Алун вздохнул, почувствовал огромную усталость. Он теперь наследник Кадира со всеми вытекающими последствиями. Он покачал головой.

Брин нагнулся и сунул кинжал в сапог. Выпрямился. Они стояли вдвоем во дворе под звездами, словно на полпути между лесом на склоне и огнями.

Брин кашлянул.

— Там, наверху, ты сказал… ты попросил ее позаботиться о нем. Гм, что…

Алун снова покачал головой и не ответил. «Никогда не ответит на этот вопрос», — решил он. Брин снова откашлялся. Из дома, из-за двойных дверей, до них донесся чей-то крик боли.

Они стоят так, осознал Алун, что им не видно, не пропало ли сияние на вершине холма. Если повернуть голову…

Брин внезапно шлепнул себя ладонью по ляжке, словно для того, чтобы разрушить настроение или чары.

— У меня для тебя есть подарок, — ворчливо произнес он и свистнул.

Несколько секунд ничего не происходило, потом из темноты появилась тень и подошла к ним. Пес — это был волкодав, и громадный, — потерся головой о бедро ап Хиула. Брин опустил руку и положил ладонь на лохматую шею пса.

— Кафал, — спокойно сказал он. — Слушай меня. У тебя теперь новый хозяин. Вот он. Иди к нему. — Он убрал руку и шагнул в сторону. Сначала опять ничего не произошло, потом пес наклонил голову набок — серую, подумал Алун, хотя в темноте трудно было разобрать, — посмотрел на Брина, потом на Алуна.

А потом спокойно подошел к нему через разделяющее людей пространство.

Алун протянул руку. Пес несколько секунд обнюхивал ее, потом грациозно подошел и встал у ноги Алуна.

— Ты дал ему… это имя? — спросил Алун. Оно было неожиданным, но, наверное, обычным. Пес. Он не похож на пса.

— Кафал, да. Когда ему был год от роду, как обычно.

— Значит, он — твой лучший охотничий пес.

Он увидел, как Брин кивнул.

— Лучший из всех, какие у меня были.

— Слишком дорогой подарок, господин мой. Я не могу…

— Можешь, — возразил Брин. — По многим причинам. Прими от меня в подарок товарища, парень.

Конечно, именно это означает его имя. Товарищ. Алун сглотнул. У него сжалось горло. Неужели это заставит его заплакать сегодня, после всего случившегося? Он опустил ладонь и почувствовал тепло собачьей головы. Он провел ладонью взад-вперед, взъерошив шерсть. Кафал толкнул его в бедро. Древнее имя, самые старые истории. Очень большой пес, грациозный и сильный. Не обычный волкодав, если так спокойно принял перемену, стоило только сказать ему слово в ночи. Алун понимал, что это отнюдь не обычный подарок. От такого не отказываются.

— Прими мою благодарность, — сказал он.

— Прими мои сожаления, — ответил Брин. — Пусть он… поможет тебе быть среди нас, парень.

Значит, вот в чем дело. Алун почувствовал, что моргает; огни в окнах дома на секунду расплылись.

— Пошли в дом? — спросил он. Брин кивнул.

Они вошли туда, где горели огни среди мертвых в комнате рядом с церковью и среди всех раненых детей Джада — раненых во многих смыслах — в доме.

Пес последовал за ними, затем улегся у двери в церковь по тихому приказу Алуна. На склоне, дальше к югу, светящееся существо помедлило немного в темноте, а затем исчезло, легкое, словно туман перед приходом утра.

Глава 5

Для купцов с острова Рабади весна и лето выдались неудачными, и нашлись люди, точно знающие почему. Список поводов для недовольства оказался длинным.

Пусть Стурл Ульфарсон, который сменил Хальдра Тонконогого на посту правителя острова, имел всего одну руку, но зато у него было два глаза, два уха и хорошее чутье на настроение людей, и он понимал, что люди сравнивают процветание (преувеличенное) времен Тонконогого с бедами и дурными предзнаменованиями, отметившими начало его правления.

Возможно, это было несправедливо, но никто не принуждал его добиваться этого поста, а Ульфарсон был не из тех, кто склонен себя жалеть. В противном случае он бы напомнил, что всем известная кража серого коня Тонконогого, из-за которой и начались все их неприятности, случилась до того, как он стал правителем. Он бы отметил, что ни один муж, каким бы руководителем он ни оказался, не мог бы предотвратить грозу, погубившую двух молодых людей ночью в поле вскоре после этого. И мог бы также выразить сожаление по поводу того, что едва ли во власти местного правителя управлять событиями в огромном мире: война между Каршем, Москавом и Сарантием не могла не сказаться на торговле на севере.

Стурл Однорукий решительно перечислил все это (он вообще был человеком решительным в большинстве случаев), когда кто-то посмел бросить ему прямой вызов, но он также постарался сделать все от него зависящее на острове и в результате кое-что обнаружил.

Это началось с семей погибших во время грозы. Всем известно, что Ингавин посылает гром и всяческие бури, что нет никакой случайности в том, что они убивают людей или разрушают дома. Невозможно терпеть мир, в котором погода совершенно непредсказуема.

Эта девушка отрабатывала свой год на службе у вёльвы в поселке на краю леса. Молодые женщины острова Рабади по очереди отдавали ей свой долг перед тем, как выйти замуж. Это был обычай, почетный обычай. Фуллу, богиню хлебов, невесту Ингавина, тоже нужно было уважать и почитать, чтобы дети рождались здоровыми, а поля оставались плодородными. Йорд, ясновидящая, была важной фигурой здесь, на острове: по-своему не менее могущественной, чем правитель.

Стурл Однорукий нанес в поселок официальный визит, принес подарки вскоре после того, как был избран на свой пост собранием свободных жителей — тингом. Ему не нравилась вёльва, но это не имело значения. Если уж существует колдовство, то надо, чтобы оно было тебе на пользу, а не против тебя. Женщины могут быть опасными.

Именно это он и обнаружил. Родственники юноши и девушки подталкивали друг друга к кровной мести, каждое семейство винило отпрыска другой семьи в том, что они оказались у памятного камня и лежали там вместе, когда ударила молния. У Стурла были собственные соображения по поводу того, кто кого соблазнил, но важно было сначала показать, что он проводит расследование. Основным его желанием было не дать устроить резню или, по крайней мере, ограничить число жертв.

Он решил поговорить с как можно большим числом молодых людей, и таким образом у него состоялась беседа с желтоволосой девушкой с материка, недавно ставшей членом круга женщин в поселке. Она пришла, как подобает, в ответ на его вызов и встала перед ним на колени, застенчиво, с опущенными глазами, как положено.

Тем не менее она мало чем могла ему помочь в вопросе о двух сожженных молнией молодых людях, сказала, что только один раз видела Халли с тем парнем, «накануне того вечера, когда Берн Торкельсон явился к ясновидящей с украденным конем».

Новый правитель острова Рабади, который до этого сидел, откинувшись на спинку стула, с бутылкой эля в единственной руке, подался вперед. Гроза, погибшие молодые люди и возможность кровной вражды перестали его так интересовать.

— Какого вечера? — переспросил Стурл Однорукий.

Он поставил бутылку, протянул руку и схватил девушку за желтые волосы, заставив посмотреть на себя. Она побледнела, зажмурилась, словно пораженная близостью к нему. Она была хорошенькая.

— Я… мне не следовало этого говорить, — заикаясь, ответила она.

— Почему бы нет? — проворчал Ульфарсон, не отпуская ее волосы.

— Она меня убьет!

— А почему? — настаивал правитель.

Она ничего не ответила, явно испуганная. Он сильно дернул за волосы. Девушка всхлипнула. Он дернул еще раз.

— Она… она для него колдовала.

— Что? — спросил Стурл, стараясь понять, зная, что выглядит не особенно умным. Девушка — он не знал ее имени — внезапно качнулась вперед и обхватила руками его колени, прижавшись лицом к бедрам. Это было довольно приятно.

Она сказала со слезами:

— Она ненавидела Тонконогого… она убьет меня… но она пользуется своей силой для… для собственных целей. Это… неправильно! — Она говорила, прижавшись к нему, вцепившись в его ноги.

Стурл Одноногий отпустил ее волосы и снова откинулся назад. Она осталась в том же положении. Он сказал:

— Я не обижу тебя, девушка. Расскажи мне, что она сделала.

Вот как правитель — а потом и все жители Рабади — узнали, как ясновидящая Йорд сотворила черное заклятие сейт, превратив юного Торкельсона в своего беспомощного слугу, и заставила его украсть коня, а потом сделала невидимым, что позволило ему пробраться на корабль с юга, стоявший в гавани — вместе с серым конем! — и уплыть незамеченным. Вёльва, разумеется, сделала все это, чтобы досадить Хальдру Тонконогому, и у нее, безусловно, были на то причины. Но это предательство, по-видимому, привлекло на остров злых духов, что и породило бедствия этого года, в том числе грозу, погубившую двух невинных молодых людей.

Воины эрлингов по своему характеру не склонны долго спорить и разбираться в тонкостях, решая дела такого сорта. Стурл Однорукий, возможно, был более вдумчивым, чем большинство из них, но он потерял руку (и приобрел приличное состояние) во время набегов. Когда атакуешь деревню или святилище, тут не до размышлений. Перед этим сильно напиваешься, молишься Ингавину и Тюниру, а потом сражаешься и убиваешь и привозишь домой то, что находишь среди хаоса и развалин, тобой сотворенных.

Боевой топор и меч — достойное воздаяние за предательство, по его мнению. И они станут полезным дополнительным средством поднять авторитет Стурла в самом начале, как он надеялся, его благополучного правления на этом острове.

Ясновидящую Йорд и пять приближенных к ней женщин схватили в поселке на следующее утро, раздели догола (все они были костлявые, с обвисшими грудями, ведьмы, на которых не позарится ни один мужчина), привязали к столбам, поспешно врытым на поле возле памятного камня, там, где погибли влюбленные.

Когда за ясновидящей пришли, она пыталась сказать, заикаясь от страха, что она тогда обманула молодого Торкельсона. Она лишь сделала вид, что наложила на него чары, и послала его обратно в город, чтобы его там схватили.

Стурл Однорукий не прожил бы столько лет, если бы был глупцом. Он возразил, что парня так и не нашли. Или ясновидящая лжет, или парень разгадал ее обман. И хотя все знали, что юный Торкельсон искусно владел мечом и боевым молотом (как и следовало сыну Торкела Рыжего), он был еще совсем мальчишкой. И где он? Где конь? Она умеет колдовать, что она может ответить?

Она так и не ответила.

Шестерых женщин забили камнями, члены двух враждующих семей получили право кинуть первый камень, стоя бок о бок, как наиболее пострадавшие. Жены и девицы участвовали в казни наравне с мужчинами — один из тех случаев, когда им это позволили. Убийство шестерых женщин отняло довольно много времени (побивание камнями всегда требует много времени).

В ту ночь и на следующую эль был хорош. И второй корабль из южного Аль-Рассана — где живут люди со смуглой кожей, черными волосами и поклоняющиеся звездам — появился в гавани два дня спустя, приплыл торговать, чистое благословение Ингавина.

Жетоволосая девушка с материка стояла на краю поля, где совершалась казнь: младших женщин из поселка заставили прийти и смотреть. Вокруг ее тела обвился устрашающий змей, то и дело высовывающий свое ядовитое жало. Она одна не боялась его. Никто не стоял рядом с ней, пока они наблюдали за гибелью старух. Правитель не смог точно вспомнить, так как много выпил в тот день и в ту ночь, откуда он узнал о том, что этот змей ее укусил еще весной. Возможно, она сама ему рассказала.

Змея заметили. И не удивительно. Змеи обладают силой полумира. В ту ночь об этом много говорили. Все согласились, что это знак, предвестник власти.

Несколько дней спустя Стурл Ульфарсон назначил девушку новой вёльвой острова Рабади, когда корабль с юга закончил торговлю и уплыл. Обычно выбор не предоставляется мужчинам Рабади, но время было необычное. Ведь не каждый год ясновидящую забивают камнями? Может быть, такая перемена окажется полезной, позволит лучше контролировать силу женщин, сейта и ночного колдовства, сам поселок.

Стурл Однорукий не был в этом уверен, он даже не мог точно сказать, какие мысли или разговоры привели его к такому решению. События чередовались быстро, и он следовал за ними, как ладья следует за движением волн, как вождь на поле боя следует за течением битвы, как мужчина следует за желаниями женщины в любви.

Она молода. Ну и что? Все старухи мертвы. Можно было бы послать за женщиной через пролив в Винмарк, даже в сам Хлегест, но кто знает, что это им принесет и когда. В любом случае лучше не привлекать внимания тамошних мужчин, амбиции которых все время растут. Эта девушка спасла их от гнева духа, и, кажется, ее уже выбрал змей. Мужчины так говорили в тавернах.

К тому времени Стурл уже знал ее имя. Анрид. Она больше не появлялась в его доме, да ему и в голову не приходило просить ее об этом. Для правителя всегда найдется много девушек, нет нужды связываться для такого дела с ясновидящими, которые держат у своей постели змей в темноте или обвивают ими тело, придя посмотреть, как камни рвут плоть и дробят кости при утреннем свете.

* * *

Йормсвик был скорее крепостью, чем городом. Во-первых, только сами наемники и их слуги или рабы жили в его стенах. Мастера по изготовлению веревок и парусов, хозяева таверн, плотники, кузнецы, рыбаки, пекари, предсказатели судьбы обитали в поселке под его стенами. Женщин в Йормсвик не пускали, хотя проститутки обитали там и тут на извилистых улочках и в переулках у самых стен. Здесь женщина могла заработать по соседству с большим гарнизоном.

Нужно было сразиться с кем-нибудь, чтобы стать одним из жителей Йормсвика, и постоянно сражаться, чтобы им оставаться. Пока не станешь вождем, тогда можно надеяться, что набеги твоей дружины принесут тебе прибыль, если не будешь спьяну ввязываться в потасовки в тавернах.

На протяжении жизни трех поколений наемников из этой крепости у моря все знали и боялись — и использовали их по всему миру. Они сражались у тройных стен Сарантия (с обеих сторон, в разное время) и в Фериересе и в Москаве. Их нанимали (и переманивали) враждующие конунги и ярлы, борющиеся за власть здесь, на землях эрлингов, и дальше на север, до самых мест, где небо в холодные ночи переливается всеми цветами радуги, а стада оленей насчитывают десятки тысяч голов. Один прославленный отряд побывал в Батиаре, участвовал во вторжении каршитов в сказочный Родиас сорок лет назад. Только шестеро вернулись обратно богачами. Плату обычно получали вперед и распределяли ее заранее, но потом военную добычу делили между уцелевшими.

Уцелевшие могли здорово разбогатеть.

Но сначала надо было уцелеть при попытке попасть в город. Всегда находились молодцы, достаточно отчаянные или безрассудные, чтобы пытаться; обычно это происходило каждый год по весне. Зима определяет жизнь на севере: ее неизбежный приход; ее долгая, белая, яростная жестокость; затем бурление крови и Рек, когда она уходит. Весна у ворот Йормсвика была самым напряженным временем. Процедуру все знали. Даже козопасы и рабы. Подъезжаешь или приходишь к стенам. Называешь стражникам имя — иногда даже свое настоящее имя, — заявляешь о желании сразиться на поединке за право войти в город. В тот же день или на следующее утро человек, вытянувший жребий, выйдет и будет с тобой сражаться.

Победитель ночевал в стенах города. Проигравший обычно погибал. Не обязательно, можно было сдаться, и тебя бы пощадили, но на это рассчитывать не стоило. Репутация Йормсвика стояла на том, что его воинов боялись, а если позволять сельским парням сражаться с тобой на поединке, и уходить живыми, и рассказывать об этом зимой, у горящего очага, в каком-нибудь окруженном болотами селе, то ты не так уж и страшен, правда?

Кроме того, живущим внутри стен было выгодно отпугнуть соискателя любым способом. Иногда боевую руну мог вытащить утром из бочки воин, который слишком рьяно гулял в таверне всю ночь, или с женщиной, или и там, и там, а иногда у ворот оказывался не просто деревенский недотепа.

Иногда приходил человек, который знал, что делает. Они все попали в город таким же образом. Тогда ворота распахивались и нового наемника приглашали войти под тем именем, которое он назвал, — в Йормсвике не придавали этому значения, у всех в прошлом осталась какая-нибудь история. Ему показывали его лежанку, харчевню и командира. Они были теми же, что и у того воина, которого он сменил, что могло сулить неприятности, если у покойного имелись друзья, как обычно и бывало. Но это была крепость для самых стойких мужчин в мире, а не теплое местечко в кругу семьи.

В пиршественные залы Ингавина попадают, погибая с оружием в руках. Тогда наступает время расслабиться в компании зрелых, ласковых, уступчивых дев и богов. На этой земле приходится драться.

Берн понял, что сделал ошибку, почти сразу же, как только прошел, пригнувшись, в низкую дверцу задымленной пивной у стен города. Дело было не в ворах — воины Йормсвика сами служили надежной преградой для пришлых бандитов. Дело было в самих наемниках и в здешних порядках.

Чужак, подумал он, молодой человек, явившийся один, летом, с мечом у пояса, мог находиться здесь лишь по одной причине. А если он собирается утром бросить вызов, то любой мужчина в этой плохо освещенной комнате (в которой было все же достаточно светло, чтобы увидеть, что он собой представляет) поступит разумно, постаравшись защитить себя и своих товарищей от того, что может произойти завтра.

Берн осознал, что его могут убить, когда было уже слишком поздно, хотя до этого не обязательно должно дойти. Сидящие на скамьях ближе всех к тому месту, где уселся он (слишком далеко от двери, еще одна ошибка), улыбнулись ему, осведомились о его здоровье, погоде и урожае на севере. Он ответил как можно короче. Они снова улыбнулись, поставили ему выпивку. Много выпивки. Один человек придвинулся поближе и предложил стаканчик с костями.

Берн сказал, что у него нет денег на игру, и это была правда. Они со смехом ответили, что он может поставить свой меч и коня. Он отказался. За столом снова рассмеялись. Крупные мужчины, почти все, один или два меньше его самого, но мускулистые и крепкие. Берн закашлялся в густом дыму зала. На двух открытых очагах жарили мясо.

Он вспотел: здесь было жарко. Он к этому не привык. Он спал под открытым небом уже две недели, пока ехал на юг по летнему Винмарку. Зеленые деревья и молодая трава, лосось прыгает в еще холодных, быстрых реках. Он скакал быстро после того, как напал на одного человека и ограбил его, отобрал меч и кинжал и несколько монет в кошельке. Не имело смысла являться к стенам Йормсвика без оружия. Он не убил того человека, возможно, совершил ошибку, но он пока еще не убил ни одного человека. Завтра ему придется это сделать, или он, весьма вероятно, умрет сам.

Кто-то со стуком поставил перед ним на стол еще одну оловянную кружку с элем, расплескав напиток.

— Долгой жизни, — сказал этот человек и прошел дальше, даже не потрудившись остаться и выпить вместе с ним. Они хотели, чтобы он напился до бесчувствия сегодня ночью, понял Берн, а утром был вялым и двигался медленно.

Затем он снова обдумал свое положение. Нет никакой необходимости бросать вызов завтра Он мог проснуться с больной головой и провести день, стараясь ее вылечить, а вызов бросить на следующий день или через день. И они это знают, каждый в этой комнате знает. Они все проделывали это раньше. Нет, его первая мысль была более мудрой: они хотели напоить его так, чтобы он сегодня допустил ошибку, ввязался в ссору, чтобы его искалечили или убили, когда они сами ничем не рискуют. Следует ли ему чувствовать себя польщенным, что они сочли нужным так его обхаживать? Он не дал себя обмануть. Здесь были самые опытные солдаты-наемники севера: они не рисковали без нужды. Победа в поединке у стен, когда ты вытянул боевую руну, не сулит славы, только риск. Зачем же рисковать, если можно этого не делать? Если глупый путешественник зашел в пивную в ночь накануне поединка, демонстрируя свой меч?

По крайней мере, Берн спрятал коня среди деревьев к северу от города. Гиллир уже привык оставаться стреноженным в лесу. Интересно, помнит ли жеребец конюшню Тонконогого? Как долго лошади помнят такие вещи?

Берн боялся. Но старался не показать этого. Тут он снова подумал о воде и той черной, как смерть, ночи, когда повел серого коня в море с каменистого берега. Он ожидал, что погибнет. Ледяная стужа, конец зимы, кто знает, что ждало его в проливе, под водой, от чего он спасся. Быть может, он выжил не зря? Была ли у Ингавина или Тюнира какая-то цель? Собственно говоря, возможно, и нет. Не такая уж он важная персона. Но все равно нет необходимости идти с открытыми глазами навстречу другой смерти сегодня ночью. Тем более после того, как он вышел живым из моря на берегу Винмарка на рассвете серого дня.

Он взял новую кружку и отпил совсем чуть-чуть. Большая ошибка — прийти сюда. От таких ошибок умирают. Но он устал от одиночества, от ночей, проведенных в лесу. Ему хотелось пробыть хотя бы одну ночь среди людей, услышать их голоса, смех, перед тем как погибнуть утром в схватке с наемником. Он не продумал все как следует.

Одна из женщин встала и направилась к нему, покачивая бедрами. Мужчины освобождали ей дорогу в узком пространстве между столиками, хотя и не упускали случая ущипнуть там, куда могли дотянуться. Она улыбалась, но не обращала на них внимания, наблюдала, как Берн смотрит на нее. У него уже кружилась голова. Эль после того, как он так долго не пил, дым, запахи, толпа. Здесь так жарко. Женщина только что сидела с кряжистым темнобородым мужчиной, одетым в звериные шкуры. Воин-медведь. Кажется, здесь, в Йормсвике, они есть. Он вспомнил слова отца: «Некоторые говорят, что берсерки прибегают к колдовству. Это не так, но избегай схватки с ними, если можно». Берн увидел сквозь дым очага при свете фонарей, что этот человек наблюдает за ним, пока женщина приближается.

Он вдруг разгадал и эту игру тоже. Встал как раз тогда, когда она остановилась перед ним, ее тяжелые груди колыхались под свободной туникой.

— Ты красивый парень, — сказала она.

— Спасибо, — пробормотал Берн. — Спасибо. Надо отлить. Сейчас вернусь.

Он протиснулся мимо нее. Она умело схватила его за причинное место. Берн с трудом удержался, чтобы не бросить виноватый взгляд на того самого могучего мужчину, от которого она только что отошла.

— Возвращайся скорее и порадуй меня, — крикнула она ему вслед.

Кто-то рассмеялся. Кто-то — крупный, русоволосый, с жесткими глазами — поднял взгляд от игры в кости.

Берн швырнул монету на прилавок и нырнул в дверь. Он сделал глубокий вдох; здесь, в ночном воздухе, чувствовался привкус соли, слышался шум моря, над головой сияли звезды, белая луна стояла высоко в небе. Те, кто сидел близко, должны были видеть, как он заплатил. И понять, что он не вернется.

Затем он быстро двинулся вперед. Он мог здесь погибнуть.

Было очень темно, не горели огни возле таверн, низких, беспорядочно разбросанных деревянных строений и комнат, где проститутки принимали мужчин. Темнота одновременно работала за и против Берна: его будет труднее найти, но он может легко налететь на группу людей, стараясь пробраться на север из этой путаницы строений. Берн был уверен, что его, спасающегося бегством чужака, с удовольствием схватят, чтобы допросить на досуге.

Он бросился в первый попавшийся темный переулок, почувствовал запах мочи и отбросов, спотыкался о кучи мусора, задыхался. Может, можно идти шагом? И тогда его не увидят убегающим?

Он услышал шум за спиной, у дверей пивной. Нет, нельзя просто идти. Необходимо спешить. Для них это будет развлечением, которое оживит ночь за стенами крепости, пока они ждут нового контракта и очередного путешествия. Способом не потерять боевую форму.

В темноте он налетел на бочку, лежащую на боку. Нагнулся, на ощупь поставил ее на дно. Крышки не было. Застонав от натуги, он перевернул ее, потея, и взобрался на нее, молясь, чтобы дно оказалось достаточно прочным. Оно было прочным. Он постоял, прикинул, как мог, расстояние в темноте и прыгнул на покатую крышу дома над ним. Уцепился, подтянул колено — ему мешал меч у бедра — и влез на крышу. Он понимал, что если в доме кто-то есть, они его услышат. И могут поднять тревогу.

Когда нет выхода, действуй так, словно то, что тебе нужно, сделать возможно.

Почему он сегодня ночью так часто вспоминает слова отца?

Распластавшись на крыше над переулком, он услышал на улице шаги трех или четырех человек. За ним охотились. Он глупец, сын глупца и заслужил ту судьбу, которая ждет его сегодня ночью. Он не думал, что они его убьют. Сломанная нога или рука избавит кого-нибудь от необходимости рисковать, сражаясь с ним завтра. С другой стороны, они пьяны и развлекаются.

Умнее сдаться?

Новые звуки. Еще одна группа.

— Смазливый маленький говнюк, — услышал он чей-то голос у начала переулка. — Мне он не понравился.

Кто-то рассмеялся.

— Тебе никто не нравится, Гурд.

— Поимей себя молотом, — ответил Гурд. — Или сделай это с тем козопасом, который воображает, что может стать одним из нас. — Раздался звук, который ни с чем нельзя спутать, звук клинка, выхваченного из ножен.

Берд решил, что сдаться — не слишком разумный выход.

Осторожно, придерживая свой меч, чтобы не мешал, стараясь не шуметь, он пополз по крыше. Ему нужно пробираться на север, уходить в поля, в лес. Он полагал, что они не настолько увлечены преследованием, чтобы бросить выпивку и отправиться искать его там ночью. А когда наступит утро, когда он подъедет к воротам и бросит вызов, он уже будет в безопасности. Хотя, возможно, это не лучшее описание того, что произойдет потом.

Берн мог остаться дома и отслужить еще два года. Мог устроиться где-нибудь на материке, придумать себе имя, стать слугой или работником.

Но не для этого он переплыл пролив ночью, держась за холку серого коня. Все умирают. Если умрешь у стен Йормсвика, возможно, меч в руке приведет тебя в чертоги Ингавина.

Берн не слишком в это верил, по правде говоря. Если бы это было так, любой крестьянин мог дать проткнуть себя мечом наемника и вечно пить медовуху с гладкокожими девами среди богов или до тех пор, пока Змей не проглотит Древо Жизни и время не остановится.

Не может все быть так просто.

Пробираться по крыше тоже было непросто, она была слишком покатой. Все они были покатыми, чтобы снег зимой соскальзывал вниз. Берн соскользнул боком, вцепился пальцами и сапогами, стараясь удержаться, услышал, как меч заскрипел о крышу. Оставалось лишь надеяться, что никто этого не услышал. Он снова полежал неподвижно, по спине тек пот. Никаких звуков внизу, кроме топота бегущих ног. Он медленно перевернулся, чтобы посмотреть в другую сторону.

На противоположной стороне еще одного узкого переулка стоял двухэтажный деревянный дом. Всего один, остальные все были одноэтажными, как и тот, на крыше которого Берн укрылся. Каменный дымоход тянулся вверх по внешней стене, не видной с улицы. Он позволял устраивать очаг для тепла и приготовления пищи на втором этаже. Выглядел он так, будто вот-вот упадет. На втором этаже имелось окно, выходящее на крышу. Деревянные ставни оказались открытыми. Одна висела криво, она нуждалась в починке. Он увидел свечу, горящую на подоконнике, которая освещала комнату, — и лицо девушки, которая смотрела на него.

Сердце Берна подпрыгнуло. Затем он увидел, как она приложила палец к губам.

— Гурд, — крикнула она вниз, — ты поднимаешься?

Снизу донесся смех. Они подошли совсем близко и стояли на улице, на противоположной стороне.

— Не к тебе. Ты мне сделала больно в прошлый раз, ты звереешь, когда я с тобой занимаюсь любовью.

Кто-то другой рассмеялся. Девушка в окне напротив устало выругалась.

— А как насчет тебя, Холла?

— Я хожу к Катрин, ты это знаешь. Она делает мне больно, когда я не занимаюсь с ней любовью!

На этот раз рассмеялся Гурд.

— Видела чужака? — Он стоял прямо под ним. Если бы Берн передвинулся к краю крыши, он мог бы увидеть их внизу. Он услышал вопрос и зажмурился. Все умирают.

— Не видела, — ответила девушка. — А что?

— Хорошенький мальчик из деревни думает, что сможет стать воином.

Она ответила скучающим голосом:

— Если найдете его, пришлите ко мне. Мне нужны деньги.

— Если мы его найдем, от него тебе толку никакого не будет. Поверь мне.

Девушка рассмеялась. Шаги внизу удалились. Берн открыл глаза, увидел, что девушка повернула голову и смотрит вслед уходящим по переулку мужчинам. Потом обернулась и посмотрела на него. Теперь она уже не улыбалась, ничего похожего. Тем не менее она отошла от окна и поманила его рукой.

Берн посмотрел. Маленькое окошко в плоской стене. Остроконечная крыша, на которой он лежал, не позволяла разбежаться и прыгнуть. Он прикусил губу. Герой смог бы сделать такой прыжок.

Он не был героем. Он упадет, ударившись о стену, на улицу внизу.

Он медленно покачал головой, пожал плечами.

— Не могу, — одними хубами произнес он, глядя на нее.

Она снова вернулась к оконной раме, посмотрела налево, направо в переулок. Высунулась из окна.

— Они свернули за угол. Я тебя встречу у двери. Подожди, пока я открою.

Она его не бросала. А могла бы. Он не может оставаться на крыше всю ночь. У него есть два выхода, насколько он понимает. Спрыгнуть вниз, держась в тени, переулками попытаться пробраться на север, прочь из города, когда множество воинов — он не знал сколько — ищут его. Или позволить ей встретить его у двери.

Он подтянулся ближе к краю. Ножны опять заскребли по крыше. Он тихо выругался и взглянул вниз. Увидел, где расположена дверь. Девушка все еще стояла у окна, ждала. Он снова посмотрел на нее и кивнул головой. Решение. Ты приходишь в этот мир — переплываешь пролив на украденном коне — и тебе нужно принимать решения, иногда в темноте, и дожить до утра, когда можно проверить, правильными ли они были.

Девушка отошла от окна, оставив там свечу, такой маленький и простой огонек.

Берн оставался на месте, наблюдая за ним, за этим сиянием в темноте. Дул ветерок. Здесь, на крыше, он снова почувствовал запах моря, услышал далекий прибой за голосами и смехом людей. Всегда и вечно за этими голосами.

Ему пришла в голову идея.

Он услышал какой-то шум. Посмотрел вниз. Она не взяла никакого огня и казалась тенью на фоне тени открытой двери и стены дома. Никого не было в переулке, во всяком случае, пока. Кажется, он решился. Берн соскользнул к нижней точке островерхой крыши, придерживая ножны рукой, и спрыгнул вниз. Упал на колени, встал, быстро подошел к девушке и вошел в дом.

Она закрыла за ним дверь. Дверь скрипнула. Он увидел, что на ней нет ни засова, ни задвижки. Внутри оказалось еще две двери в узком коридоре: одна рядом с ними, другая в глубине.

Девушка проследила за его взглядом и прошептала:

— Они ведут в таверну. Ко мне наверх. Перешагни через четвертую ступеньку, там дыра.

Берн в темноте считал ступеньки, перешагнул через четвертую. Ступеньки тоже скрипели. От каждого скрипа он вздрагивал. Ее дверь осталась приоткрытой. Он вошел, она — следом за ним. Эту дверь она закрыла и задвинула засов. Берн посмотрел на него. И дверь и запор можно выбить одним ударом ноги.

Он повернулся, увидел свечу на окне. Странно смотреть на нее теперь с этой стороны. Это чувство он не мог бы объяснить. Он подошел к окну и посмотрел на крышу на противоположной стороне переулка, где он лежал несколько минут назад. Над ней светила белая луна и звезды.

Он снова повернулся к комнате и посмотрел на девушку. На ней была некрашеная туника, подпоясанная у талии, губы и щеки накрашены. Худая, каштановые волосы, очень большие глаза, лицо тоже худое. Не совсем такая, какую захочет мужчина на ночь, хотя некоторые солдаты, возможно, любят молоденьких, иллюзия невинности. Или сходство с мальчиком. Иллюзия чего-то другого.

Она не была невинной, если жила здесь. Никакой стоящей мебели. Кровать, на которой она работала, представляла собой соломенный тюфяк на полу в углу, но застеленный довольно чистым одеялом. Узел у стены рядом с ним, наверное, с ее одеждой, еще одна груда — посуда и еда. Это не должно лежать на полу, подумал Берн. Здесь, наверное, водятся крысы. Таз, ночной горшок, тоже на полу. Два деревянных табурета. Черный котелок, подвешенный на железной палке над очагом, который он видел снаружи. Дрова у стены. Свеча на подоконнике.

Она подошла к окну, взяла свечу, поставила ее на один из табуретов. Села на кровать, скрестила ноги и посмотрела на него снизу вверх. Ничего не говорила, ждала.

Через несколько мгновений Берн спросил:

— Почему никто не починил эту ступеньку?

Она пожала плечами.

— Может, мы недостаточно платим? Мне так нравится. Если кто-то захочет подняться наверх, он должен знать о той дырке. Никаких неожиданностей.

Он кивнул. Прочистил горло.

— Здесь больше никого нет?

— Позже придут. Приходят и уходят. Я тебе говорила. Они обе в таверне.

— А ты… почему не там?

Опять она пожала плечами.

— Я новенькая. Мы выходим позже, после того как другие начнут свою ночь. Они не любят, если мы приходим слишком рано. Колотят нас, оставляют шрамы, знаешь ли…

Он не знал.

— Так ты… скоро уйдешь?

Она приподняла брови:

— Зачем? У меня здесь мужчина, не так ли?

Он сглотнул.

— Нельзя, чтобы меня нашли, ты это знаешь.

— Конечно, знаю. Гурд тебя убьет ради забавы.

— Кто-нибудь из них… может просто подняться сюда?

Она снова пожала плечами.

— Не знаю. Ты меня хочешь? Сколько можешь заплатить?

Сколько он мог заплатить? Берн полез в карман штанов и вынул кошелек, привязанный внутри, вокруг талии. Он бросил его ей.

— Вот все, что у меня есть, — сказал он.

Он снял кошелек с неосмотрительного купца к северу отсюда. Возможно, боги будут довольны, если он отдаст его ей.

Та смутная, только начавшая формироваться идея, которая пришла ему в голову на крыше, все еще шевелилась на краю сознания. В ней нет смысла, она ничего не значит, если он сегодня ночью не уцелеет.

Она открыла кошелек, высыпала содержимое на постель. Подняла на него взгляд.

Впервые в ней промелькнуло нечто юное, какое-то удивление.

— Это слишком много, — сказала она.

— Все, что у меня есть, — повторил он. — Спрячь меня до утра.

— Я уже это делаю, — ответила она. — Иначе зачем бы я тебя сюда привела?

Берн вдруг широко улыбнулся, его охватила легкомысленная беспечность.

— Не знаю. Ты мне не сказала.

Она смотрела на монеты на кровати.

— Слишком много, — повторила она.

— Может быть, ты — лучшая шлюха в Йормсвике, — сказал он.

Она быстро подняла глаза.

— Вовсе нет, — возразила она, словно защищаясь.

— Шутка. Все равно я сейчас слишком напуган, чтобы переспать с женщиной.

Он сомневался, что она привыкла такое слышать от воинов Йормсвика. Она смотрела на него.

— Ты собираешься бросить вызов на поединок утром?

Он кивнул.

— Поэтому и приехал. Но сделал ошибку, явившись сегодня ночью в таверну.

Она в упор смотрела на него, не улыбалась.

— Это святая правда, видит Ингавин. Почему же явился?

Он отвел назад меч, осторожно присел на табурет. Тот выдержал его вес.

— Не подумал. Хотел выпить. Последний глоток? Казалось, она задумалась над этим.

— На поединках не всегда убивают.

— Меня они убьют, — мрачно возразил он. Она кивнула.

— Думаю, это правда. Ты хочешь сказать, после сегодняшней ночи?

Он кивнул.

— Так что можешь оставить себе кошелек.

— Вот как! Поэтому?

Он пожал плечами.

— По крайней мере, мне следует тогда тебя обслужить, не так ли?

— Спрячь меня, — ответил Берн. — И хватит. Она посмотрела на него.

— Ночь длинная. Ты голоден?

Он покачал головой.

Она рассмеялась в первый раз. Девочка — где-то там, внутри йормсвикской шлюхи.

— Ты хочешь сидеть и разговаривать всю ночь? Она усмехнулась и начала развязывать узел на поясе туники.

— Иди сюда, — позвала она. — Ты для меня достаточно красив. Я могу отработать часть этих денег.

Берн только что считал, что страх прогонит желание. Глядя, как она начала раздеваться, увидев это неожиданное, насмешливое выражение ее лица, он обнаружил, что ошибался. Он подумал, что уже давно не был с женщиной. А последней была Йорд, вёльва, в ее доме на острове. И змей свернулся в кольца где-то в той комнате. Не слишком приятное воспоминание.

Ночь длинная. Через мгновение он начал снимать пояс с мечом.

Позже он размышлял — иногда на трезвую голову, иногда нет — о том, как могут повернуть жизнь человека совершенно ничтожные мелочи. Если бы он свернул в другой переулок, когда вышел из таверны, взобрался бы на другую крышу. Если бы они начали раздеваться чуть раньше…

— Тира! — услышали они голос внизу. — Ты еще наверху?

Он уже знал этот голос. «Гурд убьет тебя ради забавы», — сказала она всего несколько минут назад.

— В очаг! — быстро прошептала она. — Полезай в дымоход. Быстро!

— Ты можешь меня выдать, — сказал он, удивляясь самому себе.

— Не ему, — возразила она, быстро снова завязывая пояс. — Полезай туда! — Она повернулась к двери и крикнула: — Гурд! Не забудь о четвертой ступеньке!

— Знаю! — услышал Берн.

Он поспешно пошел к дымоходу, согнулся и перешагнул через палку, на которой висел черный котелок. Двигался неуклюже, особенно мешал украденный меч. Ободрал плечо о шершавый камень, выругался. Выпрямился внутри, осторожно. Здесь было черным-черно и очень тесно. Он снова вспотел, сердце стучало молотом. Не лучше ли было остаться в комнате и схватиться с тем человеком, когда он поднимется? Гурд убил бы его или просто вернулся назад и позвал друзей. Берну некуда было бы деваться.

А девушка умерла бы тоже, если бы его здесь нашли. И смерть ее от рук этих мужчин была бы нелегкой. Должно ли его это беспокоить, если он хочет стать наемником в Йормсвике? Неважно, сейчас уже слишком поздно.

Выше дымоход слегка расширялся, больше, чем Берн мог ожидать. Он вытянул обе руки над головой, царапая камень. Со стуком посыпались камешки. Берн нашел места, за которые можно ухватиться, подтянулся, уперся сапогами по обе стороны от поперечной балки и передвинул меч, чтобы он висел вертикально. Хорошо бы забраться выше, но он ничего не видел в темноте дымохода, не мог нашарить опору для ног. Он поставил ноги прямо на края балки, прижимая их к камню. Балка выдержала. Он не знал, надолго ли, и не хотел об этом думать. Представил себе, как рухнет вниз, не сможет пошевелиться в дымоходе и человек в комнате проткнет его насквозь, как визжащую свинью. Славная смерть.

Гурд барабанил в дверь; девушка подошла и открыла ее. Он внезапно вспомнил: оставалось лишь надеяться, что она догадалась спрятать кошелек.

Он услышал ее голос:

— Гурд, я думала, ты не…

— С дороги. Мне нужно твое окно, а не твои тощие кости.

— Что?

— Никто не видел его на улицах, нас десять человек его ищет. Этот вонючий пастух может быть на крыше.

— Я бы его заметила, Гурд. — Берн услышал ее шаги, она подошла вслед за наемником к окну. — Пойдем в постель?

— Ты бы ничего не заметила, кроме того из нас, с кем можно трахнуться. Глаз Ингавина, меня просто бесит, что этот болван от нас ускользнул!

— Так давай я подниму тебе настроение, — предложила девушка по имени Тира вкрадчивым голосом. — Раз уж ты все равно здесь, Гурд.

— Тебе нужны только монеты. Шлюха.

— Не только монеты, Гурд, — возразила она. Берн услышал ее тихий смех и понял, что она притворяется.

— Не сейчас. Возможно, я вернусь потом, если тебе так приспичило. Но без денег. Я сделаю тебе одолжение.

— Не пойдет, — резко ответила Тира. — Я спущусь вниз, в таверну Храти, и найду мужчину, который позаботится о девушке.

Берн услышал удар и стон.

— Придержи свой грубый язык, шлюха. Не забывайся.

Молчание. Потом:

— Почему ты меня хочешь провести, Гурд? Мужчина не должен так поступать. Что я тебе плохого сделала? Возьми меня и заплати.

Берн почувствовал, что у него онемели руки, вытянутые почти прямо над головой и вцепившиеся в каменную стенку. Если человек в комнате повернется к очагу и посмотрит, он увидит сапоги по обе стороны от котелка.

Человек в комнате сказал женщине:

— Подними тунику, не снимай совсем. Повернись и встань на колени.

Тира издала слабый стон.

— Две монеты, Гурд. Ты знаешь. Зачем тебе меня обманывать из-за двух монет? Мне тоже нужно есть.

Наемник выругался. Берн услышал, как деньги упали на пол и раскатились. Тира сказала:

— Я знала, что ты добрый, Гурд. Кем ты хочешь меня видеть? Принцессой из Фериереса? Ты меня взял в плен? А теперь заполучил меня?

— Женщиной из сингаэлей, — прорычал мужчина. Берн услышал, как упал меч. — Сингаэльской сучкой, гордой, как богиня. Но теперь уже не гордой. Сейчас нет. Опусти лицо. Ты лежишь в грязи. В поле. Я тебя поймал. Вот. Вот так. — Он застонал, девушка тоже. Берн услышал скрип лежанки.

— Ах! — закричала Тира. — Спасите меня! — Она кричала, но тихо.

— Все мертвы, сучка! — прорычал Гурд. Берн слышал звуки их движений, сильный шлепок, потом мужчина опять застонал. Берн застыл на месте, с закрытыми глазами, хотя в темноте это не имело значения. Снова услышал голос наемника, который теперь хрипло дышал: — Всех порубили. Твоих мужчин. Сейчас узнаешь… что такое эрлинг, корова! А потом умрешь. — Еще один шлепок.

— Нет! — закричала Тира. — Спасите меня!

Гурд снова застонал, потом громко зарычал, потом все стихло. Через секунду Берн услышал, как он встал.

— Это тянет на одну монету, не больше, Ингавин свидетель, — сказал Гурд из Йормсвика. — Вторую я заберу, шлюха. — Он рассмеялся. Тира ничего не сказала. Берн услышал, как он подобрал меч, как его сапоги протопали по полу к двери. — Если увидишь кого-нибудь на крыше, крикни. Слышишь?

Тира издала приглушенный звук. Дверь открылась, закрылась. Берн услышал топот на лестнице, потом грохот и проклятия. Гурд забыл о четвертой ступеньке. Короткий всплеск радости по этому поводу. Потом радость исчезла.

Он подождал еще несколько секунд, затем осторожно слез с балки, согнулся почти вдвое и вылез из дымохода. На этот раз он ободрал спину.

Девушка лежала на своей лежанке, волосы скрывали ее лицо. Свеча горела на табуретке.

— Он сделал тебе больно? — спросил Берн. Она не шевельнулась, не повернулась.

— Он отобрал монету. Ему не следовало меня обманывать.

Берн пожал плечами, хотя она его не могла видеть.

— Ты получила от меня полный кошелек. Что значит одна монета?

Она по-прежнему не оборачивалась.

— Я ее заработала. Тебе этого не понять. — Она произнесла это в колючее одеяло на лежанке.

— Да, — согласился Берн. — Наверное, не понять. — Это было правдой, он не понимал. Да и как ему было понять?

Тут она повернулась, села и быстро поднесла руку ко рту — снова девичьим жестом. И рассмеялась.

— Глаз Ингавина! Посмотри на себя! Ты черный, как житель южной пустыни.

Берн посмотрел на свою тунику. Он весь перепачкался в пепле и саже из камина. Повернул руки ладонями вверх. Они были черными, как уголь, от стен дымохода.

Он грустно покачал головой.

— Может, я их напугаю утром. Она все еще смеялась.

— Только не их. Но садись, я тебя вымою. — Она встала, поправила тунику и пошла к лохани у противоположной стены.

Давно ни одна женщина за ним не ухаживала. С тех пор, когда у них были слуги, до того, как его отец убил второго человека в драке в таверне и отправился в изгнание, разрушив их мир. Берн сел на табурет, как она велела, а шлюха из поселка у стен Йормсвика мыла и причесывала его так, как девы в чертогах Ингавина, по слухам, ухаживают за тамошними воинами.

Позже, не говоря ни слова, она снова легла на лежанку и сняла тунику, и они занимались любовью. Его несколько отвлекали громкие звуки занимающихся тем же в двух других комнатах внизу. Помня то, что он слышал из камина, он старался быть с ней нежным, но потом подумал, что это не имеет значения. Он отдал ей кошелек, и она отрабатывала деньги, как умела.

После она уснула. Свеча на табурете догорела. Берн лежал в темноте этой маленькой комнатки наверху, смотрел на окно без ставень, в летнюю ночь и ждал рассвета. Он слышал голоса и пьяный смех на улице внизу: наемники расходились по своим казармам. Они спали там всегда, чем бы ни занимались здесь по ночам.

Окно Тиры выходило на восток, в сторону, противоположную крепости и морю. Наблюдая, слушая дыхание лежащей рядом девушки, Берн заметил первый намек на рассвет. Встал и оделся. Тира не шевелилась. Он отодвинул засов на двери, тихо спустился по лестнице, перешагнув через четвертую снизу ступеньку, и вышел на пустынную улицу.

Берн пошел на север — не бежал в это утро, которое могло оказаться последним в его заурядной жизни, — миновал последние деревянные постройки и вышел в поле за ними. Холодный, серый час перед восходом солнца. Он пришел в лес. Гиллир был там, где он его оставил. Конь, должно быть, так же голоден, как он сам, но с этим ничего не поделаешь. Если Берна убьют, жеребца заберут и будут хорошо за ним ухаживать: он — великолепное животное. Он погладил коня по носу, прошептал приветствие.

Стало светлее. Восход солнца, ясный день, позже станет тепло. Берн вскочил на коня и покинул лес. Он медленно проехал через поля к главным воротам Йормсвика. Теперь нет смысла спешить. Он увидел зайца на опушке леса, настороженно за ним наблюдающего. Ему захотелось еще раз проклясть отца за то, что из-за Торкела он оказался здесь, в ужасном положении, но в конце концов он этого не сделал, сам не понимая почему. Ему также захотелось помолиться, и вот это он сделал. На крепостных стенах над воротами стояли стражники, увидел Берн. Он натянул поводья и остановил коня. Посидел несколько мгновений молча. Солнце встало слева от него, море было с другой стороны, за каменистым берегом. Там покачивались драккары — корабли с головами драконов. Длинный, очень длинный ряд кораблей. Берн посмотрел на них, на ярко раскрашенную корму и на серое, неспокойное море. Затем снова повернулся к стенам и потребовал поединка.

Поединок может стать развлечением, хотя обычно коротким. Наемники гордились тем, что быстро расправлялись с деревенскими парнями, возомнившими себя воинами. Тривиальный, рутинный аспект их жизни. Вытащить руну с изображением меча, выехать за ворота, зарубить человека, вернуться к еде и пиву. Если слишком долго провозишься с выпавшим тебе по жребию соперником, можно на какое-то время стать предметом насмешек товарищей. Действительно, самый верный способ обеспечить себе смерть — для бросившего вызов — это слишком яростно сопротивляться.

Но зачем ехать в такую даль, в Йормсвик, чтобы легко сдаться в надежде (возможно, тщетной) сохранить жизнь? Для вернувшегося домой могло считаться достижением уже то, что он сражался у этих стен и остался в живых, но, по правде говоря, не таким уж большим.

Немногие наемники давали себе труд взобраться на крепостную стену, чтобы понаблюдать за поединком, в большинстве своем это были товарищи того, кто вытянул руну с мечом. С другой стороны, повседневная жизнь ремесленников, рыбаков и купцов города, раскинувшегося за стенами, была бедна развлечениями, так что обычно они откладывали свои дела и шли посмотреть, когда приходила весть о новом вызове на поединок.

Они заключали пари — эрлинги вечно заключали пари, — обычно на то, сколько продержится новая жертва перед тем, как ее выбьют из седла или обезоружат, и будет ли очередной кандидат убит или ему позволят хромать прочь.

Если вызов приходил рано утром — как сегодня, — шлюхи обычно спали, но когда крики о поединке разносились по улицам и переулкам, многие из них выползли наружу, чтобы увидеть схватку.

Всегда можно было вернуться в постель, посмотрев, как глупца прикончат, может, даже выиграв монетку-другую. Можно было даже привести с собой плотника или парусного мастера до того, как тот вернется к себе в мастерскую, и таким образом заработать еще монетку. Драка иногда возбуждает мужчин.

Девушка по имени Тира (судя по цвету волос и кожи, она была, по крайней мере отчасти, валесканкой) стояла среди тех, кто явился к воротам, когда разнесся слух, что брошен вызов. Она была одной из новых шлюх, прибыла с востока весной вместе с караваном купцов. Слишком костлявая и слишком острая на язык (и склонная пускать его в ход). У нее не было оснований надеяться увеличить свое благосостояние или заработать достаточно денег на постель в комнате на первом этаже дома с таверной.

Эти девушки приезжали и уезжали или умирали зимой. Пустая трата времени жалеть их. Жизнь везде трудна. Если девушка настолько глупа, что ставит серебряную монету на крестьянина, который явился для поединка, то все, что нужно сделать, это прикусить монету, чтобы убедиться в ее подлинности, и как можно быстрее поставить часть денег против — даже при сделанных ставках.

Как она заполучила эту монету — не вопрос, все девушки воруют. Серебряная монета означала для такой девушки, как Тира, неделю работы на спине или на животе и ненамного меньше работы, и более тяжелой, для ремесленника города. Чтобы собрать сумму на пари с ней, пришлось скинуться нескольким из них. Деньги отдали, как обычно, кузнецу, который имел репутацию честного человека с хорошей памятью и тяжелыми кулаками.

— Почему ты это делаешь? — спросила Тиру одна из других девушек.

Все зашевелились. На бросающих вызов обычно не ставят с намерением выиграть.

— Они вчера полночи пытались его найти. Гурд и остальные. Он был в таверне Храти, и они за ним погнались. Я считаю, если он смог прятаться от дюжины наемников всю ночь, то сможет справиться с одним из них в бою.

— Это не одно и то же, — возразила женщина постарше. — Здесь не спрячешься.

Тира пожала плечами.

— Если он проиграет, возьмете мои деньги.

— Смотрите, как она швыряется серебром, — фыркнула другая женщина. — Что произойдет, если Гурд сам выедет на поединок, чтобы закончить то, что ему не удалось?

— Этого не будет. Гурд — ярл. Он слишком себя уважает. Уж я-то знаю. Он теперь ходит ко мне.

— Ха! Он поднимается к тебе по этой сломанной лестнице только тогда, когда другие шлюхи заняты. Не воображай о себе невесть что.

— Он был у меня вчера ночью, — оправдывалась Тира. — Я его знаю. Он не станет драться… это ниже его достоинства и все такое.

Кто-то рассмеялся.

— Неужели? — спросил кто-то еще.

Ворота распахнулись. Из них выезжал человек. Раздался ропот, потом снова смех в адрес девушки. Иногда люди так глупы, просто невозможно их жалеть. Надо извлекать из этого пользу. Те, кто не успел побиться об заклад, ругали себя.

— Отдай деньги сейчас, — сказал кузнецу парусный матер с изрытым оспой лицом по имени Стерми, толкая его локтем. — Этот парень — покойник.

Чайки кружились, ныряли в волны, снова взлетали с криками.

— Глаз Ингавина! — воскликнула девушка по имени Тира, потрясенная. Толпа смотрела на нее с насмешкой. — Почему он это сделал?

— Вот как? Мне кажется, ты сказала, что знаешь его, — с хохотом заметила другая шлюха.

Они смотрели, большая, шумная группа людей, как Гурд Толсон — уже два года бывший предводителем небольшой дружины, заслуживший право не участвовать в поединках, если сам не захочет, — выехал в великолепных доспехах из открытых ворот Йормсвика и двинулся мимо них, без улыбки, к парню, ожидающему на каменистом берегу верхом на сером коне.

Берн уже помолился. Прощаться ему было не с кем. Никто ничего не потеряет, если он умрет. Такая возможность существует. Человек делает свой выбор, в море и на суше или где-то между тем и другим, на границе.

Берн немного подал Гиллира назад, когда к нему приблизился наемник, вытянувший жребий на поединок. Он знал, что хочет сделать, но понятия не имел, сумеет ли. Это опытный воин. На нем железный шлем, кованая кольчуга, круглый щит у седла. Зачем ему подвергать себя хоть малейшему риску? Именно в этом Берн видел свой шанс, каким бы маленьким он ни был.

Воин из Йормсвика подъехал ближе; Берн еще немного отодвинулся назад по каменистому берегу, словно отступая. Теперь он стоял у кромки прибоя, в мелкой воде.

— Где ты прятался вчера ночью, козопас?

На этот раз его невольное отступление еще дальше в воду было не притворным, инстинктивным. Он узнал этот голос. Он не разобрался, который из мужчин прошлой ночью в пивной был Гурдом. Теперь узнал: крупный желтоволосый игрок в кости за ближним к нему столом, который заметил, как он расплатился и поспешно ушел.

— Отвечай, кусок дерьма. Ты все равно тут умрешь. — Гурд обнажил свой меч. Стоящие у стен зрители зашумели.

В тот момент, при звуках этого презрительного, уверенного голоса, при воспоминании об этом человеке прошлой ночью, Берна охватило редкое для него чувство. Обычно он держал себя в руках, был осторожным — единственный сын человека, слишком хорошо известного своей вспыльчивостью. Но защитная стена внутри его рухнула на том берегу у Йормсвика, пока море плескалось вокруг копыт его коня. Он заставил Гиллира отступить, пританцовывая, еще дальше в воду — на этот раз намеренно — и ощутил внутри себя жар внезапной ярости.

— Ты — жалкое подобие эрлинга, тебе это известно? — резко ответил он. — Если я, по-твоему, пропахший навозом пастух, тогда почему ты не сумел меня найти прошлой ночью, Гурд? Почему сегодня понадобился ярл, чтобы прикончить обыкновенного пастуха? Или чтобы пастух его убил? Я одолел тебя вчера ночью, одолею и сейчас. По правде говоря, мне нравится твой меч. Мне будет приятно им сражаться.

Молчание, наемник был ошеломлен. Затем хлынул поток грязных ругательств.

— Ты никого не одолеешь, кусок дерьма, — оскалился великан, посылая своего коня вперед, в воду. — Ты просто спрятался и обмочился от страха.

— Теперь я не прячусь, правда? — Берн повысил голос, чтобы его услышали. — Давай, малыш Гурд. Все смотрят.

Он опять отступил назад. Теперь его сапоги в стременах уже были в воде. Он чувствовал, как конь старается не потерять дно. Здесь оно уходило вниз. Гиллир был спокоен. Гиллир был великолепен. Берн обнажил похищенный меч.

Гурд последовал за ним дальше в море. Его конь перебирал ногами и скользил. Большинство эрлингов сражались пешими; если у них был конь, они ехали до поля боя, а там спешивались. Берн на это рассчитывал. Гурд не мог пользоваться щитом и мечом и одновременно управлять конем.

— Слезай с коня и сражайся! — прохрипел ярл.

— Я здесь, малыш Гурд. Не прячусь. Или эрлинги боятся моря? Поэтому ты не в набеге? Примут ли тебя обратно, когда увидят это? Иди и достань меня, могучий воин!

Он опять выкрикнул эти слова, чтобы те, кто стоял у стены, его услышали. Некоторые начали подходить ближе к берегу. Он был удивлен тем, что почти не боится теперь, в такой момент. А гнев в нем разгорался все сильнее, согревая сердце. Он вспомнил вчерашнюю девушку: этот огромный бородатый вожак отобрал у нее монету из чистой зловредности. Это не должно было иметь значения — ей он так и сказал, — но имело. Берн не мог бы сказать — почему, у него не было времени решить — почему.

Гурд ткнул в его сторону мечом.

— Ты у меня помучаешься перед тем, как я позволю тебе умереть, — сказал он.

— Ничего подобного, — ответил Берн, на этот раз тихо, не для посторонних ушей, а только для своего противника — и для богов, если они слушают. — Ингавин и Тюнир провели меня через море на этом коне в темноте ночи. Они за мной присматривают. Ты умрешь здесь, Гурд. Ты мешаешь мне идти по дороге моей судьбы. — Он снова удивил сам себя: он не собирался этого говорить и не знал, что имеет в виду.

Гурд с силой нахлобучил шлем на голову, без слов что-то прорычал и бросился в атаку.

Трудно атаковать в прибое даже в благоприятный момент. Все получается не так, как ожидаешь или как твой конь ожидает. Движения замедляются, возникает сопротивление, дно движется — а затем там, где песок и камни ускользают, оно совсем исчезает, и человек плывет, или конь плывет, вытаращив глаза от ужаса. Невозможно атаковать на плаву, в доспехах, когда ты тяжелый и потерял равновесие.

Но, с другой стороны, Гурд был воином Йормсвика, ярлом, и он — шутки в сторону — не боялся моря. Он двигался быстро, и конь у него был хороший. Первый удар с размаха получился тяжелым, как удар молота, и Берн едва успел подставить свой меч и защитить туловище. Вся его правая сторона загудела от удара: Гиллир пошатнулся от него, Берн ахнул и натянул поводья, уводя коня вправо в море скорее рефлекторно.

Гурд продвинулся дальше вперед, продолжая рычать, и нанес еще один рубящий удар наотмашь. Он сильно промахнулся. Теперь они были на глубине оба. Гурд чуть не слетел с коня в волнах, сильно зашатался в седле, а конь под ним замолотил ногами по воде, пытаясь удержать равновесие.

Берн ощутил внутри себя невозможное сочетание льда и огня: ярость и холодный расчет. Он подумал об отце. Десять лет уроков с применением всего оружия, известного Торкелу. Как парировать рубящий удар сверху. Его наследство?

Он сказал, глядя, как его противник барахтается, потом выпрямляется в седле:

— Если ты от этого почувствуешь себя лучше, умирая здесь, то знай, что я не пастух, малыш Гурд. Мой отец много лет плавал с Вольганом. Торкел Эйнарсон, товарищ Сигура. Знай это. Только это не приведет тебя сегодня утром в чертоги Ингавина. — Он помолчал, глядя прямо в глаза противника. — Боги, наверное, видели, как ты украл ту монету вчера ночью.

Если он сейчас умрет, девушка тоже умрет из-за этих его слов. Он не собирался умирать. Он ждал, увидел, как понимание — многих вещей — сверкнуло в голубых глазах наемника. Затем коленями послал Гиллира вперед наискосок и вонзил меч в коня Гурда снизу вверх прямо над поверхностью воды.

Гурд вскрикнул, бесполезно дернул за повод, взмахнул мечом — больше для равновесия, чем для чего-то другого, — и соскользнул с седла.

Берн увидел, как он по грудь погрузился в воду под тяжестью кольчуги, стараясь устоять на ногах. Его умирающий конь снова забил копытами и лягнул его. У Берна оставалась секунда на колебания — не пожалеть ли этого человека. Он подождал, пока Гурд, сражающийся с весом кольчуги, оказался стоящим почти вертикально в волнах, затем снова направил Гиллира в сторону открытого моря и вонзил меч прямо в красивое, бородатое лицо ярла под выступом шлема, закрывающим нос. Клинок прошел через его рот и кости черепа и громко ударил о металл шлема сзади. Берн выдернул его, увидел кровь в воде, неожиданно яркую. Он смотрел, как его противник падает в белую пену прибоя. Уже мертвый. Еще один рассерженный призрак.

Он соскочил с коня. Схватил погружающийся в воду меч, гораздо лучший, чем у него. Ухватил Гурда за ворот кольчуги и потащил его из моря. Кровавый след тянулся за изуродованным лицом. Он бросил перед собой на берег оба меча и двумя руками вытащил тяжелое тело на песок. Постоял над ним, тяжело дыша, вода капала с него. Гиллир вышел следом. Другой конь остался в море, его труп плавал на мелководье. Берн несколько мгновений смотрел на него, потом вернулся обратно в воду. Нагнулся и снял с седла щит мертвеца.

Он взглянул на толпу, собравшуюся между морем и стенами, потом поднял глаза на солдат на стенах над открытыми воротами. Их было много в это солнечное летнее утро. Сам ярл Гурд выехал за ворота, намереваясь сразиться: стоило посмотреть, что он сделает с несчастным претендентом, который его оскорбил. Посмотрели.

Два человека выходили из открытых ворот. Один поднял руку в знак приветствия. Берн все еще ощущал в себе гнев, который разгорелся в сердце и не собирался исчезать.

— Доспехи этого человека — мои, — крикнул он, повысив голос над глухим шумом бурного моря за его спиной, — во имя Ингавина.

Они ему не годились по размеру, но их можно переделать или продать. Так поступали наемники. Он только что стал одним из них.

* * *

На границе любого повествования есть такие люди, которые входят в него лишь на мгновение. Или, другими словами, есть люди, которые минуту, час, день участвуют в событиях, а затем следуют дальше своей дорогой. Для них та история, с которой они ненадолго пересеклись, — лишь мгновение в драме их собственной жизни и смерти.

Кузнец Ральф Эрликсон предпочел вернуться на свой родной остров Рабади в конце того же лета, проведя почти десять лет на материке. Последние четыре года он обитал в шумном городе у стен Йормсвика. Он заработал (и скопил) приличную сумму, потому что наемники постоянно нуждались в его услугах. Но, в конце концов, он решил, что пора ехать домой, купить земли, выбрать жену и родить сыновей.

Родители Ральфа давно умерли, братья уехали куда-то — он уже и не знал точно куда, после десяти лет разлуки. На острове были и другие перемены, конечно, но не так много, в самом деле. Одни таверны закрылись, другие открылись, одни люди умерли, другие родились. Гавань стала больше, вмещала больше кораблей. Два правителя сменили друг друга с тех пор, как он уехал. Самый последний — Стурл Однорукий — только что начал управлять островом. Ральф выпил пару-тройку раз с Одноруким после приезда. Они вспомнили общее детство и рассказали друг другу о своих очень разных жизнях потом. Ральф никогда не участвовал в набегах; Стурл потерял руку за морями… и сколотил небольшое состояние.

Рука — справедливая плата за богатство, по мнению Ральфа. У Стурла большой дом, жена, земля, возможность заполучить других женщин и власть. Это было… неожиданно. Но он не высказал вслух эту мысль, даже после нескольких выпитых кружек. Он приехал домой, чтобы жить здесь, а Стурл стал правителем. Нужно проявлять осторожность. Он спросил о незамужних девушках, улыбнулся в ответ на вполне ожидаемые шуточки, запомнил пару имен, которые Стурл ему все же назвал.

На следующее утро он вышел за стены, прошел по памятным полям к женскому поселку. Он обещал выполнить одно поручение. Ни к чему спрашивать дорогу. Он отлично помнил ее.

Поселок содержался в большем порядке, чем Ральф помнил. Стурл немного рассказал ему об этом: о недавней казни старой вёльвы и о появлении новой. Отношения между ними, признал правитель, хорошие. Женщины-колдуньи даже завели привычку приносить еду и эль жнецам в конце дня. Они ничего не говорят, сказал ему Стурл, качая головой. Ни слова. Просто выходят друг за дружкой, чередой, несут сыр или мясо и напиток, потом возвращаются назад. Друг за дружкой.

Ральф Эрликсон сплюнул на тростник, покрывающий пол в доме правителя.

— Женщины, — заметил он. — Просто играют в свои игры.

Одноглазый пожал плечами.

— Может быть, меньше, чем раньше. — У Ральфа возникло ощущение, что он каким-то образом считает это своей заслугой.

Ответные услуги мужчин стали заметны, когда кузнец подошел к поселку. Забор починен; строения выглядят крепкими, двери висят ровно; поленницы дров уже поднялись высоко, задолго до зимы. Имелись признаки строительства, строили какой-то новый дом.

Женщина в серой тунике по щиколотки наблюдала за его приближением, стоя у калитки.

— Пусть дарует Ингавин мир всем живущим здесь, — произнес Ральф обычное приветствие. — Мне надо кое-что передать одной из вас.

— Мир и тебе тоже, — ответила она и замерла в ожидании. Не открывала калитку.

Ральф переступил с ноги на ногу. Ему не нравились эти женщины. Он смутно пожалел, что взялся за это поручение, но ему заплатили, и задача была несложной.

— Я должен поговорить с женщиной, имени которой не знаю, — сказал он.

К его удивлению, она рассмеялась.

— Ну, так ты не знаешь моего имени.

Он не привык к смеху в поселке ясновидящей. Раньше он дважды бывал здесь, оба раза чтобы поддержать Друзей, пришедших к вёльве за сейтом. Оба раза никакого веселья.

— Тебя когда-нибудь кусал змей? — спросил он и обрадовался, когда она вздрогнула.

— Это та женщина, которую тебе нужно повидать?

Он кивнул. Через секунду она открыла перед ним ворота.

— Подожди здесь, — сказала она и оставила его во дворе, а сама пошла в один из домов.

Он огляделся. Теплый день, конец лета. Он увидел ульи, огород с травами, запертую пивоварню. Услышал пение птиц на стоящих вокруг деревьях. Ни следа других женщин. Он стал лениво гадать о том, где они.

Открылась дверь, и вышла другая женщина, одна, в синем платье. Он знал, что это значит. И тихо выругался. Он не ожидал, что придется иметь дело с самой вёльвой. Она была молода, как он заметил. Однорукий сказал ему об этом, но это сбивало с толку.

— Тебя просили мне что-то передать, — тихо сказала она. Она носила капюшон, но он увидел широко расставленные голубые глаза и стянутые сзади желтые волосы. Ее даже можно было назвать хорошенькой, хотя о вёльве думать так опасно.

— Мир Ингавина, — сказал он.

— И мир Фуллы да пребудет с тобой. — Она ждала.

— Тебя… змей?..

— Да, это меня он укусил. Весной. — Она сунула руку под одежду и вынула ее, держа что-то. Эрликсон быстро шагнул назад. Она обернула эту тварь вокруг шеи. Змей свернулся там, поднял голову, посмотрел на него над плечом хозяйки, потом мелькнул опасный язык. — Мы помирились, я и змей.

Ральф Эрликсон прочистил горло. «Пора уносить ноги», — подумал он.

— Твой родственник шлет привет. Из Йормсвика.

Он очень ее удивил, понял он, и понятия не имел почему. Она сжала кулаки.

— Это все? Послание?

Он кивнул. Снова прочистил горло.

— С ним… все хорошо, могу смело сказать.

— Работает у наемников?

Довольный Ральф покачал головой. Они не все знают, эти женщины.

— Он убил ярла на поединке в середине лета. Он живет в Йормсвике, стал одним из них. Ну, по правде сказать, в данный момент его нет в городе.

— Почему? — Она стояла совершенно неподвижно.

— Отправился в набег. К побережью англсинов. Пять кораблей, почти две сотни людей. Большой отряд. Они отплыли еще до меня. — Ральф видел, как они отплывали. Был конец лета, но они могли зазимовать, если нужно. Он ковал и чинил оружие и доспехи для многих из них.

— К побережью англсинов, — повторила она.

— Да, — подтвердил он.

Воцарилось молчание. Он услышал жужжание пчел.

— Спасибо за твои вести. Да хранят тебя Ингавин и богиня, — сказала она. Отвернулась, змей по-прежнему обвивал ее шею и плечи. — Подожди здесь. Сигла принесет тебе кое-что.

Сигла принесла. Щедрый дар. Он потратил часть денег в таверне в ту ночь на эль и девочку. На следующее утро пошел присматривать участок. Не то чтобы их было так уж много на острове. Рабади — маленький остров, все всех знают. Если бы его родители все еще были живы, это пригодилось бы, но их здесь похоронили, что зря думать об этом. Одно из имен, которые назвал ему Стурл, принадлежало вдове, бездетной, достаточно молодой, чтобы рожать, как ему сказали, с собственной землей на восточном конце острова. Он почистил одежду и сапоги перед тем, как отправиться с визитом.

Следующим летом у Ральфа родился сын. Жена умерла при родах. Он похоронил ее позади дома, нанял кормилицу и отправился искать другую жену. Нашел, и еще моложе на этот раз: он теперь был владельцем небольшого участка земли. Он чувствовал себя удачливым, словно делал в жизни правильный выбор. У южного конца его участка стоял одинокий дуб. Он не тронул его, посвятил его Ингавину, приносил сюда пожертвования, жег костры в день летнего и зимнего солнцестояния.

Его сын четырнадцать лет спустя срубил его однажды ночью после дикой пьяной драки, которую они вдвоем устроили. Ральф Эрликсон, все еще пьяный утром, убил мальчика в его постели молотом, когда обнаружил это, раскроил ему череп. Отец может делать со своими домашними все, что пожелает, так уж повелось.

Или так было раньше. Стурл Однорукий, все еще правитель, созвал сход жителей острова — тинг. Они отправили Ральфа Эрликсона в изгнание с острова Рабади за убийство, потому что парень спал, когда его убили, по крайней мере, так сказала его мачеха. А с каких это пор слово женщины принимается эрлингами на тинге?

Не имеет значения. Дело было сделано. Он уехал, иначе его бы убили. Уже не молодым человеком Ральф Эрликсон оказался на маленькой лодочке, направляющейся обратно на материк.

В конце концов он вернулся в Йормсвик, за неимением лучшей идеи. Занялся старым ремеслом, но его рука и глаз были уже не те, что прежде. Неудивительно, ведь прошло столько времени. Он умер там через некоторое время. Его опустили в землю за стенами города, как обычно. Он не был воином, никакого погребального костра. Один друг и две шлюхи присутствовали на похоронах.

Жизнь для всех людей под властью богов изменчива, как погода или зимнее море: это единственная истина, достойная называться истиной, как сказано в конце одной из саг.

ЧАСТЬ II

Глава 6

Когда королем овладевала ночная лихорадка, во всем мире не хватило бы любви — или милосердия, — чтобы не пустить его снова на болота и топи.

Обливаясь потом на королевской постели (или на лежанке, если они путешествовали), Элдред Англсин-ский кричал в темноте, даже не сознавая этого, так жалобно, что сердца обливались кровью у тех, кто любил его и знал, куда он сейчас отправится.

Они все думали, что знают — куда и когда, к этому времени.

Он снова видел, как умирают его отец и брат много лет назад на Камбернском поле у Рэдхилла. Он скакал под ледяным дождем (зимняя кампания, эрлинги застали их врасплох), раненый, и в первый раз дрожал в приступе лихорадки в конце дня, после жестокого сражения. Он стал королем, когда опускались сумерки, скрывая это стремительное, лихорадочное бегство от северян, которые их в конце концов разбили.

Король англсинов, удирающий, словно разбойник, чтобы скрыться в болотах, его войско разбито, земли захвачены. Короля, его отца, настигла ужасная смерть: ему устроили казнь кровавого орла, распяли на мокрой земле у Камберна, залитой кровью и дождем. Его брата там изрубили на куски.

Элдред узнал об этом только потом. Сейчас, много лет спустя, ночью, в конце лета в Эсферте, он метался в лихорадочном сне, снова переживая те зимние сумерки, когда Джад покинул их за их грехи. Мечи и топоры эрлингов, преследовавших их в глухой темноте, торжествующе выкрикивавших ненавистные имена Ингавина и Тюнира. Словно вороны каркали на мокром ветру…

* * *

Трудно что-либо разглядеть, когда дождь хлещет в лицо, сквозь тяжелую пелену облаков, в быстро наступающей темноте. Это и хорошо, и плохо: их будет сложнее выследить, но они сами могут легко заблудиться, так как нельзя зажигать факелы. Дорог через болота и утесы не существует. Вместе с Элдредом их восемь человек, они скачут на запад. Именно Осберт держится ближе всех к королю (ибо он теперь король, последний в их роду), как всегда, и именно Осберт вдруг приказывает им остановиться у небольшой группы вязов. Одно название, что укрытие: люди промокли до костей, продрогли, большинство ранены, все выбились из сил, ветер хлещет наотмашь.

Но Элдреда колотит лихорадка, он обмяк, согнувшись в седле, и не в состоянии отозваться на оклик. Осберт подъезжает ближе, протягивает руку, нежно касается лба короля… и отшатывается, так как Элдред горяч, как огонь.

— Он не может ехать, — говорит он, командир отряда личной гвардии короля.

— Должен! — кричит Бургред, перекрывая ветер. — Они нас догоняют!

И Элдред поднимает голову с большим усилием и бормочет что-то, что они не слышат. Он одной рукой указывает на запад, дергая за повод коня, чтобы двинуться вперед. И едва не падает из седла при этом. Осберт достаточно близко, чтобы его поддержать, их кони стоят бок о бок.

Два тана обмениваются взглядами поверх обмякшего тела человека, который теперь стал их королем.

— Он умрет, — говорит Осберт. Элдреду, сыну Гадемара, всего двадцать лет.

Ветер воет, струи дождя хлещут, впиваясь в плечи, словно иглы. Очень темно, люди едва различают друг друга. Через долгое мгновение Бургред Денфертский вытирает с лица воду и кивает головой.

— Хорошо. Мы всемером поскачем дальше с королевским знаменем. Постараемся, чтобы нас заметили, уведем их на запад. А ты найди где-нибудь хижину и молись.

Осберт кивает головой.

— Встретимся в Беортферте, на острове, среди соленых топей. Когда сможем.

— Болота опасны. Ты сможешь пробраться через них?

— Может, и нет. Пошли кого-нибудь нам навстречу.

Бургред снова кивает, смотрит на друга их детства, на другого юношу, сгорбившегося на коне. Элдред в бою был грозен, он командовал левым флангом войска и стражниками. И левый фланг устоял, только это теперь не имеет значения.

— Да проклянет Джад этот день, — говорит Бургред. Затем поворачивается, и шесть человек следуют за ним через открытое поле в темноте. Один несет знамя. Они снова скачут на запад, но медленнее, не так быстро, как раньше.

Осберт, сын Кутвульфа, оставшись наедине с королем, наклоняется к нему и снова ласково шепчет:

— Дорогой мой, у тебя осталось хоть немного сил? Мы сейчас поедем искать укрытие, и, похоже, нам ехать недалеко.

Он понятия не имеет, так ли это, не имеет четкого представления, где они находятся, но если здесь есть дома или фермы, они должны находиться к северу отсюда. И когда Элдред, сделав еще одно невероятное усилие, выпрямляется, смотрит на него мутным взором и кивает головой — он дрожит и все еще не в силах разговаривать, — именно на север поворачивает Осберт. Они покидают вязы и едут навстречу ветру.

Он на всю жизнь запомнит следующие часы, а Элдред, страдающий от первого приступа лихорадки, их не запомнит. Становится все холоднее, начинает идти снег, снежная крупа впивается в лицо. Они оба ранены, промокли от пота, плохо одеты, и Элдред пускает в ход последние остатки своей железной воли, чтобы просто не выпасть из седла. Осберт слышит за ветром вой волков; он постоянно прислушивается, не донесется ли топот копыт, и знает, что если услышит его, значит, пришли эрлинги и все кончено. Не видно никаких огней: не горит ни одна печь угольщика у леса, ни один крестьянин не зажжет свечу или очаг так поздно ночью. Осберт всматривается в темноту и молится, как велел ему Бургред. Король дышит прерывисто. Осберт его слышит — хриплое, тяжелое дыхание. Ничего не видно, кроме падающего снега, черного леса на западе и голых зимних полей, по которым они едут. Ночь, достойная конца света. Вокруг волки, и волки-эрлинги охотятся за ними где-то в темноте.

А затем, все еще дрожа от лихорадки, Элдред поднимает голову. Несколько секунд сидит так, глядя в никуда, а потом произносит первые четкие слова за все время ночного бегства:

— Налево. К западу от нас, да поможет мне Джад. — Его голова снова падает на грудь. Кружит снег, дует ветер, больше похожий на молот, чем на кинжал.

Элдред позднее будет утверждать, что не помнит, как произнес эти слова. Осберт скажет, что, когда король заговорил, он услышал и почувствовал присутствие бога.

Он поворачивает на запад, ни о чем не спрашивая, ведет за повод коня Элберта рядом со своим конем. Ветер дует справа, гонит их на юг. Руки Осберта застыли, он почти не чувствует ремней, которые держит, своего и королевского. Замечает впереди что-то черное. Это лес. Они не могут ехать туда.

А затем появляется хижина. Прямо перед ними, близко от деревьев, прямо у них на пути. Он поехал бы на север и проехал мимо нее. Ему требуется несколько секунд, чтобы понять, что он видит, потому что он и сам очень устал, а потом Осберт начинает беспомощно всхлипывать, руки его дрожат.

Святой Джад все-таки не покинул их в этой тьме.

Они не смеют зажечь огонь. Коней спрятали подальше от посторонних глаз в лесу, привязав к одному дереву, чтобы они грели друг друга. Снег кружится и метет, следов не останется. Не может остаться никаких следов их появления рядом с этим домом. Эрлинги привыкли к снегу и ледяным ветрам. Их берсерки и разбойники, словно волки, упиваются такой погодой, закутавшись в звериные шкуры, в их глазах нет ничего человеческого, пока из них не уйдет ярость. Они появятся здесь вместе с ветром, придут охотиться, так как северяне теперь уже знают, что один из семьи Ательберта ушел с Камбернского поля живым. В каком-то смысле это не должно иметь значения. Если земля захвачена и побеждена, армия разбита, какое значение может иметь король?

Но в другом смысле это значит очень много, это может значить очень много, и они захотят убить Элдреда самым жестоким способом, какой сумеют придумать. Поэтому не зажгли очаг в хижине свинопаса, где испуганные пастух и его жена, разбуженные громким стуком в дверь в ненастную ночь, уступили узкую кровать дрожащему, горящему в лихорадке человеку, который, как им сказали, является их королем, помазанником святого Джада.

То ли из-за относительного покоя в этих тонких стенах, укрывших от завывающего ветра, то ли из-за усилившейся болезни (Осберт не лекарь, он не знает), король начинает громко кричать. Сначала выкрикивает имена, потом издает хриплый боевой клич, произносит несколько слов на языке древней Тракезии, а потом на языке Родиаса из священных книг. Элдред — человек ученый, он побывал в самом Родиасе.

Но его крики могут погубить их сегодня ночью.

Поэтому в темноте и в холоде Осберт, сын Кутвулфа, ложится рядом с другом и начинает что-то нашептывать ему, как можно шептать возлюбленной или ребенку, и каждый раз, когда король прерывистым вздохом втягивает воздух, чтобы закричать в мучительном забытьи, его друг прижимает окровавленную ладонь к его рту и заглушает этот крик, снова и снова, плача при этом от жалости.

Потом они и в самом деле слышат крики снаружи, в белой ночи, и Осберту, лежащему рядом с королем в этой промерзшей хижине (настолько промерзшей, что, наверное, все вши погибли), кажется, что настал их конец, пришел рок, от которого не уйти ни одному человеку. Он тянется к мечу, лежащему рядом с ним на земляном полу, и клянется духом отца и богом Солнца, что не позволит эрлингам захватить Элдреда живым и растерзать его.

Он хочет встать, но чувствует руку на своем плече.

— Они проедут мимо, — шепчет беззубый свинопас. — Подождите, мой господин.

Голова Элдреда дергается. Он снова набирает воздух. Осберт быстро поворачивается, хватает его голову одной рукой (она горячая, как горн), а другой зажимает ему рот и бормочет молитву, прося прощения. Элдред мечется рядом с ним, пытаясь дать выход боли и жару, которые заставляют его кричать.

И то ли благодаря молитве, безлунной ночи, спешке северян, то ли всего лишь случаю, эрлинги действительно проносятся мимо; сколько их было, Осберт так и не узнал. А после этого ночь тоже проходит, самая долгая ночь в его жизни.

В конце концов Осберт видит сквозь зияющие щели в стенах и двери (в них врывается ветер), что снежные вихри улеглись. Выглянув в какой-то момент, он видит сияние голубой луны, перед тем как набегают облака и снова скрывают ее. Кричит сова, летящая на охоту в лес. Ветер стихает.

Ближе к рассвету ужасная лихорадка короля проходит, его лоб становится прохладнее, частое дыхание делается ровнее, и он засыпает.

Осберт прокрадывается обратно в лес, кормит и поит коней… им достается совсем мало, по правде говоря, так как единственной пищей этой семьи зимой является солонина и пресные овсяные лепешки. Еда для животных — невозможная роскошь. Свиньи питаются в лесу, сами себе добывая корм.

Осберт с изумлением слышит смех в хижине, когда входит, пригнувшись, в дверной проем. Элдред берет себе совершенно обгоревшую лепешку, оставляя другие, менее черные. Жена свинопаса краснеет, король улыбается, он совсем не похож на того человека, который дрожал и стонал в темноте или который кричал, подобно берсерку эрлингов на поле боя. Он смотрит на своего друга и улыбается.

— Мне только что сказали, довольно мягко, что из меня получится плохой слуга, Осберт. Ты это знал?

Женщина издает протестующий вопль, закрывает красное лицо обеими ладонями. Ее муж переводит взгляд с одного на другого, с непонимающим лицом, он не знает, что и думать.

— Это единственная причина, по которой мы избрали тебя королем. — Осберт улыбается, закрывая дверь. — Ты даже сапоги как следует почистить не умеешь.

Элдред смеется, потом становится серьезным, глядя на своего друга снизу вверх.

— Ты спас мне жизнь, — говорит он, — а потом эти люди спасли жизнь нам.

Осберт колеблется.

— Ты что-нибудь помнишь об этой ночи?

Король качает головой.

— Не имеет значения, — в конце концов говорит его друг.

— Мы должны помолиться, — говорит Элдред. Они молятся, на коленях возносят благодарность, глядя на восток, на солнце, за все ниспосланные благословения.

Они ждут до захода солнца, потом уезжают, чтобы спрятаться среди болот, осажденные на своей собственной земле.

Беортферт — это низкий, мокрый островок, затерянный среди промозглых соленых топей. Только мелкие грызуны живут здесь, и еще болотные птицы, водяные змеи и кусачие насекомые летом. Первыми это место обнаружили птицеловы, давным-давно, прокладывая свой опасный путь через топи пешком или толкая шестами плоскодонки.

Здесь почти всегда стоит туман, тянет свои щупальца, Солнце бога висит далеко и светит тускло, даже в ясные дни. Здесь бывают странные видения, можно безнадежно заблудиться. Случалось, коней и людей засасывало в болото. Некоторые говорят, там, внизу, водятся безымянные твари, живущие со времен дней тьмы. Надежные тропы узки и совершенно непредсказуемы — нужно точно их знать, идти или ехать цепочкой, здесь легко устроить засаду. Местами попадаются рощицы искривленных деревьев, странные и пугающие своей серостью, с корнями в воде, на которых можно оступиться и упасть.

Зимой здесь всегда сыро, и все болеют, отчаянно мало еды, а та зима, когда эрлинги победили в битве на Камбернском поле, выдалась очень суровой. Шли бесконечные ледяные дожди, тонкий серо-желтый лед затягивал болото, дул пронизывающий ветер. Почти каждый из них кашлял, у них слезились глаза и болел желудок. Всем было голодно и холодно.

Это было самое прекрасное время для Элдреда. Именно этой зимой он стал тем, кем стал, и некоторые утверждали, что почувствовали это уже в то время.

Осберт не принадлежал к таким людям, и Бургерд тоже. Стараясь по возможности скрывать собственный кашель, расстройство желудка, наотрез отказываясь признать усталость, сопротивляясь отчаянию, оба командующих Элдреда (в ту зиму они были так же молоды, как и он) много позже говорили, что они выжили благодаря тому, что не думали о будущем, лишь занимались нуждами каждого дня, каждого часа. Жили, опустив глаза, как человек, толкающий плуг по тяжелому, каменистому полю.

В первый месяц они организовали строительство примитивного форта на острове. Он был скорее похож на ограду под крышей, чем на что-то другое. Когда он был завершен, прежде чем войти внутрь, Элдред встал под косыми струями дождя и обратился к сорока семи мужчинам, которые собрались вокруг него к тому времени (это число не забыли, и все они названы по именам в «Хрониках»). Он официально объявил остров столицей своего королевства, сердцем страны англсинов, от имени Джада.

Его королевство. Сорок семь человек. Ингемар Свидрирсон и его эрлинги в стенах Рэдхилла или грабят побежденную страну, не встречая отпора. Это не быстрый налет за рабами, за славой и золотом. Они здесь, чтобы обосноваться и править.

Осберт смотрит поверх редких пучков травы под дождем на Бургреда Денфертского, потом снова на человека, который привел их в это туманное, дальнее убежище, с солью в колючем воздухе, и впервые после Камбернского поля разрешает себе намек на надежду. Поднять глаза от плуга. Элдред преклоняет колени и молится; все молятся.

В тот же день, возблагодарив господа, их первый отряд предпринимает вылазку из болот.

Пятнадцать человек под командованием Бургреда. Их не было два дня, они описали широкую петлю. Застали врасплох и убили восемь эрлингов, собирающих провизию на зиму в разоренной деревне, и доставили на остров их оружие, лошадей и провизию. Триумф, победа. Пока их не было, еще четыре человека добрели к ним через топи и присоединились к королю.

Надежда, разрешение на мечту. Начало всего. Мужчины, тесно сгрудившиеся вокруг ночного костра в Беортферт-холле. Наконец-то есть стены и крыша между ними и дождем. Среди них один бард, его инструмент от сырости расстроен. Это неважно. Он поет старые песни, и Элдред подпевает ему, а потом и все они. Они по очереди стоят на страже снаружи, на холмах, и дальше у края болот, на востоке и на севере. Здесь звуки разносятся далеко; стоящие в карауле иногда слышат пение. Это их согревает, как ни удивительно. В ту же ночь лихорадка снова возвращается к Элдреду.

У них есть один певец и один престарелый священник с больными коленями, несколько ремесленников, каменщиков, птицеловов, мастеров-лучников, землепашцев, воинов с оружием и без. Лекаря нет. Никого с ножом и чашей, чтобы сделать кровопускание или кто хорошо знал бы травы. Священник молится, с трудом опускаясь на колени, с солнечным диском в руках, а король лежит у костра, и Осберт — так как это считается его обязанностью — мучительно старается решить, что необходимо Элдреду, который мечется и кричит в забытьи, не видя ни их, ни остального мира, созданного Джадом: согреть его или приложить холод в данный момент, и его сердце разрывается снова и снова, всю долгую ночь.

К весне их на острове уже почти двести человек. Весна принесла другую жизнь: цапли, выдры, громкое кваканье лягушек в болоте. Появилось больше деревянных построек, даже небольшая часовня. Кто-то добывал провизию, кто-то охотился. Охотники становились больше, чем охотниками, при появлении эрлингов.

У северян тоже выдалась тяжелая зима, по-видимому. Им не хватало еды, и их было слишком мало, чтобы распространить свою власть за пределы Рэдхилла до подхода остальных — если они вообще появятся, — когда погода переменится. Их собственные отряды фуражиров с тревожащей частотой натыкались на англсинов. На свою беду. А те появлялись из какого-то тайного убежища, которое эрлинги никак не могли найти в этой слишком обширной, поросшей лесом, чужой земле. Одно дело разгромить королевскую армию в поле, другое — удержать завоеванное. Настроение на острове меняется. Весне это свойственно, это время возрождения. Теперь у них есть распорядок жизни, укрытие, песни птиц, с каждым днем число их сторонников растет.

Среди всего этого те командиры Беортферта, которые не водят отряды, учатся… читать.

Это прямое распоряжение короля, навязчивая идея. Идея насчет королевства, которое он создаст. Сам Элдред, урывками, за грубо сколоченным деревянным столом трудится над переводом на язык англсинов единственного обугленного родианского текста, который кто-то нашел среди развалин церкви к юго-западу от них. Бургред не стесняется поддразнивать короля по поводу этой затеи. Совершенно неясно, утверждает он, какую пользу может принести перевод на их собственный язык древнего трактата о лечении катаракты.

Учение, отвечает король довольно добродушно, приносит глубокое утешение само по себе. Тем не менее он крепко бранится за работой, и незаметно, чтобы это занятие его утешало. Многие над ним подсмеиваются, но не те, кто, словно дети, в данный момент занят заучиванием букв под руководством раздражительного священника.

Среди новых добровольцев, пробравшихся к ним в конце зимы через топи в Беортферт, был худой, седой человек, который обучался искусству лекаря, по его собственному утверждению. Он пустил королю кровь в чашку, но мало чего добился. Еще у них теперь была женщина, старая и горбатая, — и поэтому ей ничего не грозило среди стольких буйных мужчин. Она бродила по болотам, собирала травы и заговаривала их — когда поблизости не было священника с поджатыми губами, который порицал языческое колдовство. Она прикладывала эти травы, растертые в зеленую кашицу, ко лбу и груди короля, когда его мучила лихорадка.

Они тоже, насколько мог судить Осберт, ничуть не помогали, только оставляли красные, вспухшие рубцы. Когда Элдред горит и трясется, Осберт обнимает его и бесконечно шепчет о летнем солнечном свете и ухоженных полях ржи, о крепких городских стенах и даже об ученых людях, спорящих о глазных болезнях и философии, и о волках-эрлингах, которых разбили и прогнали далеко за моря.

Утром, бледный и слабый, но просветленный, Элдред ничего этого не помнит. Эти ночи тяжелее для самого Осберта, не раз говорит он своему другу. Осберт отрицает. Конечно, отрицает. Он руководит вылазками отрядов на поиски дичи и северян. Учится грамоте у священника.

А потом, однажды, когда растаял лед, а птицы летали вокруг них и над ними, Элдред, сын Гадемара, который был сыном Этельберта, посылает двадцать человек парами в разные края, и каждая пара везет изображение меча, вырезанное на кусочке дерева.

Перемены приходят вместе с наступлением нового времени года. Бросок игрока в кости, и ставка в игре — королевство. Если что-нибудь произойдет, это должно случиться до того, как корабли с драконьими головами поднимут паруса на востоке и переплывут море. Король на острове среди болот призывает всех, кто остался от его войска, и всех других мужчин, всех англсинов, встретиться с ним в следующую ночь полной голубой луны (луны духов, когда пробуждаются мертвые) у Камня Экберта, неподалеку от Камбернского поля.

Совсем недалеко от Рэдхилла.

Осберт и Бургред, шепотом посовещавшись, определили численность своего войска примерно в восемьсот душ людей, вызванных с запада. Они так и доложили королю. Если честно, это больше, чем то, на что любой из них рассчитывал. Но меньше, чем им нужно.

Когда это у армии англсинов было столько людей, сколько ей нужно, против сил эрлингов? Король понимает, что рискует, но едва ли это может его остановить.

Светят звезды, солнце еще не взошло; здесь, на опушке леса, темно и тихо. Ясная ночь, ветер слабый. Говорят, что в этом лесу когда-то водились духи, феи, бродили мертвецы. Вполне подходящее место для сбора.

Элдред выходит вперед — тень на фоне предрассветного неба.

— Сейчас мы помолимся, — говорит он, — а потом выступим, чтобы быстрее добраться до врага. Мы пройдем во тьме, чтобы покончить с тьмой. — Эту фразу, в числе многих, запомнят, запишут.

Это в некотором роде грех — возносить богу молитвы до восхода солнца, но никто не колеблется. Элдред и священники рядом с ним (их уже трое) вместе с воинами читают утренние молитвы до наступления утра. «Да пребудем мы всегда в свете».

Он поднимается, и они выступают до того, как лучи солнца падают на Камень. Некоторые верхом, большинство пешие, самое разнообразное оружие и самый разный опыт. Можно было бы при желании назвать их сбродом. Но этот сброд возглавляет король, и они знают, что события этого дня могут изменить их мир.

К юго-западу от них стоит войско эрлингов. Оно выступило из Рэдхилла в ответ на слухи (намеренно пущенные) о появившейся поблизости банде англсинов, которую возглавляет последний сын Гадемара, тот, который все еще смеет называть себя королем этих полей и лесов, этой земли, захваченной северянами. Ингемар не мог не клюнуть на эту приманку.

Элдред едет в первом ряду, по обеим сторонам от него — два его друга и тана. Король оборачивается посмотреть на своих людей, которые собрались здесь в темное время ночи под голубой луной.

Он улыбается, хотя только те, кто ближе всех к нему, это видят. Он легко сидит в седле, без шлема, длинные каштановые волосы, голубые глаза (глаза его убитого отца), легкий, ясный голос, далеко разносящийся.

— Сейчас начнется, во имя святого Джада, — говорит он. — Каждый человек здесь, кем бы он ни был по рождению, прославится на всю жизнь тем, что он сражался у Камня Экберта. За мной, мои дорогие, и покроем себя славой!

Это и впрямь была славная битва — так о ней повествовали бесчисленные летописцы, ее часто воспевали в песнях, о ней слагали легенды, ее эпизоды изображали на гобеленах, согревающих каменные стены зимой. Осберт дожил до того времени, когда услышал прославление своих подвигов в тот день — в неузнаваемом виде.

Он находится рядом с королем, когда они покидают лес и едут на юг, к Камберну, где, по сообщениям их разведчиков, стоят лагерем эрлинги, у известного им поля. Бургред по приказу Элдреда уводит сто пятьдесят человек на запад, вдоль черной линии деревьев, чтобы потом тоже повернуть на запад, между Камберном и стенами Рэдхилла.

Эрлинги еще не проснулись под своими знаменами с вороном, еще не готовы к обещанной на этот день охоте за бандой англсинов, как эта банда — и гораздо больше, чем банда, — стремительно налетает на них с севера.

Захватчики, конечно, выставили дозорных и были предупреждены, но поздно. Их никак нельзя назвать трусами, а численность войск почти одинакова. Повинуясь громким приказам, они лихорадочно надевают доспехи, хватают молоты, копья и топоры. Их вожди вооружены мечами. Тем не менее элемент неожиданности и скорость играют большую роль в любом бою, а беспорядок может решить исход битвы до ее начала, если вожаки не справятся с ним.

Они сегодня не ожидали такого количества и такой ярости нападавших, которые врываются в их лагерь с первыми проблесками зари. Северяне спешно формируют ряды, сопротивляются, отходят, снова какое-то время держатся. Но недолго.

Иногда бывает знание, которое может подорвать боевой дух участников битвы: эрлинги у Эсферта знают, что находятся недалеко от стен Рэдхилла, за которыми можно укрыться и спокойно расправиться с этими англсинами.

Отвечая на невысказанную мысль, их ярлы и конунги приказывают отойти назад. Не совсем неверное решение. Надо пройти некоторое расстояние до Ингемара и Рэдхилла. В прошлом англсины довольствовались тем, что заставляли северян отступить. После чего они обычно заново группировались, чтобы обдумать следующий шаг. Поэтому есть основание считать, что так произойдет и теперь, когда взойдет солнце в это ясное весеннее утро.

Потом они понимают, что ошиблись. Англсины не останавливаются, чтобы посовещаться, рассмотреть варианты и альтернативы. Они жестко преследуют, некоторые верхом, некоторые пешком, беспрестанно стреляя из луков. Отход назад превращается, как это часто бывает в таких случаях, в позорное бегство.

Когда эрлинги покидают лагерь и бегут на запад, к далекому Рэдхиллу, как раз в тот момент, когда страх проникает в тело и душу даже храброго человека, северяне обнаруживают еще один отряд англсинов между собой и надежными стенами. И мир или его маленький кусочек меняется.

Под крики «Элдред и Джад» битва превращается в бойню. И это происходит совсем близко от той мокрой зимней равнины, где казнили короля Гадемара менее полугода назад. Время, за которое Элдред Эсфертский превратился из загнанного беглеца, прячущегося в хижине свинопаса, в короля на поле боя, мстящего за отца и брата, рубящего северян на куски, неподалеку от того залитого кровью поля, которое стало свидетелем его поражения.

Они даже захватывают знамя с вороном, чего раньше никогда не случалось в этих землях. Они убивают эрлингов на всем пути до стен Рэдхилла и разбивают там лагерь на закате, провожая солнце благодарственной молитвой.

Утром северяне присылают послов, предлагают заложников и просят о мире.

Посередине последнего из семи дней и ночей пиршества в Рэдхилле в честь обращения королем Элдредом главаря эрлингов Ингемара Свидрирсона к святой вере в Джада, бога Солнца, Бургред Денфертский, который всю жизнь был товарищем короля, чувствует, что больше не может выносить черную желчь, поднимающуюся к его горлу.

Он покидает пиршественный зал, выходит один в затянутую облаками ночь, мимо стоящих на карауле копьеносцев, и направляется подальше от света факелов в зале и радостного шума — в поисках тьмы, такой же, как у него в душе.

Он отхаркивается и плюется на улице, стараясь избавиться от резкой тошноты, которая не имеет никакого отношения к слишком большому количеству выпитого эля или съеденной пищи, а связана с желанием совершить убийство и необходимостью сдержаться. Шум остался у него за спиной, и он хочет оставить его там. Он идет к городским воротам, прочь от пиршественного зала, и оказывается в грязном проулке. Прислоняется там к деревянной стене — конюшни, судя по доносящимся изнутри звукам, — и глубоко вдыхает ночной воздух. Смотрит вверх, на звезды, мелькающие в просветах быстро бегущих облаков. Элдред как-то сказал ему, что в далеких землях есть люди, которые им поклоняются. Так много возможностей для человека впасть в заблуждение, думает он.

Он слышит кашель, быстро поворачивает голову. Сейчас здесь нет опасности, не считая, возможно, опасности для их душ, из-за того, что происходит в пиршественном зале. Он ожидает увидеть женщину. Их много кругом, при таком количестве солдат в Рэдхилле. Ночью можно заработать деньги в комнатах с лежанками или даже в переулках.

Но за ним идет не женщина.

— Здесь ветрено. Я прихватил для нас бутылочку, — мягко говорит Осберт, прислоняясь к стене конюшни рядом с ним. — Пивоварней Рэдхилла, кажется, заправляет одна вдова. Она научилась всему, чему смог научить ее муж. Король просил ее присоединиться к нам и варить для нас пиво. Одобряю.

Бургреду больше не хочется пить, но он берет бутылку. Он знает Осберта так же долго, как и Элдреда, то есть большую часть своей жизни. Эль крепкий и чистый.

— Лучший эль, который я пил, варили женщины, — бормочет он. — В молельном доме на севере, у Бленкерна.

— Никогда там не бывал, — отвечает Осберт. — Подержи бутылку. — Он отворачивается.

Бургерд слышит, как его друг мочится на стену. Он рассеянно пьет, снова глядя вверх на небо. Белая луна на западе, убывающий полумесяц над воротами. Она была полной в ту ночь, когда они выиграли вторую битву на Камбернском поле и разбили лагерь у этих стен: всего четырнадцать ночей назад. Ингемара и остатки его людей заперли здесь, словно овец в загоне, и предстояло отомстить за убитого, страшно изувеченного короля. Бургреду все еще хочется убивать, и это желание сильнее всего.

Вместо этого они пируют с конунгами эрлингов, дарят им подарки, разрешают безопасный проход на восток по рекам в ту часть земель англсинов, которую уже давно отдали северянам.

— Он думает не так, как мы, — бормочет Осберт, словно читая его мысли. — Он протягивает руку и отбирает бутылку.

— Элдред?

— Нет, мельник на реке. Конечно, Элдред. Ты ведь понимаешь, Ингемар встал перед ним на колени, поцеловал его ступню в знак покорности, принес клятву верности, принял Джада.

У Бургреда вырывается злобное проклятие.

— Он убил его отца сзади, разрубил его ребра и разложил легкие по плечам. Да, я все это знаю. — Произнося это, он стискивает кулаки.

Осберт некоторое время молчит. Ветер доносит до них звуки пиршества. Кто-то поет.

— Нас было у ворот меньше семисот человек. У них внутри осталось две сотни, и весна кончалась, а это значит, что скоро приплывут ладьи с драконами. У нас не было легкого способа прорваться в окруженный стенами, обороняемый город. Когда-то могли бы, но не сейчас. Друг мой, ты все это тоже знаешь.

— Поэтому вместо того, чтобы уничтожить их, мы с ними пируем и воздаем им почести?

— Мы пируем и воздаем почести богу и их приходу к его свету.

Бургред изрыгает проклятие.

— Ты так говоришь, но в сердце своем чувствуешь то же, что и я. Я это знаю. Ты хочешь отомстить за мертвых.

Осберт стоит неподвижно. Издалека до них доносится шум пиршества.

— Я думаю, — отвечает Осберт, — что сердце его рвется на части, но он все равно это делает. Радуйся, что ты не король.

Бургред бросает на него взгляд, его лицо трудно разглядеть в темноте. Он вздыхает.

— И эти грязные эрлинги останутся с Джадом? Ты действительно так думаешь?

— Понятия не имею. Некоторые уже оставались, раньше. Теперь мир узнает, что Ингемар Свидрирсон, который хотел здесь царствовать, преклонил колени, поклялся в верности Элдреду Эсфертскому, принял от него солнечный диск и королевские подарки и оставит ему восьмерых заложников, в том числе двух сыновей, — и мы ничего не дали ему взамен. Ничего. И я знаю, что такого не случалось с тех пор, как первые эрлинги приплыли к этим берегам.

— Ты называешь подарки ничем? Ты видел коней?

— Я их видел. Это подарки короля мелкому князьку. Их так и будут рассматривать. Джад победил здесь Ингавина, а также захватил знамена с воронами. Мой друг, вернись и выпей со мной. Мы здесь выиграли нечто важное, и это только начало.

Бургред качает головой. Он все еще чувствует стеснение и боль в груди.

— Я бы последовал за ним в подземный мир драться с демонами. Он это знает. Но…

— Но не тогда, когда он заключает мир с демонами? Бургред чувствует тяжесть, словно груз камней.

— На острове, в Беортферте, было легче. Мы знали, что надо делать.

— Элдред по-прежнему знает. Иногда… имея власть, ты делаешь то, к чему не лежит твое сердце.

— Значит, я не гожусь для власти.

— Ты ее имеешь, мой дорогой. Тебе придется научиться. Если не покинешь нас. Ты нас покинешь?

Ветер улегся, далекие звуки музыки стихают. Они слышат звуки, которые издают кони за стеной конюшни.

— Ты же знаешь, что не покину, — отвечает наконец Бургред. — Он знает, что я этого не сделаю.

— Мы должны ему доверять, — тихо говорит Осберт. — Если мы сможем сохранить его здоровым и живым достаточно долго, они нас больше не завоюют. Мы оставим нашим детям королевство, которое они смогут защищать.

Бургред смотрит на него. Осберт — это тень в темноте переулка, его голос он знает целую вечность. Бургред снова вздыхает, от всего сердца.

— И они научатся читать трактат Меровия о катаракте на тракезийском языке, или он их всех прикончит.

Пауза, затем смех Осберта в темноте, густой, как южное вино.

* * *

Лихорадки бывают трехдневные, четырехдневные, ежедневные и чахоточные. Их причина — почти всегда — в нарушении равновесия четырех влаг, соотношения холода, жара, влаги и сухости в человеке. (Существуют и другие нарушения, свойственные женщинам, ежемесячные или во время родов.)

Страдающим лихорадкой людям можно было пустить кровь, используя нож и чашу или пиявок, их количество определялось тем учением, которому следовал лекарь. Иногда пациент умирал. Смерть всегда недалеко от живых. Это известно. Повсеместно считалось, что хороший лекарь — тот, кто не убил тебя быстрее, чем могла бы убить болезнь.

Тот, кто страдал от острых приступов лихорадки, мог получить облегчение (или не получить) от молитвы, припарок, мокрых простынь, теплого тела рядом с ним в постели, музыки или тишины. Их лечили гидромелем и оксимелем (и лекари придерживались различных взглядов на то, какой сорт меда лучше в смеси) или аконитом и диким сельдереем, когда считали, что причина жара — в колдовстве. Применяли сочетание лимонного бальзама, вербены и ивы или давали крушину, чтобы очистить больного изнутри, иногда ее действие было очень сильным. Мать-и-мачеха, пажитник, шалфей и горькая полынь, чистец, фенхель и донник тоже считались иногда полезными.

Валерьяна могла помочь страдальцу уснуть, облегчить боль.

Можно было обрезать ногти и зарыть их под рябиной в ночь голубой луны, но, разумеется, так, чтобы об этом не узнал священник. И та же предосторожность относилась к способам лечения с использованием драгоценных камней и заклинаний в ночном лесу, хотя было бы глупо отрицать, что эти способы практиковались во всем королевстве англсинов.

В разное время все эти способы лечения, и многие другие, были испробованы против лихорадки короля Элдреда, независимо от одобрения короля и его священников.

Ни один из них не смог переделать ущербный мир настолько, чтобы покончить с теми пожарами, которые охватывали его по ночам еще много лет после того, первого.

— Почему темно?

Всегда можно было предсказать, как король будет себя вести после приступа, но в последнее время невозможно было угадать, сколько это продлится. Наверняка он будет бледен, голос его будет звучать слабо, он будет говорить четко, отрывисто и сердито.

Осберт задремал на лежанке, которую ему всегда ставили рядом с кроватью Элдреда. От звука голоса он проснулся.

— Сейчас середина ночи, мой господин. С возвращением.

— На этот раз я потерял целый день? Милостивый Джад! Мне нельзя терять дни! — Элдред никогда не ругался, но его ярость была очевидной.

— Я работал с донесениями, которые поступали. Строительство обеих новых крепостей на берегу почти закончено, людей там хватает. Верфь работает. Успокойся.

— Что еще? — Элдред не желал смягчиться.

— Сегодня утром выехали сборщики налогов.

— Дань из Эрлонда, от Свидрирсона? Какие вести?

— Пока нет, но… обещана. — Всегда неразумно увиливать от прямого ответа королю, когда он возвращался оттуда, куда уносила его лихорадка.

— Обещана? Как?

— После полудня прибыл гонец. Молодой, сын Ингемара.

Элдред нахмурился.

— Он присылает мальчишку только тогда, когда дань просрочена. Где он?

— Его разместили как надо, он спит, полагаю. Уже поздно. Расслабься, мой господин. Ательберт официально принял его вместо тебя вместе с братом.

— Как они объяснили мое отсутствие?

Осберт поколебался.

— О твоей лихорадке… все знают, мой господин.

Король снова нахмурился.

— А где был Бургред, кстати сказать?

Осберт прочистил горло.

— До нас дошли слухи, что видели корабль. Он вместе с частью воинов отправился выяснить подробности.

— Корабль? Эрлингов?

Осберт кивнул.

— Или несколько кораблей.

Элдред прикрыл глаза.

— В этом мало смысла. — Последовала пауза. — Ты, конечно, все это время был рядом со мной.

— И другие. Твои дочери были здесь сегодня ночью. Твоя госпожа супруга сидела с тобой до того, как ушла на закате в церковь помолиться о твоем здоровье. Она испытает большое облегчение, услышав, что тебе лучше.

— Конечно.

Здесь были свои нюансы. Большая часть слов Эддреда имела много слоев смысла, Осберту многое известно о супружеской жизни короля.

Король неподвижно лежал на свой подушке, с закрытыми глазами. Через мгновение он сказал:

— Но ты не уходил, правда?

— Я… ходил в палату приемов за новыми сообщениями.

Элдред открыл глаза, слегка повернул голову и посмотрел на друга. Помолчав, он сказал:

— Как ты думаешь, твоя жизнь была бы лучше, если бы я тебя прогнал?

— Мне трудно это представить, мой господин. Лучшая жизнь — и изгнание.

Элдред слегка покачал головой.

— Ты мог бы ходить как следует, по крайней мере.

Осберт положил руку на искалеченную ногу.

— Малая плата. Мы живем в сражениях.

Элдред смотрел на него.

— Когда-нибудь я отвечу за тебя перед богом, — сказал он.

— Я выступлю в твою защиту. Ты был прав, мой господин. Мы с Бургредом ошибались. Сегодняшний день тому доказательство: мальчик приехал, дань снова обещана. Ингемар сдержал свою клятву. Это позволило нам делать то, что необходимо было сделать.

— А ты — не женат, без родни и наследника, на одной ноге, не спишь по ночам у постели человека, который…

— Который является королем англсинов и который сохранил нам жизнь как народу. Мы делаем свой выбор, мой господин. И брак — не для каждого мужчины. У меня нет недостатка в женщинах.

— А наследники?

Осберт пожал плечами.

— Я оставлю свое имя, связанное — если будет угодно богу — с твоим именем в деле создания этой страны. У меня есть племянники, которым можно оставить мое имущество. — Они уже вели такие разговоры раньше.

Элдред снова покачал головой. В последнее время у него в бороде появилось больше седины, как заметил Осберт. Она сверкала при свете лампы, и видны были круги под глазами, всегда появлявшиеся после приступа лихорадки.

— И я, как всегда после того, как это пройдет, разговариваю с тобой, как со слугой.

— Я и есть слуга, мой господин.

Элдред слабо улыбнулся.

— Мне следует выругаться в ответ на это?

— Меня бы это весьма встревожило. — Осберт улыбнулся в ответ.

Король потянулся, потер лицо, сел на постели.

— Сдаюсь. Пожалуй, я поем. Не пошлешь ли также за… не попросишь ли мою супругу прийти ко мне?

— Сейчас середина ночи, мой господин.

— Ты уже это говорил.

Взгляд Элдреда был мягок, но его невозможно было истолковать неверно. Осберт откашлялся.

— Я пошлю кого-нибудь, чтобы позвать…

— Попросить.

— Попросить ее прийти.

— Будь добр, сделай это сам. Сейчас середина ночи.

Улыбка, иронично сложенные губы. Король вернулся к ним, в этом нет сомнений. Осберт поклонился, взял свою трость и вышел.

Король после ухода Осберта посмотрел на свои руки при свете лампы Они не слишком дрожали. Согнул и разогнул пальцы. Он чувствовал запах собственного пота на простынях. Ночь, день и большая часть следующей ночи. Больше времени, чем он мог отдать, могила с каждым днем все ближе. Эта лихорадка похожа на умирание. Теперь у него кружится голова, как обычно. Это можно понять. И еще он чувствует желание, как всегда, хотя это объяснить нелегко. Тело возвращается к самому себе?

Тело было даром божьим, вместилищем для ума и бессмертной души в этом мире, и поэтому его следовало почитать и ухаживать за ним. Но, с другой стороны, не чрезмерно любить, так как это тоже прегрешение.

Люди созданы, как говорит религия, по отдаленному образу и подобию самого бога, тщательно выбранному из всех бесконечных образов, которые он способен принимать. Джада художники изображали в его облике смертного — либо золотым и сияющим, как солнце, либо темнобородым и измученным заботами — в скульптурах из дерева и слоновой кости, на фресках, в мраморе и бронзе, на пергаменте, в золоте, на мозаиках куполов и стен церквей. Эта истина (как писал Ливрен из Месанга в своих «Комментариях») только прибавляла почтительности, с которой следует относиться к физической форме человека. Она порождала религиозные споры, иногда острые, по поводу влияния ее на роль, и значение женщины.

Конечно, был такой период времени несколько столетий назад, когда подобные изображения бога были запрещены верховным патриархом Родиаса под давлением со стороны Сарантия. Теперь этот вид ереси — в прошлом.

Элдред часто думал о произведениях, уничтоженных в то время. Он был очень молод, когда совершал путешествие через море, сушу и горные перевалы в Родиас вместе с отцом. Он запомнил некоторые произведения святого искусства, которые они видели, но также (так как был особенным ребенком) те места в святилищах и во дворце, где сохранились остатки разбитых или закрашенных работ.

Ожидая сейчас в темноте летней ночи, при свете лампы, прихода жены, чтобы он мог раздеть ее и заняться любовью, король поймал себя на том, что размышляет — не в первый раз — о людях с юга. Народ столь древний, столь давно обосновавшийся там, что у него имелись произведения искусства, уничтоженные за сотни лет до того, как на этих северных землях хотя бы возникли города или стены, достойные этого названия, не говоря уж о святилищах бога.

А затем, вслед за этой мыслью, можно было уйти еще дальше назад, к родианам в эпоху до Джада, которые тоже ходили по этой земле, строили свои стены и города, арки и храмы языческим богам. По большей части превратившиеся сейчас в развалины, со времен их давнего ухода, но все еще напоминающие о недостижимой славе. Они повсюду окружали их здесь, в суровой глуши, которую он с удовольствием называл своим королевством.

Можно быть примерным сыном божьим, добродетельным и набожным, даже в глуши. Так их учили, и он понимал это. Действительно, многие из самых благочестивых клириков намеренно покинули эти пришедшие в упадок южные цивилизации в Батиаре, в Саран-тии и пустились на поиски истинной сущности Джада в страстном одиночестве.

Элдред не был одним из этих людей. Он также знал, то нашел в Родиасе, как бы тот ни был разрушен, и в менее значительных городах Батиары до самого конца полуострова (Падрино, Варена, Байяна — какая музыка в этих названиях!).

Король англсинов не стал бы отрицать, что его душа (живущая в теле, которое так часто его предавало) с детства отмечена тем давним путешествием по хитроумным соблазнам юга.

Он был королем ненадежного, разобщенного, неграмотного народа в холодной, осажденной стране, но он хотел добиться большего. Он хотел, чтобы они стали чем-то большим, его англсины с этого острова. И это возможно, думал он, если только дать прожить в мире трем поколениям. Он больше двадцати пяти лет принимал решения, иногда поступаясь велениями сердца и души ради этой цели. Ему предстоит ответить перед Джадом за все, теперь уже недалек тот час.

И он не верил, что им будет позволено прожить в мире три поколения.

Только не на этих северных землях, на этом кладбище войны. Он проживал свою жизнь, преодолевая трудности, в число которых входила и эта лихорадка, бросая вызов этой горькой мысли, словно хотел усилием воли опровергнуть ее, и представлял себе бога в его колеснице под миром, сражающегося со злом каждую ночь до единой, чтобы снова привести солнце в тот мир, который создал.

Элсвит пришла до того, как принесли еду, что было неожиданностью.

Вошла без стука, закрыла за собой дверь и вступила в круг света.

— Ты выздоровел, по милости божьей?

Он кивнул, глядя на нее. Его жена была крупной женщиной, ширококостной, как ее воин-отец, теперь более полной, чем тогда, когда выходила за него замуж, но возраст и рождение восьми детей могут так повлиять на женщину. Ее волосы остались такими же светлыми, как и раньше, и были распущены — все-таки она спала.

На ней был темно-зеленый ночной халат, солнечный диск, как всегда, висел на шее, покоясь поверх одежды на полной груди. Ни колец, ни каких других украшений. Украшения — это тщеславие, его следует подавлять.

Она просила уже несколько лет, чтобы Элдред освободил ее от их брака и от этой мирской жизни, чтобы она могла уйти в святой дом и стать одной из дочерей Джада и доживать свои дни в чистоте, молясь о своей и его душе.

Он не хотел, чтобы она уходила.

— Спасибо, что пришла, — сказал он.

— Ты послал за мной, — ответила она.

— Я послал Осберта сказать…

— Он сказал.

Ее лицо было суровым, но не недружелюбным. Они не были недружелюбными друг с другом, хотя оба знали, что это всего лишь слова.

Она не сдвинулась с того места, где остановилась, и смотрела на него, лежащего на кровати. Он помнил, как впервые увидел ее много лет назад. Высокая, светловолосая, хорошо сложенная девушка, еще не достигшая восемнадцати лет, когда ее привезли на юг. Она была ненамного старше, через год после Камбернских сражений он спешил жениться, потому что ему были нужны наследники. Тогда они оба были молоды. Иногда это воспоминание вызывало смущение.

— Сейчас принесут еду, — сказал он.

— Я слышала, они за дверью. Я велела им подождать, пока я уйду. — В устах любой другой женщины это могло прозвучать как намек, приглашение. Элсвит не улыбнулась.

Все равно в нем проснулось желание, несмотря на все эти годы.

— Иди ко мне, — попросил Элдред. Именно попросил.

— Я уже пришла, — сухо пробормотала она, но все же шагнула вперед, добродетельная, почтенная женщина, соблюдающая договор, но всем сердцем стремящаяся покинуть мужа, покинуть их всех. У нее были свои причины.

Она стояла рядом с кроватью, теперь свет горел у нее за спиной. Элдред сел, сердце его стремительно билось. Все эти годы. Она не пользовалась духами, конечно, но он знал запах ее тела, и он его возбуждал.

— С тобой все в порядке? — спросила она.

— Ты же знаешь, что да, — ответил он и начал развязывать пояс ее халата. Ее полные, тяжелые груди вырвались наружу, диск оказался между ними. Он смотрел, потом прикоснулся к ней.

— У меня холодные руки?

Она покачала головой. Ее глаза закрыты, увидел он. Король смотрел, как она медленно вдохнула воздух под его ладонями. Он понял, с некоторым удовлетворением, что это не выражение неудовольствия. Это набожность, убеждение, страх за их души, тоска по богу.

Элдред не хотел, чтобы она уезжала. Он женился на этой женщине, родил с ней детей, пережил время войны, мирное время, зиму, засуху. Он не мог бы утверждать, что между ними пылал огонь. Но была жизнь, история. Он не хотел никакой другой женщины в своей постели.

Он стянул халат с ее полных бедер, притянул жену к себе на постель, потом под себя. Они занимались любовью каждый раз, когда он приходил в себя после приступа — и только в такие дни или ночи. Личная договоренность, приведение в равновесие потребностей. Тело и душа.

Он знал, что она уедет. Ему придется ее отпустить.

После, лежа рядом с ней без одежды, он смотрел на красные следы на ее очень белой коже и знал, что она снова будет страдать от вины за собственное удовольствие. У одних тело служило домом для души; у других — тюрьмой. Учения отличались друг от друга; так было всегда.

Он вздохнул.

— Когда Джудит выйдет замуж, — сказал он очень тихо, положив руку ей на бедро.

— Что?

— Я отпущу тебя.

Он почувствовал ее невольное движение. Она быстро взглянула на него, потом плотно закрыла глаза. Не ожидала этого. По правде говоря, и он тоже. Через секунду он увидел на ее щеках слезы.

— Благодарю тебя, мой господин, — сказала она, горло у нее перехватило. — Элдред, я молюсь о тебе, всегда, святому Джаду. Молю его о милосердии и прощении.

— Я знаю, — ответил король.

Она плакала молча, лежа рядом с ним, слезы лились, руки сжимали золотой диск.

— Всегда. О тебе, о твоей душе. И о детях.

— Я знаю, — повторил он.

Перед его глазами внезапно возникло странно яркое видение: как он однажды посетит ее святилище. Элсвит в желтой одежде, святая женщина среди других. Они оба старые, медленно идут по этому тихому месту. Возможно, подумал он, ей суждено стать для него примером, и уход из мира к богу будет намеченной и ему дорогой перед тем, как придет конец и принесет ему свет или тьму в пространстве вечности.

Возможно, перед концом. Пока нет. Он знал свои грехи, они жгли его, но он находился в этом данном ему мире и принадлежал этому миру, и у него все еще была мечта.

Через некоторое время король и королева англсинов поднялись с королевской постели и оделись. Послали за едой, и ее принесли. Элсвит составила мужу компанию за столом, пока он ел и пил в ночной темноте, зверски голодный, как всегда после выздоровления. Аппетит тела. В этом мире и от мира сего.

Позже они спали в своих отдельных спальнях, расставшись после формального поцелуя бога в щеки и в лоб. Вскоре наступил рассвет, по-летнему теплый, и возвестил ясный день, который имел огромные последствия.

Глава 7

Хакон Ингемарсон, который был на десять лет младше других сыновей своего отца, радовался, когда его посылали на запад через три реки и нечеткую границу в качестве посланника ко двору короля Элдреда в Эсферте (или туда, где он мог находиться).

Кроме удовольствия, которое Хакон получал от этого взрослого, ответственного поручения, он был в восторге от детей короля англсинов и по уши влюблен в его младшую дочь.

Он понимал, что отец посылает его на запад только тогда, когда запаздывает с выплатой обещанной дани или намеревается опоздать, хитро используя преимущества явной дружбы младшего поколения. Он также знал, что при дворе англсинов это понимают и это их забавляет.

Здесь постоянно шутили, с подачи Гарета, младшего сына, что если Хакон когда-нибудь приедет с ежегодной данью, они заставят Кендру переспать с ним. Хакон всегда прилагал огромные усилия, чтобы не покраснеть при этих словах. Кендра, как и следовало ожидать, каждый раз игнорировала их и даже не давала себе труда послать убийственный взгляд, которым в совершенстве владела ее старшая сестра. Хакон и правда просил отца позволить ему сопровождать на запад дань, когда ее все же отправляли, но Ингемар приберегал это путешествие для других, чтобы обеспечить должную охрану, а Хакона приберегал для объяснений — по мере его сил — по поводу слишком частых задержек.

Они лежали, растянувшись на летней траве, к югу от Эсферта, у реки, где их не было видно с деревянных стен. Они поели здесь, на природе, все четверо, и теперь бездельничали на утреннем солнышке перед тем, как вернуться в город, чтобы наблюдать за приготовлениями к ярмарке.

Все молчали. Единственными звуками были песни птиц в березовых и дубовых рощах на западе, за рекой, и монотонное жужжание пчел среди луговых цветов. На солнце было тепло, клонило в сон, но Хакон, который лежал, опираясь на локоть, слишком остро чувствовал присутствие рядом с ним Кендры. Ее золотистые волосы все время выбивались из-под шапочки, пока она сосредоточенно плела из травы то одно, то другое. Ательберт, наследный принц англсинов, лежал рядом с сестрой на спине, мягкая шапочка закрывала его лицо. Гарет читал, конечно. Ему не полагалось выносить пергаменты из города, но он это делал.

Хакон, лениво нежащийся в лучах солнца, с опозданием осознал, что его можно обвинить в том, что он не сводит глаз с Кендры, и так, вероятно, и случится, раз здесь Ательберт. Он отвернулся, внезапно смутившись. И быстро сел.

— Джад-громовержец! — воскликнул он. Это было выражение его отца. Так не поминал бога никто, кроме эрлингов, недавно принявших веру в бога Солнца.

Гарет фыркнул, но не оторвал глаз от рукописи. Кендра, по крайней мере, взглянула туда, куда смотрел Хакон, на мгновение приподняла брови и хладнокровно снова вернулась к прерванному занятию.

— Что? — спросил Ательберт, явно проснувшись, но не двигаясь и не приподняв закрывающей глаза шапки.

— Джудит, — сказала Кендра. — Сердитая.

Ательберт хихикнул.

— Ага! Я так и знал.

— Тебе грозят неприятности, — пробормотала Кендра, спокойно продолжая что-то плести.

— О, наверное, — согласился старший брат, удобно вытянувшись в высокой траве.

Хакон, широко раскрыв глаза, откашлялся. Приближающаяся фигура с мрачной решимостью продвигалась по летнему лугу и была уже близко. Собственно говоря…

— У нее… э… меч, — рискнул высказаться он, так как больше никто об этом не упомянул.

Гарет при этих словах все-таки поднял глаза, затем усмехнулся в предвкушении, когда старшая сестра подошла к ним. Кендра просто пожала плечами. С другой стороны принц Ательберт, сын Элдреда, наследник трона, услышал слова Хакона и начал двигаться.

И даже очень быстро.

Поэтому острие не менее быстрого меча, которое, вероятно, вонзилось бы в землю между его раздвинутыми ногами немного ниже промежности, воткнулось в траву и почву прямо за его спиной, когда он быстро откатился в сторону.

Хакон на одно мучительное мгновение закрыл глаза. Его рука невольно дернулась вниз, в попытке прикрыть упомянутое место. Не смог сдержаться. Он снова увидел, что Гарет поступил точно так же и теперь морщится, прикусив губу. Он уже не смеялся.

Нельзя с полной уверенностью утверждать, что клинок, брошенный во время быстрой ходьбы по неровной земле, не мог бы поразить старшего принца в ужасно важное место.

Ательберт перекатился еще пару раз и вскочил на ноги, бледный, как привидение, без шапки, с широко раскрытыми глазами.

— Ты спятила? — закричал он.

Сестра, тяжело дыша, смотрела на него, казалось, ее рыжие волосы горят в лучах солнца, свободно распущенные, ничем не сдерживаемые.

Слово «сдержанность» никак нельзя было отнести к ней. Вид у нее был убийственный.

Джудит выдернула меч из земли, выставила перед собой и шагнула вперед. Хакон счел разумным отодвинуться в сторону. Ательберт отскочил еще дальше.

— Джудит… — начал он.

Она остановилась и повелительным жестом подняла руку.

На лугу воцарилась тишина. Гарет отложил свою рукопись. Кендра — свое плетение из травы.

Их рыжеволосая сестра сказала, прилагая усилие, чтобы дышать ровно:

— Я сидела у отца, рядом с Осбертом, часть прошлой ночи.

— Я знаю, — быстро ответил Ательберт. — Это был благородный, благочестивый…

— Сейчас он поправился. Он желает видеть сегодня Хакона Ингемарсона.

— Возблагодарим господа за его милосердие, — набожно произнес Ательберт, все еще очень бледный.

Хакон увидел, как Джудит взглянула на него. Пригнул голову в неловком полупоклоне. Ничего не сказал. Он не доверял своему голосу.

— Я вернулась назад, в свои комнаты, в середине ночи, — продолжала старшая дочь короля Элдреда и его царственной супруги Элсвит. Она сделала паузу. Хакон слышал пение птиц у леса. — Было темно, — прибавила Джудит. — Хакон решил, что ее самообладанию доверять нельзя.

Кроме того, меч в ее руке дрожал. Ательберт сделал еще один маленький шаг назад. Вероятно, он все это тоже заметил.

— Мои женщины спали, — продолжала его сестра. — Я их не стала будить. — Она бросила взгляд в сторону ярко-красной шапочки Ательберта, лежащей на траве. Подошла к ней. Проткнула ее мечом, второй рукой натянула и повела вдоль лезвия, разрезав на две половинки с неровными краями. Потом бросила эти обрывки на траву. Бабочка, трепеща крыльями, слетела вниз, присела на один из обрывков и улетела прочь.

— Я разделась и легла в постель, — продолжала Джудит Сделала паузу. Снова прицелилась в сторону брата мечом. — Да сгноит Джад твои глаза и сердце, Ательберт, у меня в постели лежал череп мертвого человека, все еще покрытый грязью!

— И роза! — поспешно прибавил ее брат, снова пятясь назад. — Он держал розу! Во рту!

— Я заметила эту деталь, — сквозь сжатые зубы возразила Джудит, — только после того, как закричала и разбудила всех трех моих женщин и стражника за дверью!

— Большинство черепов, — задумчиво произнес Гарет со своего места, — принадлежат мертвым людям. Тебе не нужно было уточнять, что это был…

Он осекся, сглотнул, когда грозный взгляд зеленых глаз сестры остановился на нем.

— Даже не думай отпускать шуточки. Ты тоже, — спросила она, голосом неожиданно таким тихим, что можно было испугаться, — каким-то образом участвовал в этом, маленький брат?

— Он не участвовал! — быстро возразил Ательберт прежде, чем Гарет смог ответить. А потом сделал ошибку, попытавшись изобразить умиротворяющую улыбку.

— Хорошо, — сказала Джудит. — Тогда мне предстоит убить только тебя.

Кендра подняла свое плетение с травы.

— Свяжи его сперва вот этим, — предложила она.

— Осторожно, сестра, — сказала Джудит. — Почему ты не проснулась, когда я закричала?

— Я к этому привыкла? — мягко спросила Кендра.

Гарет фыркнул. Неразумно. Быстро попытался превратить этот звук в кашель. Джудит сделала шаг к ним обоим.

— Я… крепко сплю? — поспешно поправилась Кендра. — И возможно, твое мужество так велико, что крик показался тебе пронзительным, хотя был всего лишь…

— Я сорвала голос, — категорично заявила ее сестра. — Была середина проклятой Джадом ночи. Я выбилась из сил. И легла на холодный, твердый, грязный череп в моей постели. Кажется, — прибавила она, — его зубы в меня впились.

Услышав это последнее задумчивое замечание, Хакон внезапно попал в крайне затруднительное положение. Он бросил взгляд на Гарета, и увиденное его утешило: младший принц отчаянно трясся, стараясь подавить смех. Гарет плакал от усилий не взвыть. Хакон обнаружил, что больше не способен стоять прямо. Он опустился на колени. У него дрожали плечи. Он почувствовал, как у него потекло из носа. Изо рта вырывались всхлипы.

— О, посмотрите на этих двоих, — сказала Кендра сочувствующим тоном. — Ладно, вот что мы сделаем. Джудит, положи этот меч. — «Она проявляет просто сверхъестественную сдержанность при данных обстоятельствах», — подумал Хакон. — Ательберт, оставайся там, где стоишь. Закрой глаза, руки прижми к бокам. Это была трусливая, подлая, недостойная, очень смешная выходка, и ты должен за нее заплатить, иначе Джудит сделает жизнь для всех нас невыносимой, а мне совсем не хочется вместо тебя страдать. Джудит, иди и ударь его изо всех сил, но не мечом.

— Ты здесь судья, сестренка? — ледяным тоном спросила Джудит.

— Кому-то же надо им быть. Гарет и Хакон уже писают в штаны, — ответила Кендра. — Отец был бы недоволен, если бы ты убила его наследника, и ты бы, вероятно, об этом пожалела потом. Немного.

Хакон вытер нос. Такого у них дома не бывает. Гарет лежал на спине, издавая приглушенные звуки. Хакону показалось, что он услышал, как тот простонал: «Зубы!»

Джудит взглянула на него, потом на Кендру и, наконец, перевела взгляд на Ательберта. Через долгое мгновение она кивнула головой, один раз.

— Сделай это, глупец, — быстро сказала Кендра старшему брату.

Ательберт снова сглотнул.

— Пусть она сначала бросит меч, — осторожно возразил он. Кажется, он по-прежнему был готов спасаться бегством.

— Бросит. Джудит?

Джудит уронила меч. Но ее прищуренные глаза оставались угрожающе мрачными. Она отвела от лица пряди волос, развевающихся на ветру. Она носила зеленую тунику, подпоясанную кожаным ремнем поверх штанов для верховой езды, свой любимый наряд. Она выглядит, подумал вдруг Хакон, как Никар Охотница, носительница меча, невеста Тюнира, которой его семья, конечно, больше не поклоняется, так как перешла от кровавых жертвоприношений к… менее жестокой вере в Джада.

Ательберт вздохнул, и ему удалось почти равнодушно пожать плечами. Он закрыл глаза и расставил ноги, готовясь принять удар. Гарету удалось приподняться и почти сесть. Он вытер глаза тыльной стороной ладони. У Кендры на обычно спокойном, красивом лице застыло странное выражение.

Джудит, которую когда-нибудь будут приветствовать по всему острову и за морями как Леди Реденскую, и прославлять многие грядущие поколения за мужество, и оплакивать поэты в песнях еще долго после того, как расстановка сил и границы в мире изменятся и снова изменятся, прошла по залитой солнцем мокрой траве, не замедляя шага, и ударила брата обутой в сапог ногой сильно (очень сильно) снизу вверх между ног, куда чуть было не попал меч.

Ательберт издал сдавленное шипение и рухнул на траву, прижимая руки к этому месту.

Джудит лишь краткое мгновение смотрела на него. Потом отвернулась. Ее глаза встретились с глазами Хакона. Она улыбнулась ему по-королевски, милостиво и непринужденно на ярком летнем лугу.

— Вы вчетвером выпили все вино? — ласково спросила она. — Мне вдруг что-то захотелось пить.

Именно в тот момент, когда Хакон стоял на коленях и торопливо наполнял для нее чашу, расплескивая вино, они увидели идущих с юга сингаэлей на противоположном берегу реки.

Четыре человека и собака. Они остановились, глядя на королевских детей на траве. Ательберт лежал неподвижно, крепко зажмурившись, прерывисто дыша, прижав обе руки к промежности. Глядя через речку на собаку, Хакон внезапно задрожал, как от холода. Он поставил чашу Джудит, так и не подав ей, и встал.

Когда у тебя так волосы встают дыбом, гласит старое предание, значит, гусь прошел по земле в том месте, где будут лежать твои кости. Он взглянул на Кендру (он всегда смотрел на нее) и увидел, что она стоит очень неподвижно, глядя через реку, со странным выражением на лице. Хакон подумал, не почувствовала ли и она нечто странное в этом животном, будто это ощущение могло каким-то образом их объединить.

При желании можно было назвать волкодава, идущего рядом с младшим из четырех мужчин, темно-серым. Или можно было сказать, что он черный на фоне деревьев, когда солнце ненадолго скрылось за тучкой и птицы мгновенно смолкли.

Сейнион Льюэртский щурился, глядя против солнца на восток. Потом тучка набежала на солнце, и он увидел, как старшая дочь Элдреда первой узнала его, расплылась в радостной улыбке и быстро побежала к ним по траве. Он вошел в воду реки, которая оказалась прохладной и была ему здесь по пояс, чтобы ей не пришлось самой идти в воду. Он знал Джудит; она бы бросилась в речку. На берегу реки она подошла к нему и преклонила колени.

С искренней радостью он осенил знаком солнечного диска ее рыжие волосы и не сделал замечания по поводу того, что они рассыпались в беспорядке по плечам. В прошлый свой визит в Эсферт он сказал отцу Джудит, что ей следовало родиться женщиной сингаэлей, так ярко она сияет.

— Она не сияет, — кисло пробормотал Элдред. — Она горит.

Взглянув за ее спину, он увидел младших сестру и Рата, мальчика, по-видимому, из эрлингов, и с опозданием заметил скорчившегося на траве наследника Элдреда. Он заморгал.

— Дитя, что здесь случилось? — спросил он. — Ательберт?..

Его спутники уже перешли вброд речку вслед за ним. Джудит подняла взгляд, все еще стоя на коленях, ее лицо излучало спокойную безмятежность.

— Мы играли. Он упал. Уверена, что с ним все будет в порядке, господин мой. В конце концов. — Она улыбнулась.

Пока она говорила, Алун аб Оуин подошел к остальным детям Элдреда раньше, чем Сейнион получил возможность его официально представить. Пес следовал за ним по пятам. Верховного священнослужителя на короткое мгновение охватило явственное дурное предчувствие.

Сын Оуина, которого Сейнион взял с собой на восток под влиянием внезапного порыва и инстинкта, оказался непростым спутником во время путешествия в земли англсинов. Не было причин полагать, что теперь, когда они прибыли на место, он станет другим. В начале этого года он пережил удар, не менее жестокий, чем тот, который убил его брата. Он получил глубокую душевную рану, когда поехал домой сообщить отцу и матери, что их первенец и наследник убит эрлингами и похоронен в земле Арберта, а потом остаток лета влачил мрачное и бесцельное существование. Сын Оуина не нашел исцеления. Пока не нашел.

Он нехотя согласился, под нажимом отца, сопровождать верховного священнослужителя ко двору англсинов, по дороге между морем и густым лесом, лежащим между провинциями сингаэлей и землями англсинов, лесом, полным оленей и кабанов и слухов о многом другом: в этот лес не входил ни один человек по многим причинам.

Сейнион, внимательно наблюдая за ним по дороге, горевал из-за уцелевшего сына почти так же сильно, как по погибшему. Сохраненная жизнь могла стать грузом, способным раздавить душу. Он кое-что знал об этом и думал об этом всякий раз, когда навещал могилу на берегу моря.

Кендра смотрела на приближающегося к ним юного сингаэля и собаку, идущую рядом с ним. Она понимала, что ей следует подойти к верховному священнику, как сделала Джудит, получить его благословение, радостно приветствовать его.

Она обнаружила, что не может пошевелиться, ничего не понимает. Ощущение… чего-то очень странного.

Сингаэль подошел к ним. Она затаила дыхание.

— Да приветствует тебя Джад, — сказала Кендра.

Он прошел мимо нее. Даже не взглянул в ее сторону. Прямые волосы до плеч, карие глаза. Ее ровесник, догадалась она. Невысокий, хорошо сложен, у пояса меч.

Он опустился на колени рядом с Ательбертом, который лежал неподвижно, свернувшись клубком, словно младенец, все еще прижав ладони к промежности. Она стояла достаточно близко и услышала, как ее старший брат прошептал с закрытыми глазами:

— Помоги мне, сингаэль. Небольшой розыгрыш. Скажи Джудит, что я умер. Хакон тебе поможет.

Сингаэль на секунду застыл, потом встал. Глядя сверху на наследника трона англсинов, он презрительно бросил:

— Ты не того выбрал для игры. Не нахожу ничего забавного в том, чтобы сообщить кому-то, что его брат умер, и я скорее соглашусь вечно гореть в аду, прежде чем позволю эрлингу помочь мне… в чем угодно. Возможно, ты предпочитаешь есть и пить с ними, англсин, но некоторые из нас еще помнят их казнь кровавого орла. Скажи мне, где похоронен твой дед, сын Элдреда?

Кендра поднесла ладонь ко рту, сердце ее глухо стучало. За лугом в утреннем свете Джудит стояла с Сейнионом Льюэртским, она ничего не слышала. Они были похожи на картинку из священной книги, любовно и набожно освященную клириками. Часть другой картины, другого текста, не этого.

Этот текст, в котором были они, не священный. Хлесткость слов сингаэля почему-то усиливала музыкальность его голоса. Ательберт, который вовсе не был просто шутником, открыл глаза и посмотрел вверх.

Хакон покраснел, как всегда, когда выходил из себя.

— Мне кажется, ты оскорбляешь и принца Ательберта, и меня по своему невежеству, — произнес он с достоинством. — Берешь свои слова обратно или мне придется проучить тебя, во имя святого Джада? — Он взялся за рукоять меча.

Младшая дочь Элдреда отличалась более мягкими манерами, чем ее сестра, и поэтому ее считали более мягкой (но не братья и сестры). Однако с ней сейчас происходило нечто странное. Чувство, внутреннее ощущение… присутствие. Она не понимала, тревожилась, злилась, ей что-то угрожало. Темнота при солнечном свете была здесь, рядом.

Сжав кулаки, она подошла к брату, к их давнему другу и к этому самонадеянному сингаэлю, кем бы он ни был, и, когда незнакомец повернулся к ней, она замахнулась обутой в сапог ногой, чтобы ударить так же, как Джудит ударила Ательберта.

Но результат получился другим. Этот человек не стоял с закрытыми глазами, он был в состоянии повышенной готовности, порожденной яростью и путешествием в незнакомую страну.

— Кафал! Стоять! — хрипло приказал он, и в ту же секунду, когда пес отступил, сингаэль ловко отпрянул в сторону и схватил ступню Кендры, наносящую удар. Он остановил ее ногу на высоте талии. Потом поднял еще выше.

Она падала. Он хотел, чтобы она упала.

И упала бы, если бы не подоспел другой человек, постарше, быстро ее подхвативший. Она не слышала, как подошел священник. Она осталась в этой позе: одна нога в руках у одного сингаэля, а тело поддерживал сзади другой.

Разъяренный Хакон прыгнул вперед.

— Вы, свиньи! — рявкнул он. — Отпустите ее!

Младший повиновался с готовностью, что было приятно. Затем, что было менее приятно, сказал:

— Простите меня. Каким было бы правильное поведение в данном случае? Позволить эрлингу научить меня учтивости? Я не хотел вырезать ей легкие. Как следует поступить человеку, когда женщина так роняет в его глазах свое высокое происхождение? Принять предложенный удар?

Хакону пришлось трудно, так как он не находил достойного ответа и совсем не понимал, почему Кендра так поступила.

— С превеликим удовольствием прикончу тебя, — продолжал сингаэль своим абсурдно красивым голосом, который, по-видимому, всем им достается в дар, — если ты считаешь, что здесь речь идет о защите чести.

— Нет! — быстро возразила Кендра, и одновременно Сейнион Льюэртский отпустил ее локти и повернулся к своему спутнику.

— Принц Алун, — произнес он голосом, похожим на кованый металл, — ты здесь в качестве моего спутника и телохранителя. Я полагаюсь на тебя. Помни об этом.

— И я буду защищать тебя ценой жизни от языческого отродья, — ответил молодой сингаэль. Слова были грубыми, тон сверхъестественно мягким, ровным. «Ему все равно, — подумала вдруг Кендра. — Он хочет умереть». Она не имела ни малейшего представления, откуда ей это известно.

Хакон обнажил меч и сделал шаг.

— Мне надоели эти слова, — с достоинством произнес он. — Сделай, что сможешь, во имя Джада.

— Нет. Простите меня, оба, но я вам запрещаю. Это произнес Ательберт, уже стоя, ему явно было больно, но он делал то, что нужно. Он встал, пошатываясь, между Хаконом и сингаэлем, который еще не обнажил свой меч.

— А! Прекрасно! Ты все-таки не умер, — с насмешкой сказал тот, которого, очевидно, звали Алун. — Давайте отпразднуем это, сделав кому-нибудь кровавого орла.

В тот же момент, возможно, в самый удивительный момент этой крайне неприятной встречи, Сейнион Льюэртский шагнул вперед и нанес короткий, сильный удар сжатым кулаком в грудь своего молодого спутника. Верховный священнослужитель сингаэлей не принадлежал к типу мягких, сдержанных людей. Этот удар заставил молодого человека пошатнуться и чуть не сбил его с ног.

— Хватит! — приказал Сейнион. — От имени твоего отца и от моего собственного. Не заставляй меня пожалеть о любви к тебе.

Кендра запомнила эти последние слова. И то, что пес даже не шелохнулся, несмотря на нападение на своего хозяина и боль в голосе Сейниона. Ее чувства, казалось, неестественно обострились, она вся напряглась, предвидя какую-то угрозу. Она смотрела, как молодой сингаэль выпрямился, медленно поднес руку к груди, потом убрал ее. Тряхнул головой, словно для того, чтобы в ней прояснилось.

Он смотрел на Сейниона, как видела Кендра, игнорируя клинок Хакона и вмешательство Ательберта. Джудит хранила молчание, что было для нее необычно, стоя рядом с Гаретом, который вел себя как обычно, то есть внимательно наблюдал.

Двое слуг сингаэлей остались у реки. Кендра подумала, что все еще не закончилось утро, лето, солнечный день и они находятся к юго-западу от Эсферта. В мире прошло совсем мало времени.

— Ты видишь, что мой меч все еще в ножнах, — наконец произнес Алун тихо, обращаясь к Сейниону. — Там он и останется. — Он повернулся к Кендре, чем удивил ее. — Ты не пострадала, госпожа?

Ей удалось покачать головой.

— Приношу извинения, — сказала она. — Я на тебя напала. Ты оскорбил друга.

Тень улыбки.

— Я так и понял. Очевидно, это неразумно в твоем присутствии.

— В присутствии Джудит еще хуже, — заметила Кендра.

— Вовсе нет! Только когда… — начала Джудит.

— Кровь и боль Джада! — воскликнул Гарет. — Хакон! Меч в ножны!

Хакон сразу же повиновался, затем повернулся вместе с остальными и увидел причину приказа. Он с трудом сглотнул.

— Отец! — воскликнула Джудит таким голосом, что можно было действительно поверить, будто она просто в восторге и не чувствует ничего, кроме удовольствия. Она сделала шаг вперед и присела в показном, изящном, привлекшем всеобщее внимание поклоне в луговой траве.

— Виноват, виноват, виноват, — прошептал Гарет верховному священнику. — Богохульство. Я знаю.

— Самое невинное из допущенных здесь прегрешений, я бы сказал, — пробормотал Сейнион Льюэртский и тоже вышел вперед с улыбкой, преклонил колено и поднялся, чтобы обнять короля англсинов и получить ответное объятие.

А потом он так же обнял и благословил солнечным диском покрытого шрамами, хромающего, добродушного Осберта, идущего немного сзади и сбоку от Элдреда, как обычно.

— Сейнион. Дорогой друг. Я не ждал тебя так скоро и очень рад, — сказал король.

— Ты, как всегда, оказываешь мне слишком большую честь, господин, — сказал священник. Кендра, пристально наблюдая, увидела, как он оглянулся через плечо и прибавил: — Хочу представить одного из моих спутников. Это принц Алун аб Оуин Кадирский, который любезно согласился отправиться вместе со мной и принести привет от своего короля-отца.

Младший сингаэль шагнул вперед и отвесил безукоризненный придворный поклон. С того места, где стояла Кендра, она не видела выражения его лица. Лицо Хакона, стоящего справа от нее, все еще оставалось красным после стычки. Его меч — спасибо Гарету и богу — был вложен в ножны.

Кендра увидела, что отец улыбается. Он выглядел здоровым, оживленным, очень радостным. Он часто бывал таким после приступа лихорадки. Возвращался к жизни, словно от серых врат земли мертвых, где ждет последний суд. И она знала, какого он высокого мнения о сингаэльском священнике.

— Сын Оуина! — пробормотал Элдред. — Мы очень рады приветствовать тебя в Эсферте. Твои отец и мать здоровы, надеюсь, как и твой старший брат? Дей, кажется?

Ее отец считал полезным дать понять с самого начала, как много ему известно. Ему это нравилось. Кендра уже давно за ним наблюдала и тоже это заметила.

Алун аб Оуин выпрямился.

— Мой брат умер, — напрямик ответил он. — Мой господин, он был убит эрлингами в Арберте в конце весны. Та же банда устроила казнь кровавого орла двум невинным людям, когда удирала к своим кораблям, потерпев поражение. Если вы собираетесь отправить королевский отряд против эрлингов в любое место на ваших землях, почту за честь стать одним из участников.

Музыка, по-прежнему звучащая в его голосе, резко противоречила словам. Кендра увидела, как ее отец воспринимает эти слова. Он бросил взгляд на Сейниона, прищурился.

— Я не знал, — сказал он.

Он терпеть не мог чего-то не знать. Считал это своего рода нападением, оскорблением, когда где-то на их острове происходили события — на далеком севере, в Эрлонде на востоке, даже на западе за Реденской стеной среди черных холмов Сингаэля, — а он не получал о них быстрых и точных сведений. Сильная черта или недостаток. Но он такой.

Элдред смотрел на стоящего перед ним юношу.

— Это горе, — сказал он. — Моя печаль. Ты позволишь нам помолиться вместе с тобой о его душе, которая, несомненно, в свете у Джада?

С того места, где стояла Кендра, за спиной у кадирца, она увидела, как тот замер, словно хотел бросить резкий ответ. Но промолчал. Только наклонил голову, что можно было принять за знак согласия, если бы она не была уверена в обратном. Это потустороннее, необъяснимое ощущение: она знала, но не знала, каким образом ей это известно. Кендра почувствовала неприятное покалывание, внутреннюю дрожь.

Она осознала, что Гарет смотрит на нее, и ей удалось почти равнодушно пожать плечами. Он хитрец, ее младший брат, а она не может объяснить, на что именно она… откликается.

Она обернулась и увидела, что отец теперь тоже смотрит на нее. И неуверенно улыбнулась. Элдред повернулся и посмотрел на Джудит, а затем на сыновей. Она увидела, что он заметил неловкую позу Ательберта и меч на траве.

Ей было знакомо — как и всем им — выражение, появившееся теперь на его лице. Отстраненное, насмешливое, ироничное. Его очень любили, Элдреда Англсинского, любили с самого детства, но он вдумчиво отдавал свою любовь, да и как могло быть иначе, учитывая то, кем он был? Их мать была исключением, но здесь, как знали все четверо детей, тоже были свои сложности.

Кендра ожидала и предчувствовала слова отца, когда он тихо сказал:

— Джудит, дорогая моя, не забудь принести обратно мой боевой меч.

— Конечно, отец, — ответила Джудит, опустив глаза, совершенно покорная, в отличие от своих волос.

Элдред улыбнулся ей. И мягко прибавил:

— И когда наказываешь своего старшего брата, а я не сомневаюсь, что он это заслужил, постарайся делать так, чтобы это не грозило появлению наследников в королевстве. Я был бы тебе очень благодарен.

— И я тоже, собственно говоря, — прибавил Атель-берт почти своим обычным голосом. Он еще стоял не совсем нормально, немного скособочившись на одну сторону, но постепенно все больше выпрямлялся. Кендру до сих пор часто поражало то, какие точные выводы умел делать ее отец на основании ограниченной информации. Она знала, что это пугало Ательберта. Сын хорошо понимал: от него ожидают, что он сможет сменить этого человека на троне. Такое тяжкое бремя. Можно многое понять в поступках Ательберта, если рассуждать в этом направлении.

— Прошу вас за мной, — обратился ее отец к двум сингаэлям. — Я вышел, чтобы приветствовать Хакона Ингемарсона, нашего юного друга с востока. Не хотел ждать, когда мои непослушные дети приведут его обратно, чтобы он мог передать последние объяснения его отца по поводу задержанной дани. — Элдред повернулся и улыбнулся Хакону, чтобы несколько смягчить язвительность своих слов. Юный эрлинг сумел ответить надлежащим поклоном.

Король снова повернулся к Сейниону.

— Это подарок — то, что ты появился так рано. Мы возблагодарим господа в церкви за благополучное путешествие, а также помолимся о душе Дея аб Оуина, а затем, если пожелаешь, устроим пир и поговорим, и в Эсферте будет звучать музыка, а ты скажешь мне, что ответил на мои молитвы и пришел сюда, чтобы остаться.

На последние слова священник не ответил, поняла Кендра. Она не думала, что ее отец надеялся на ответ. Хакон, конечно, снова стоит с красным лицом. Она испытывала к нему жалость. Милый, добродушный мальчик. Ей следует думать о нем как о мужчине, но это так трудно. Любопытно: Ательберт гораздо более ребячлив, но в нем всегда чувствуется мужчина, играющий в мальчишеские игры, потому что ему так хочется. И она видела брата в походе с войском.

Элдред махнул рукой. Сейнион и молодой сингаэль зашагали вместе с ним, направляясь к стенам города. Кендра увидела, как Джудит спокойно подошла и подняла меч. Она не узнала сначала, что это меч отца. Изорванную шапку Ательберта бросили там, где она упала и лежала теперь красным пятном на траве. Их собственные слуги, которые все время старались держаться на расстоянии, подошли, чтобы собрать остатки их трапезы. Кендра взглянула на запад, увидела, как двое слуг сингаэлей идут вперед от реки и ведут нагруженного ослика.

Только тут она увидела, что один из них — эрлинг.

Эбор, сын Бордиса, никогда не возражал против ночного дежурства на стенах, где бы ни останавливался двор. Он даже приобрел несколько друзей тем, что вызывался дежурить вместо них, чтобы они могли сходить в таверну. Он любил одиночество и был таким с детства. Он испытывал глубокое, труднообъяснимое удовольствие, бодрствуя в одиночестве, пока другие пировали, спали или занимались тем, чем люди обычно занимаются по ночам.

Иногда какая-нибудь женщина, гуляющая у стен и поющая в темноте, окликала его снизу, стоя у лестницы. Эбор отказывался от ее услуг, пока был на дежурстве, хотя потом не всегда отказывался. У мужчины есть свои потребности, а он так и не женился. Младший сын зажиточного крестьянина, без земли и каких-либо перспектив ее получить. Он ушел в армию короля. Младшие сыновья повсеместно так поступают. Так устроен мир, нет смысла горевать по этому поводу. Армия давала товарищей, кров, достаточно денег (как правило, не всегда), чтобы покупать эль, девушек и оружие. Иногда приходилось сражаться, и некоторые погибали, хотя в последнее время не так часто, по мере того, как пираты-эрлинги постепенно оценили Эддреда, короля англсинов, форты и укрепленные города — бурги, которые он строил.

Некоторые эрлинги превратились в союзников и даже платили дань королю. Если подумать, в этом есть нечто странное и глубокое. Эбор не был таким уж большим мыслителем, но долгими ночами на страже появляется много времени для размышлений.

Только не сегодня. Сегодня ночью, под скользящими облаками и прибывающей голубой луной, ему все время мешали, и не гуляющие в ночи девицы, предлагающие любовные утехи, хотя одна из них и была женщиной. Если заставить человека в спешке принять сразу два решения, позднее говорил Эбор, испуганный и покорный, управляющему двора короля, вполне возможно, что он примет плохое решение.

Именно поэтому, тихо ответил Осберт, сын Кутвульфа, у нас существуют постоянно действующие приказы насчет открывания ворот ночью. Чтобы избавить от необходимости принимать решение. И Эбор склонил голову, понимая, что это правда и сейчас не время доказывать, что все стражники на стенах нарушают эти приказы в мирное время.

Его не наказали. Сначала эту смерть одного человека ночью никак не связывали с событиями у ворот. Собственно говоря, это была еще одна ошибка, но не его.

* * *

Женщины начали покидать зал во главе с королевой Элсвит. У Сейниона Льюэртского, которого посадили по правую руку от короля, возникло ясное ощущение, что старшей принцессе, той, что с рыжими волосами, совсем не хочется заканчивать вечер, но Джудит все равно ушла вместе с матерью. Младшая дочь, Кендра, кажется, ушла еще раньше. Он не видел, как она вышла. Тихая, менее яркая, более наблюдательная. Они обе ему нравились.

Его новый слуга-эрлинг, или телохранитель (он еще не решил, кем его считать), тоже вышел наружу; он подошел и спросил разрешения удалиться некоторое время назад. В действительности он был не обязан это делать при данных обстоятельствах, и Сейнион не вполне понимал, как к этому отнестись. Как к просьбе об освобождении от обязанностей, в каком-то смысле. Так ему показалось. Он хотел расспросить его подробнее, но к ним прислушивались другие. Торкел Эйнарсон — непростой человек, решил он. Это можно сказать о большинстве мужчин, достигших определенного возраста. Его опыт показывал, что молодые люди обычно такими не бывают. Юноши в этом зале не хотят ничего, кроме славы, и готовы добиваться любой ее разновидности.

За некоторыми исключениями. Король в благодушном и веселом расположении духа уже объявил, что позже они попробуют сыграть в хорошо известную игру сингаэлей — в триады, в честь гостей. Сейнион взглянул на сидящего за столом Алуна, вздрогнул и тут же понял, что он не останется на эту игру. Алун аб Оуин уже принес свои извинения, очень любезно, королеве и попросил разрешения уйти на вечернюю молитву как раз перед тем, как она сама вышла из зала.

Элсвит, на которую явно произвела впечатление набожность юного принца, предложила отвести его в королевское святилище, но Алун отказался. Значит, музыки от него сегодня ночью тоже ждать не приходится. Он не взял с собой в путешествие на восток арфу; он явно не притрагивался к ней с тех пор, как умер его брат. Время должно бежать дальше, решил Сейнион. Его посетило воспоминание о том лесном озере возле фермы Брина. Он прогнал его прочь.

Теперь, когда еду убрали и дамы, сдерживающие мужчин, ушли, можно было ожидать начала серьезного пьянства за длинными столами вдоль всего зала. Он Уже видел в руках чашки с игральными костями. Старший принц, Ательберт, покинул свое место за высоким столом и пересел дальше, присоединившись к другим.

Сейнион наблюдал, как он с улыбкой положил перед собой кошелек.

Рядом с Сейнионом король Элдред откинулся на спинку мягкого кресла с выражением радостного предвкушения на лице. Сейнион посмотрел мимо опустевшего трона короля и королевы туда, где толстый священник из Фериереса стряхивал остатки пищи со своей желтой одежды, явно довольный трапезой и вином, которыми его угостили в этом дальнем северном краю. Фериерес в последнее время гордился тем, что не уступает самой Батиаре и Сарантию по развитию цивилизации. Они могут себе это позволить, подумал Сейнион без горечи. Здесь, на севере, все другое. Более грубое, холодное, более… скудное. Край света.

Элдред повернулся к Сейниону, и тот улыбнулся королю, положив сплетенные пальцы на крышку стола перед собой. Алуна аб Оуина уничтожила смерть брата. Элдред в том же возрасте видел, как пали на поле битвы его отец и брат, и узнал о тех страшных вещах, которые с ними сделали. И он принял клятву верности вскоре после этого от человека, который поступил с ними, как мясник, и оставил этому человеку жизнь. Сын того самого эрлинга сидит сейчас за этим столом, на почетном месте. Интересно, подумал Сейнион, можно ли поговорить об этом с Алуном, будет ли это иметь значение. А потом снова вспомнил о лесном озере к северу от Бринфелла и от всего сердца пожалел, что оказался там, и мальчик тоже.

Он отпил из чаши с вином. Это был час, когда на пиру у сингаэлей позвали бы музыкантов, чтобы создать настроение. Среди эрлингов Винмарка тоже, если уж на то пошло, он это знал, хотя песни были бы совсем другими и настроение тоже. У англсинов могут появиться борцы, жонглеры, метатели ножей, могут вспыхнуть пьяные ссоры. Или все это одновременно, и начнется шумный хаос, чтобы не дать ночи проникнуть в дом.

Но при дворе этого короля такого не бывает.

— Теперь я хочу, — произнес Элдред, король англсинов, поворачиваясь к одному, потом к другому священнику по обеим сторонам от него, — обсудить мою идею насчет перевода на наш язык творений Каллимарха, его размышления по поводу того, как должно вести себя в праведной жизни. А потом я бы выслушал ваши мнения по поводу изображений Джада и подходящего украшения святилищ. Надеюсь, вы не утомлены. У вас достаточно вина, у каждого из вас?

Это другой тип короля. Другой способ отодвинуть тьму.

* * *

Торкел не хотел отправляться на юг из Бринфелла вместе со священником, младшим сыном Оуина ап Глинна и псом. И он был резко против того, чтобы продолжать путь на восток вместе с ними летом, в земли англсинов. Но когда бросаешь игральные кости во время боя (как сделал он) и переходишь на другую сторону (как он), во многом лишаешься возможности распоряжаться собственной жизнью.

Он мог бы удрать в начале путешествия на восток. Однажды он уже это сделал, после того как сдался сингаэлям и принял веру в бога Солнца. Это был безумный побег молодого человека: пешком, вместе с заложником, чтобы явиться наконец раненым, измученным к товарищам-эрлингам на северо-востоке этого обширного острова.

Это было очень давно. Он был другим человеком, правда. И не приобрел еще той истории жизни, которая у него с тех пор появилась. Уцелевшие после того рейда уже знают, что Торкел Эйнарсон поднял оружие против своих спутников ради спасения женщины сингаэлей и ее отца, человека, убившего Вольгана, из-за которого они забрались так опасно далеко в глубину острова. Мягко выражаясь, он не был уверен в радушном приеме у своих соотечественников на востоке.

Да он и не испытывал желания в одиночку пробираться по лесам и болотам, чтобы в этом убедиться. У него не было очага, к которому он бы спешил, даже если бы какой-то корабль взял его гребцом, так как его изгнали с родного острова в наказание за буйную выходку после игры в кости.

У того молодого человека, который тогда бежал в одиночку, не ныло бедро к дождю и левое плечо не отказывало по утрам. Священник заметил последнее по дороге сюда. Наблюдательный человек, слишком наблюдательный, чтобы Торкел мог быть спокоен. Однажды утром Сейнион исчез на опушке дубово-ольхового леса, который тянулся к северу от них, вернулся с охапкой листьев и запарил их вместе с травами в железном горшке, который вез на себе ослик. Без лишних слов он велел Торкелу приложить горячие листья к плечу, примотать тканью и оставить их там, когда они тронутся в путь. На следующий день он проделал то же самое, хотя этот лес слыл проклятым, населенным духами. Он не сильно углублялся в лес, только на такое расстояние, чтобы набрать листьев.

Припарка помогла, что почему-то вызвало у Торкела раздражение. Священник был старше Торкела, но не заметно было никакой скованности, когда он на рассвете опускался на колени или поднимался после молитвы. С другой стороны, у этого человека не было за спиной долгих лет сражений или работы веслом во время шторма.

Торкелу казалось, что Джад, или Ингавин, или Тюнир — можно назвать любого бога или богов — заставил его спасти ту девушку, дочь ап Хиула, а затем связать свою судьбу с этими сингаэлями с запада, дать клятву служить им. Бывает судьба и получше, но, можно сказать, бывает и хуже.

У Торкела была лучшая судьба свободного человека и землевладельца на Рабади, собственный дом, куда доносился шум моря. Он сам разорвал нить этой судьбы: убил человека во время игры в кости в таверне у гавани (к несчастью, уже второго), охваченный яростью, словно берсерк, голыми руками. Потом ему сказали, что понадобилось четыре человека, чтобы его оттащить.

Торкел прожил достаточно долго и понимал: когда совершаешь такие поступки, отдаешь свою жизнь в руки других, пусть даже покойник тебя обманул. Ему не следовало столько пить в ту ночь. Старая история.

Он покинул остров, работал там и сям, пережил зиму, затем встретил корабль на юге, когда пришла весна. Первый, который его взял. Ему следовало быть более осторожным. Возможно. Или бог проложил ему путь в эти западные долины.

Леди Энид, жена Брина, объявила его своим слугой, а затем приставила телохранителем к священнику, с его нехотя данного согласия, когда узнала, что Сейнион изменил планы и собирается на юг, в Кадир, навестить Оуина, а оттуда ко двору Элдреда. Между этими двумя что-то было, решил Торкел, но не совсем понимал, что именно. Он не думал, что священник спит с женой Брина (как бы это ни было забавно).

Однако он понимал, что леди почти наверняка спасла ему жизнь после провала налета на ферму и после того, как пришли вести, что Ивар Рагнарсон казнил двух ни в чем не повинных людей во время своего бегства к кораблям. Он не должен был этого делать: кровавый орел применялся лишь с определенной целью, чтобы что-то доказать. Иначе такая казнь теряет свой смысл. Ничего нельзя доказать, когда ты разбит и бежишь домой и когда делаешь такое со стариком и девушкой.

Ивар, отмеченный с рождения, был человеком странным и опасным, холодным, как черная змея, которая сокрушит Древо Мира в конце дней и погубит его корни своим ядом. К тому же этот трус пользовался луком и смазывал ядом стрелы, что не делало его менее опасным. Ведь он прикрывался именем своего деда.

Все эти сведения оставляли открытым вопрос, почему Торкел поступил на этот корабль, присоединился к Рейду потомков Вольгана. Кровная месть длиной в два поколения. Древняя история для него, давно оставленная позади, или ее давно следовало там оставить. Внукам Сигура Вольгансона явно было далеко до самого Сигура, да и Торкел был уже не тем, что прежде. Сентиментальность? Тоска по юности? Или просто не нашлось лучшей идеи в голове?

Нет хорошего ответа. Поместье сингаэлей стояло далеко от берега, и маловероятно, что там найдется хорошая пожива. Отмщение этому семейству не было его собственной кровной местью, хотя он и побывал там много лет назад, когда Сигур был убит, а его меч захвачен.

Можно сказать, Торкел не знал, чем ему еще заняться, после того как покинул дом. А может, эта покрытая темными холмами, окутанная туманом земля сингаэлей каким-то образом все еще тесно связана с его судьбой. К тому же он скучал по морю, этот убийца, охотник за сокровищами. Отчасти это правда, но только отчасти.

Тюнир и Ингавин, возможно, знают, в чем дело, или золотой бог Солнца, но Торкел не мог утверждать, что знает ответ. Люди делают то, что делают.

В данный момент в тесной, дурно пахнущей темноте загаженного переулка у таверны в Эсферте он был занят тем, что ждал, когда человек, которого он узнал немного раньше, выйдет помочиться у стенки.

В тот вечер он находился в огромном зале с покатой крышей на пиру у короля, где у него не было никаких обязанностей, поскольку гостей обслуживали слуги Элдреда. Во время перемены блюд он подошел к столу на возвышении и спросил разрешения у священника выйти из дома.

— Зачем? — спросил у него Сейнион Льюэртский, но тихо. Этот человек не был глупцом.

И Торкел, который тоже им не был, не стал лгать. Прошептал:

— Увидел кое-кого, кому здесь быть не следует, по-моему. Хочу проверить, что он задумал.

Правда в какой-то мере.

Сейнион, слегка приподняв густые седые брови, поколебался, затем кивнул головой. На них смотрели, не время и не место для разговоров. Торкел не был уверен, что бы он стал делать, если бы священник не дал согласия, повел себя иначе. Он мог бы ускользнуть, не спрашивая разрешения, из этого полного народу, шумного зала, вероятно, так бы и надо было сделать. Он и сам не совсем понимал, почему пошел просить разрешения.

Нога болела. Иногда она болела по ночам, несмотря на то что сейчас дождей не было. За последние дни они прошли большое расстояние по сильно пересеченной местности, а потом вышли этим утром на луг, где дети короля англсинов устроили пикник на траве. Торкел реально ощутил, как изменился мир, увидев это. О таком англсины и помышлять не могли, на расстоянии менее дня пути верхом от моря, в те дни, когда сам Торкел был молод и они с Сигуром и другими эрлинга-ми швартовали корабли у этого берега там, где им хотелось, или по другую сторону пролива в Фериересе. Ингмар Свидрирсон даже правил этими землями короткое время. Но ему не удалось захватить младшего сына короля. Ошибка. Он заплатил за нее, хоть и не своей собственной жизнью, как это ни удивительно. Его младший сын сейчас здесь, как выяснилось, как посланник вождя эрлингов, который платит дань. Мир сильно изменился за двадцать пять лет. Все старики так думают, предположил он. Это приходит вместе с больной ногой и плечом. Можно позволить себе чувствовать обиду.

Он снова оглядел переулок. Почти ничего не увидел. Но он рассмотрел достаточно, когда они сегодня днем въезжали в ворота. Хорошо спланированный и выстроенный город, Эсферт. Теперь двор чаще бывал здесь, чем в Рэдхилле. Говорят, Элдред строит повсюду окруженные стенами крепости на расстоянии дня езды Друг от друга, располагая в них гарнизоны. Постоянная армия, границы расширяются, дань из Эрлонда, запланированный брак с Реденом. Сюда не так-то легко устраивать набеги. То время прошло.

Именно поэтому он стоял в этом кишащем крысами проулке, а не в ярко освещенном зале, так как все эти истины вызывали большие сомнения в отношении того человека, которого он узнал, когда они сегодня днем вошли в город вместе с королем. Собственно говоря, он узнал двух человек.

На возникшие вопросы иногда (но не всегда) удавалось получить ответы, если терпеливо ждать. Торкел услышал на улице шум, увидел тень, кто-то вошел в переулок. Его глаза к этому времени привыкли к темноте, и он увидел, что на этот раз тот, кто, спотыкаясь, вышел из таверны, расстегнул штаны и начал мочиться в темноте среди груд мусора, был тем самым человеком, плечом к плечу с которым он сидел на веслах и совершал налеты двадцать пять лет назад. Он подался к наемникам в Йормсвик примерно в то самое время, когда Торкел уехал домой и купил землю на Рабади. Заезжие торговцы летом рассказывали, что Стеф убил своего противника в поединке у ворот, и это не удивило Торкела. Стеф умел драться. Больше он ничего не умел делать, если не считать умения пить.

Этот эрлинг в Эсферте сегодня ночью не был мирным купцом из спокойной восточной части этого острова. Если он по-прежнему оставался наемником в Йормсвике.

Сейчас Стеф в переулке один. Мог оказаться и не один — возможно, это удача. Торкел кашлянул, шагнул вперед и произнес имя этого человека довольно спокойным голосом.

И тут же отскочил вправо, сильно ударившись о шершавую стену, так как Стеф резко повернулся, разбрызгивая веером мочу, и попытался пырнуть его в живот молниеносно выхваченным кинжалом.

Человек, который умел драться. И пить. Вероятно, он пил всю вторую половину дня и весь вечер. Торкел был совершенно трезвым и видел в темноте лучше, чем Стеф. Это позволило ему увернуться от кинжала, одним движением выхватить собственный кинжал и вонзить его между ребрами Стефа, прямо в сердце.

Он тоже умел драться, если на то пошло. Это умение не проходит. Пускай твое тело стало двигаться медленнее, но все равно знаешь, что надо делать. К этому моменту Торкел понятия не имел, сколько душ отправил в потусторонний мир, где бы этот мир ни находился.

Потом он выругался, потому что больно ударился бедром о стену, когда отскочил, и потому что не собирался убивать этого человека, пока не получит ответы на некоторые вопросы. В основном, что Стеф здесь делает.

Было ошибкой назвать его по имени. Этот человек среагировал, как испуганный часовой на звук шагов в темноте. Возможно, он сменил имя, когда приехал в Йормсвик, решил Торкел, но было уже поздно. Он снова выругался в свой адрес.

Он оттащил мертвеца дальше в глубь переулка, услышал, как разбегаются крысы и шаги какого-то более крупного зверя. Он едва успел снять с пояса Стефы кошелек, как услышал шаги еще одного человека у входа в переулок. Он застыл в темноте и увидел, как тот вошел в переулок, тоже для того, чтобы облегчиться. В начале переулка было достаточно света от факела у дверей таверны, чтобы увидеть, что это — второй человек, которого Торкел знает.

На этот раз он ничего не сказал, усвоив урок. Подождал, пока тот занялся тем, зачем сюда пришел, потом бесшумно двинулся вперед. Сильно ударил второго эрлинга сзади по голове рукоятью кинжала. Подхватил его, когда тот стал падать.

Потом Торкел Эйнарсон несколько секунд стоял, лихорадочно соображая, хоть и не слишком четко, держа в объятиях тело сына, с которым расстался, когда его изгнали.

В конце концов он принял решение, потому что был вынужден это сделать: вероятно, не лучшее, но он не знал, какое решение было бы лучшим, учитывая, что он уже убил Стефа. Он прислонил Берна на минутку к стене, подпер его здоровым плечом и завязал шнурки на его штанах, чтобы, по крайней мере, придать ему пристойный вид. Было слишком темно, чтобы как следует разглядеть лицо сына. Но он увидел, что Берн отрастил бороду и раздался в груди.

Ему следовало быть более осторожным, думал отец Берна. Ему следовало знать, что его спутник вышел из таверны до него, искать его и насторожиться, когда он не увидел Стефа. Торкел покачал головой.

Иногда необходимые для дела уроки можно усваивать постепенно и рискуя лишь получить замечание от учителя. Если собираешься пиратствовать на боевых ладьях, можно погибнуть, если будешь учиться слишком медленно.

С другой стороны, если он правильно понимает, Берну удалось проникнуть в Йормсвик, а это кое-что говорило о парне, обреченном поступком отца на жизнь слуги. Он выбрался с острова, и более того: чтобы стать наемником, нужно убить противника на поединке.

Он не думал, что Берн питает к нему добрые чувства сейчас или будет питать потом. Затем вспомнил о жене, но думал о ней недолго: не было смысла. Прежняя жизнь осталась в прошлом, словно след за кормой ладьи, плывущей по морю. Необходимо держаться подальше от подобных мыслей. Они опасны, как скалы на подветренном берегу. Хеймтра, тоска по родине, способна убить человека, отравив его душу. Торкел видел подобное.

Он перебросил тело сына через плечо и направился к выходу из переулка на улицу.

Мужчины возле питейных заведений во всем мире отключаются. Просыпаются во время серого рассвета, искусанные крысами и без кошельков. Можно надеяться, что его примут за завсегдатая таверны, несущего своего пьяного дружка. Он прихрамывал от тяжести и боли в бедре. Это может помочь обману, грустно подумал он.

Но из этого ничего не вышло. Как только они добрались до улицы, кто-то окликнул его.

— Ты собираешься и второго вынести оттуда? Или он мертв?

Он замер на месте как вкопанный. Женский голос. С противоположной стороны улицы, из тени. Торкел стоял неподвижно, проклиная судьбу и себя, в равной мере как обычно.

Он посмотрел налево и направо. Никого рядом нет, никто ее не слышал, слабый проблеск удачи, это может спасти его и Берна. Факел на стене таверны мигал и чадил в железной скобе. Он слышал внутри ровный гул. Одни и те же звуки доносятся из любой таверны, отовсюду, куда может пойти мужчина. Однако Торкел Эйнарсон держал на плече тело сына, слышал обращенный к нему из темноты женский голос, и его охватывало ощущение чужеродности. Ему казалось, что он вошел в ту часть мира, которая была не совсем королевским городом Эсфертом в землях англсинов, где правит король Элдред, а местом, для которого он не смог бы как следует подготовить себя, каким бы опытным ни был.

От этой тревожной мысли и будучи прямодушным по природе он вздохнул и перешел дорогу прямо на звук голоса. Когда он подошел ближе — она не попятилась от него — и увидел, кто она, он невольно остановился.

Торкел молчал, глядя на нее сверху вниз, стараясь уловить в этом какой-то смысл.

— Тебе не следует находиться здесь одной, — сказал он наконец.

— Мне некого бояться в Эсферте, — ответила женщина. Она была молода. Собственно говоря, она была младшей дочерью короля Элдреда, стояла в тонком плаще с откинутым капюшоном, ее лицо было открыто его взгляду.

— Тебе следовало бы меня опасаться, — медленно произнес он.

Она покачала головой.

— Ты не убьешь меня. Это было бы неразумно.

— Мужчины не всегда поступают разумно, — возразил Торкел.

Она вздернула подбородок.

— Значит, ты убил того, другого? Первого мужчину?

Не совсем понимая почему, он кивнул головой.

— Да. Поэтому, ты видишь, я мог бы сделать это снова.

На это она не обратила внимания, глядя на него в упор.

— Кто он?

Сейчас он находился в таком странном мире. Весь этот разговор: дочь Эддреда, Берн у него на плече, мертвый Стеф в переулке. Когда-то они плавали на одном корабле. Но в данный момент, сказал он себе, у него одна цель, а остальное подождет, если ему это удастся.

— Он был наемником-эрлингом, — сказал он. — Из Йормсвика, я почти уверен. Не торговцем, которым он притворялся.

— Йормсвик? Это невозможно! Неужели они настолько глупы? Пытаться напасть на нас здесь?

Она о них знала. Такого он не ожидал от этой девочки. Он покачал головой.

— Я бы тоже не поверил. Зависит от того, кто их нанял.

Она удивительно хорошо владела собой.

— А этот? — спросила она, показывая на тело у него на плече. — Тот, кого ты не убил? — Она говорила тихо, пока не хотела поднимать тревогу. Он цеплялся за это, как за соломинку.

Она ему нужна. Хотя бы для того, чтобы убедить ее не звать стражу, не приказывать им схватить его. Не тот он человек, чтобы убить ее на месте, это правда, и она это поняла. Слишком уверена в себе, но она права. Торкел поколебался, потом снова рискнул, как при игре в кости.

— Мой сын, — ответил он. — Хотя я представления не имею почему.

— Почему он твой сын? — Он услышал насмешку и сам коротко рассмеялся.

— Об этом гадает каждый мужчина. Нет, почему он здесь.

— Он был вместе с другим?

— Мне… так показалось. — Он поколебался, снова рискнул. Времени было мало. — Моя госпожа, ты поможешь мне вынести его за стены города?

— Он разбойник, — сказала она. — Он здесь для того, чтобы доложить о том, что увидит. — И это было, конечно, правдой. Она быстро соображала, кроме всего прочего.

— И он расскажет товарищам, что его выследили, а его спутник захвачен или убит и что вы готовы к их появлению и даже собираетесь сами явиться к ним. Он скажет им, что они должны уплыть.

— Ты так думаешь?

Он кивнул головой. Это могло быть правдой, было похоже на правду. То, о чем он ей не сказал, не могло оказать влияние на Эсферт, только на жизнь самого Берна, и не в лучшую сторону. Но отец может сделать далеко не все, когда его мальчик вырос, оперился и вылетел в мир.

Девушка смотрела на него. Торкел снова услышал за спиной шум таверны, нарастающий и стихающий. Кто-то громко выругался, кто-то ответил тем же под взрыв смеха.

— Мне придется завтра рассказать обо всем отцу, — наконец произнесла она.

Он перевел дыхание, раньше он не сознавал что не дышит.

— Но ты сделаешь это завтра?

Она кивнула головой.

— Ты это действительно сделаешь? — спросил Трокел, меняя позу под грузом на плече.

— Потому что сейчас ты для меня кое-что сделаешь, — ответила она.

И с таким чувством, будто он по-прежнему идет по некой размытой границе между известным и таинственным, Торкел снова набрал воздуха, на этот раз для того, чтобы задать ей вопрос, который, возможно, ему следовало задать, как только он увидел ее здесь одну.

Он его так и не задал; ответ пришел другим путем. Она внезапно положила руку на его локоть, призывая к молчанию, затем показана рукой на противоположную сторону улицы.

Не на дверь таверны или в переулок, а на маленькую неосвещенную церковь дальше по улице. Кто-то вышел из нее, и дверь церкви за ним захлопнулась. Человек постоял несколько мгновений, глядя на небо, на голубую луну над головой, а затем зашагал, удаляясь от них. Какая-то тень отделилась от черноты и подошла нему. И тогда Торкел понял, кто это.

— Он молился, — прошептала дочь Элдреда. — Не знаю зачем, но он собирается выйти за стены города.

— Что? — воскликнул Торкел слишком громко. — Зачем ему это? Он вернется в свои комнаты. Ему надоело праздновать. У него погиб брат.

— Я знаю, — ответила она, все еще не отрывая глаз от человека и пса, идущих по пустой улице. — Но ваши покои в другой стороне. Он идет за город.

Торкел прочистил горло. Она снова была права.

— Откуда ты знаешь, что он собирается делать?

Дочь короля повернулась к эрлингу, глаз ее не было видно.

— Я не знаю откуда, и мне это не нравится, но я знаю. Поэтому мне нужно, чтобы кто-нибудь пошел со мной, и кажется, Джад говорит, что это будешь ты.

Торкел уставился на нее.

— С тобой? Что ты хочешь делать?

— Собственно говоря, я хотела бы помолиться, но нет времени. Я собираюсь пойти за ним, — сказала она. — И не спрашивай меня почему.

— Почему? — непроизвольно повторил он. Она покачала головой и не ответила.

— Это безумие. Одна?

— Нет. С тобой, помнишь? Я помогу тебе вынести сына из Эсферта. — Ее голос изменился. — Ты действительно считаешь, что это их остановит? Пиратов? Кем бы они ни были? Поклянись.

Торкел помолчал.

— Я бы в любом случае сказал «да», ты же знаешь, но я действительно так считаю. Клянусь Джадом и Ингавином, обоими.

— И ты не убежишь вместе с ними? Со своим сыном?

Так она и должна была подумать, осознал он. Он фыркнул.

— Мой сын не захочет иметь со мной ничего общего. И пираты точно убили бы меня, если это те самые, о которых я думаю.

Она снова посмотрела в даль улицы. Человек с собакой почти скрылись из виду.

— Кто они?

— Имя нанявшего их ни о чем тебе не скажет. Это человек, который хочет получить сообщение, что Эсферт и крепости взять невозможно.

— Это так и есть. Но задам тебе встречный вопрос: почему ты так уверен?

Торкел привык к подобным разговорам, но не с женщиной.

— Ответ другой: я не уверен. Это догадка. Моя госпожа, нам лучше поспешить, если вы хотите идти за этим сингаэлем.

На этот раз он увидел, как дочь короля вздохнула, затем кивнула. Шагнула на улицу, надевая на голову капюшон. Он пошел с ней по пустой, освещенной луной улице, которая казалась улицей этого мира и не совсем этого. Шум таверны стих, превратился в ропот моря, а потом в тишину.

* * *

Стоящий внизу человек был почетным гостем, принцем, спутником сингаэльского священника, которого король ждал все это лето. Эбор, сын Бордиса, стоящий на стене у западных ворот, ответил на тихий зов и быстро спустился по лестнице к обладателю этого музыкального голоса.

Ворота возвышались в темноте и с уровня земли казались более высокими. В этом году их заново укрепили. Король Элдред был строителем. Эбор увидел человека с собакой, поздоровался с ним, выслушал учтиво высказанную просьбу на время выпустить гостя из города, чтобы тот мог прогуляться при свете луны и звезд, ощутить ветер, вдали от дыма и суеты города и большого зала.

Эбор родился в деревне и мог понять подобную потребность. Именно поэтому он и сам так много времени проводил на стене. Ему вдруг пришло в голову пригласить сингаэля наверх, к себе в галерею на стене, но это было бы большой самонадеянностью, и не об этом просил его гость.

— Сегодня ночью там тоже шумно, все эти палатки, мой господин, — сказал он.

— Уверен в этом, но я не собирался идти в ту сторону. Некоторые воины королевского отряда не любили сингаэлей. Маленькие, смуглые, хитрые. Они называли их угонщиками скота и убийцами. В основном это было влияние англсинов с севера. Долгие годы стычек и более крупных сражений могли вызвать такое чувство. Но Эбор был родом из богатых областей к востоку отсюда, а не к северу или западу, и мрачные истории и воспоминания из его детства были связаны с эрлингами, приплывающими из опасных морей. Люди запада не были настоящими врагами по сравнению с пиратами-берсерками, пьянеющими от крови.

Сам Эбор ничего не имел против сингаэлей. Ему нравилось, как они разговаривают.

Ночь была достаточно тихой, ветер почти улегся. Если прислушаться, можно услышать звуки, доносящиеся из-за стен. Множество воинов из отряда короля ночевало в палатках (разбитых с северной стороны). Эсферт полон народу во время подготовки к ярмарке. Их высокому гостю не грозит там никакая опасность, если только он не ввяжется в игру в кости с пьяницами или не уведет какую-нибудь женщину со слишком острыми ногтями в поле или в овраг, а в задачу Эбора не входит спасать людей от подобных опасностей. Сингаэль держался с достоинством, без высокомерия. Он предложил Эбору монету: не слишком много, не слишком мало — сумму, соответствующую просьбе.

Тихий человек, что-то он задумал. Сейчас он далеко от дома. Эбор посмотрел на него и кивнул головой. Снял железный ключ с пояса, отпер маленькую дверцу рядом с широкими воротами и выпустил их, мужчину и темно-серого пса, бегущего рядом с ним.

Незначительное происшествие в потоке событий. Далеко не первый раз у кого-то появлялись причины выйти из города после наступления темноты в это мирное время. Эбор повернулся, чтобы подняться на свое место на стене.

Двое других окликнули его раньше, чем он добрался до верха.

Когда Эбор снова спустился вниз по ступенькам и увидел, кто они такие, тут он понял — с большим опозданием, — что все эти события нельзя назвать незначительными.

На этот раз мужчиной оказался эрлинг, несущий на плече человека, напившегося до бесчувствия. Это случалось каждую ночь. Но женщина оказалась младшей дочерью короля, принцессой Кендрой, а Эбору никогда и в голову не пришло бы отказать ей в малейшей просьбе.

Она попросила его снова отпереть калитку.

Эбор с трудом сглотнул.

— Позвольте мне… позвольте вызвать для вас стражу, моя госпожа.

— У меня уже есть телохранитель, — ответила она. — Спасибо. Открой, пожалуйста. Никому не говори об этом, иначе я рассержусь. И жди нас: будь готов впустить нас обратно, когда мы вернемся.

У нее был телохранитель. Эрлинг, несущий пьяного. Это совсем не казалось правильным. С тошнотворным ощущением в животе Эбор открыл маленькую калитку во второй раз. Они вышли. Кендра остановилась, оглянулась, серьезно его поблагодарила и пошла дальше.

Он закрыл за ними калитку, запер ее, поспешно поднялся по лестнице, прыгая через две ступеньки, на стену. Перегнулся через перила и смотрел им вслед, пока они не пропали из виду в темноте. Видно было не очень далеко. Он не увидел, как эрлинг свернул на юг, один, прихрамывая, со своим грузом на плече, а принцесса пошла на север, также одна, в том направлении, куда ушел сингаэль со своим псом.

Смотревшему в темноту Эбору пришла в голову мысль, что, возможно, они назначили встречу, что это свидание любовников, принца сингаэлей и их принцессы. Затем он решил, что в этом нет никакого смысла. Им незачем выходить за пределы города, чтобы переспать друг с другом. И как насчет эрлинга? Он тут при чем? И с большим опозданием Эбор вспомнил, что не заметил никакого оружия — ни меча, ни даже кинжала — у юного сингаэля, который говорил с ним так мягко, музыкальным голосом. Совершенно неразумно выходить из города, не взяв железа для защиты. Зачем кому-то это понадобилось?

Он почувствовал, как его прошиб пот; даже запах его ощутил. Он остался на месте, наблюдая, глядя вдаль, что входило в его обязанности и как велела ему принцесса. И вскоре он начал молиться, как должны молиться по ночам все люди, пока Джад ведет ради них битву под миром с силами, замышляющими зло.

* * *

Торкел положил сына на берегу реки к юго-западу от города. Недалеко от того места, куда они вышли сегодня утром и увидели королевских детей, бездельничающих на травке. Имея в своем распоряжении некоторое время (немного) и чуть больше света, потому что голубая луна отражалась в реке, Торкел смотрел на бесчувственную фигуру, отыскивая возможные перемены и то, что не изменилось.

Несколько секунд он этим занимался. Он не был человеком мягким, но такой момент в жизни человека иначе как странным и не назовешь. Он прежде считал, что больше никогда не увидит своего сына. При тусклом свете луны его лицо ничего не выражало. Он думал о том, что мальчику грозит опасность (уже не мальчику), если он оставит его здесь, в темноте, беспомощным. Могут появиться дикие звери или смертельно опасные хищники.

С другой стороны, есть предел тому, что отец может сделать для сына, а он дал обещание, важное для девушки, которая вывела его из города. Вероятно, без нее ему бы это не удалось. Он попытался бы, разумеется, но это маловероятно. Он смотрел на Берна при лунном свете и потратил несколько мгновений, высчитывая, сколько лет его сыну. Борода старила его, но он помнил тот день, когда Берн родился, и, кажется, это было не так уж давно. А теперь мальчик каким-то образом удрал с Рабади, участвует в набеге вместе с эрлингами из Йормсвика, хотя им совершенно нечего здесь делать.

Торкел задумался об этом, о том, что же в действительности происходит сегодня ночью. Дыхание его сына было ровным. Если никто сюда не придет до того, как он очнется, с ним все будет в порядке. Торкел понимал, что должен уйти, пока Берн не открыл глаза, но ему было почему-то трудно двинуться с места. Странность этой встречи, ощущение того, что здесь поработали бог, или боги, или слепой случай. Ему даже не приходило в голову убежать вместе с Берном. Куда он пойдет? Во-первых, он был почти уверен, кто заплатил за корабли Йормсвика, сколько бы их ни оказалось. Ему не следовало быть настолько уверенным, правда, но он кое-что знал, и все совпадало.

Ивара Рагнарсона не поймали во время его бегства из Бринфелла. Два человека на западе, которым он устроил казнь кровавого орла, отмечали его путь. Сингаэли так и не обнаружили корабли.

Ивар добрался до дома. Это логичный вывод.

И еще кое-то. Ни один разумный человек теперь не покупает наемников, чтобы совершить набег на побережье англсинов. Пустая трата денег, времени и жизней. Только не после того, что сделал — и продолжает делать — Элдред, со своей постоянной армией и крепостями, и даже собственным флотом, который сейчас строится вдоль береговой линии.

Наемники могли рискнуть, если им заплатить достаточно, но все это неразумно. Теперь плавают из Винмарка и совершают рейды на восток и на юг, через Карш, до самых торговых городов чересчур обширной Сарантийской империи. Или вдоль берегов Фериереса, или, возможно, минуют эти берега и отправляются на запад, к землям сингаэлей. Там в наше время не возьмешь крупной добычи, так как беззащитные сокровищницы святилищ давно перевезли в глубь острова, за городские стены, а три провинции сингаэлей все равно никогда не владели большими запасами золота. Но у человека, особенно у одного человека, могли быть свои причины для того, чтобы привести сюда драккары и воинов.

Те же причины, которые у него были в начале лета. А теперь появилась новая причина. Только что убитый брат, новый повод для кровной мести, начатой давным-давно.

А если это так, если это Ивар, то у Торкела Эйнарсона имеется веская причина не ждать ничего, кроме злой смерти, если он сейчас убежит вместе с сыном к побережью в поисках кораблей, которые должны быть вытащены на берег или спрятаны в укромной бухте. Ивар, внушающий отвращение и смертельно опасный, как ни один из известных ему людей, вспомнит того, кто отразил стрелу, пущенную им в Брина ап Хиула с поросшего лесом склона.

Торкелу не следовало быть так во всем этом уверенным, но он был уверен. Это имело какое-то отношение к этой ночи, к ее настроению и странности. Призрачная луна над головой. Близость к лесу духов, границы которого никогда не переступали люди. Эта девушка, которая ушла из города по непонятным причинам, просто вслед за принцем сингаэлей. Сегодня ночью действовали какие-то странные силы. Когда участвуешь в набегах, сражаешься так долго и выживаешь, избежав различных смертей, то привыкаешь доверять своим чувствам и такому… ощущению.

Берн еще не многому научился пока, иначе бы так легко не попался в том переулке. Торкел поморщился. Глупый парень. Они живут в жестоком мире. Нельзя позволять себе быть глупцом.

Однако парень только начинает, это надо признать. Всем известно, как становятся наемниками Йормсвика. Известен единственный способ стать одним из них. Торкел посмотрел вниз, на фигуру в траве с каштановыми волосами и каштановой бородой. Другой человек мог бы признаться, что испытывает гордость.

Торкелу было некогда задерживаться, чтобы узнать, как Берну все это удалось. Да он и не воображал, что его единственный сын, проснувшись, улыбнется от радости, громко окликнет отца по имени и возблагодарит Ингавина.

Берн уже скоро должен очнуться. Ему придется надеяться, что это так и есть и что это уединенное место еще некоторое время не привлечет волков или воров. Мальчик раздался в груди, как он заметил. Его почти можно назвать крупным мужчиной. Он еще помнил, как носил его на руках много лет назад. При этой мысли он покачал головой. Слабые мысли, слишком мягкие. Мужчины каждое утро просыпаются и каждую ночь ложатся спать в мире, пропитанном кровью. Об этом необходимо помнить. А ему нужно возвращаться к девушке.

Джадит он теперь или нет, он пробормотал древнюю молитву, отцовское благословение. Привычка, не более. «Да будет лежать молот Ингавина между тобой и всеми бедами».

Он повернулся, чтобы уйти. Помедлил и — ругая себя — достал из кошелька на поясе одну вещь, которую снял, когда сдался сингаэлям во второй раз за двадцать пять лет. Теперь он носил ее в кошельке, а не на шее. Когда принимаешь веру в Джада, не носишь символы бога грома.

Это был совершенно обыкновенный, ничем не примечательный молот. Таких тысячи. Берн не увидит в нем ничего уникального, но поймет, что его перенес сюда эрлинг, и вернется к кораблям, неся предостережение, которое подразумевается. Ему придется кое-что объяснить — свое спасение, ведь Стеф так и не вернется, но здесь Торкел ему помочь не может. Мальчик стал мужчиной, и ему придется пройти собственный каменистый путь по суше и по морю, как и всем остальным. А потом он умрет там, где умрет, и узнает, что будет потом.

Торкел сегодня ночью убил своего бывшего товарища, с которым сидел на веслах. Стеф не был его другом, но они делили многое, прикрывали друг другу спины в бою, спали на холодной земле, тесно прижавшись, чтобы согреться на ветру. Во время набегов всегда так. Затем ты умираешь, там, где умираешь. Для Стефа — это переулок в Эсферте, смерть в темноте. Интересно, подумал он, не бродит ли здесь дух покойника. Возможно, бродит. Сияет голубая луна.

Берн нагнулся, обмотал цепочку вокруг пальцев сына и сомкнул их на молоте, а потом пошел прочь вдоль реки, не оглядываясь, по направлению к тому месту, куда, как он видел, раньше ушла принцесса, повинуясь своей прихоти.

Пока он шел, у него в памяти всплыл обрывок стиха. Эту песню пела его жена всем трем детям, когда они были маленькими.

Он выбросил его из головы. Слишком расслабляющее воспоминание для сегодняшней ночи, для любой ночи.

* * *

Он идет. Она это знает. Ждет среди деревьев, за рекой. Он смертный, но может ее видеть. Они говорили под звездами (лун не было) в ту ночь, когда она забрала душу брата для царицы. Он смотрел, как процессия скользит над озером в лесу. Позже он бросил свой железный клинок и почти прикоснулся к светящемуся трепетному телу возле деревьев на склоне холма над фермой. Это воспоминание не покидало его с тех пор и доныне. Не было покоя в лесу, над водой под звездами, когда со всех сторон звучала волшебная музыка.

Она дрожит как осиновый лист, волосы у нее фиолетового цвета, потом светлеют. Она далеко от дома, на небе одна луна. Свечение на опушке леса, которое ждет.

Глава 8

Ингавин и Тюнир, среди многого прочего, были, прежде всего, жнецами душ, и вороны, летящие за ними, эти птицы поля битвы и знамен, были символами такой жатвы.

Как и кровавый орел: жертвоприношение и послание. Побежденного короля или военачальника раздевали догола под священным небом, бросали лицом в истоптанную землю. Если он еще не умер, его держали сильные воины, или веревки, привязанные к колышкам, вбитым в землю, или и те и другие.

Его спину разрезали вдоль длинным ножом или топором, потом края кровавой раны разводили в стороны, ломая ребра с каждой стороны, а легкие вытаскивали наружу в образовавшееся отверстие. Их раскладывали на торчащих ребрах наподобие сложенных крыльев орла — кровавое жертвоприношение богу.

Говорили, что Сигур Вольгансон, Вольган, так быстро и точно выполнял этот ритуал, что некоторые из его жертв еще некоторое время оставались живыми с открытыми взорам богов легкими.

Ивару пока не удавалось этого добиться. Справедливо отметить, что у него было меньше возможностей, чем у деда за долгие годы его набегов. Времена изменились.

Времена изменились. Бургред Денфертский, яростно проклиная себя за беспечность, тем не менее понимал, что ни один из других военачальников не взял бы с собой больше семи-восьми воинов, чтобы проверить слухи о корабле или кораблях, замеченных у побережья. Он взял шесть человек. Двое из них — новички, он воспользовался вылазкой на юг, чтобы оценить, чего они стоят.

Трое из этих людей погибли. Их оценка потеряла всякий смысл. Но теперь никто не совершал набегов на побережье англсинов. Как Бургред мог ожидать найти то, что нашел, — или то, что нашло его маленький отряд сегодня ночью? У Элдреда вдоль всего побережья стоят крепости, а между ними — сторожевые башни, постоянная армия, и — этим летом, впервые — начали строить настоящий флот.

Сами эрлинги этого поколения были другими: они обосновались на восточных землях, половина из них (или около того) даже стала джадитами, наполнив свои паруса ветром новой веры. Времена изменились, люди изменились. Те, кто продолжал бороздить моря на кораблях с драконом на носу в погоне за сокровищами святилищ, выкупом и рабами, теперь плавали в Ферие-рес или на восток. Бургред понятия не имел (и не интересовался), что они там находили.

Земли короля Элдреда хорошо защищены — вот что имеет значение. И если кто-то из эрлингов помнит этого короля как загнанного беглеца на холодных болотах — ну, эти эрлинги покорно теперь присылают своих воинов или сыновей с данью в Эсферт и опасаются гнева Элдреда, если дань опаздывает.

Но ни одна из этих неопровержимых истин не могла помочь сейчас Бургреду.

Стояла ночь. Летние звезды, океанский ветер, прибывающая голубая луна. Они разбили лагерь на открытом месте, на расстоянии меньше дневного перехода на конях от Эсферта, между крепостью Дренгест, где находится новая верфь, и сторожевой башней на западе. Он мог бы добраться до любого из этих мест, но он тренировал людей, проверял их. Ночь была теплая, ласковая. Была.

Двое часовых предупредили их криком, как положено. Вспоминая об этом, Бургред решил, что он со своими людьми так же застал врасплох отряд эрлингов, как застали врасплох их самих. К несчастью, эрлингов было двадцать человек — почти половина корабля, — и они оказались опытными воинами. Даже слишком опытными. Прозвучали резкие команды, их услышали и выполнили в ночной стычке. Бургред очень быстро понял, откуда эти люди, и смирился с тем, что жизнь и судьба приготовили для них этой ночью.

Он приказал своим людям бросить оружие, но не раньше, чем двое караульных и один из их отряда — Ото, он был хорошим человеком, — сложили головы. Нет большего позора, чем сдаться десятку наемников из Йормсвика, у которых хватило безумия оказаться на берегу так близко от Эсферта. Он понятия не имел, почему они здесь: наемники слишком прагматичны, чтобы ввязываться в такие безрассудные набеги, каким мог стать этот. Кто заплатил им достаточно денег, чтобы они пошли на это? И почему?

Во всем случившемся было слишком мало смысла. И не стоила эта загадка гибели новых людей, пока он будет стараться ее разгадать. Лучше сдаться, как ему это ни противно, позволить им обменять их у Элдреда на серебро и безопасный проход туда, куда они направляются.

— Мы сдаемся! — громко крикнул он и бросил свой меч на залитую лунным светом траву. Они его должны понять. Их языки заимствовали слова друг у друга, и пожилые разбойники из Йормсвика, должно быть, много раз бывали здесь в молодости. — Вы сделали несказанную глупость, когда пришли сюда, но иногда безумие вознаграждается, ибо нам неведомы причины поступков Джада.

Самый могучий из эрлингов — его глаза скрывал шлем — ухмыльнулся и сплюнул.

— Джад, говоришь? Не думаю. Твое имя? — прохрипел он. Он уже понял, в чем дело.

Нет причин скрывать имя. В сущности, весь смысл заключался в его имени и в том, чего оно стоит. Оно должно спасти жизнь ему и трем уцелевшим воинам. Это наемники.

— Я — Бургред, граф Денфертский, — ответил он. — Командир войска короля Элдреда и его личной гвардии.

— Ха! — взревел стоящий перед ним великан. Остальные разразились смехом и криками, хриплыми и торжествующими, словно не верили в свою удачу. Они его знали. Конечно, знали. И эти опытные люди также знали, что Элдред заплатит, чтобы вернуть его. Бургред снова выругался про себя.

— Что вы здесь делаете? — сердито спросил он. — Разве вы не знаете, как мало можно взять теперь на этом берегу? Когда это мужчины из Йормсвика начали продаваться за мелкую монету и идти на верную гибель?

Он всю жизнь провел, сражаясь с ними, и изучил их. Он почувствовал их колебание.

— Нам сказали, что Дренгест можно взять, — в конце концов ответил стоящий перед ним человек.

Бургред заморгал.

— Дренгест? Ты смеешься надо мной.

Последовало молчание. Они над ним не смеялись.

Бургред расхохотался.

— Какой глупец вам это сказал? Какие глупцы его слушали? Вы уже видели Дренгест? Должны были видеть.

Эрлинг воткнул меч в землю, снял шлем. Его длинные желтые волосы прилипли ко лбу.

— Я его видел.

— Ты понимаешь, что там почти сотня воинов, не считая остальных людей в его стенах? Ты видел стены? Видел строящийся флот? Вы собирались атаковать Дренгест? Вы знаете, как вы близко от Эсферта? Сколько у вас кораблей — тридцать? Сорок? Пятьдесят? Неужели весь Йормсвик опустел ради этого безумного предприятия? Или вас всех поразило летнее безумие?

— Пять кораблей, — в конце концов ответил эрлинг, переминаясь с ноги на ногу. Профессионал, не безумец, он сознавал все, о чем говорил Бургред, и от этого понять происходящее было еще труднее.

Пять ладей означало две сотни человек. Меньше, если у них есть кони. Большой отряд, дорогой. Но слишком малые силы, чтобы надеяться на успех.

— Вас заставили поверить, будто вы сможете взять крепость, где строится наш флот, силами пяти кораблей? Кто-то вам солгал, — напрямик сказал Бургред.

Это были последние слова в его достойной жизни.

Он еще успел вспомнить, снова удивившись, что эрлинги всегда считали лук оружием труса, а потом лунный свет померк в его глазах, и он отправился со стрелой в груди искать бога.

Гутрум Скалсон моргнул в лунном свете, не вполне веря тому, что только увидел. Потом он все же поверил и обернулся.

Он не был берсерком, никогда не впадал в такое бешенство на поле боя, ему нравилось носить доспехи, но ярость, которая охватила его в тот момент, была очень велика, она подхватила и понесла его. Он подошел к человеку с луком, далеко отвел назад руку и со всего размаху ударил лучника в лицо, от чего тот растянулся на залитой голубым светом луны траве.

Он двинулся к нему, все еще в ярости, ругаясь. Наклонился над скорчившейся фигурой, схватил упавший лук, переломил его о колено, затем выхватил стрелы из колчана на поясе и расшвырял их одним яростным, широким движением руки по летнему полю. Он тяжело дышал и готов был убить.

— Ты за это умрешь, — произнес человек на траве разбитыми губами, своим странным голосом.

Гутрум снова заморгал. Тряхнул головой, ошеломленный. Это невозможно было вынести. Он одной рукой поднял этого человека; тот весил меньше любого из них, намного. Держа его на весу за тунику на груди, так что ноги болтались в воздухе, Гутрум выхватил из-за пояса нож.

— Нет! — закричал Атли у него за спиной. Гутрум не обратил на него внимания.

— Повтори мне это еще раз, — прорычал он маленькому человечку, болтающемуся в воздухе перед ним.

— Я убью тебя за этот удар, — ответил человек, который был полностью в его власти. Слова с присвистом выходили из кровоточащих губ.

— Хорошо же, — сказал Гутрум.

Он коротким, натренированным движением замахнулся ножом. И был остановлен тяжелой рукой, схватившей и сильно сжавшей его запястье.

— Он не расплатится с нами, если умрет, — проворчал Атли. — Стой!

Гутрум выругался.

— Ты знаешь, сколько серебра он только что нам стоил?

— Конечно, знаю.

— Ты слышал, как этот белолицый трус угрожал меня убить? Меня!

— Ты его ударил.

— Глаз Ингавина! Он убил наш выкуп, ты, тупой дурак!

Атли кивнул.

— Правильно. И еще он нам платит. И он — Вольгансон. Последний. Ты хочешь вернуться домой с его кровью на своих руках? Мы разберемся с ним на корабле. Лучше теперь убраться отсюда и от берега, до наступления утра. Элдред скоро явится, когда они найдут эти тела.

— Конечно, явится.

— Тогда уходим. Убьем двух последних? — Атли ждал приказаний.

— Конечно, убьем, — прохрипел маленький человечек, которого Гутрум все еще держал на весу. Гутрум отшвырнул его прочь, назад в траву. Он лежал там, маленький и скорчившийся, не двигаясь.

Гутрум выругался. Чего ему хотелось, так это отправить последних двух англсинов обратно в Эсферт, чтобы объяснить, чтобы сказать, что убийство не было намеренным. Что дружины покидают этот берег. Здесь обитало много эрлингов, или недалеко отсюда, к востоку. Последнее, что нужно Йормсвику, это привести в ярость собственный народ из-за того, что англсины урежут их торговые права, или поднимут налоги, или решат убить десяток людей и выставить их головы на пиках в отместку за смерть графа и друга короля. Это могло случиться. Такое уже случалось.

Но он не мог их отпустить. Не существовало объяснения, которое принесло бы хоть какую-то пользу. Оставшиеся в живых расскажут, что разбойники из Йормсвика убили графа англсинов из лука труса, после того как он сдался. Это никуда не годится.

Он вздохнул, снова сердито взглянул на лежащего в траве.

— Убейте их, — нехотя произнес он. — Потом в путь.

Вряд ли стоит оспаривать ту истину, что большинство людей предпочитают, чтобы им не объявляли о времени их смерти. Наемники Йормсвика, ответственные поодиночке и все вместе за столько смертей, это сознавали. В то же время захватывающие и тревожные события на том залитом луной лугу, после убийства англсина до того момента, когда Гутрум отдал последний приказ, приковали к себе их внимание — и отвлекли их.

Один из пленных англсинов извернулся, как только Угрум заговорил, выхватил из-за голенища сапога нож, пырнул им ближайшего к нему человека, сторожившего его, вырвался из рук второго и бросился бежать в темноту. Обычно с этим быстро справлялись. Двадцать человек, они быстрые и опытные бойцы.

Но у них не было коней.

А у беглеца-англсина через секунду появился конь. Семь коней стояли рядом на привязи. Их следовало забрать раньше. Но их не забрали. Стрела, потеря выкупа за графа, нападение Гутрума на человека, который им платит. Причины очевидны, но они совершили ошибку.

Они со всех ног бросились к оставшимся лошадям. Шестеро вскочили в седла без всякого приказа. В таких случаях не нужны никакие приказы. Они пустились в погоню. Однако они не очень-то умели скакать верхом, эти эрлинги, эти пираты с ладей, украшенных драконами, покорители белых волн и штормового ветра. Они умели ездить на конях, но не так, как этот англсин. И он выбрал лучшего коня — почти наверняка коня графа. Все сложилось плохо. Потом стало еще хуже.

Они услышали, как звук его рога прорезал летнюю ночь.

Разбойники резко натянули поводья. Другие, пешие, позади них, на лугу, переглянулись, а затем посмотрели на Гутрума, который возглавлял отряд. Все они поняли, что внезапно оказались в большой опасности. В глубине суши. Пешие, все, кроме шестерых. В целом дне пути от кораблей, по крайней мере, рядом укрепленный город и сторожевая башня, и сам Эсферт недалеко на севере. Наступит день, светлый и смертельно опасный, гораздо раньше, чем они доберутся до берега.

Гутрум снова в ярости выругался. Он сам прикончил последнего англсина, почти рассеянно, ударил мечом в грудь и выдернул его, как только меч вошел в тело, потом вытер его о темную траву и снова спрятал в ножны. Всадники вернулись обратно. Проклятый рог продолжал трубить, вспарывая ночь.

— Вы шестеро скачите обратно, — прохрипел он. — Скажите Бранду, пусть он высадит воинов с одного корабля, и пусть они идут сюда. Вы их поведете. Ищите нас. Мы будем двигаться так быстро, как только сумеем тем путем, каким пришли. Но если будет погоня, нас могут поймать, и нам понадобится больше людей, чтобы отбиться.

— Сорока достаточно? — спросил Атли.

— Понятия не имею, но не могу рисковать большим количеством. Пошли.

— Я хочу коня! — произнес сидящий на траве маленький, злобный человечек, который заварил всю эту кашу. — Я приведу их обратно.

— Даже думать забудь! — яростно ответил Гутрум. — Ты хотел отправиться на берег вместе с нами, ты побежишь с нами обратно. А если не сможешь поспеть за нами, мы оставим тебя Элдреду. Полагаю, ему будет приятно встретить одного из Вольгансонов. Поднимайся. Бегите ровным шагом, вы все. Всадники, вперед!

Рог все еще трубил, замирая на востоке, когда они тронулись в путь на запад. Ивар достаточно быстро поднялся, как заметил Гутрум. Рагнарсон вытер губы, сплюнул кровь, затем побежал вместе с ними. Он оказался легкокостным и быстроногим. Некоторое время плевался кровью, но больше не заговаривал. При свете луны его черты казались более странными, чем когда-либо, и почти нечеловеческими. Его следовало бросить на произвол судьбы еще при рождении, мрачно подумал Гутрум, если он так выглядел, когда явился в срединный мир. Так бы и случилось в любой другой семье. Этот человек, наследник Сигура Вольгансона, грозил ему смертью. Ему даже не пришло в голову испугаться, но он жалел, что не убил его.

Граф, продолжал думать он по дороге. Граф! Друг Детства Элдреда. Они могли бы взять богатый выкуп за Бургреда Денфертского, повернуть назад, уплыть домой и провести обеспеченную и легкую зиму в тавернах Иормсвика. Вместо этого им предстоит тяжелый, полный опасности бег обратно. Рог в темноте приведет на то место всадников, и они узнают, что произошло. И они знают местность гораздо лучше эрлингов. Отряд может здесь погибнуть.

Он уже мог бы осесть на земле, подумал Гутрум. Чинить ограды, высматривать дождевые облака перед жатвой. Он даже забавлялся недолго мыслью об этом, пока бежал в темноте по земле англсинов. Но он вряд ли стал бы фермером. Фермеры не уходят в чертоги Ингавина и не пьют из рога Тюнира, когда их призывают покинуть срединный мир. Он выбрал свою жизнь давным-давно. Никаких сожалений под голубой луной и звездами.

* * *

Очнувшись, Берн увидел, что луна стоит над лесом. Затем сообразил, что лежит на траве и смотрит вверх на деревья, в темноте, у реки.

Он мочился в переулке и…

Он сел. Слишком быстро. Луна покачнулась, звезды описали дугу, словно падая. Он охнул. Прикоснулся к голове: шишка и липкая кровь. Он выругался, сбитый с толку, сердце сильно стучало. Огляделся кругом, снова слишком быстро: почувствовал головокружение, кровь громко застучала в ушах. Кажется, он что-то держит в руке. Он взглянул на этот предмет.

И сразу же узнал цепочку и молот отца.

Даже здесь, так далеко от дома, от детства, у него не возникло ни сомнений, ни колебаний. Маленькие сыновья часто запоминают каждую мелочь об отце, о самой внушительной личности в окружающем мире. Этот человек заполняет собой весь дом, а потом, уходя снова на корабле с драконом, оставляет после себя пустоту. Таких подвесок, как эта, тысячи, но нет ни одной в мире, сотворенном богом, точно такой же.

Он замер, прислушиваясь к журчанию реки по камням, к пению сверчков и лягушек. Над водой и тростником летали светлячки. Лес чернел за рекой. Только что произошло нечто такое, чего он не мог даже вообразить.

Берн попытался размышлять, но у него болела голова. Его отец никогда не был человеком, с которым все ясно и легко. Но если можно сделать какой-то вывод из того факта, что он сидит здесь и держит в руке подвеску Торкела, то она заключается в следующем: отец хочет, чтобы он убрался из Эсферта.

Внезапно, с опозданием, он вспомнил об Экке, которого здесь, за стенами, нет, и это говорит о многом. Тут Берн встал, морщась и пошатываясь. Ему нельзя оставаться здесь. У стен города всегда полно людей, особенно сейчас, когда здесь король со всем своим семейством и двором и скоро начнется летняя ярмарка. К северу от города стоит почти столько же палаток, сколько домов в городе. Они видели их раньше, когда приехали.

Найти здесь так много людей было для них полной неожиданностью. Экка очень рассердился, когда они поняли, что происходит в Эсферте и возле него. Эта, как они полагали, недостроенная крепость на побережье, Дренгест, оказалась полностью достроенной, с надежными стенами, хорошо защищенной, и множество кораблей уже теснилось в гавани.

Совсем не похоже на то место, на которое можно совершить набег силами пяти кораблей и скрыться, как их уверяли. А сам Эсферт, якобы полупустой, открытый для нападения, которое войдет в легенду, был полон купцов и войск англсинов. И король Элдред находился там со своей дворцовой стражей. Экка буркнул, что это не ошибка, не неверно истолкованные сведения. Очевидно, наемникам солгал тот человек, который заплатил за набег.

Ивар Рагнарсон, наследник Вольгана. Тот, кого, как шептались все вокруг, несомненно, следовало убить, когда он показался из утробы матери, белый, как призрак, безволосый, плохо сложенный — каприз природы, недостойный жизни и своего происхождения.

Именно его происхождение его спасло. Каждый знал эту историю: как вёльва в трансе говорила с его отцом и запретила ему убивать ребенка. Рагнар Сигурсон, по характеру нерешительный, слишком осторожный и никогда не отличавшийся силой (отпрыск отца, который был самым сильным из людей), оставил ребенка в живых, и тот вырос странным, чужим и злобным.

Берн имел свое мнение насчет вёльвы и ее транса. Но это не имело значения. Он совершенно не знал, что ему делать. Экка был его спутником на корабле, их вместе послали сюда на разведку. Наемники Йормсвика не бросают своих товарищей, разве что никакого другого выхода не остается; они связаны друг с другом клятвой и общей историей. Но это был первый поход Берна, он еще мало знал, он не знал, должен ли в этом случае вернуться назад, чтобы доставить срочное сообщение. Следует ли вернуться в Эсферт, когда ворота откроются на рассвете, и поискать Экку или найти Гиллира в лесу, где они оставили коней, и поспешить назад, к кораблям, с предупреждением?

В этом ли смысл подвески Торкела и того, что он оказался тут в одиночестве? Может, Экку захватили? Убили? А если нет, что произойдет, если он вернется к кораблям вслед за Берном и спросит, почему его товарищ уехал без него? И как, собственно говоря, Берн выбрался за стены? Как это объяснить, Берн не имел понятия. А что, если Экка прискачет назад, а корабли уже уплывут, потому что Берн скажет им, что разумнее повернуть обратно?

Слишком много противоречивых потребностей, слишком много мыслей лезет в голову. Колебания, которые он сам выдумал (еще один сын сильного отца?). Он сомневался, пока стоял, пошатываясь, в одиночестве, у воды, достаточно ли у него прямолинейности для такой пиратской жизни. Ему было бы гораздо легче справиться со всем этим, подумал он, если бы у него так сильно не болела голова.

Что-то привлекло его внимание на юго-востоке. Костер, горящий на холме. Он смотрел на этот огонек в темноте, увидел, как тот померк, снова появился, опять исчез, вернулся. Через мгновение он понял, что это передают сообщение. И понял, что оно не сулит ему ничего хорошего, как и тем, кто ждет у кораблей… или отряду Гутрума, высадившемуся на берег южнее.

Костер принял решение за него. Он продел голову в цепочку отцовской подвески и сунул ее за ворот туники. Эта подвеска должна была сказать ему о том, что какой-то друг (его отец — друг, какая ирония) вынес его из Эсферта. Если ему полагалось находиться за пределами Эсферта, это означало неприятности в городе. А он знал, что там их ждут неприятности, они видели это сегодня утром, когда входили в ворота в плотной толпе людей, прибывших на ярмарку. Они планировали остаться только на одну ночь, разузнать, что смогут, в тавернах, вернуться обратно на берег утром и доставить вести — и предостережение.

А теперь сигнальные костры освещали ночь. Это место никак нельзя было назвать безопасным для высадки отряда. У этого города крепкие стены и сильный гарнизон, они это уже узнали, а в Эсферте полно народу. Ему надо доставить это сообщение, это важнее всего. Он вздохнул, постарался прогнать прочь гневную, тяжелую мысль о том, что его отец находится где-то здесь, в ночи, неподалеку и, по-видимому, принес его на это место, как ребенка. Берн повернулся спиной к освещенному факелами Эсферту и вошел в речку, чтобы перейти ее вброд.

Он уже был на середине реки, которая оказалась нехолодной, когда услышал голоса. Он тут же бесшумно лег в воду, среди камыша и лилий, оставив над водой только голову, и стал прислушиваться к голосам и стуку собственного сердца.

* * *

Алун дважды видел это мерцание во время путешествия на восток в Эсферт вместе с Сейнионом. Один Раз в ветвях дерева, когда они разбили лагерь на берегу речки, вытекающей из леса, а он проснулся ночью. Второй раз на склоне холма за их спинами, когда он оглянулся сразу же после наступления темноты: сияние в сумерках, хотя солнце уже село.

Он понял, что это она. Не был уверен, хотела ли она, чтобы он ее увидел, или подошла ближе, чем намеревалась. Кафал во время всего путешествия вдоль побережья вел себя беспокойно. Эрлинг считал, что это из-за близости леса призраков. Другие совсем не подавали виду, что чувствуют ее присутствие. Да и с чего бы им его почувствовать?

Она следовала за ним. Возможно, ему следовало бояться, но он не чувствовал страха. Алун думал о Дее, о ночи его гибели, о том озере в лесу, о душах, потерянных и отнятых, и ему приходило в голову, что он никогда больше не будет петь и улыбаться.

Его мать ушла в свои комнаты, когда они с Гриффитом и священником принесли домой эту весть. И оставалась там две недели, открывая дверь только своим женщинам. Когда она вышла, ее волосы изменили цвет. Не так, как волосы феи, переливающиеся всеми оттенками, но как волосы смертной женщины, когда к ней слишком внезапно приходит горе.

Оуин закрыл лицо ладонью, помнил Алун, повернулся и пошел прочь при первых словах о смерти Дея. Он много пил два дня и две ночи, затем прекратил. Потом разговаривал наедине с Сейнионом Льюэртским. У них была своя история, не слишком легкая, но что бы ни крылось в прошлом у этих людей, это несчастье все изменило. Оуин аб Глинн был человеком тяжелым, это все знали, и он был правителем, у которого свои обязанности в этом мире. Брин говорил Алуну то же самое. У него самого появилась новая роль. Он стал наследником Кадира.

Его брат умер. Даже больше, чем умер. Те, кто уверял его, что время и вера смягчит боль, говорили из добрых побуждений, основываясь на опыте и мудрости, — даже его отец, даже король Элдред, здесь. Но они не подозревали, не должны были подозревать о том, что было известно Алуну о Дее.

Вера ничуть не помогает, когда ты знаешь, что душа твоего брата украдена феей в безлунную ночь.

Алун молился, как положено, утром и вечером, молился страстно. Ему иногда казалось, что он слышит свой собственный голос, отдающийся странным эхом, когда он выпевал строчки литургии. Но он видел то, что видел. И слышал музыку на той лесной поляне, когда феи прошествовали мимо него над водой.

Сегодня голубая луна, луна призраков, светит высоко над лесом к западу от Эсферта, висит, будто темно-голубая свеча в дверном проеме. Это часть того самого леса, который они обогнули с юга. Долина уходит на запад, оттесняя деревья назад, вниз, к морю, и старая сказка гласит, что более страшная угроза таится на юге, но все равно этот лес называется лесом призраков, что бы ни говорили священники.

Алун постоял мгновение, глядя на деревья. Ему нужно войти в эти врата. Он знал, что так и сделает, с того первого раза, когда увидел ее, проснувшись той ночью, и снова на холме, два дня спустя, в сумерках. Запрещено, ересь: такие многозначительные слова, но сейчас они значили для него так мало. Он ее видел. И своего брата. Рука Дея лежала в руке королевы фей, он шел по воде после того, как умер. Алун сорвался с якоря и знал это, стал кораблем без весел и парусов, без штурманской карты.

Он покинул пир у короля, извинился как можно учтивее, понимая, что двор англсинов, предупрежденный Сейнионом, будет испытывать искреннее сочувствие к его боли, как они ее понимают. Они ни о чем не подозревают.

Он поклонился королю — складный человек, подстриженная седая борода, ярко-голубые глаза — и королеве, вышел из переполненной, шумной, дымной комнаты, битком набитой живыми людьми с их заботами, и пошел один в церковь, которую заметил еще днем.

Не в королевскую церковь. Эта была маленькой, тускло освещенной, почти незаметной на улице среди таверн и постоялых дворов, пустой в эту позднюю ночь. То, что ему нужно. Тишина, тени, солнечный диск над алтарем, едва различимый в этом застывшем пространстве. Он опустился на колени и помолился богу, чтобы тот дал ему силы сопротивляться тому, что его притягивает. Но в конце, поднявшись, он оправдал себя тем, что смертен, и хрупок, и недостаточно силен. Его охватило желание и одновременно страх.

У него промелькнула мысль, воспоминание, и он помедлил у двери церкви. В этом полумраке, освещенном лишь несколькими мигающими лампами, висящими на стенах слишком далеко друг от друга, Алун аб Оуин отстегнул свой кинжал, снял пояс и положил их на каменную полку. Сегодня он не взял с собой меч. Ведь он присутствовал на пиру у короля в качестве почетного гостя. Он обернулся в дверях церкви, в последний раз бросил взгляд назад, в темноту, где висел солнечный диск.

Затем вышел на ночные улицы Эсферта. Кафал затрусил рядом с ним, как всегда теперь. Он поговорил со стражником у ворот, и тот разрешил ему выйти. Он знал, был уверен, что так и будет. Сегодня ночью действовали силы, которые невозможно до конца понять.

Алун вышел на луг к востоку от ворот Эсферта и двинулся размеренным шагом на запад. В направлении дома, но не к нему. Дом был очень далеко. Он подошел к реке, перешел ее вброд, по пояс в воде. Кафал бил лапами по воде рядом с ним. На другом берегу принц остановился, посмотрел на лес, повернулся к собаке Брина — к своей собаке — и сказал тихо:

— Дальше не ходи. Подожди здесь.

Кафал ткнулся мордой в мокрое бедро Алуна, но когда тот повторил «Дальше не ходи», пес повиновался, остался на берегу рядом с быстрой речкой — серая тень, почти невидимая, — и Алун один вошел под деревья.

Она чувствует его ауру раньше, чем видит его. Она стоит на поляне у березы, как в тот первый раз, положив руку на ствол, чтобы черпать силу ее сока. Она опять боится. Но не только боится.

Он выходит на край поляны и останавливается. Ее волосы превращаются в серебро. Чистейший оттенок, самая ее сущность, сущность их всех: серебро окружало фей в их доме под холмом, сверкающее серебро. Теперь тот холм погрузился в море. Они поют, приветствуя белую луну, когда она восходит.

Сегодня светит только голубая луна, но ее не видно с того места в лесу, где они стоят. Однако она точно знает, где находится луна. Они всегда знают, где обе луны. Голубая луна — другая, более… сокровенная; такими оттенками не всегда можно поделиться с остальными. Так же, как она не поделилась тем, что пойдет на восток, последует за ним. Она привела душу к царице в начале лета, и ее не накажут за это… путешествие.

Она видит, как человек набирает в грудь воздуха и идет вперед, приближается к ней по траве, среди деревьев. Темный лес, далеко от дома (для них обоих). Где-то недалеко бродит спруог, что вызвало в ней гнев и удивление, потому что они все ей не нравятся, их зеленое парение. Несколько раньше она показала ему свои фиолетовые волосы и зашипела, и он отступил, щебеча в возбуждении. Она мысленным взором обводит окрестности, но уже не находит его ауры. Вряд ли он окажется где-нибудь поблизости после того, как увидел ее.

Она заставляет себя отпустить ствол. Делает шаг вперед. Он уже так близко, что может до нее дотронуться и к нему можно прикоснуться. Ее волосы сияют. Она одна освещает эту поляну, деревья в летних листьях закрывают звезды и луну, скрывают их обоих. Укрытие между мирами, хотя вокруг много опасностей. Она помнит, как прикоснулась к его лицу на склоне, когда он стоял перед ней на коленях.

Воспоминание опять меняет цвет ее волос. Не только страх она ощущает. На этот раз смертный не опускается на колени. На нем нет железа. Он оставил его, когда собрался к ней, он знал.

Они молчат, листья и ветки образуют над ними навес, трава поляны мерцает. Ветерок, легкий звук, он замирает.

Человек говорит:

— Я видел тебя дважды по пути сюда. Ты этого хотела?

Она чувствует, что дрожит. Интересно, видит ли он. Они разговаривают друг с другом. Этого не должно случиться. Это переход в другой мир, проступок. Она не совсем понимает его слова. Хотела ли она? Смертные: мир, в котором они живут, время у них другое. Быстрота, с которой они умирают.

Она говорит:

— Ты можешь меня видеть. После озера. — Она не совсем уверена, это ли он имел в виду. Они разговаривают, и они здесь одни. Она все-таки заводит за спину руку и снова прикасается к дереву.

— Мне следует тебя ненавидеть, — говорит он. Он уже это говорил в тот раз.

Она отвечает, как тогда:

— Я не знаю, что это значит. Ненавидеть.

Слово, которое они употребляют… огонь в том, как они живут. Вспышка пламени — и нет ничего. Так быстро. Огонь — вот к чему ее всегда притягивало. Но она оставалась невидимой до сих пор.

Он закрывает глаза.

— Зачем ты здесь?

— Я шла за тобой. — Она отпускает дерево. Он снова смотрит на нее.

— Я знаю. Это я знаю. Зачем?

Они так думают. Это имеет отношение ко времени. Одно, потом из этого одного — другое, потом следующее. Так мир обретает для них форму. У нее возникает мысль.

Алун почувствовал, что рот у него стал сухим, как земля. Ее голос, пригоршня слов, вызывали отчаяние, он понимал, что никогда теперь не сможет создавать музыку, никогда не услышит ничего, равного этому. От нее исходил аромат лесов, ночных цветов, а свет — все время меняющийся — окружал ее, сиял в волосах и служил единственным освещением в этом месте. Она сияла для него в лесу, а он знал еще из детства, что смертные, которых запутали, заманили в полумир, никогда не возвращались обратно или, если возвращались, обнаруживали, что все изменилось, товарищи и возлюбленные умерли или постарели.

Дей был у царицы фей, гулял по воде среди музыки, совокуплялся в лесной ночи. Дей умер, его душу украли.

— Зачем ты здесь? — выдавил он из себя.

— Я шла за тобой.

Не тот ответ. Он смотрел на нее.

— Я знаю. Это я знаю. Зачем?

— Потому что ты оставил… свое железо, когда поднялся ко мне по склону? Раньше?

Вопрос. Она спрашивала его, годится ли такой ответ. Она говорила на древнем языке сингаэлей, так, как говорил его дед. Его пугала мысль о том, сколько ей может быть лет. Он не хотел об этом думать или спрашивать. Как долго живут феи? У него кружилась голова. Было трудно дышать. Он спросил с отчаянием:

— Ты мне причинишь боль?

Тут прозвучал ее смех, в первый раз, переливчатый.

— Какую боль я могу причинить?

Она подняла руки, словно показывая ему, какая она хрупкая, стройная, с очень длинными пальцами. Он не мог бы назвать цвет ее туники, видел под ней плавные изгибы ее бледного тела. Она протянула к нему руку. Он закрыл глаза в последнее мгновение перед тем, как она прикоснулась пальцами к его лицу во второй раз.

Он погиб, понимал, что погиб, несмотря на все предостережения. Он погиб, когда вышел из церкви, чтобы войти в этот лес, куда не ходят люди.

Он взял ее пальцы в свою руку, поднес их к губам и поцеловал. Почувствовал, что она дрожит. Услышал, как она сказала, почти неслышно, почти музыкой: «Ты мне причинишь боль?»

Алун открыл глаза. Она была серебристым светом в лесу, который и вообразить себе невозможно. Он увидел вокруг них деревья и летнюю траву.

— Ни за какой свет во всех мирах, — ответил он и заключил ее в объятия.

* * *

Теперь в большом зале осталось очень мало света: янтарные озерца выплескивались из двух каминов, освещали нескольких мужчин, продолжающих бросать кости в дальнем конце комнаты, и еще пара ламп горела во главе стола, где бодрствовали за беседой двое мужчин, а третий тихо слушал. Там же спал четвертый, тихо похрапывая, его голова лежала на столе среди последних неубранных тарелок.

Король англсинов Элдред посмотрел на спящего священника из Фериереса, потом повернулся в другую сторону с легкой улыбкой.

— Мы его утомили, — сказал он.

Священник, сидящий с другой стороны, поставил свою чашу.

— Наверное. Уже поздно.

— Неужели? Иногда кажется неправильным спать. Упущенная возможность. — Король отпил вина. — Он цитировал тебе Сингала. Ты был к нему добр.

— Нет нужды его смущать.

Элдред фыркнул.

— Когда он цитирует тебе тебя самого?

Сейнион Льюэртский пожал плечами.

— Я был польщен.

— Он не знал, что ты это написал. Он смотрел на себя свысока.

— Это не имело бы значения, если бы он был прав, настаивая на своем.

При этих словах у третьего компаньона вырвался тихий звук. Оба повернулись к нему, и оба улыбнулись.

— Ты еще от нас не устал, дорогой? — спросил Элдред.

Его младший сын покачал головой.

— Устал, но не от этого. — Гарет прочистил горло. — Отец прав. Он… даже не сумел правильно процитировать.

— Это правда, господин мой принц. — Сейнион продолжал улыбаться, обхватив руками кубок. — Я польщен, что ты это понял. Справедливости ради надо отметить, что он цитировал по памяти.

— Но он извратил смысл. Он использовал как аргумент твою собственную мысль, вывернутую наизнанку. Ты писал патриарху, что нет вреда в изображениях, если только они созданы не для того, чтобы им поклонялись, а он…

— Он утверждал, будто я говорил, что изображениям обязательно будут поклоняться.

— Значит, он был не прав.

— Полагаю, да, если ты согласен с тем, что я написал. — На лице Сейниона появилось уныние. — Могло быть хуже. Он мог приписать мне высказывание, что священники должны хранить целомудрие и не жениться.

Король громко расхохотался. Юный Гарет продолжал хмуриться.

— Почему он не знал, что это ты написал?

Тот, о ком они говорили, по-прежнему лежал там, где свалился, и спал, как и большинство мужчин в полутемном зале. Сейнион перевел взгляд с сына на отца. И опять пожал плечами.

— Фериерес имеет обыкновение смотреть на Син-гаэл свысока. Как и большинство стран. Даже ближайших к нам, если говорить честно. Вы называете нас конокрадами и едоками овса, не так ли? — Его тон был мягким, совсем не обиженным. — Он бы встревожился, узнав, что ученый, которого цитирует и поддерживает патриарх, живет в таком… сомнительном месте.

В конце концов, они назвали меня родианским именем, когда включили мои фразы в Соглашение. Ему легко было сделать ошибку, не зная этого.

— Ты не подписывался именем Сингал? — удивился Гарет.

— Я подписываю все, что пишу, так: Сейнион Льюэртский, священник из Сингаэля, — торжественно заявил его собеседник.

Некоторое время все молчали.

— Могу себе представить, что он не ожидал от тебя умения писать по-тракезийски, — пробормотал Элдред. — А от тебя, Гарет, умения прочитать это, между прочим.

— Принц читает по-тракезийски? Чудесно, — заметил Сейнион.

— Я всего лишь учусь, — запротестовал Гарет.

— В этом нет никакого «всего лишь», — возразил священник. — Может быть, почитаем немного вместе, пока я здесь?

— Почту за честь, — ответил Гарет. Его губы дрогнули в улыбке. — Это позволит задержать тебя у нас подольше.

Сейнион рассмеялся, и король за ним. Священник сделал вид, что замахнулся на принца.

— Мои дети — большое испытание, — сказал Элдред, качая головой. — Все четверо, но Гарет напомнил мне: у меня есть несколько новых текстов, я их хотел тебе показать.

— В самом деле? — повернулся к нему Сейнион. Элдред позволил себе довольно улыбнуться.

— В самом деле. Утром, после молитвы, пойдем и посмотрим то, что сейчас переписывают.

— И что это? — Сейнион не сумел скрыть нетерпения.

— Ничего особенного, — ответил король с притворным равнодушием. — Всего лишь медицинский трактат. Некоего Рустема из Эспераньи, о глазах.

— В котором он излагает взгляды Галинуса и описывает собственные средства лечения? О, великолепно! Мой господин, как, во имя бога, ты достал?..

— Корабль из Аль-Рассана останавливался в Дренгесте в начале лета на обратном пути от эрлингов, с Рабади. Они знают, что я покупаю рукописи. Кажется, эрлинги ими не интересуются.

— Рустем? Значит, ей триста лет. Сокровище! — воскликнул Сейнион, понизив голос среди спящих. — На тракезийском?

Элдред снова улыбнулся.

— На двух языках, друг. На тракезийском… и на его родном языке бассанидов.

— Святой Джад! Но кто умеет читать язык бассанидов? Этот язык мертв после гибели ашаритов.

— Пока никто, но, имея теперь оба текста, мы скоро научимся читать. Кое-кто над этим работает. Тракезийский текст служит ключом ко второму.

— Джад милостив. Это удивительно и замечательно, — сказал Сейнион. И сделал знак солнечного диска.

— Я знаю. Ты увидишь рукопись утром.

— Это доставит мне большую радость. Снова наступило молчание.

— Собственно говоря, это позволяет мне приоткрыть дверь, — сказал король, по-прежнему легкомысленным тоном. — Я все время ждал возможности задать тебе этот вопрос.

Священник посмотрел на него, обмен взглядами на островке света. В дальнем конце комнаты кто-то рассмеялся в ответ на улыбку фортуны, пусть мимолетную, после того как кости покатились и легли на стол.

— Мой господин, я не могу остаться, — тихо произнес Сейнион.

— Вот как. Значит, дверь закрывается, — пробормотал Элдред.

Сейнион смотрел ему в глаза при свете ламп.

— Ты знаешь, что я не могу, мой господин. Есть люди, которым я нужен. Мы о них говорили, помнишь? Едоки овса, которых никто не уважает. На краю света.

— Мы и сами живем на его краю, — ответил Элдред.

— Нет. Вы — нет. При твоем дворе — нет, мой господин. Все превозносят тебя за это.

— Но ты не поможешь мне продвинуться дальше?

— Я же здесь, — просто ответил Сейнион.

— И ты вернешься?

— Буду возвращаться так часто, как только смогу. — Еще одна легкая, грустная улыбка. — Чтобы питать собственную душу. Пусть это звучит не слишком достойно. Ты знаешь, что я думаю о твоем дворе. Ты — свет для всех нас, мой господин.

Король не сдавался.

— Ты бы дал нам больше света, Сейнион. Священник сделал глоток из чаши, потом ответил:

— Это совпадает с моими желаниями — сидеть здесь и впитывать ученость до наступления старости. Не думай, что я не испытываю соблазна. Но у меня на западе свои обязанности. Мы, сингаэли, живем там, куда льется самый дальний свет Джада. Последний свет Солнца. О нем нужно заботиться, мой господин, чтобы не дать ему погаснуть.

Король покачал головой.

— Все это… на самой грани, здесь, на северной земле. Как нам строить что-то долговечное, если в любую минуту все может рухнуть?

— Это справедливо для всех людей, мой господин. Для всего, что мы делаем, в любом краю.

— А разве здесь не самый большой риск? Если говорить правду?

Сейнион склонил голову.

— Ты знаешь, что я с тобой согласен. Я только…

— Цитируешь писание и доктрину. Да. Но если этого не делать? Если ответить честно? Что произойдет здесь, если случится неурожай в тот год, когда эрлинги решат вернуться с большим войском, а не просто совершить набег? Ты думаешь, я забыл болота? Думаешь, хоть один из нас, кто был там, ложится спать, не вспомнив об этом?

Сейнион ничего не ответил. Элдред продолжал:

— Что случится с нами, если Карломан или его сыновья в Фериересе усмирят каршитов, а так, вероятно, и будет, и решат, что им мало земли? — Он взглянул на спящего человека по другую сторону стола.

— Ты их прогонишь, — ответил Сейнион, — или твои сыновья прогонят. Я искренне верю, что здесь уже есть то, что устоит. Я… не столь уверен в своих людях, которые все еще сражаются между собой, все еще поддаются соблазну языческой ереси. — Он помолчал, снова отвел взгляд, потом посмотрел на короля. И пожал плечами. — Ты говорил о болоте. Расскажи мне о своей лихорадке, мой господин.

Элдред нетерпеливо махнул рукой, этот жест служил напоминанием — если такое напоминание было необходимо, — что он король.

— У меня есть лекари, Сейнион.

— Которые почти ничего не сделали, чтобы вылечить тебя. Осберт мне говорил…

— Осберт слишком много говорит.

— Ты хорошо знаешь, что это неправда. Я кое-что принес с собой. Отдать тебе, или ему, или тому из лекарей, которому ты доверяешь?

— Я никому из них не доверяю. — На этот раз пожал плечами король. — Отдай Осберту, если хочешь. Джад облегчит мои страдания, когда сам пожелает. Я с этим смирился.

— Означает ли это, что мы, те, кто тебя любит, тоже должны смириться? — В голосе Сейниона звучала та доля насмешки, которая заставила Элдреда пристально вглядеться в него, а потом покачать головой.

— Иногда они меня заставляют чувствовать себя ребенком, эти приступы лихорадки.

— А почему бы и нет? Мы все в каком-то смысле еще дети. Помню, как швырял камешки в море мальчишкой. Потом учился грамоте. День моей свадьбы… в этом нет ничего постыдного, мой господин.

— Есть — в беспомощности.

Это заставило его замолчать. В тишине юный Гарет встал, взял бутылку — сейчас возле них не осталось слуг — и налил вина священнику и отцу.

Сейнион отпил вина. И опять сменил тему:

— Расскажи мне о свадьбе, мой господин.

— О свадьбе Джудит?

— Если у вас не намечена другая. — Священник улыбнулся.

— Церемония пройдет здесь во время праздника зимнего солнцестояния. Она отправится на север, в Реден, чтобы рожать детей и снова связать два народа, что когда-то сделала ее мать, выйдя за меня замуж.

— Что нам известно о принце?

— О Калуме? Он молод. Моложе, чем она. Сейнион обвел взглядом зал, потом посмотрел на короля.

— Это хороший союз.

— Очевидный. — Элдред поколебался. Отвернулся в сторону. — Ее мать просила меня отпустить ее после свадьбы.

Это новость. Признание.

— В дом Джада?

Элдред кивнул. Снова взял свою чашу с вином. Он смотрел на младшего сына, и Сейнион понял, что для принца это тоже новость. Время, выбранное для такой новости, — поздняя ночь, при свете ламп.

— Она уже давно этого хочет.

— И сейчас ты дал согласие, — заметил Сейнион. — Иначе ты бы мне об этом не рассказал.

Элдред снова кивнул.

Не такая уж редкость для мужчин и женщин, приближающихся к концу смертной жизни, искать бога, удалившись от мирских бурь. Но для королей это редкость. Им не так-то легко покинуть мир по многим причинам.

— Куда она пойдет? — спросил священник.

— В Ретерли, в долину. Там, где похоронены наши дети. Она уже много лет обеспечивает существование тамошних дочерей Джада.

— Хорошо известный дом.

— Думаю, с приходом туда королевы он станет еще более известным.

Сейнион вслушивался, пытаясь уловить горечь, но не слышал ее. Он думал о принце, сидящем по другую руку от отца, но не смотрел туда, давая Гарету время справиться с этой новостью.

— После свадьбы? — спросил он.

— Таковы ее намерения.

Сейнион осторожно произнес:

— Мы не должны горевать, когда мужчина или женщина находят свой путь к богу.

— Я это знаю.

Гарет внезапно откашлялся.

— А… остальные знают об этом? — Голос его звучал хрипло.

Его отец, выбравший этот момент, ответил:

— Ательберт? Нет. Твои сестры — возможно. Я не уверен. Ты можешь им сказать, если хочешь.

Сейнион переводил взгляд с одного на другого. Ему пришло в голову, что, наверное, не всегда легко иметь такого отца, как Элдред. Во всяком случае, для сына.

Он выпил много вина, но мысли его оставались ясными, и имя теперь было названо. Дверь для него самого. Может быть. Им сейчас предоставлено максимально возможное уединение, а младший сын, который сейчас слушает, человек вдумчивый. Он вздохнул и заговорил:

— У меня возникла мысль о еще одной свадьбе, если ты ее одобришь.

— Ты еще раз хочешь жениться? — Улыбка короля была доброй.

И улыбка священника тоже, когда он ответил:

— Не на этой женщине. Я слишком стар и недостоин ее. — Он снова помолчал, потом высказался: — У меня на примете есть невеста для принца Ательберта.

Элдред замер. Улыбка погасла.

— Он — наследник англсинов, друг.

— Я это знаю, поверь мне. Ты хочешь добиться мира к западу от Стены, и я хочу, чтобы мой народ соединился со всем миром, покончив с междоусобной враждой и одиночеством.

— Это невозможно. — Элдред решительно покачал седеющей головой. — Если я выберу принцессу в любой из ваших провинций, я объявлю войну двум другим и не получу союзников.

Священник улыбнулся.

— Ты все-таки думал об этом.

— Конечно, думал! Именно этим я и занимаюсь. Но какой тут может быть ответ?

И тогда Сейнион Льюэртский тихо произнес тем музыкальным голосом, которым сингаэли говорят со всем миром:

— Вот этот единственный ответ, господин. У Брина ап Хиула, который убил Вольгана у моря и мог бы стать нашим королем, если бы захотел, есть дочь подходящего возраста. Ее зовут Рианнон, она — жемчужина среди всех женщин, которых я знаю. Не считая ее матери. Отец… тебе известен, смею сказать.

Элдред долго смотрел на него, не говоря ни слова. Священник из Фериереса храпел, лежа щекой на деревянной крышке стола. Они снова услышали смех и приглушенное проклятие на другом конце комнаты. Сонный слуга мешал в ближнем камине железным прутом.

Дверь распахнулась раньше, чем король ответил.

Двери открывались и закрывались все время, никто не придавал этому значения. Эта дверь находилась у них за спинами в отличие от двойных дверей в дальнем конце зала. Маленькая дверь, выход для короля и его семьи, если в нем будет нужда. Высокий человек вынужден пригибаться, чтобы пройти в нее. Проход во внутренние помещения, к уединению, ко сну, который, можно предположить, уже близок.

В данном случае это было не так, ибо не дано людям знать будущее.

Двери нашей жизни принимают разный вид, и о приходе к нам тех, кто все изменит, не всегда оповещает громоподобный стук или рог, трубящий у ворот. Мы можем идти по давно знакомому переулку, молиться в знакомой церкви, входить в новую церковь и просто взглянуть наверх или можем быть погружены в тихую беседу поздней летней ночью, а дверь откроется у нас за спиной.

Сейнион обернулся. Увидел Осберта, сына Кутвульфа, спутника всей жизни Элдреда и управляющего его двора. Имя Кутвульфа между прочим было проклято в земле сингаэлей, так как он был угонщиком скота и еще хуже в более бурные времена. Еще одна причина (если нужны еще причины), по которой англсинов ненавидели и боялись к западу от Стены.

Эрлинги убили Кутвульфа у Рэдхилла вместе с его королем.

Его сын Осберт был человеком, к которому Сейнион проникся восхищением, безоговорочным и полным, после двух своих визитов сюда. Верность и мужество, разумный совет, тихая вера и открытая любовь — вот что видели те, кто умел видеть.

Осберт прошел вперед, прихрамывая. Хромоту он вынес с поля боя двадцать лет назад. Он вошел в круг света. Сейнион увидел его лицо. И даже при этом тусклом освещении понял, что беда вошла к ним через эту дверь. Он осторожно поставил чашу с вином.

Покой, легкость, досуг, чтобы строить и учить, сеять и убирать урожай, время для чтения древних рукописей и размышления над ними… — это не для севера. В других странах — возможно, на юге, на востоке, в Сарантии или в других мирах бога, о которых поют в песнях у камина и рассказывают в сказках.

Но не здесь.

— Что случилось? — спросил Элдред. Его голос изменился. Он встал, царапая ножками стула пол. — Осберт, скажи мне.

Сейнион запомнит этот голос и то, что король встал раньше, чем что-то услышал. Он уже знал.

И тогда Осберт рассказал им: о сигнальных кострах, зажженных на холмах к югу, у моря, которые доставили сообщение по цепочке вдоль вершин. Не новая история, подумал Сейнион, слушая его. Нет ничего нового, только старое, темное наследие этих северных земель, и это наследие — кровь.

Глава 9

— Будет ли мой мир на прежнем месте, когда я покину тебя?

— Не знаю, о чем ты. Это и есть наш мир.

Она была рядом, очень близко от него. На поляне стало бы совсем темно, если бы не исходящий от нее свет. Ее волосы обвивали его всего, теперь они приобрели цвет меди, густые и теплые; он мог прикасаться к ним и прикасался летней ночью в лесу. Они лежали в глубокой траве на краю поляны. Вокруг них тихо шептался лес. Этого леса и народ Алуна, и англсины сторонились на протяжении жизни многих поколений. Но он боялся не того, что скрывалось среди деревьев, а того, что было совсем рядом.

— У нас рассказывают истории. О тех, кто уходил с феями и возвращался домой… через сто лет. — Лесом призраков называли этот лес. Одно из названий. Означало ли оно именно это?

Ее голос звучал как ленивая, медленная музыка. Она сказала:

— Возможно, мне понравилось бы лежать здесь так долго.

Он тихо рассмеялся, пораженный. Он чувствовал себя неустойчиво балансирующим между слишком многими ощущениями и боялся пошевелиться, словно мог что-то разбить.

Она приподнялась на локте в траве и мгновение смотрела на него.

— Вы боитесь нас даже больше, чем мы боимся вас.

Он обдумал это.

— Думаю, мы боимся того, что вы можете означать.

— Что я могу… означать? Я просто здесь.

Он покачал головой. Попытался внести ясность:

— Но вы здесь намного дольше, чем мы.

Ее очередь молчать. Он смотрел на нее во все глаза, впитывая взором ее стройную грациозность, ее «непохожесть». Груди у нее были маленькие. Идеальные. Чуть раньше она выгнула свое тело дугой над ним, в исходящем от нее свете. Он вдруг подумал о том, как ему теперь молиться, какие слова он может произносить. Просить прощения у своего бога за это? За нечто такое, чего, по уверениям священников, даже не существует?

В конце концов она сказала:

— Я думаю, что… скоротечность делает для вас этот мир еще более дорогим.

— И более болезненным?

Цвет ее волос на неуловимую толику оттенка снова приблизился к серебру.

— Более дорогим. Вы… больше любите, потому что так быстро теряете. Нам неведомо… это чувство. — Она сделала рукой движение. Словно попыталась дотянуться до чего-то. — Мы тоже умираем. Просто это происходит…

— Дольше.

— Дольше, — согласилась она. — Если нет железа.

Его пояс и меч остались в церкви в Эсферте. Он с новой силой ощутил горе: это было одно из присутствующих здесь чувств. То, что она только что сказала. «Вы больше любите, потому что быстро теряете».

— Мой брат все еще с царицей?

Она приподняла брови.

— Конечно.

— Но он не останется с ней навсегда.

— Ничего не бывает навсегда.

Рожденный в мир с этим знанием.

— Что случается с ними потом?

— С ее возлюбленными? — Она пожала плечами. — Я не знаю, правда. Они уходят, когда выбирают нового. Ты их не видишь, и через некоторое время ты…

— Забываешь.

Она кивнула. Увидела, что он расстроен.

— Пройдет много времени, пока он ей надоест, — сказала она. — Он пользуется уважением и большой любовью.

— А после он исчезнет навсегда. Вот это — навсегда.

— Почему исчезнет? Зачем так на это смотреть?

— Потому что нас так учили. Что есть гавань для наших душ, а его душу отняли, и она теперь не найдет бога. Может быть… именно это нас и пугает в вас. То, что вы можете сделать это с нами. Возможно, мы когда-то знали это о феях.

— Когда-то все было иначе, — согласилась она. И через мгновение застенчиво прибавила: — Тогда мы умели летать.

— Что? Как?

Она повернулась, все еще застенчиво, чтобы показать ему спину. И он ясно увидел выступы, твердые, размером меньше груди, посередине лопаток и понял — это все, что осталось от прежних крыльев фей.

Он представил их себе, создания, похожие на нее, летящие под голубой луной или серебристой или на закате. У него горло перехватило от красоты этой воображаемой картины. Давней картины мира.

— Мне очень жаль, — произнес он. Он протянул руку и провел ладонью по одному выступу. Она вздрогнула и повернулась к нему лицом.

— Вот, опять. То, как ты думаешь. Печаль. В тебе ее так много. Я… мы… не живем с этим. Это из-за быстротечности, да?

Он обдумал это, ему даже не хотелось гадать, сколько ей лет. Она говорила на языке сингаэлей так, как его дед.

Он сказал ей об этом.

— Ты говоришь на моем языке так красиво. А как звучит твой родной язык?

Она на мгновение удивилась, потом улыбнулась, и ее волосы вспыхнули, отражая настроение.

— Но это и есть мой язык. Откуда, по-твоему, твой народ его узнал?

Он уставился на нее, потом закрыл рот.

— Наш дом — в этих лесах и озерах, — сказала она. — На западе, там, где солнце опускается в море в конце дня. Между нами не всегда было такое большое… расстояние.

Он думал, напрягая все силы ума. Люди говорили о музыке в голосах и словах сингаэлей. Теперь он знает. Знание, как эта ночь, которая перевернула мир. Как же ему теперь молиться? Она смотрела на него, по-прежнему забавляясь.

Он спросил:

— Это, сегодняшняя ночь… тебе запрещено?

Она помедлила мгновение перед тем, как ответить.

— Царица мною довольна.

Он понял и ответ, и ее колебание. Она его оберегала. Это доброта своего рода. Кажется, они умеют быть добрыми. Царица довольна Деем. Похищенной душой.

Алун сказал, глядя на нее:

— Но это все равно… считается неправильным, не так ли? Тебе сделано послабление за твой поступок, но все равно…

— Да, мы должны соблюдать дистанцию. Как и вы.

На этот раз он рассмеялся.

— Дистанцию? Вас не существует! Даже говорить, что вы есть, — уже ересь! Наши священники наказали бы меня, некоторые изгнали бы меня из церкви, если бы я только заговорил об этом.

— Тот, кто был в озере, этого не сделал бы, — спокойно возразила она.

Он не знал, что она видела в ту ночь священника.

— Сейнион? Возможно, — согласился Алун. — Он меня любит из-за моего отца, я думаю. Но он не допустил бы разговоров о феях или о полумире. Она снова улыбнулась.

— Полумир. Я так давно этого не слышала. — Он не хотел знать, как давно в прошлом произошло то, что заставило ее так сказать. Медленное кружение витков времени для них. Она потянулась, дикая и гибкая, как кошка. — Но насчет него ты ошибаешься. Он знает. Он приходил к царице, когда умирала его женщина.

— Что?!

На этот раз она громко рассмеялась, смех рассыпался, как шарики ртути, зазвенел и покатился по поляне.

— Тихо. Я тебя слышу, — прошептала она. Прикоснулась к нему небрежно, ладонью к его ноге. Его охватило желание снова и он почти поддался ему. Она сказала: — Он пришел к холму и спросил, не может ли кто-нибудь из нас пойти с ним, помочь ей остаться в живых. Она кашляла кровью. Он принес серебро для царицы, и он плакал среди деревьев снаружи. Конечно, он нас не видел, но он пришел просить. Она его пожалела.

Алун ничего не ответил. Не мог говорить. Он знал, все знали о молодой жене Сейниона и о ее смерти.

— Поэтому не говори мне, — прибавила фея, снова потягиваясь, — что именно этот человек из всех вас станет отрицать наше существование.

— Она ничего не послала, не так ли? — шепотом спросил он.

Теперь она подняла обе брови, глядя на него.

— Почему ты так думаешь? Она послала волшебную воду из озера и цветочный амулет. Она милосердна, наша царица, и оказывает милости тем, кто чтит ее.

— Это не помогло?

Она покачала головой.

— Мы всего лишь такие, какие есть. Смерть приходит. Я сделала все, что могла.

Он чуть было не пропустил эти слова.

— Она послала тебя?

Глаза в глаза, совсем никакого расстояния между ними, в определенном смысле. Ему стоит лишь шевельнуть рукой, чтобы снова прикоснуться к ее груди.

— Я всегда была… очень любопытной.

— И сегодня тебе… любопытно?

— И тебе тоже, разве нет? А что еще может в этом быть? — Теперь в ее голосе звучала другая нота, за музыкой.

Он смотрел на нее. Не мог отвести глаз. Мелкие, ровные зубы за тонкими губами, бледная кожа, безупречная, до боли гладкая, меняющие цвет волосы. Темные глаза. И остатки крыльев. Когда-то феи могли летать.

— Не знаю, — ответил он и сглотнул. — Мне не хватает мудрости. Мне кажется, я сейчас заплачу.

— Ты горюешь опять, — сказала она. — Почему у вас всегда этим кончается?

— Иногда мы плачем от радости. Ты понимаешь, можешь это понять?

На этот раз молчание длилось дольше. Потом она медленно покачала головой.

— Нет. Я бы хотела, но это ваша чаша, не наша.

Снова несхожесть. Это ощущение, словно он одновременно внутри и совершенно вне того мира, который ему знаком. Он сказал:

— Скажи мне, Эсферт и остальные будут на своем месте, когда я уйду отсюда?

Она кивнула спокойно.

— Только некоторых не будет.

Он уставился на нее. Сердце глухо застучало.

— Что ты имеешь в виду?

— Они собираются выступить. Сильный гнев, мужчины седлают коней, надевают железо.

Он сел.

— Святой Джад. Откуда ты знаешь?

Она пожала плечами. Он понял, что вопрос глупый. Как он может понять, откуда ей все известно? Как она может ему ответить? Даже на их общем языке, на языке, которому ее народ научил его народ.

Он встал. Начал одеваться. Она смотрела на него. Он осознал и теперь всегда будет сознавать свою торопливость, увиденную ее глазами. Торопливость его жизни и жизни всех остальных.

— Я должен идти, — сказал он. — Если что-то случилось.

— Кто-то умер, — серьезно ответила она. — Повсюду горе.

Быстрота, с которой они умирают. Он посмотрел на нее, держа тунику обеими руками. Прочистил горло.

— Не завидуй нам в этом, — наконец сказал он.

— А я завидую, — просто ответила она; маленькая, стройная, сияющая несхожесть в траве. — Ты вернешься в лес?

Он заколебался, потом ему в голову пришла мысль, которая не могла бы прийти прошлой ночью, когда он был моложе.

— Ты будешь горевать, если я не вернусь?

Она снова приподняла брови, на этот раз от удивления. Сделала рукой то же движение, что и раньше, словно пыталась дотянуться до чего-то. Потом медленно улыбнулась, глядя на него снизу.

Он натянул тунику. Без пояса из-за железа. Потом он повернулся и собрался уходить. Он тоже не ответил на ее вопрос. У него не было ответа.

На темном краю поляны он оглянулся. Она по-прежнему сидела там, в траве, обнаженная, в своей стихии, не ведающая горя.

* * *

Голоса в темноте начали сдвигаться к северу. Берн остался на месте, в реке. Его осенила одна мысль, и он сорвал камышинку; ему может понадобиться нырнуть с головой. Он услышал крики, полные гнева и страха, топот бегущих людей. Кто-то хрипло выругался, так повсюду оскорбляли эрлингов и паршивых, прыщавых шлюх, которые их произвели на свет.

Эрлингу сейчас лучше им не попадаться.

Значит, он был прав. Сигнальный костер не сулил ничего хорошего. Он все еще горел. Снова раздались крики, но уже подальше, у Эсферта, где стояли палатки: палатки у стен переполненного города накануне открытия ярмарки. Город, как им сказали, почти пуст, и они могут его разграбить, совершить набег, о котором будут петь многие поколения, прославляя их и Йормсвик.

Теперь, решил Берн, трудно будет прославиться.

Он быстро думал, стараясь дышать неглубоко и медленно. Отряд Скалсона отправился на восток от кораблей. Пустая трата времени, как считали некоторые, — и то же говорили о путешествии Берна и Экки в Эсферт, когда узнали о ярмарке. Но если им придется убираться отсюда — а так, очевидно, и будет — без какой-либо добычи, надо хотя бы разведать что-нибудь, так было решено.

Спасти гордость, представив дома хотя бы отчет о стране Элдреда. Товарищи, возможно, тогда будут чуть меньше потешаться над ними за то, что они вернулись с пустыми руками, не обагрив мечи кровью.

В данный момент, подумал Берн, насмешка — это лучшее, на что они могут надеяться, а не худшее. Бывают вещи и похуже, чем подковырки у очага зимой. Если тот костер на востоке был сигналом тревоги, весьма вероятно, что отряд Гутрума Скалсона обнаружен. А судя по ярости в голосах англсинов (все еще удаляющихся от него, слава Ингавину), что-то произошло.

Потом он вспомнил, что Ивар отправился с отрядом Скалсона. Берн задрожал в воде помимо воли. Так содрогаются, когда мимо пролетает дух человека, который только что умер, разгневанный дух. В то же мгновение он услышал тихий плеск: кто-то вошел в реку.

Берн вынул кинжал и приготовился к смерти: опять в воде, уже в третий раз. Говорят, третий раз дает власть, отпугивает Никар-охотницу, супругу Тюнира. Три раза — это врата. Он ждал смерти ночью в море у Рабади.

И еще раз на рассвете, в полосе прибоя у Йормсвика. Теперь он еще раз старался примириться с ней. Всех людей ждет конец, никто не знает своей судьбы, все зависит от того, как встретишь смерть. Он сжал кинжал.

— Не двигайся с места, — услышал он.

Голос тихий, сдержанный, едва слышный. Он его знал всю жизнь.

— Не пытайся пырнуть меня ножом. Меня уже пытались ударить кинжалом сегодня ночью. И молчи, не то они найдут и убьют тебя здесь, — прибавил его отец, безошибочно двигаясь туда, где прятался Берн, погрузившись по самые плечи, невидимый в темноте.

Разве только он знает, что Берн здесь. По крайней мере, это неудивительно. Он вошел в речку прямо с того места на берегу, где его оставил отец. Не волшебство, не какое-то невероятное ночное зрение, отличный инстинкт пирата.

— Я и не думал, что они мне предложат вина, — пробормотал он. Никаких приветствий. Торкел с ним тоже не поздоровался.

Отец подошел и проворчал:

— Как твоя голова?

— Болит. Вернуть тебе твою цепочку?

— Если бы я хотел оставить ее себе, то не отдал бы. Ты сделал ошибку в том переулке. Знаешь, как говорится в саге: «На пиру и во тьме ты в оба смотри. Будь всегда наготове, следи неусыпно».

Берн ничего не ответил. Почувствовал, что краснеет.

— Два коня? — хладнокровно спросил Торкел. Массивное тело маячило рядом с ним, он говорил ему прямо в ухо. Они оба стояли в речке, ночью, в землях англсинов. Как это случилось? Что решили боги? И как людям управлять собственными жизнями, если такое могло случиться? Берн почувствовал, как бьется у него сердце, и ему это не понравилось.

— Два коня, — ответил он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Где Экка?

Еле заметное колебание.

— Так он себя называл?

Называл.

— Да, — с горечью ответил Берн. — Конечно. Он мертв. Ты знаешь, тот же поэт говорит: «Как ни суди, но ни мед, ни эль до добра никого не доводят». Ты пьян?

Он получил тяжелый удар наотмашь по виску.

— Клянусь глазом Ингавина, ты должен относиться ко мне с уважением. Я вынес тебя из города. Подумай об этом. Я шел предупредить, а он выхватил кинжал и хотел убить меня, когда я назвал его настоящим именем. Я допустил ошибку. У тебя хороший конь?

Ошибка. Можно зарыдать или рассмеяться. Убийство второго человека на острове было ошибкой, хотел сказать Берн. Он все еще пытался осознать, что здесь происходит.

— Мой конь — Гиллир, — сказал он. Он постарался избавиться от любых интонаций в голосе, которые отец мог принять за юношескую гордость.

Торкел снова проворчал:

— Конь Хальдра? И он за тобой не погнался?

— Хальдр умер. Конь предназначался для его погребального костра.

Это заставило замолчать его отца, по крайней мере, в данную секунду. У Берна мелькнула мысль, не вспоминает ли он о жене, которая стала женой Хальдра, а теперь овдовела, осталась одна, без защиты, на Рабади.

— Представляю себе, за этим кроется какая-то история, — вот и все, что сказал Торкел.

Его голос совсем не изменился. Почему он должен меняться, даже если весь известный Берну мир полностью изменился?

— Оставь коня Стефа, — сказал отец. — Нужно, чтобы они нашли коня после того, как обнаружат тело.

Стеф. Берн с трудом удержался, чтобы не поднести руку к голове. Звезды снова начали качаться от удара. Его отец был сильным мужчиной.

— Они увидят следы двух коней на том месте, где мы их спрятали, — сказал Берн. — Не выйдет.

— Выйдет. Я найду его коня и выведу его из леса. А ты убирайся, и быстро. Какой-то дурак сегодня ночью убил Бургреда Денфертского. Я думаю, сам Эддред отправится в погоню.

— Что? — У Берна отвисла челюсть. — Графа? Почему же они…

— Не потребовали за него выкуп? Это ты мне объясни. Ты — наемник из Йормсвика. Он бы окупил весь ваш рейд и более того.

Но на это он знал ответ.

— Ивар, — сказал он. — Нам платит Рагнарсон.

— Слепой глаз Ингавина! Я так и знал, — прохрипел его отец. Это старое проклятие, знакомое с детства, знакомое, как его запах, как форма ладоней. Торкел снова выругался, сплюнул в речку. Он стоял по пояс в воде и размышлял. Потом сказал: — Слушай. Он захочет, чтобы вы отправились на запад. Не ходите. Этот налет не по зубам Йормсвику.

— На запад? А что лежит к западу отсюда? Только… — И тут, так как отец ничего не говорил, Берн наконец-то додумал все до конца. Он сглотнул, прочистил горло. — Кровь, — прошептал он. — Месть? За деда? Вот почему он…

— Вот почему он нанял ваши корабли и людей, что бы там он ни говорил, и вот почему ему не нужен был заложник. Он хочет отправиться к сингаэлям. Но, получив выкуп за графа, вы бы развернулись и поплыли домой. Он ведь был на берегу вместе с отрядом, не так ли?

Берн кивнул. Все становилось на свои места.

— Бьюсь об заклад на землю, которая нам больше не принадлежит, Бургреда найдут со стрелой в теле.

— Он сказал, что крепость еще не обнесли стенами, что Эсферт почти пуст.

Торкел зарычал и снова сплюнул в воду.

— Пуст? Во время ярмарки? Хитрый, как змей, этот парень. Мажет ядом стрелы.

— Откуда ты это знаешь?

Никакого ответа. Берну пришло в голову, что он никогда в жизни не говорил так с отцом. Ничего даже отдаленно напоминающего эту короткую беседу. У него не было времени, совсем не было времени дать волю своей сдерживаемой ярости, горечи за испорченные жизни. Торкел не спросил о жене. Или о Гиллире. Или о том, как Берн очутился в Йормсвике.

Вокруг них плясали светлячки, Берн слышал кваканье лягушек и треск сверчков. Но не голоса людей; они ушли на север, к стенам и палаткам. И скоро вернутся сюда, направляясь к побережью. Их поведет король Эддред, сказал его отец.

Отряд Гутрума ушел пешком, сейчас они должны бежать к кораблям. Если не погибли. Он понятия не имел, где они находились, когда…

— Где ваши кони?

— Западнее, в лесу.

— В этом лесу? — Торкел впервые повысил голос.

— Разве есть другой?

— Сейчас опять получишь. Веди себя почтительно. Это лес призраков. Ни один англсин или сингаэль в него не войдет. Стефу следовало это знать, если ты не знал.

— Ну, — пытаясь говорить вызывающе, ответил Берн, — может, он и знал. Если они туда не ходят, то это хорошее место, чтобы спрятать коней, разве нет?

Его отец ничего не сказал. Берн сглотнул. Прочистил горло.

— Он углубился в лес всего на несколько шагов, привязал их и сразу же вышел.

— Значит, он знал. — В голосе Торкела внезапно прозвучала усталость. — Тебе лучше идти. Обдумаешь остальное по дороге.

Берн пошел, стал взбираться на западный берег. Он ничего не сказал, но когда оглянулся, пригнувшись, Торкел прибавил:

— Постарайся, чтобы Ивар Рагнарсон не узнал, что ты мой сын. Он тебя убьет.

Берн остановился, глядя вниз, на темный силуэт отца в реке. Здесь тоже кроется какая-то история, явно.

Он не собирался спрашивать. Ему хотелось сказать что-нибудь резкое по поводу того, как поздно Торкел проявляет заботу о своей семье.

Он повернулся. Услышал, как отец вышел из воды позади него. Он зашагал на юг, быстро, низко пригибаясь, вошел под деревья, чтобы забрать Гиллира. При этом он задрожал. Лес призраков. Он знал, что Торкел наблюдает за ним, чтобы заметить это место. Он не оглянулся. Не стал прощаться и благодарить не стал, Ингавин свидетель. Он лучше умрет.

Гиллир заржал при его приближении. Конь выглядел возбужденным, вскидывал голову. Берн погладил его по носу, пошептал, отвязал повод. Он оставил коня Экки привязанным, как ему было велено. Это ненадолго. Выйдя из леса, он вскочил на Гиллира и поехал на север под звездами и под голубой луной, погоняя коня, так как вскоре за ним вслед двинутся другие всадники.

Земля тянулась ровная. На западе стоял лес, на востоке, за рекой, — открытая местность, сначала пустынная, необитаемая, потянулись поля ячменя, ржи; скоро начнется жатва. Линия низких деревьев, кучки домов, местность начала спускаться к морю. Еще долго скакать. Его преследуют. Костер еще горит. Через некоторое время он увидел еще один костер, вдалеке, а потом, позднее, третий, они посылали сигналы, непонятные ему. Луна к тому времени уже села за лесом.

Он нагнулся вперед к шее Гиллира, чтобы тому было легче нести груз. «Думаю, за этим кроется какая-то история», — сказал его отец, узнав о коне. Но ни о чем не спросил. Не спросил.

Хеймтра — этим словом называли тоску: по дому, по прошлому, по тому, как все было раньше. Даже боги, говорят, знали эту тоску по тем временам, когда миры распались. Берн был рад, пока скакал, что никто на всей темной земле не видит его лица, и ему оставалось надеяться, что Ингавин и Тюнир не подумают о нем плохо, если сейчас следят за ним в темноте.

* * *

Именно Хакон Ингмарсон узнал Кендру у реки.

Он окликнул ее, когда она проходила с факелом в толпе людей, направляясь к палаткам. Ей не хотелось спрашивать, как он так быстро узнал ее в темноте. Боялась ответа. Да она и знала ответ.

Она выругалась про себя, просто ей не повезло, что он оказался в этом месте, но повернулась к нему и заговорила таким тоном, будто обрадовалась встрече, когда он поспешно подошел к ней.

— Моя госпожа! Как ты оказалась здесь, без сопровождения?

— У меня есть сопровождение, Хакон. Сейнион Льюэртский был так добр, что послал со мной собственного телохранителя. — Она махнула рукой, и Торкел выступил на свет.

— Но здесь совсем ничего не происходит! — воскликнул Хакон. Она поняла, что он пьян. Они все были пьяны. Собственно говоря, это могло облегчить дело. — Все собрались у палаток! Твои царственные сестра и брат уже там. Можно мне сопровождать тебя?

Кендра поискала повод отказать ему, но не нашла. Снова выругавшись про себя, с яростью, которая удивила бы ее братьев и сестру и совершенно обескуражила бы стоящего перед ней юношу, она улыбнулась и сказала:

— Конечно. Торкел, подожди меня здесь. Вероятно, я пробуду там недолго, и я бы не хотела, чтобы эти люди оставили свои развлечения и провожали меня обратно.

— Да, госпожа, — ответил пожилой эрлинг бесстрастным голосом слуги.

Хакон, похоже, хотел возразить, но, очевидно, решил удовольствоваться тем, чего так неожиданно добился. Она пошла рядом с ним и другими, и они направились к живописному палаточному лагерю, который вырос к северо-западу от города.

Когда они пришли туда, то увидели веселую толпу, образовавшую широкий круг. Хакон проложил им дорогу вперед. В кругу стояло два человека. Кендра не слишком удивилась, обнаружив, что это ее старшие брат и сестра.

Она огляделась кругом. С одной стороны круга увидела лежащий на траве череп, а рядом с ним факел. Кендра поморщилась. Она вдруг очень хорошо поняла, что здесь происходит. Ательберт просто не способен понять, когда нужно остановиться.

Джудит держала перед собой горизонтально обеими руками длинный посох. Она умела им пользоваться. У Ательберта посох был значительно меньше, просто тонкий прутик. Почти бесполезный, годится только, чтобы сбивать листья или яблоки с дерева, не более того.

Джудит старалась, с мрачной решимостью и очень умело, стукнуть брата так, чтобы он потерял сознание. Закончить то, что начала утром. Ательберт — который много выпил, это было очевидно — все время смеялся и не способен был защищаться от атак сестры.

Кендра, наблюдая за ними, слушая веселые возгласы вокруг, думала о сингаэле в лесу и о собаке — как пес стоял на противоположном берегу речки, неподвижный и настороженный, прислушивался. Она не знала, к чему. Ей и не хотелось знать.

Во всяком случае, сейчас ничего нельзя было сделать. Она никак не могла пока повернуться и уйти. Она снова вздохнула, изобразила на лице улыбку и взяла чашу с разбавленным вином у Хакона, который суетился вокруг нее. Она смотрела на брата и сестру, окруженных восторженной, воющей толпой и дымящимися факелами. Ночь в конце лета, урожай обещает быть удачным, скоро начнется ярмарка. Время смеха и празднеств.

Развлечение в кругу продолжалось, его участники дважды делали перерыв, чтобы выпить вина. Волосы Джудит уже совсем растрепались и пришли в беспорядок. Но ей совершенно все равно, подумала Кендра.

Ательберт непрерывно пригибался и уклонялся от ударов. Он пропустил два-три удара, в том числе один в голень, от которого растянулся на земле, и едва сумел откатиться в сторону, когда сестра тут же пошла в наступление. Кендра подумала, что ей надо вмешаться. Несомненно, она единственная могла это сделать. Только не знала, сохранила ли Джудит в достаточной степени самообладание. Иногда это трудно определить.

Потом кто-то громко закричал, уже другим тоном, и люди стали указывать на юг, в сторону города. Кендра обернулась. Сигнальный костер. Они смотрели, как начали передавать сигналы, потом повторяли их. Еще и еще раз.

Именно Ательберт расшифровал послание вслух для всех. Джудит, слушая его, уронила посох, подошла и встала рядом с братом. Она расплакалась. Ательберт обнял ее за плечи.

Среди последовавшего за этим хаоса Кендра потихоньку отодвинулась в сторону от Хакона, держащегося рядом с ней. Затем ускользнула в темноту. Повсюду перемещались факелы, рисуя узоры в темноте. Она вернулась назад, к реке. Пес по-прежнему сидел там. Собственно говоря, он не двинулся с места. Торкела нигде не было видно.

И Алуна аб Оуина тоже. Она подумала, что теперь он не должен иметь для нее такого значения. Мысли кружились в ее голове. Один из их людей убит сегодня ночью, если Ательберт правильно прочел сообщение. Она была уверена, что он понял правильно.

Бургред. Он был в болотах с ее отцом, сражался у Камберна оба раза, когда они проиграли и когда победили. И он уехал проверить слух о появлении кораблей эрлингов, пока король лежал в лихорадке.

Она подумала, как будет мучить эта мысль ее отца.

За рекой что-то двигалось. Человек, за которым она пошла, вышел из леса.

Он остановился на опушке леса, у него был растерянный вид.

Кендра, с сильно бьющимся сердцем, увидела, как пес подошел к нему, толкнул сингаэля носом в бедро. Было слишком темно, и его лица не видно, но что-то в том, как он стоял, ее испугало. Она чувствовала страх всю ночь, поняла Кендра. И даже весь день, с того момента, как компания сингаэлей вышла на луг.

У нее за спиной стало шумно, люди кричали, бежали к воротам города, которые сейчас открылись. Кендра услышала другой звук, шаги, они приближались: она присмотрелась и узнала Торкела. Его одежда была мокрой.

— Где ты был? — прошептала она.

— Он вышел из леса, — сказал эрлинг, не отвечая.

Кендра снова повернулась в сторону леса. Алун по-прежнему не двигался, только погладил собаку. Неуверенно она подошла к реке, встала на берегу среди тростника и стрекоз. Увидела, как он поднял взгляд и посмотрел на нее. Слишком темно, слишком темно, чтобы прочесть его взгляд.

Она вздохнула. Ей не следовало здесь находиться, она не понимала, откуда знает то, что знает.

— Вернись к нам, — произнесла она, борясь со страхом.

Пес повернулся на ее голос. Голубая луна и звезды над головой. Она услышала, как Торкел подошел к ней сзади. И была ему за это благодарна. Она смотрела на человека у опушки.

И наконец услышала, как Алун аб Оуин ответил, но ей пришлось напрягать слух, чтобы понять его слова:

— Моя госпожа, мне предстоит пройти долгий путь. Чтобы вернуться.

Кендра содрогнулась. Она готова была расплакаться, ей было страшно. Она заставила себя еще раз сделать глубокий вдох и сказала, проявляя мужество, которое, возможно, только ее отец подозревал в ней:

— Я совсем близко от тебя.

У Торкела за ее спиной вырвался странный звук. Стоящий на опушке Алун аб Оуин слегка приподнял голову. А затем, через секунду, пошел вперед, двигаясь так, словно шел сквозь воду, еще до того, как подошел к реке. Он перешел реку вброд вместе с собакой. Его волосы были растрепаны, туника без пояса, оружие отсутствовало.

— Что ты тут делаешь? — спросил он.

С высоко поднятой головой, чувствуя в волосах ветер, она ответила:

— Я не знаю, правда. Я… чувствовала страх с того мгновения, когда увидела тебя сегодня утром. Что-то…

— Ты боялась меня? — В его голосе полностью отсутствовали всякие эмоции.

Она снова заколебалась.

— Боялась за тебя.

Молчание, потом он кивнул, словно не удивился.

«Я совсем близко от тебя», — сказала она. Откуда это? Но он перешел реку. Он вошел в воду, ушел из леса, к ним. Стоящий сзади эрлинг хранил молчание.

— Кто-нибудь сегодня умер? — спросил Алун аб Оуин.

— Мы так считаем, — ответила она. — Мой брат полагает, что это — граф Бургред, который возглавил отряд, направлявшийся на юг.

— Эрлинги? — спросил он. — Пираты?

Теперь он смотрела мимо нее, на Торкела. Пес стоял рядом с ним, мокрый от речной воды.

— По-видимому, так, господин, — ответил у нее за спиной могучий воин. И прибавил осторожно: — Мне кажется, мы оба знаем того, кто их привел.

И эти слова все изменили. Кендра видела, как это произошло. Казалось, сингаэля рывком притянуло к ним, что-то щелкнуло, словно лопнул ремень или щелкнул кнут, и он вернулся обратно от того, что произошло там, под деревьями. Ей не хотелось об этом думать.

— Рагнарсон? — спросил он.

Это имя Кендра не знала: оно ни о чем ей не говорило.

Эрлинг кивнул головой:

— Я так думаю.

— Откуда тебе это известно? — спросил аб Оуин.

— Господин мой принц, если это Рагнарсон, он захочет повести корабли отсюда на запад. Сейчас король Элдред собирается в поход за ними.

Он очень хорошо умеет не отвечать на те вопросы, на которые не хочет отвечать, осознала Кендра.

В темноте она взглянула на принца сингаэлей. Алун застыл в таком напряжении, что почти дрожал.

— Его нужно убить. Он снова отправится в Бринфелл. Они не успеют приготовиться, прошло слишком мало времени. Мне нужен конь!

— Я достану тебе коня, — спокойно ответил Торкел.

— Что? Я так не думаю, — раздался сердитый голос, нечетко произносящий слова. Кендра резко обернулась, побледнев. Увидела Ательберта, шагающего к ним по траве. — Коня? Чтобы он мог увезти мою сестру, а потом отправиться домой и хвалиться этим?

Кендра почувствовала, как забилось ее сердце, на этот раз от ярости, а не от страха. Руки ее сжались в кулаки.

— Ательберт, ты пьян! И совершенно…

Он прошел мимо нее. Он мог шутить и в шутку бороться с Джудит, позволять ей наносить ему удары ради развлечения зрителей, но ее старший брат был закаленным, тренированным бойцом, будущим королем этой страны, и сейчас он впал в ярость по многим причинам.

— Совершенно что, дорогая сестричка? — Он не оглянулся в ее сторону. Он остановился перед Алуном аб Оуином. Он был на полголовы выше сингаэля. — Посмотрите на его волосы, на его тунику. Оставил пояс в траве, как я погляжу. По крайней мере, ты привела себя в приличный вид перед тем, как поднять задницу.

Торкел Эйнарсон шагнул вперед.

— Господин принц, — начал он, — могу вам сказать…

— Ты можешь заткнуться, проклятый эрлинг, пока я тебя не прикончил на месте, — рявкнул Ательберт. — Аб Оуин, бери свой меч.

— У меня его нет, — мягко ответил Алун. И скользяшим, быстрым движением бросился на Ательберта. Сделал ложное движение слева, а затем его правый кулак врезался в грудь ее брата напротив сердца. Руки Кендры взлетели ко рту. Ательберт рухнул на спину как подкошенный, растянулся на траве. Застонал, повернулся, чтобы встать, и замер.

Пес, Кафал, стоял прямо над ним, огромный, серый, грозный, в горле у него клокотало.

— Он не прикасался ко мне, ты, проклятый Джадом болван! — крикнула Кендра брату. Она чуть не плакала от ярости. — Я все время смотрела, как вы с Джудит валяли дурака!

— Правда? Ты, э, это видела? — спросил Ательберт. Он держался рукой за грудь и старался не делать резких движений.

— Я это видела, — повторила она. — Неужели тебе нужно прилагать столько усилий, чтобы выглядеть идиотом?

Воцарилось молчание. Они слышали за спиной различные звуки, ближе к воротам.

— Это не так трудно, как тебе кажется, — в конце концов пробормотал ее брат. Кисло, но уже смеясь над собой, он обладал этим даром. — Где ты научился этому? — спросил он, глядя снизу вверх на Алуна аб Оуина.

— Брат меня научил, — коротко ответил тот. — Кафал, нельзя! — Пес снова зарычал, так как Ательберт принял сидячее положение.

— Нельзя — это хорошая идея, — согласился Ательберт. — Может, еще раз ему прикажешь? Чтобы убедиться, что он тебя услышал? — Он взглянул на сестру. — По-видимому, я…

— Совершил ошибку, — резко закончила Кендра. — Как это необычно.

Они услышали, как в городе протрубил рог.

— Это отец, — сказал Ательберт. Другим тоном. Алун оглянулся.

— Нам нужно спешить. Торкел, где этот конь?

Воин повернулся к нему:

— Ниже по течению. Я убил одного пирата-эрлинга в городе сегодня ночью. И только что по следам нашел в лесу его коня. Если тебе быстро нужен конь, ты можешь…

— Мне нужен конь быстро, и меч.

— Убил пирата-эрлинга? — в то же мгновение резко спросил Ательберт.

— Человек, которого я знал раньше. Теперь он в Йормсвике. Я заметил его в…

— Потом! Пойдем! — перебил Алун. — Смотри! — Он показал рукой. Кендра и двое мужчин оглянулись. Она крепко стиснула руки. Войско короля Элдреда выезжало из ворот, с факелами и знаменами. Она услышала звон конской сбруи и барабанную дробь копыт, кричали люди, трубили рога. Блестящие и ужасные признаки войны.

— Моя госпожа? — Это Торкел спрашивал у нее позволения уйти.

— Иди, — ответила она. Он не был ее слугой.

Оба пустились бежать на юг вдоль берега реки. Пес в последний раз зарычал на Ательберта, потом последовал за ними.

Кендра посмотрела на брата, все еще сидящего на траве. Смотрела, как он встал, двигаясь осторожно. Досталось ему сегодня. Высокий, светловолосый, как эрлинг, грациозный, красивый, уже почти трезвый, собственно говоря.

Он стоял рядом с ней. И кривил губы.

— Я — идиот, — сказал он. — Знаю, знаю. Но обожаю тебя. Ты это помни.

Затем он тоже быстро ушел к воротам, чтобы присоединиться к выезжающему отряду, и она неожиданно осталась одна в темноте у реки.

Это случалось нечасто, чтобы ее оставляли одну. И она ничуть не возражала. Ей необходимо было несколько минут, чтобы взять себя в руки, хотя бы попытаться.

«Что ты здесь делаешь?» — спросил он. Слишком очевидный вопрос. И как она должна была ответить? Заговорить об ауре, почти видимой, о звуке за гранью слышимости, о чем-то ранее неизвестном, но живом, как вера и желание? Об ощущении, что он отмечен, отделен ото всех и что она каким-то образом это поняла с самого первого мгновения его появления на лугу сегодня утром?

«Мне предстоит пройти долгий путь», — сказал он, стоя на другом берегу реки. И она каким-то образом поняла, что он имеет в виду, и это было то, о чем ей не хотелось знать.

«Защити меня Джад, — подумала Кендра. — И его тоже». Она оглянулась на лес помимо своей воли. Лес призраков. Ничего не увидела, совсем ничего.

Она медлила, ей не хотелось оставлять эту тишину. Затем, словно вонзающийся в тело клинок, ее пронзила мысль, что доносящийся до нее шум был реакцией на смерть человека, которого она знала с детства.

Бургред Денфертский поднял ее к себе в седло, так высоко над землей, чтобы объехать вокруг стен Рэдхилла. Ей было три года, возможно, четыре. Ужас, затем гордость, она хохотала до икоты, задыхалась, у нее кружилась голова. Лицо ее отца смягчилось, он улыбался, когда Бургред привез ее обратно и, перегнувшись в седле, поставил, раскрасневшуюся, на землю, на пухлые ножки.

Человек помнит о чем-то, потому что это случалось часто или потому что случалось так редко? Этот случай был редкостью. Суровый человек граф Бургред, более суровый, чем Осберт. Человек действия, не мысли. На нем прошлое оставило другие отпечатки. Лихорадка отца, нога Осберта, гнев Бургреда. Он был вместе с Элдредом и пользовался любовью, когда все они были еще очень молоды, еще до той зимы в Беортферте.

Эрлинг убил его сегодня ночью. Как может человек пережить это, если этот человек — король англсинов?

Ее отец отправился в поход. Он может сегодня погибнуть. Они понятия не имеют, сколько эрлингов там, на юге. Сколько кораблей. Йормсвик, сказал Торкел Эйнарсон. Она знала, кто они: наемники из южного Винмарка. Жестокие люди. Самые жестокие из всех, как ей говорили.

Тут Кендра отвернулась от леса и реки, от одиночества, и собралась возвращаться. И увидела младшего брата, который терпеливо стоял и ждал ее.

Она открыла рот, потом закрыла. Наверное, его послал Ательберт, поняла Кендра. Он бежал за своим конем и доспехами, чтобы присоединиться к отряду, и среди всего этого хаоса он успел это сделать.

Слишком легко недооценить Ательберта.

— Отец не позволил ехать вам обоим? — тихо спросила она. Знала ответ еще до того, как задала вопрос. Гарет покачал головой в темноте.

— Нет. Что здесь произошло? С тобой все в порядке?

— Кажется, да. А с тобой?

Он поколебался.

— Я бы с удовольствием кого-нибудь прикончил.

Кендра вздохнула. У всех свои печали. Необходимо об этом помнить. Она подошла и взяла брата под руку. Не стала сжимать его руку, ничего такого; явная симпатия заставила бы его ощетиниться. Гарет читал родианских и тракезийских философов, читал их ей вслух, старался вести себя в соответствии с их учениями. «Твердо помни, что смерть приходит ко всем рожденным людям, и веди себя соответственно. И сохраняй хладнокровие перед лицом бедствий». Ему всего семнадцать лет.

Они пошли обратно вместе. Она увидела у ворот стражника, очень бледного. Того, который ее выпустил. Она ободряюще кивнула ему, с трудом улыбнулась.

Они с Гаретом пошли в дом. Там ярко горели фонари, и Осберт отдавал приказы, люди подходили к нему и уходили. Всю жизнь Кендры он этим занимался. Его лицо сегодня ночью казалось морщинистым и изможденным. Все они уже не молоды, подумала она: отец, Осберт, Бургред. Бургред мертв. Мертвые — они старые или молодые?

Ей нечего было делать, но ложиться спать уже слишком поздно. Они пошли на утреннюю молитву, когда взошло солнце. Мать присоединилась к ним, крупная, спокойная, как корабль с парусами, надутыми ветром, твердая в своей вере. Кендра не видела Джудит в церкви, но сестра нашла их позже, когда они вернулись в зал. Она переоделась в темную одежду и уложила волосы, но в ее глазах горела ярость. Джудит не придерживалась учения о хладнокровии, проповедуемого роди-анскими философами. Сейчас ей хотелось иметь свой собственный меч, как понимала Кендра. Хотелось скакать на коне на юг. И она никогда, никогда не смирится с тем, что не смогла этого сделать.

К тому времени кто-то обнаружил в переулке мертвого эрлинга и доложил об этом Осберту. Кендра этого ожидала и думала об этом, когда ей полагалось молиться.

Дождавшись перерыва в потоке сообщений и приказов, она подошла к Осберту и тихо рассказала ему все, что знала. Он выслушал, обдумал, ни словом не упрекнул ее. Это было не в его обычаях. Он послал гонца за стражником, который дежурил на стене, и тот пришел; второго гонца он послал за эрлингом — слугой Сейниона Льюэртского, но тот не явился.

Торкел Эйнарсон, как они узнали, отправился на юг вместе с отрядом. И священник сингаэлей тоже, но это они уже знали: он ускакал ночью рядом с Элдредом на коне, которого ему выделили. Этот священник не был похож на других. И Кендра знала, что Алун аб Оуин тоже с ними и почему.

«Его надо убить», — сказал он с яростью в голосе. О человеке по имени Рагнарсон. Она вспомнила, какой у Алуна был вид, когда он вышел из леса. Ей все еще не хотелось признаваться в том, что ей, кажется, известно о нем слишком много, — она понятия не имела, откуда ей это известно. Этот мир, внезапно возникла у Кендры еретическая мысль, устроен не так хорошо, как мог бы.

Она представила себе Алуна скачущим на коне к морю и серого пса, бегущего рядом с лошадьми.

* * *

В ту же ночь, немного раньше, женщина осторожно пробиралась по полям острова Рабади, не вполне уверенно определяя направление в темноте. Она очень боялась находиться под открытым небом в одиночестве после восхода луны. До нее доносился шум моря и одновременно шелест колосьев в полях. Близилась жатва, хлеба поднялись высоко, и тем труднее ей было выбирать дорогу.

Немного раньше, под той же голубой луной, ее изгнанный муж и единственный сын беседовали в реке у Эсферта. Встреча, которую могли устроить — так бы она сказала — только боги в собственных целях, которые людям понять не дано. Эта женщина обрадовалась бы весточке от сына; но стала бы отрицать, что ее интересует отец.

Ее дочери также уехали через пролив, на материк, в Винмарк. Обе уже некоторое время не давали о себе знать. Она понимала. Позор семьи мог заставить их честолюбивых мужей вести себя осторожно. Теперь в Хелгесте сидел король, и в его планы явно входило править всеми эрлингами, а не только частью их на севере. Времена меняются. Среди прочего это означает, что у молодых людей есть причина проявлять осторожность, придерживать языки, помалкивать о семейных связях. Из-за жены на мужчину мог пасть позор.

Фригга, дочь Скади, бывшая жена Торкела Рыжего потом Хальдра Тонконогого, теперь не связанная ни с одним мужчиной и поэтому не имеющая защитника, не держала обиды на дочерей.

Женщины не всегда могут управлять собственной жизнью. Она не знала, как обстоит дело в других местах, на западе или на юге. Ей казалось, что так же. Берн, ее сын, должен был остаться с ней, когда умер Хальдр, а не исчезнуть в ту же ночь, но Берна превратили в раба после ссылки отца, и кто может винить юношу за то, что он не захотел им быть?

Она решила, что сын погиб, после того как утром отправились искать его и коня и ничего не нашли. Она оплакивала его по ночам, не показывая никому своего горя.

Потом, недавно, в конце лета, пришли вести, что он не умер. Вёльву, которая помогла Берну удрать с острова, забили камнями.

Фригга в это не верила. Это противоречило здравому смыслу, эта история, но она не собиралась никому об этом говорить. Ей не с кем было поговорить. Она здесь одна и все еще не уверена в том, что ее сын жив.

Затем несколько дней назад появилась новая вёльва.

Однорукий Ульфарсон, теперь правитель, назначил ее, и это стало новостью. Всегда есть какие-то новости, не так ли? Но молодая вёльва приходилась ей родней, почти, и Фригга отнеслась к ней по-доброму, когда девушка приехала на остров, чтобы служить в женском поселке. Теперь это оказалось мудрым поступком, хотя она тогда поступила так не поэтому. Дорога женщины тяжела, всегда камениста и уныла. Надо помогать друг другу, если можешь и когда можешь. Так учила ее мать.

Теперь ей самой нужна помощь. Это и привело ее в ночь (ветреную, еще не холодную) и в эти шелестящие поля. Она боялась зверей, и духов, и живых людей, которые бродят по ночам и делают то, что обычно делают, когда выпьют и повстречают одинокую женщину. Она боялась этого момента и того, что обещало ей будущее в этом мире.

Фригга остановилась, глубоко вздохнула, оглянулась вокруг при лунном свете и увидела валун. Здесь забили камнями старую вёльву. Она знала, где находится. Еще один вздох, и вознесенная шепотом благодарность богам. Фригга бывала в женском поселке четыре раза за всю жизнь, но последний визит состоялся почти двадцать лет назад, и она приходила днем, каждый раз с приношением, когда носила ребенка и трое из ее детей выжили. Кто понимает такие вещи? Кто смеет сказать, что понимает? Фулла, богиня хлебов, определяет, что произойдет с женщиной, когда начинаются родовые схватки. Ее следует просить о заступничестве. Фригга подошла к камню. Прикоснулась к нему, прошептала подобающие слова.

Она не знала, можно ли назвать разумным то, что она сейчас делает, но у нее было не больше желания идти в услужение, чем раньше у ее сына, чтобы первая жена Тонконогого посылала ее в постель к любому гостю. Эта женщина, овдовев, стала его наследницей вместе с сыновьями.

Вторые жены не имели почти никаких прав, если не успели завоевать положение в доме. Фригга не успела. Собственно говоря, ее вот-вот должны были выгнать из дома, а зима уже близко. У нее не было собственности из-за второго убийства, совершенного Торкелом. И она уже не была так молода, чтобы убедить достойного человека взять ее в жены. Ее груди опали, волосы поседели, в ее лоне не осталось детей, которые могли бы появиться на свет.

Она медлила всю весну и лето, терпела то, что предвидела с того дня, как умер Хальдр, после тех ужасных похорон: его сожгли без коня, а это был дурной знак, его дух остался неуспокоенным. Она надеялась, что беда обойдет ее стороной; увидела, что этого не произойдет; и, наконец, решилась прийти сюда ночью. Почти той же дорогой — хотя она этого и не знала, — которой шел ее сын с конем покойного этой весной. Так легли руны.

Женщинам не разрешается брать в руки кости, конечно, под страхом проклятия.

Она увидела первые деревья и свет одновременно.

Анрид не спала. Она не спала с тех пор, как состоялась казнь. Картины, которые появлялись, когда она закрывала глаза. Это ее изматывало. Ее возвышение до вёльвы ничего не изменило; она даже не удивилась. Перед ее мысленным взором уже прошли все события, словно их разыгрывали на высоком помосте, начиная с того момента, как она явилась к правителю. Точнее, с того момента, как она придумала, как себя вести, после того как он ее позвал к себе.

Все получилось так, как она видела, в том числе и казнь, когда она обмотала вокруг своего тела змея, чтобы все видели.

Она этого о себе не знала: что гнев мог побудить ее погубить людей. Но вёльва заставила змея укусить ее раньше, чем узнала, что у змея пропал яд. Анрид пришла в поселок самой последней из девушек, она была всего лишь служанкой, и одна здесь. Ее смерть не тронула бы никого на свете. Ее заставили стоять смирно, закрыв глаза от тошнотворного страха, они подталкивали к ней змея палками, и он ее укусил. Они отослали ее обратно, сторожить, и с любопытством ждали, умрет ли она. Анрид во дворе стошнило, потом она вышла, хромая, за калитку, туда, где ей полагалось сторожить. Что ей еще оставалось делать?

И в эту ночь явился Берн. Она видела, как он привязал коня и прошел в поселок, а потом вёльва послала его на злую смерть. Здесь не было никакой неопределенности, никакой пробы на яд. Он бы въехал в город на рассвете, считая себя в безопасности, и его бы схватили и убили. Человек, который пришел к ясновидящей за помощью. Она завлекла его в свою морщинистую, высохшую плоть и предала его. Потом смеялась над ним. Грубые шутки других старух, подсматривавших сквозь щели в стене, они жаловались, что им ничего не досталось.

Анрид, полная отвращения, наверное, тогда что-то решила для себя. Позже, в ту же ночь, она поговорила с этим парнем и предупредила его. Берн Торкельсон был ее родственником, почти. Теперь она повторяла это себе снова и снова. В этом мире родственникам надо помогать, потому что больше нет никого, кому надо помочь и кто мог бы помочь тебе. Правило северных земель. Ты погибнешь, если будешь слишком одинок.

Но теперь она видела, как камни ударяют в плоть, всякий раз, как закрывала глаза.

Когда в ее дверь постучали, а она встала и открыла ее и ей сказали, что пришла женщина, она поняла, кто она такая, еще до того, как мать жены ее брата привели к ней в комнату. Люди могли принять это за доказательство ее колдовских способностей, но это всего лишь быстрый ум. Еще одна, иная тайна; женщинам всегда отказывали в нем.

Ожидая, Анрид позволила змею обвиться вокруг себя. Теперь она все время так делала. Змей позволил ей занять это положение. Было важно, чтобы другие видели, как она берет его в руки, чтобы они чувствовали свой страх перед таким поступком. Она по-прежнему оставалась новенькой, самой молодой, а теперь она — вёльва. Ей необходимо найти способ выжить. Вёльву можно убить. Она это знает.

Раздался стук, дверь открылась. Она жестом пригласила Фриггу войти, сама закрыла дверь, больше никого не впустила. Она уже заткнула все дырки, в которые вместе с остальными раньше подглядывала. Положила змея в корзинку, которую для него сплели.

Анрид повернулась к старшей женщине, несколько мгновений смотрела на нее, открыла рот, хотела заговорить и расплакалась. Слезы поразили ее тем, с каким отчаянием они лились. У нее тряслись руки.

— Ох, девочка, — сказала Фригга.

Анрид никак не могла прекратить плакать. Ее пришлось бы убить, чтобы заставить остановиться.

— Ты… — начала она. Подавилась словами, слезы душили ее. Задохнулась. Поднесла дрожащие кулаки ко рту. Судорожно втянула воздух. Сделала еще одну попытку: — Ты останешься со мной? Пожалуйста, останься!

— Ох, девочка. У тебя найдется для меня место?

Анрид могла лишь кивать, снова и снова, судорожными движениями головы. Пожилая женщина, почти родственница, самый близкий ей человек, подошла, и они обняли друг друга руками, которые так давно не знали утешения и не дарили его.

Но плакала только младшая. Позже, этой ночью, она уснула.

Глава 10

Мельник Броган, проснувшись, как обычно, до рассвета, мочился в реку перед началом трудового дня и размышлял о некоторых вещах, которые ему не нравились.

Список их получался длинным. Броган был унылым, одиноким человеком. Мельница нравилась ему тем, что позволяла жить на краю деревни, вдалеке от остальных (и давала более высокое положение, что полезно). Он убил человека, чтобы получить это место; но это была уже давняя история, и он больше не вспоминал о ней, она даже редко ему теперь снилась. Броган не очень любил людей. Они слишком много болтали, большинство из них.

Его слуга был немым, это удобно. Он очень обрадовался (ненадолго), когда узнал, что Орд, фермер, чьи поля лежат к востоку от деревни, ищет работу для своего младшего сына, который не разговаривает. Броган тут же устроил так, чтобы парня привели на мельницу. Он оказался достаточно взрослым, широкоплечим. Лежанка с соломой, еда, свободный день в неделю, чтобы парень мог помогать отцу. Молоко и сыр для Брогана — цена этой уступки.

И приличный работник, который не трещит без умолку, когда задает корм скотине или стоит по пояс в воде реки, ремонтируя колесо. Броган, который и сам явился на эту мельницу в качестве работника тридцать лет назад — и принял определенные меры несколько позже, чтобы остаться, — не мог понять, зачем люди портят приятную тишину ненужными словами.

На западе еще виднелись звезды. На востоке небо уже слегка посерело. Предрассветный ветер шуршал тростником в реке. Броган почесался и пошел открывать мельницу. Будет теплый день. Еще стоит лето, хотя уже заканчивается, и конец лета имеет свое значение.

Броган не любил новую ярмарку в конце лета, которую устраивали уже третий год. Дорога на запад от их деревушки к реке (притоком которой была речушка, где стояла мельница) стала слишком оживленной. Постоянное движение от побережья к Эсферту и потом обратно.

Люди на дороге сулили неприятности мельнику Брогану. Ничего хорошего от них ждать не приходилось. Чужаки воровали, заходили в поисках женщин или выпивки или просто искали ссоры и часто находили. Броган зарыл монеты в трех местах вокруг мельницы. Он бы уже потратил часть их, но ему никогда ничего не хотелось так сильно, чтобы тратить на это большие деньги. Женщина время от времени, но женщину можно купить за зерно, и многие бонды платили ему мукой и караваями хлеба. Платили больше, чем ему было нужно. Он оставил деньги в земле, но беспокоился о них. Бывало, очень давно, что он лежал без сна и гадал, не раскопают ли могилу старого мельника и не увидят ли проломленный череп. Теперь деньги заставляли его иногда просыпаться в темноте. Повсюду в мире люди знали, что мельники зарабатывают хорошие деньги.

У него было три собаки. Он их не любил из-за их лая, но они служили охраной. А Модиг, немой, был крупным парнем и умел обращаться с дубинкой. Сам Броган не был большим мужчиной, но он в свое время уцелел в нескольких драках.

Некоторое время назад он обдумывал, не завести ли жену. Детей, чтобы работали, когда он состарится. Эта мысль пришла, на некоторое время задержалась, потом ушла. Женщины все меняют, а мельник Броган не любил перемен. Именно поэтому ему не нравился король даже спустя столько лет. Элдред всегда что-то менял. Теперь ты должен был изготавливать для себя лук и стрелы или покупать их, и полагалось тренироваться каждую неделю, и каждую весну тебя проверял кто-нибудь из его войска. Им что, делать больше нечего? Бонды с луками: это глупая, опасная затея. Они прикончат друг друга раньше, чем это удастся любому эрлингу.

Внутри мельницы было темно, но за столько лет он мог найти дорогу с закрытыми глазами. Он открыл ставни окна над речкой и впустил немного света и воздуха. Спустился по лестнице, услышал, как прыснули в стороны мыши от его ног. Поднял затвор шлюза, ухватившись обеими руками и подталкивая спиной, открыл ворота водостока. Вода полилась внутрь. Вскоре сверху послышался знакомый шум вращающегося колеса и скрип жерновов. Он вернулся наверх, взял первый мешок, развязал его, всыпал зерно в воронку над вращающимися жерновами. Небо на востоке в открытом окне посветлело. Первые женщины и дети придут за своей мукой после восхода солнца, большинство прямо после утренней молитвы в маленькой церкви.

Броген продолжал размышлять о переменах, проверяя жернова, которые легко вращались. Теперь в деревне новый священник. Он умеет читать и писать, и ему полагается учить людей. Появились новые правила относительно военной службы, новые налоги. Деньги нужны на строительство крепостей. Да, предполагалось, что крепости должны их защищать, но Броган сомневался, что обнесенный стенами форт Дренгест на побережье, к юго-востоку от них, или другой, дальше от моря, в двух днях пути к востоку, защитит их деревушку или его мельницу, если начнутся неприятности. А чтение? Чтение! Какое, святой Джад, оно имеет к ним отношение? Возможно, это хорошо для неженок при дворе, где едят под музыку и трели накачавшихся элем певцов, портя этим хорошую еду. Но здесь? Уж, конечно, Модиг намного лучше починит забор или водяное колесо, если будет уметь писать свое имя! Броган повернул голову и метко сплюнул через окно в речку.

Новый священник зашел вскоре после приезда в деревню. Это справедливо: мельница принадлежала церкви и мельнику одновременно. Именно поэтому Броган и был мельником. Когда старый мельник неожиданно скончался (внезапный приступ лихорадки в середине лета оборвал его жизнь за одну ночь, и на рассвете его похоронил опечаленный слуга), естественным для священника выходом было заключить сделку с унылым молодым человеком после похоронного обряда. Помощник мельника по имени Броган, по-видимому, знал свое дело, а деревня не могла позволить мельнице простаивать, пока они придумают, кто должен занять эту должность. Фортуна явно улыбнулась молодому парню, но иногда Джад делает щедрый подарок, когда его и не ждешь.

Тридцать лет спустя этот новый священник (пятый, с которым работал Броган) бегло осмотрел мельницу, явно не заинтересовавшись увиденным, а затем, преисполнившись энтузиазма, спросил Брогана насчет установки вертикальных мельничных колес нового типа. О них говорилось в письме от знакомого священника из Фериереса, сказал он. Они более мощные, лучше используют воду реки.

Снова перемены. Фериерес. Броган, впустую потратив больше слов, чем ему бы хотелось, пустился в объяснения насчет течения их маленькой речушки, ограниченных потребностях их деревни и стоимости постройки и установки вертикального колеса.

Именно последнее, он был уверен, заставило священника мудро кивнуть, погладить слабый, безволосый подбородок и согласиться, что более простой путь часто оказывается лучшим, поскольку очень хорошо служит целям господа.

Они оставили горизонтальное колесо в покое. Броган приносил в церковь ее долю дохода от мельницы раз в две недели (в монетах или натурой). Он делал это без задержек; это позволяло ему избежать лишних визитов и разговоров.

Он все же оставлял себе немного большую долю. Если установить такой порядок с самого начала, то вряд ли люди станут задавать вопросы. Он это уже проделывал. Священник во время своего первого визита спросил у него записи, но Броган объяснил, что не умеет писать. Он отклонил предложение научить его читать. Оставим это молодым, сказал он тогда.

Людям всегда хочется что-то изменить, Броган не мог этого понять. Перемены и так наступят, зачем их торопить? Король даже разослал землепашцам новые распоряжения в конце прошлой зимы с лучниками из войска насчет того, как обрабатывать поля. Засевать их по очереди разными семенами. Что именно выращивать. Словно кто-нибудь при дворе что-то знает о земледелии. Броган никогда и близко не подходил ко двору короля (только два раза ездил в Эсферт, но хватило бы и одного раза), но имел о нем свое мнение. Нет необходимости пробовать навоз, чтобы понять, что вам не понравится его вкус.

Он высунулся в окно и посмотрел вверх по течению реки, направо. Модиг уже накормил кур и трудился на огороде. Вот чем хорошо иметь в работниках сына крестьянина: огород уже много лет не выглядел так хорошо. Брогану было безразлично, что он ест, но он любил репку и пастернак в бульоне или к рыбе и ароматные травки не меньше других людей, а Модиг умел их выращивать. Конечно, кисло подумал мельник, если бы он слушал советов придворных, какие семена и сколько навоза использовать, урожай был бы намного лучше, несомненно.

Он снова сплюнул в воду внизу, увидел первые бледные лучи солнца на востоке и пробормотал привычный вариант молитвы, сокращенной до двух фраз. В его представлении Джад не был таким богом, которому нужно много слов. Признаешь его существование, возносишь благодарность и продолжаешь заниматься своими делами. И нет нужды ходить для этого в церковь. Можно молиться в мельнице над водой, глядя на поля.

Глядя на поля, мельник Броган увидел — в остатках сумрака летней ночи — двадцать или больше человек ниже по течению реки. Они стояли на коленях у воды или по колени в ней, пили и наполняли фляги.

Он быстро втянул голову внутрь, потому что увидел у них оружие. Оружие означало — так как они вели себя тихо и находились далеко от дороги с севера на юг, — что это разбойники или даже эрлинги, а не просто мирные торговцы, направляющиеся на ярмарку в Эсферт. Броган сглотнул, у него внезапно вспотели ладони, по коже головы пробежали мурашки. Он подумал о своих монетах, закопанных во дворе и возле него. Подумал о смерти. Вооруженные люди за рекой. Много людей.

Недостаточно много в данном случае.

Броган внезапно услышал вой собаки с северной стороны. Сердце у него екнуло. Это был низкий, яростный, торжествующий вой; это выла не одна из его собак, хотя они тут же подняли дикий лай во дворе за забором. Он осторожно выглянул из окна. Люди в реке начали выбираться из воды, с плеском, спотыкаясь, выхватывали мечи. Кто-то громко отдавал одну за другой команды, и вот они выстроились плотными рядами и пустились бежать на юг.

Значит, это и есть эрлинги. Язык выдал их, и никакие разбойники не могли бы так точно построиться и так слаженно двигаться. Броган высунулся наружу, глядя мимо Модига, который теперь прекратил работу в огороде и застыл, тоже наблюдая. Снова раздался вой, этот звук он запомнит надолго. Не хотелось бы ему, чтобы эта тварь охотилась на него. Броган услышал топот копыт и крики, заглушающие лай его собственных псов, и в поле его зрения с севера влетел галопом отряд с обнаженными мечами и выставленными вперед копьями и бросился в речку.

Мельник Броган увидел в предрассветном сумраке знамя и понял, что это войско короля и что они увидели эрлингов и собираются настигнуть их как раз напротив его мельницы, на противоположном берегу. Сердце его колотилось так, словно он тоже бежал или скакал верхом. Несколько мгновений назад он ожидал, что его здесь убьют, переломают один за другим пальцы — или еще хуже, — пока он не скажет, где его деньги. Этот кошмар мучил его во сне.

Высунувшись из окна, он увидел, как эрлинги повернулись лицом к всадникам, быстро надвигающимся на них. Ему не нравился король Элдред, все его перемены, новые налоги, предназначенные для содержания войска и крепостей, но в тот момент, наблюдая, как эти всадники окружают эрлингов, эти чувства… отодвинулись.

Броган вышел из мельницы наружу и зашагал к реке. Модиг, с лопатой в руках, открыл калитку огорода, подошел и встал рядом с ним. Собаки все еще лаяли. Броган через плечо прикрикнул на них, и они замолчали.

Над мельничным потоком поднимался серый туман. Сквозь него, пока вставало бледное солнце, они смотрели, что происходит на лугу, на противоположном берегу. Колесо мельницы вращалось.

* * *

В какой-то момент ночной скачки на юг Алуну пришла в голову мысль, что он сейчас окружен воинами англсинов, которые традиционно всегда были его врагами, и скачет на перехват эрлингов, тоже его врагов. Один из лучников Ательберта отдал ему меч и пояс по приказу принца. Можно назвать это дружеским жестом. Приходится назвать.

В этом мире, думал он, сингаэлям трудно найти друзей. И если остановиться и подумать, то тем более трудно оправдать вражду между Арбертом, Кадиром и Льюэртом. Но люди к западу от Стены Редена совсем не думали об этом. Их бесконечные внутренние распри были… образом жизни. Три провинции совершали друг на друга набеги, досаждали друг другу, боролись за первенство, и так было всегда. Алун знал, что его отец предпочел бы украсть стадо коров у высокомерных арбертян и послушать, как его бард споет об этом потом, чем предпринять вылазку в Реден, за Стену или даже разгромить разбойников-эрлингов.

Хотя последнее, возможно, уже не соответствует действительности после убийства Дея. Он не был уверен, но считал, что его отец изменился за эти весну и лето. Алун сознавал перемены в себе самом, вызванные потерей и тем, что он видел в том озере возле Бринфелла. Он не знал, куда заведут его эти перемены, но не мог отрицать, что перемены есть.

Он не понимал точно, где сейчас находится, несясь галопом на юго-восток между рощами деревьев, но надеялся, что человек, который ему нужен, эрлинг, погубивший его брата, находится где-то впереди. Ивар Рагнарсон ушел от погони у Бринфелла, убежал к своим ладьям и уплыл, а теперь убил хорошего человека здесь. Он должен умереть. Это… важно, чтобы он был убит.

«Если остановиться и подумать». Сегодня некогда было останавливаться — король позволил сделать две короткие передышки только для того, чтобы попить из ручья, наполнить фляги, потом они снова поскакали дальше, — но у Алуна аб Оуина была масса времени подумать, летя как ветер под летними звездами, пока голубая луна плыла среди туч и садилась за лесом. Вокруг него неслись всадники, но их лица — и его лицо — невозможно было разглядеть. Покров темноты, его необходимость. И с ним к принцу вернулось воспоминание, неизбежное, кто именно сказал и когда: «Необходимо, как ночь».

Рианнон мер Брин, в зеленом наряде за столом своего отца, в ту ночь, когда погиб его брат, а душу брата похитили. Он осознал, что не позволял себе думать о ней, об этих словах, о собственной песне с тех пор, словно скрывался от слишком яркого огня. «Ты так сильно меня ненавидишь?»

Алун посмотрел в сторону леса. Другая тьма, расплывшаяся вдалеке, где-то между ними лежит река. Он подумал о фее, о том, как ее волосы меняют цвет, как она излучает свет. Подумал над тем, что такое мир, как он устроен, как он сам примирится с Джадом… и с верховным священнослужителем, который скачет на коне впереди него, рядом с королем Элдредом.

Алун не знал, чувствует ли он себя более старым или более молодым, потому что теперь не испытывал прежней уверенности, но понимал, что все изменилось и ничего нельзя исправить, как бывало прежде. «Для вас все происходит так быстро», — сказала тогда фея. Есть ли у них имена? Он не сообразил спросить перед тем, как ушел, спотыкаясь, из леса. Он боялся, когда вышел из-под деревьев, и гадал, не выйдет ли он под свет другой луны и не исчез ли его мир. Так бывало с теми, кто уходил с феями в сказках.

Вместо этого он неожиданно обнаружил, что его ждет англсинская принцесса.

«Я совсем близко от тебя». Словно она понимала его страх, то, что он чувствует. Их разделяла только тихая речка. По-прежнему его мир, не измененный и все-таки изменившийся во всем. То, что она оказалась там, — об этом тоже надо было подумать, попытаться понять. Он покачал головой. Одновременно можно справиться лишь с определенным количеством образов и воспоминаний, решил Алун, но потом приходится отводить взгляд.

А когда закончилась ночь, все опять изменилось.

После, вспоминая, Алун понял: ему не следовало удивляться тому, что они нашли эрлингов. Во-первых, воины хорошо знали эту местность, как они с братом знали долины и болота Кадира, каждую складку и впадинку их провинции, нанесенные на мысленную карту, вплоть до хижин пастухов и землепашцев, дочери которых готовы подняться с постели, кутаясь в шаль, и выйти в темноту, мягкие и теплые, на знакомый шепот ночью под окном.

Они ехали по маршруту, который должен был выбрать пеший отряд, и здесь его можно было перехватить. Эрлинги наверняка бегут туда, где стоят на якоре их ладьи, между Дренгестом и скалистым берегом дальше на западе, у которого сойти к воде невозможно. Можно было все это просчитать, если знать, где находишься и окружающую местность. Рощи и реки, холмы и деревушки. Элдред и его воины должны были знать все места, где эрлинги, убившие Бургреда Денфертского, не смогут пройти, и места, которые они постараются избежать. Они могли потерять эрлингов в тумане или в темноте, но они бы нашли их след.

А еще с ними был Кафал.

Пес был частью этой ночи, о чем ни Алун, ни Сейнион и, уж конечно, никто из англсинов не подумал. Но именно Кафал — охотничий пес, подарок Брина — завыл диким воем, внушающим ужас и отвращение, когда они приблизились к реке в сером предрассветном полумраке. Сердце Алуна сильно забилось. Кто-то в первых рядах поднял руку и закричал, указывая вперед. Он увидел, что это Ательберт.

Они намеревались помолиться здесь, спешиться на такое время, которого хватило бы на предрассветную молитву на берегу реки. Вместо этого они помчались через речку, к западу от деревенской мельницы, поднимая фонтаны брызг, обнажив оружие, подлетели к пешим эрлингам и окружили их на зеленом лугу, когда взошло солнце.

* * *

Здесь теперь стало слишком много людей, слишком много городов, слишком много крепостей. Гутрум Скалсон, который бежал вместе с отрядом, в котором осталось меньше двадцати человек (шестеро поскакали к кораблям с сообщением и чтобы привести на помощь еще сорок человек), увидел горящий на холме огонь, потом еще один на севере, немного позже, и понял, что им грозит еще большая опасность, чем он думал. Они бежали без остановки всю ночь.

Гутрум не мог утверждать, что удивился, когда их обнаружили. Они бы выбрали другой путь, если бы позволяли леса и поросшие деревьями склоны холмов. Но эрлинги не знали этой местности, и самое лучшее, что он мог сделать, — возвращаться на юго-запад той же дорогой, которой пришли, и надеяться, что встретят подкрепление раньше, чем их перехватят.

Этого не произошло. Он не ожидал этих костров на холмах в темноте, быстрой реакции англсинов. Полагал, что у эрлингов больше шансов, что он попадал в гораздо худшие переделки за все эти годы. Затем, на рассвете, раздался вой собаки, и появился отряд англсинов.

Он выстроил людей в круг на лугу, пока всадники англсинов с шумом переправлялись через реку. Нет смысла бежать, эти люди на конях. Он увидел знамена в бледном свете и понял, что король Элдред не просто послал своих воинов, он прибыл сам. Они попались.

Это уже случалось раньше. В Йормсвике есть средства, Ингавин свидетель. Их могут выкупить за хорошую цену и ценой обещаний. Вероятно, некоторым из них придется провести какое-то время в заложниках. Похоже, одним из них станет Гутрум. Он тихо выругался.

У него восемнадцать человек; их окружило около двух сотен всадников. Он не берсерк, он наемник, его наняли. Сейчас нет войны. Он выпустил из руки меч, поднял открытые ладони. Шагнул вперед, чтобы король англсинов понял, кто командует отрядом.

— Сколько человек взял с собой на юг Бургред?

Седобородый мужчина заговорил на языке англсинов, но обратился не к Гутруму. Однако тот понял его слова: их языки были довольно близкими.

— Шесть, не считая его самого, — ответил молодой человек, сидящий на гнедом коне рядом с говорившим.

— Убейте шестерых, — произнес бородатый мужчина, который, наверное, и был Элдредом, королем англсинов. — Но не этого. — Он указал на Гутрума.

Младший отдал команду. Взвились шесть стрел. Шесть людей Скалсона, которые положили свое оружие одновременно с ним, упали на траву.

Гутрум не боялся смерти. Ни один наемник не мог бы участвовать в стольких сражениях, сколько выдержал он, и жить в страхе. Но он не хотел умирать. Он любил эль и женщин, сражение и товарищей, опасности и лишения, а после них — покой. Атрибуты воина в этом срединном мире. Он сказал:

— Никто из них не убивал твоего графа. Никто из них так бы не поступил.

— В самом деле, — сказал король, сидящий на коне перед ним. — Значит, Бургред жив и сейчас едет домой?

Гутрум встретил его взгляд. Ни один эрлинг не имеет права пасовать перед этими людьми.

— Мы в Йормсвике не пользуемся стрелами. Ты это знаешь.

— А! Значит, его убила не стрела. Наши сведения неверны? Хорошо. Значит, ничто не убьет твоих парней.

Он считает себя очень умным, этот король. Гутрум слышал о нем. Проблема в том, что он действительно умен. Слишком умен. Стало невозможно совершать набеги на эту страну. Это предприятие было ошибкой с того самого момента, как они взяли деньги Ивара и подняли паруса.

Ивар. Гутрум оглянулся.

Какой-то человек — помоложе, помельче, на коне эрлингов — выехал вперед и встал рядом с королем. Он смотрел на Гутрума сверху.

— Рагнарсон был с вами?

Говорит на языке англсинов, но можно узнать сингаэля, как только он открыл рот. Откуда он мог узнать об Иваре? Гутрум на мгновение задумался и молчал, быстро соображая.

— Убей еще одного, Ательберт, — сказал король.

Они застрелили еще одного. На этот раз — Атли. Гутрум явился к стенам Йормсвика вместе с Атли Бьярксоном пятнадцать лет назад. Они пришли к крепости вместе из своих домов на севере, встретились по дороге, каждый победил в схватке в то же утро, и они поступили в один и тот же отряд. Незабываемый день. День, который расколол жизнь на «до» и «после». Гутрум теперь посмотрел вниз, на траву, в первом утреннем свете, вдалеке от Винмарка, и произнес слова прощания вслух, призывая к другу милость Ингавина в его чертогах для воинов. Затем снова повернулся к всадникам, которые их окружили.

— Тебе задали вопрос, — сказал король Элдред. Голос его звучал спокойно, но в нем безошибочно чувствовалась ярость. Все-таки речь, может, и не пойдет о заложниках и выкупе. А у Гутрума здесь люди, за которых он отвечает.

— Мы сложили оружие, — сказал он.

— И ты станешь утверждать, что Бургред этого не сделал, когда вы их нашли? Когда пронзили его стрелой?

— Откуда вам это известно?

— Ательберт. Еще одного.

— Подожди! — Гутрум поспешно поднял руку. Принц по имени Ательберт помедлил и сделал то же самое. Стрелы не были выпущены. Гутрум сглотнул, посмотрел на англсинов, в его сердце бушевала черная ярость. Он мог бы раздавить любого из них в бою, даже двоих; они с Атли могли бы справиться с полудюжиной.

— Как бы ты об этом ни узнал, — сказал он, — ты прав. Ивар Рагнарсон нанял нас, и он же убил графа. Вопреки моим приказам и желанию. Ты считаешь нас глупцами? — Он услышал в собственном голосе страсть и постарался подавить ее.

— Да, считаю, никогда бы не подумал, что вы так поступите. Наемники убивают взятого в плен знатного вельможу. Где же он? Этот Рагнарсон? — В его голосе звучало презрение. Гутрум его ясно слышал.

Он мог бы сказать, что презирает Ивара Рагнарсона не меньше, чем те, кто их окружил. Он не чувствовал себя обязанным хранить ему верность, отнюдь. Он сам чуть не убил этого человека за ту стрелу. И если бы последний выстрел англсина унес жизнь любого другого, но не Атли, он, вероятно, показал бы назад, на реку, где, очевидно, остался прятаться Ивар, когда они побежали. Сдать одну жизнь, чтобы спасти те, за кого он в ответе. Справедливый и правильный поступок.

Поток времени и событий — это большая река; мужчины и женщины в ней обычно всего лишь камешки, уносимые течением. Но иногда, в какие-то моменты, они — нечто большее. Иногда течение потока меняется, не только для нескольких людей, но для многих.

«Им не следовало убивать Атли, — подумал Гутрум Скалсон, стоя на лугу в окружении врагов. — Наше оружие лежало в траве. Мы сдались».

— Мы захватили шесть коней, — сказал он. — Я послал всадников назад, к кораблям.

Элдред долго смотрел на него сверху. Высокомерие его было подобно полыни, желчи, большей горечи он никогда не испытывал: это было все равно, как если бы на него так смотрела женщина. Это было почти невозможно вынести.

— Да, — в конце концов произнес король, — ты должен был так сделать. И попросить, чтобы тебе выслали навстречу подкрепление. Очень хорошо. Они будут следующими. Вы все совершили ужасную ошибку. Видит Джад, у меня нет необходимости или желания получить выкуп за кого-то из вас. Сейчас мне необходимо совсем другое. Ательберт.

— Мой господин! — заговорил другой человек, постарше. Еще один сингаэль. — Они сложили…

— Ни слова, Сейнион! — произнес король англсинов. Он оставил жизнь человеку, который устроил казнь кровавого орла его отцу. Все на севере знали эту историю. Сейчас он этого делать не собирался. Элдред отвернулся, равнодушно, пока натягивали тетиву луков.

Гутрум едва не достал его.

Не пристало позволить себе беспомощно погибнуть на утреннем поле, стать мишенью для женоподобных англсинов, которые не осмеливаются сразиться с тобой как положено. Нет, если ты эрлинг и воин. Он уже был у головы лошади короля и тянулся вверх, когда меч пронзил ему горло. Это сделал юный сингаэль, он оказался быстрее всех, увидел Гутрум меркнущим взором.

Однако он умирал стоя, в бою, как и пристало воину Боги любят своих воинов, их кровь, корабли с драконами, красные клинки. Вороны и орлы зовут их домой, в чертоги, где вечно обильно льется мед.

Солнце встало, но он вдруг перестал его видеть. Накатилась длинная белая волна. Он произнес имена Ингавина и Тюнира и ушел к ним.

* * *

С совершенно бесстрастным лицом, но с сильно бьющимся сердцем мельник Броган стоял у реки и смотрел, как король и его воины убивают эрлингов на лугу.

Пятнадцать или двадцать эрлингов. Ни одного заложника, никого не пощадили. В уничтожении разбойников не было кровожадности или страсти. С ними просто… разделались. Более двухсот лет англсины жили в страхе перед этими разбойниками с моря, приплывавшими на кораблях с драконами. Теперь этих эрлингов убили, как каких-то жалких бандитов.

Именно в тот момент он решил, что ему все же нравится король Элдред. И глядя на полет стрел, он также пересмотрел свои взгляды на стрельбу из лука. Рядом с ним стоял Модиг, широко раскрыв рот, и крепко сжимал лопату.

Отряд развернулся, чтобы скакать на юг. В этот момент один из всадников отделился от остальных и подъехал к мельнице и реке, где стояли двое мужчин. Брогана на мгновение охватил страх, но он заставил себя успокоиться. Это его защитники, его король.

— Ты живешь здесь? — резко спросил всадник, натягивая поводья коня на другом берегу. — Ты — мельник?

Броган прикоснулся рукой ко лбу и кивнул.

— Да, мой господин.

— Найди деревенских, кого сможешь. Пусть эти тела похоронят до заката. Ты лично отвечаешь за сбор оружия и доспехов. Храни их на мельнице. Здесь восемнадцать эрлингов Все были вооружены как обычно. Мы хорошо знаем, какое оружие должны получить, когда вернемся. Если кто-нибудь что-то украдет, будет казнен. Мы не станем терять время и задавать вопросы. Понял?

Броган снова кивнул и с трудом сглотнул.

— Постарайся, чтобы и другие поняли.

Всадник развернул коня и пустил его в галоп, догоняя отряд. Броган смотрел вслед грациозной фигуре в утреннем свете. На лугу, недалеко от них, лежало много мертвецов. Восемнадцать, сказал всадник. Теперь это его бремя. Он выругал себя за то, что вышел посмотреть. Сплюнул в воду. Будет очень трудно не дать бедным людям украсть ножи или кольца. Но, наверное, воины отряда не поставят ему в вину — да и не смогут заметить — отсутствие какого-нибудь ожерелья или перстня.

Ему пришла в голову мысль, что они с Модигом могли бы собрать большую часть оружия и спрятать его раньше, чем кто-то другой…

Нет, не получится. Очень скоро придут женщины за мукой. Они увидят, что произошло. Невозможно не заметить: Броган уже видел птиц, слетающихся к лежащим телам. Он поморщился. Это будет трудное дело. Его мнение насчет короля и его войска снова изменилось. От господ одни неприятности, когда они появляются и замечают тебя. Ему следовало остаться на мельнице. Он уже поворачивался к Модигу, чтобы сказать ему, что пора начинать работу, но тут слуга схватил и крепко стиснул его руку.

Модиг махнул рукой вдаль. Броган увидел, как слева от них из реки появился человек — бледная, маленькая фигурка, непохожая на эрлинга, как он скажет позже, — и бросился бежать на юг. Он далеко отстал от отряда короля, который почти пропал из виду. Несомненно, они уже отъехали слишком далеко, чтобы звать их вернуться и прикончить последнего эрлинга, который прятался отдельно от остальных. Им придется позволить ему уйти, подумал Броган. Да он и не уйдет далеко один.

Из груди Модига вырвалось сдавленное рычание. Он бросился в речку, поднимая брызги, перешел ее вброд, затем пустился бежать с лопатой в руке.

— Стой! — закричал Броган. — Не будь дураком!

Эрлинг бежал быстро, но быстро бежал и юный Модиг, преследующий его. Далеко впереди еще виднелись клубы пыли, поднятые людьми короля. Броган смотрел на двух бегущих людей, пока они не скрылись из виду.

Позже в то утро он созвал жителей деревни, чтобы они подобрали оружие и доспехи эрлингов, а также кольца и браслеты, пояса и сапоги, броши и ожерелья. Дети бегали вокруг, отгоняя птиц. Броган ясно дал понять, для чего ему пришлось говорить больше, чем когда-либо на памяти любого из соседей, что люди короля скоро вернутся и что смерть обещана тому, кто что-нибудь возьмет себе.

Шок от присутствия восемнадцати убитых разбойников привел к тому, что никто даже не попытался утаить и присвоить хотя бы одну вещь, насколько мог судить Броган. Они переправили снаряжение через реку к мельнице и свалили их в меньшем чулане. Броган запер дверь и повесил ключ к себе на пояс.

Себе он взял всего два кольца и золотой браслет в виде дракона, пожирающего собственный хвост. Прибавил к ним еще три украшения позже, когда большая часть людей отправилась за хворостом, а двое остались с ним в качестве сторожей и дремали под ивой у реки. День стоял теплый. За рекой мальчишки кидали камни в птиц и диких собак, отгоняя их от восемнадцати покойников.

Именно двое мальчишек нашли тело Модига, сына Орда, после полудня, немного южнее. У него были отрублены нос и уши, а также отрезан язык. Последнее, подумал мельник Броган, было нехорошим и злобным поступком. Он злился. Он только что нашел идеального работника наконец-то, а юный глупец взял и позволил себя убить.

Жизнь — это засада, с горечью думал Броган, много засад, одна за другой. Снова и снова, пока не умрешь.

Позднее в тот день крестьяне начали возвращаться с охапками и тележками дров, пришел священник. Женщины тоже пришли, все пришли, кроме малых детей. Это было большое событие, нечто невообразимое, о чем никогда не забудут. Сам король был здесь, спас их от разбойников-эрлингов, всех убил, прямо возле мельницы и реки. Возле их мельницы. Об этом будут рассказывать легенды холодными ночами долгие годы. Еще нерожденные младенцы будут слушать эту историю, их отведут к тому месту, где это произошло.

Новый священник прочел проповедь под открытым небом, призывая могущество Джада и его милость, затем они подожгли погребальный костер, сложенный из дров, запасенных для очагов на зиму, и сожгли эрлингов на том поле, где они погибли.

Потом выкопали могилу и похоронили Модига у реки, и помолились, чтобы он нашел себе дом у бога, в свете.

* * *

В предрассветном тумане, немного дальше к западу, Берн Торкельсон соскочил с коня, чтобы облегчиться в овражке. Его первая остановка с тех пор, как он расстался с отцом у Эсферта.

Он провел остаток ночи в быстрой скачке, пытаясь заставить себя не думать об этой невероятной встрече. Что делают боги со своими смертными детьми? Ты переправился на коне через черные, ледяные воды и выжил, сражался и попал в Йормсвик, отправился в набег в землю англсинов… и тебя спас собственный отец. Дважды.

Твой проклятый отец, из-за которого все это случилось. Он виноват во всем, что произошло. И он просто является туда, где ты находишься — на другом берегу моря, — вырубает тебя в переулке и каким-то образом выносит за стены, а потом возвращается, чтобы предостеречь и приказать отправляться в путь. Все это… невероятно сложно. Берн не мог бы сказать, что в ту ночь многое в мире ему понятно.

Он только что снова завязал ремешки на штанах, когда какие-то мужчина и женщина, лежавшие в ложбинке в нескольких шагах от Берна, сели и уставились на него.

Это, по крайней мере, было вполне ясно.

Они встали. Было еще очень темно, вокруг стоял туман, поднимающийся с полей. Их одежда и волосы в беспорядке; совершенно очевидно, чем они занимались. Тем же, чем занимаются молодые мужчины и женщины на лугах по всему миру в летнюю ночь. Берн занимался этим на острове в лучшие времена.

Он обнажил меч.

— Ложитесь обратно, — тихо произнес он. На собственном языке, но они его поняли. — И никто не пострадает.

— Ты — эрлинг! — произнес молодой человек, слишком громко. — Что ты здесь делаешь с мечом?

— Это мое дело. Занимайся своим. Ложись снова.

— Пошел ты, — ответил мужчина, он был широкоплечим и длинноногим. — Мой отец — здешний магистрат. Чужие обязаны заявлять о себе, когда проезжают мимо.

— Ты дурак? — спросил Берн, довольно спокойно, как он считал.

Позднее Берн решил, что именно из-за присутствия девушки англсин сделал то, что он сделал. Он потянулся вниз, схватил толстый посох, который принес с собой для защиты от животных, и шагнул вперед, целясь в голову Берна.

Женщина вскрикнула. Берн упал на колено, услышал, как просвистел посох. Вскочил и нанес короткий Удар наотмашь мечом по правой руке парня, у локтя. Почувствовал, как клинок сильно ударился о тело, но не вонзился в него.

Он ударил мечом плашмя.

Не мог бы объяснить почему. Воспоминание о летних полях и девушке? Глупость этого парня не заслуживала снисхождения или награды. Англсина следовало лишить руки, жизни. Неужели этот дурак не знает, как устроен мир? Ты встречаешь всадника с мечом, делаешь, что он тебе приказывает, и горячо молишься, чтобы остаться в живых и иметь возможность рассказывать об этом.

Посох упал на траву. Англсин схватился здоровой рукой за локоть. Берн не видел его глаз в темноте.

— Не убивай нас! — воскликнула девушка, то были ее первые слова.

Берн посмотрел на нее.

— Я и не собирался, — ответил он. Она была высокой, со светлыми волосами. Трудно было разглядеть больше. — Я вам обоим приказал лечь. Ложитесь быстро. Только если ты еще раз пустишь этого идиота к себе между ног, то ты не менее глупа, чем он.

Девушка открыл рот. Она смотрела на него дольше, чем он ожидал, потом протянула руку и потянула парня, чтобы тот опять лег рядом с ней в ложбинку, где им было так тепло вдвоем несколько минут назад, молодым, в летнюю ночь.

— Поблагодарите утром своего бога, — сказал Берн, глядя на них сверху. Он и сам не знал, почему так сказал.

Он вернулся к Гиллиру и уехал.

В ложбинке у него за спиной Дрюс, сын Финана, который действительно был королевским магистратом окрестных земель, начал яростно ругаться, но тихо, на всякий случай.

Гвен, дочь пекаря, прижала ладонь к его рту.

— Тихо. Тебе больно? — прошептала она.

— Конечно, больно, — огрызнулся парень. — Он сломал мне руку.

Она была умной, понимала, что его гордость тоже пострадала, после того как его так легко усмирили у нее на глазах.

— У него был меч, — сказала она. — Ты ничего не мог поделать. Я думаю, что ты очень храбрый.

В действительности она думала, что он неосторожный идиот. Она понимала, что они должны были тут погибнуть. Рука Дрюса должна была быть отрублена мечом, а не сломана. Этот эрлинг мог сделать с ней все, что угодно, после — все, что ему захотелось бы, а потом бросить их мертвыми в высокой траве, и никто бы никогда не узнал, что произошло. Она больше ничего не сказала, лежала рядом с Дрюсом, глядя вверх на последние звезды, пока черное небо не посерело, чувствовала, как дует легкий ветерок.

В конце концов они вернулись обратно к деревне, расстались, как обычно, разошлись по своим домам. Гвен проскользнула в дом так же, как вышла, через дверь, выходящую в загон для животных. Знакомые запахи, звуки, все изменилось навсегда. Она должна была умереть в поле. Теперь каждый вдох, до конца дней…

Она легла в постель рядом с сестрой, та шевельнулась, но не проснулась. Гвен не спала. Утро уже слишком близко. Она лежала и думала, заново переживая то, что только что произошло. Сердце ее стучало, хотя сейчас она лежала дома в постели. Она начала тихо плакать.

Три месяца спустя, осенью, пекарь бил ее до тех пор, пока она не назвала отца своего ребенка, которого носила, сына магистрата. Тут ее отец очень обрадовался (это была очень выгодная партия) и понес свой гнев через всю деревню к дверям магистрата.

Пекарь был крупным мужчиной и играл в деревне не последнюю роль. Гвен с Дрюсом поженились в конце осени. У них родилось еще двое детей, пока его не убил какой-то человек, отказавшийся платить налоги или отдавать землю. Гвен еще два раза выходила замуж и пережила обоих мужей. Пятеро детей выросли, благополучно пережив детство, в том числе и дочь, зачатая на лугу в ту летнюю ночь. Всю жизнь Гвен видела во сне то мгновение в темноте, когда на них наткнулся эрлинг, порождение ночного кошмара, а потом ушел, оставив им жизнь, словно подарок, который можно использовать или выбросить.

Нам нравится думать, что мы способны распознать те мгновения, которые будем помнить все оставшиеся дни и ночи, но на самом деле это не так. Будущее — это неясные очертания, и мужчины и женщины это знают. Менее четко понимают они то, что это справедливо и в отношении прошлого. То, что остается или возвращается непрошеным, — это не всегда то, чего мы ждем или желаем сохранить.

Прошла почти вся долгая жизнь Гвен, и все три ее мужа уже лежали в земле, прежде чем она поняла — призналась самой себе, — что больше всего остального потом или до того ей хотелось бы уехать из дома и от всех людей, знакомых ей в этом мире, с тем эрлингом на его сером коне в ту ночь, много лет назад.

Умная девушка стала мудрой женщиной с течением лет; перед смертью она простила себя за это желание.

По дороге на юг Берн все острее ощущал голод — он не ел со вчерашнего вечера, — но он также чувствовал холодный постоянный страх и не позволил Гиллиру сбавить темп, когда солнце встало и поднялось в летнее небо. Он чувствовал себя до ужаса открытым здесь, на этих плоских равнинах, уходящих к морю, и знал, что войско выступило и ищет эрлингов, горя желанием отомстить.

Англсины поклоняются богу Солнца: это имеет какое-то значение? Поможет ли это им, когда так ярко светит Солнце? Он никогда прежде не задумывался над такими вещами, и ему не слишком нравилось думать об этом сейчас, но он никогда еще не бывал у джадитов. Остров Рабади казался очень далеким; их ферма на краю деревни, даже солома в сарае за домом Арни Кьельсона Он все время оглядывался вокруг себя на скаку, охватывая взглядом все большее пространство слева.

Сигнальные костры горели дальше к востоку, и путь Элдреда пролегал по дальнему берегу реки. Ничто не указывало на то, что король не разделил своих всадников ночью и не послал часть из них в эту сторону. Берна, который чувствовал себя более одиноким, чем когда-либо после той ночи, когда покинул остров на коне Хальдра, мучило болезненное предчувствие, будто люди короля очень хорошо знают, где могут находиться ладьи наемников из Йормсвика.

Гиллир устал, но тут ничего не поделаешь. Берн наклонился вперед, похлопал коня по шее, заговорил с ним по-дружески. Им придется продолжать путь. Во-первых, возможно, кроме него, некому предупредить остальных. Они должны спустить на воду пять кораблей раньше, чем на них налетят две сотни людей. Видит бог, мужчины Йормсвика умеют драться. Если подойдет войско короля, может быть, завяжется рукопашный бой. Они могут легко победить. Но если многие погибнут или если ладьи будут повреждены, в такой победе нет смысла. Со славой или нет, они погибнут на этой земле англсинов, когда Эсферт и эти проклятые бурги, построенные Элдредом, вышлют против них новые силы. Берн понял, что не вполне готов уйти в чертоги Ингавина.

Он снова посмотрел на восток, где уже не светило слишком яркое солнце. Полдень миновал, туман давно растаял. При ярком свете костров уже не было видно. Чудесный день. Из леса на западе доносилось птичье пение, над головой рисовал круги ястреб.

Берн понятия не имел о том, что происходит в других местах. И ему оставалось лишь спешить к морю. Его отец тоже когда-то так сделал. Он сделал больше, собственно говоря; он совершил путешествие в одиночку, за Стену, через все земли англсинов, когда бежал из Сингаэля после гибели Вольгана. Гораздо более опасное путешествие, пешком, уходя от погони, вместе с заложником. Давно. А теперь Торкел вернулся сюда. Он даже снова побывал у сингаэлей, его взяли в плен во второй раз. Берну хотелось думать о нем с презрением, но он не мог.

«Я вынес тебя из города, окруженного стенами. Подумай об этом».

Этот тихий, уверенный голос. И удар по голове, когда он заговорил слишком дерзко, словно Берн все еще был мальчишкой на Рабади. Но его отец знал об Иваре, догадался, что сказал Рагнарсон. Откуда он всегда все знает? Он послал проклятие в адрес Торкела, как делал много раз после изгнания отца, но на этот раз без страсти и огня. Берн слишком устал, ему слишком много надо было обдумать. Он был голоден и испуган. Он снова взглянул налево, оглянулся назад. Ничего, горячее марево над зреющими посевами в полях. Гиллира скоро надо будет напоить. Ему и самому необходимо попить. Но еще не время, решил он. То место, где они сейчас находятся, слишком открытое.

Он плохо узнавал эту местность, не мог определить, сколько ему еще скакать, хотя они проезжали здесь по пути на север, в Эсферт, он и Экка, по дороге на другом берегу реки. На той дороге было много народу, направлявшегося на королевскую ярмарку, о которой эрлинги не знали. Кто-то сказал им, что ярмарку проводят уже третий год. Они не скрывались по пути на север, притворялись торговцами из Эрлонда. Везли на конях мешки якобы с товарами на продажу. Экка начал сердиться после того, что они услышали. Если летнюю ярмарку проводят уже третий год, то все байки о безлюдном Эсферте пусты, как выпитая бутылка эля. Ивар Рагнарсон, сказал он Берну, либо глупец, либо змей, и он подозревал последнее.

Во время того путешествия Берн был недостаточно внимательным и теперь страдал от этого; все эти бесконечные мелкие ложбины и холмы, вверх и вниз, вверх и вниз, выглядели совершенно одинаково. Поля за рекой казались невообразимо большими для человека, который вырос на каменистой почве острова Рабади.

Берн опять оглянулся назад в седле. Его мучил постоянный страх увидеть за собой погоню. Крестьянские хозяйства начинались прямо за рекой, любой на ближних полях мог его заметить — одинокого всадника, едущего между рекой и лесом. Само по себе это не вызвало бы тревоги, если они не окажутся достаточно близко, чтобы его разглядеть.

Лес справа от него выглядел темным, ни одна колея или тропинка не вела в него. В него не проникал солнечный свет. Такие леса есть в Винмарке. Нетронутые, нехоженые, тянущиеся бесконечно; в них живут боги и звери. Этот лес должен быть непроходимым, как Берн догадывался, диким и опасным, нехоженая чаща из дубов и ясеней, ольхи и терна, тянущаяся на запад к землям сингаэлей. Экка говорил об этом по дороге. «Лучшая стена, чем Стена» — гласила поговорка. Эти леса выходили прямо к утесам над проливом. Они видели эти скалы с корабля.

Англсинам все это должно быть известно гораздо лучше, чем ему самому. Они должны знать, что корабли эрлингов могут стоять восточнее этих отвесных берегов, в одной из мелких бухточек.

Так и было. У них нашлось не так много вариантов, и они не колебались с выбором бухты. Слишком много ошибок сделано в этом набеге в конце лета. Они бросили якорь, спешно посовещались, послали Берна и Экку на север, посмотреть на Эсферт. Экка проделывал это много раз, знал, как себя вести, а Берн обладал юношеским, внушающим доверие спокойствием. Бранд Леофсон также согласился позволить Гутруму и Атли повести маленькую группу на разведку на восток, чтобы посмотреть, что там можно найти и захватить, пока они ждут доклада из Эсферта, и Ивар отправился вместе с ними.

Экка — его, по-видимому, на самом деле звали Стефом — погиб, и Берн в этом срединном мире, который сотворили Ингавин и Тюнир между богами и мертвыми, никак не сможет рассказать никому из своих спутников на кораблях, если только доберется до них, как это произошло. Ивар Рагнарсон убил бы Берна, предупредил Торкел, если бы узнал, кто его отец. Внезапно и слишком поздно Берн понял. «Обдумай остальное, когда будешь возвращаться», — сказано Берну. И еще: «Он хочет вернуться на запад». Вернуться на запад. Значит, Ивар недавно был там. На земле сингаэлей.

И Торкел был вместе с ним. Вот откуда отец знал, что произошло. И насчет отравленных стрел. Там что-то случилось… Торкела снова взяли в плен. Или…

Никогда не хватает времени все обдумать. Так уж устроен мир. Может быть, оно есть у женщин, которые ткут и прядут, у священников-джадитов в их уединенных святилищах, которые бодрствуют по ночам и молятся за Солнце. Но не у раба на острове Рабади и не у наемника из Йормсвика. Поднимаясь на следующий невысокий, поросший травой склон холма, почти точно такой же, как предыдущий, Берн услышал впереди шум битвы на другом берегу реки.

Всадники, посланные Гутрумом Скалсоном, добрались до кораблей рано утром. Подкрепление, о котором просил Гутрум, отправил без колебаний ярл Бранд, командующий этим набегом. Своих не бросают в беде. Это был один из принципов жизни Йормсвика.

Всадники говорили горячо, перебивая друг друга, более возбужденные, чем положено бывалым воинам. Они рассказали о стычке между Гутрумом и Иваром Рагнарсоном из-за убийства англсинского графа. Бранд пожал плечами, выслушав их. Такие вещи случаются. Он бы встал на сторону Гутрума — графы стоят дорого, если не впали в немилость, — но иногда, вынужден был признать он, просто необходимо кого-то убить, особенно если уже давно никого не убивал. Это определялось образом их жизни, кораблями с драконами, орлами Ингавина. И он точно знал, что Гутрум Скалсон сам прикончил немало пленных за долгие годы. Они с этим разберутся, когда все вернутся назад.

Сорока наемников должно с лихвой хватить, чтобы встретить и защитить небольшой отряд Гутрума и Атли от любого ответного нападения англсинов, чтобы эрлинги прорвались к ладьям, если кого-нибудь встретят. Бранд приказал отвести три ладьи от берега на всякий случай и оставить три на якоре на мелководье с небольшой командой, чтобы вернувшиеся люди поднялись на борт и сели на весла.

Он проявил осторожность, но не встревожился. Отряды на берегу встречали людей, случались стычки, иногда кто-то погибал. Это же набег, не так ли? Чего можно ожидать? Йормсвик занимался этим во всем известном мире уже давно. Эрлинги приплывали в длинных ладьях к этим берегам уже более ста лет. Да, в последнее время грабить земли англсинов стало труднее, но такое временами тоже случалось. Всегда находились другие места. Прошлой весной три корабля отправились через пролив и вниз по морю к Аль-Рассану, совершили набег и удрали раньше, чем туда сумели добраться воины халифа со своими кривыми саблями и луками. Вот бы принять участие в таком сражении, подумал Бранд, слушая этот рассказ. Ему хотелось отправиться туда, увидеть все самому. Говорят, что там огромные богатства, у этих рожденных в пустыне звездопоклонников. Ему хотелось увидеть их женщин, скрывающихся под покрывалами.

Эта жизнь, которую он знает, — это набеги. Северные земли никому не дают убежища. Винмарк — жестокая страна, она рождает жестоких мужчин. А как иначе может мужественный человек добыть состояние, занять свое место у мирного зимнего очага и в песнях скальдов, а потом в пиршественных залах богов? Ведь не каждый умеет ловить рыбу, или пахать землю, или Делать эль или бочки для эля. Да и не каждый человек хочет этого.

Ты надеешься, что если убьешь человека в бою, то получишь за это что-нибудь, а если кто-то из твоих людей погибнет, ты получишь даже больше в качестве компенсации. Потом приносишь жертву Ингавину и Тюниру и гребешь обратно в море, если приходится или тебя оттесняют в глубь суши, в зависимости от того, где ты находился и с чем столкнулся. Бранд потерял счет тому, сколько раз ему приходилось принимать подобные решения.

У них тут пять ладей с людьми, на них есть место для коней. Пять ладей — это большая флотилия. Этот инцидент может даже оказаться полезным раньше, чем все закончится, подумал Бранд. Сорок бойцов Йормс-вика могут одолеть любой поспешно собранный в погоню за Гутрумом отряд англсинов; взять командиров в заложники — сперва ради собственной безопасности, потом получить за них золото. Безопасность и награда. Старейшая тактика из всех. Некоторые вещи никогда не меняются, думал он. Свой собственный корабль он оставил у берега.

Он ошибался во многом, но никак не мог об этом знать. Из бухты, где были спрятаны корабли, они не видели сигнальных костров. Многое изменилось на этих землях за двадцать пять лет, с тех пор как Элдред, сын Гадемара, вышел из Беортферта и вернул себе трон отца.

Отряд, высаженный с кораблей, который повели двое уже выбившихся из сил людей Гутрума, действительно встретил группу людей. Но не своих возвращающихся спутников. К тому времени Гутрум и его люди лежали мертвые рядом с погребальным костром, на котором их сожгут, на речном берегу напротив деревенской мельницы.

Отряд Бранда встретился не с поспешно собранными преследователями из Дренгеста на побережье. Вместо этого сорок эрлингов с кораблей, по большей части пеших, встретили конницу войска короля Элдреда, почти две сотни воинов, на поле к востоку от реки Торн сразу же после полудня.

С той секунды, как Сейнион Льюэртский снова услышал это имя — Ивар Рагнарсон, — произнесенное ярлом из Йормсвика перед тем, как тот был убит возле самого стремени короля, он чувствовал, как в нем растет ужасное подозрение.

Он не был склонен пугаться мыслей или истин, в том, что касается веры, или духовности, или земного мира, где люди живут и умирают. Но это растущее понимание, по мере того как солнце поднималось и день шел к концу, вызывало у него почти физическую боль, сжимала сердце.

Последний из Вольганов нанял этот отряд. Нанял их, казалось, для набега на окрестности Эсферта в самом конце сезона. Но это не имело никакого смысла. Элдред слишком хорошо организовал защиту этих земель, особенно перед началом ярмарки. Но что, если он не собирался оставаться здесь? Если лгал наемникам о своих целях? Что, если он убил выгодного заложника, чтобы не позволить им запросить богатый выкуп и весело вернуться домой?

Именно этот человек, Ивар, и его брат — ныне покойный — напали на Бринфелл весной. И именно Брин ап Хиул убил тогда брата и их деда много лет назад и захватил и спрятал его прославленный меч.

У Ивара Рагнарсона были веские причины стремиться повести наемников на берега Сингаэля, к тому самому поместью.

Конунги Йормсвика посчитали бы это пустой тратой времени, слишком далеко добираться в это время года. Их надо было обмануть, уговорить. Этот человек, вспомнил Сейнион, устроил казнь кровавого орла девушке и старику во время своего бегства прошлой весной. Говорят, он калека телом и душой, ибо одно не бывает без другого никогда.

Сейнион прочел предрассветную молитву в южной части луга, где они убили эрлингов, и сделал это быстро, так как нужно было спешить. Он вместе со всеми вскочил на коня и снова поскакал рядом с королем, а Солнце господа поднималось у них за спиной. Элдред молчал, пока они ехали. Только бросал быстрые приказы всадникам, которые потом отделялись от отряда и скакали на юг. Трудно было узнать в этом мрачном, грозном человеке того, кто минувшей ночью рассуждал о переводах рукописей и древних учениях в залитом светом факелов зале.

Сейнион держался подальше от Алуна аб Оуина. Он даже не хотел обменяться взглядами с принцем из страха, что может выдать свои мысли. Если сын Оуина узнает, о чем думает священник, он может впасть в панику и потерять самообладание.

По правде сказать, это почти соответствовало описанию того, что чувствовал сам Сейнион, по мере того как утро разгоралось и крестьянские поля катились под копыта коней. Солнце уже стояло над головой. Если ладьи из Йормсвика не найдут, если они уже уплыли с Рагнарсоном на борту на запад… Ему и всем остальным оставалось только молиться. Сейнион Льюэртский, верховный священнослужитель Сингаэля, верил в своего бога Света и в силу святой молитвы во всем, кроме самого важного вопроса: жизни и смерти тех, кого он любил. На кладбище святилища у моря, куда доносится шум прибоя, под светло-серым камнем с вырезанным простым солнечным диском покоится одна женщина, и ее смерть отобрала у него эту веру. Рана, разрыв ткани мира. Он тогда почти сошел с ума, когда она умерла, и совершил поступки, которые до сих пор не давали ему иногда спать по ночам. Об этом он никогда не писал в своих письмах в Родиас, к патриарху.

Он также думал при ярком свете солнца о другой женщине, любимой, и о ее муже, также любимом, и об их дочери, вступающей в пору расцвета. Все они могут находиться сейчас в Бринфелле, а могут и не быть там, и он никак не может это узнать и не может им помочь.

Если они не доберутся до ладей вовремя.

— Мы не можем двигаться быстрее? — спросил он у короля англсинов.

— Нет необходимости. Он сказал, что послал за подкреплением, помнишь? Они придут сюда, — ответил Элдред, мельком взглянув на него. — Я в этом уверен. Мы скоро остановимся передохнуть и поесть. Река впереди. Я хочу, чтобы воины были свежими перед сражением.

— Часть из них придет, — возразил Сейнион. — Но мы должны добраться до их ладей раньше, чем они спустят их на воду.

— Они уже это сделали. Йормсвик знает, как поступать в таких случаях. Мы постараемся перекрыть им дорогу домой флотом из Дренгеста. У меня есть шесть кораблей. Я послал к ним гонцов, они будут спущены на воду до заката. Рыбацкие лодки тоже выйдут в море, чтобы высматривать эрлингов. Если мы найдем этот отряд подкрепления, им не хватит людей на море. У них есть кони, а это значит, что у них широкие, медленные суда, а не боевые драккары. Я собираюсь захватить их все, Сейнион.

— Если они поплывут домой, мой господин, — тихо произнес Сейнион.

Элдред бросил на него взгляд, острый, как клинок.

— Что есть такого, чего я не знаю? — спросил король. Священник только собирался ему ответить, но тут затрубили рога. Затем крупный серый пес, пес Алуна, предупредил их своим воем, и впереди Сейнион увидел эрлингов, а за ними реку.

Один из дозорных галопом скакал обратно; он резко натянул поводья перед ними.

— Сорок или пятьдесят, мой господин! Большинство — пешие.

— Значит, они наши. Снимите сначала конных, — приказал король. — Чтобы никаких гонцов. Ательберт!

— Иду, мой господин! — крикнул его сын через плечо, уже на ходу, созывая по дороге лучников.

Сейнион смотрел, как скачет принц, готовит свой лук, свободно держась в седле, как его лучники быстро и легко реагируют на его команды: это были тренированные им лично воины. Он очень отличается от своего брата. Сыновья Элдреда, подумал он, разделили между собой черты его характера. Это бывает; он уже видел такое раньше. И еще он подумал, когда начался бой, о том, как люди Элдреда сражались сегодня: сидя верхом, они пользовались луками и пиками, это было ново и необычайно сложно. Еще сложнее отразить их атаки, если они овладели этим мастерством. Очень похоже, что Ательберт и его лучники им владели.

У его собственного народа, думал Сейнион, еще больше причин попытаться — хотя бы попытаться — объединиться сейчас, а затем найти способ присоединиться к миру, лежащему за пределами их укромных долин. Можно гордиться тем, что ты — последний свет Солнца бога, там, где оно заходит на далеком западе, но в этом есть своя опасность.

Эрлинги были храбрыми людьми. Никто на земле не мог бы отрицать это. Никто не бросил меч или топор, даже когда таны Ательберта приказали им сдаться. Сейнион увидел, как два всадника эрлингов стремительно поскакали обратно на запад, к реке: не трусы, гонцы. Ательберт и пятеро его лучников погнались за ними. Стрелы взлетели — и прошли мимо цели. Разбойники Йормсвика с плеском прыгнули в реку, которая здесь была глубже и шире, чем у Эсферта. Они начали переправляться на другой берег. Ательберт подлетел к берегу Торна. Сейнион наблюдал, как принц тщательно прицелился и выстрелил. Дважды.

Он находился слишком далеко, чтобы увидеть, что произошло внизу, в воде, но через минуту Ательберт и его всадники повернули назад. Затем принц спокойно подъехал к воинам, окружившим отряд эрлингов. Сейнион понял, что здесь только что погибли люди, как и сегодня утром, и ночью. Что из этого следует? Какие слова и размышления? Такова судьба мужчин и женщин — умирать, часто раньше, чем им было положено умереть. Чем им было положено умереть. Слишком много самонадеянности в этой мысли. Все уходят к Джаду, но оставшиеся в живых носят в себе воспоминания.

Он двинулся вперед вслед за королем.

— Осторожно, мой повелитель, — воскликнул рыжеволосый тан. — Они не сдались.

— Застрелите десять человек, — резко произнес Элдред.

— Мой господин! — запротестовал Сейнион. Десять человек были убиты на месте, не успел он еще выговорить эти слова. Лучники Ательберта стреляли очень хорошо. Глядя на них, можно было узнать нечто важное о принце, каким бы легкомысленным он ни казался, когда играл на лугу.

— Ты сказал, что хочешь добраться до ладей, — коротко бросил король, глядя на гибель эрлингов, а не на него. — Если они смогли послать сорок человек на выручку, то у них кораблей пять или шесть. Может быть, даже семь, в зависимости от количества коней. Мне понадобится весь мой отряд. И хорошие люди погибнут в этом сражении, если мы доберемся до них вовремя. Не проси меня задержаться здесь или проявить милосердие. Не сегодня, священник.

«Священник». Не более того. Король, славящийся своей учтивостью, настойчиво добивающийся присутствия Сейниона у себя при дворе. Но сейчас Элдреда охватила ярость, видел Сейнион, и королю было очень трудно ее сдерживать. Собственно говоря, он не мог ее сдержать; она переливалась через край. Бургред Денфертский был другом короля. И кроме того, это был крупный набег накануне ярмарки в Эсферте, он грозил подорвать саму идею ярмарки. Какие купцы приплывут к этим берегам из-за границы или даже с севера или с востока, если у них будут основания опасаться нападения из Винмарка?

— Слушайте меня. Я — Элдред, король Англсина, — произнес король, выдвигая своего гнедого коня вперед. Два его воина встали между ним и эрлингами. Оттуда могли метнуть топоры. — Тот из вас, кто здесь командует, прикажи своим людям сложить оружие.

Элдред ждал. Сейнион видел, что Ательберт смотрит на отца, по-прежнему с луком в руках. Никто в кругу эрлингов не пошевелился, не заговорил. Мечи и топоры были выставлены вперед. Их осталось примерно тридцать человек. Если они бросятся в атаку, то погибнут; и вместе с ними некоторые из англсинов. «Король стоит слишком близко», — подумал Сейнион.

Элдред заставил коня шагнуть в сторону и оказался еще ближе.

— Сделайте это сейчас, эрлинги. Если не хотите, чтобы еще десять ваших товарищей казнили. Те люди, которых вас послали встретить, убиты. Все. Если будете сражаться, будете убиты здесь без пощады. Нас две сотни.

— Лучше умереть с мечом в руке, чем прослыть трусами. — Очень крупный мужчина с желтой бородой до самой груди шагнул вперед. — Ты даешь клятву отпустить нас за выкуп, если мы сдадимся?

Элдред открыл рот. Он снова напрягся. Сама идея этого требования… Он бросил взгляд на сына.

— Нет, мой господин! — вскричал Сейнион. — Нет! Они сдадутся!

Элдред резко закрыл рот. И стиснул зубы. Его руки, держащие поводья, сжались в кулаки. Сейнион увидел, как он закрыл глаза. Прошло долгое мгновение, и король разжал пальцы на одной руке и сделал знак солнечного диска. Сейнион судорожно вздохнул. У него взмокли ладони.

— Бросьте оружие и скажите нам, где стоят ладьи. Вас не убьют.

Желтобородый эрлинг пристально посмотрел на него. Поразительно, подумал Сейнион, в его глазах нет никакого страха.

— Нет. Мы сдаемся вам, но не можем предать товарищей на ладьях.

Элдред пожал плечами.

— Ательберт, — произнес он раньше, чем Сейнион успел открыть рот.

Вожак эрлингов умер, упал на спину с тремя стрелами в груди, пронзившими кожаные доспехи. Четвертая пробила ему скулу ниже шлема, она дрожала там, а он уже лежал на траве.

— Кто теперь будет говорить от вашего имени? — через секунду спросил Элдред. — Ваше время закончилось. Сложить оружие, проводить нас к кораблям.

— Мой господин, — снова повторил Сейнион в отчаянии. — Во имя святого Джада и всех святых…

Элдред резко повернулся к нему:

— Будь осторожен в своих словах! Ты хочешь, чтобы мы остановили их ладьи, пока они не поплыли на запад, а не на восток? Хочешь?

— Видит Джад, мы этого хотим! — раздался третий, настойчивый голос.

Сейнион быстро посмотрел туда. Алун аб Оуин двинул своего коня к ним.

— Мы хотим, мой господин! Убейте их и скачите! Вы наверняка знаете, где они могут быть! Верховный священнослужитель, ты слышал: Ивар Рагнарсон купил этих людей. Они отправятся в Бринфелл, а не домой! Мы не сможем вернуться вовремя!

Он все-таки догадался.

Кажется, он не так уж молод. И он прав, конечно, насчет времени. Корабли из Дренгеста, выйдя в море до захода солнца с приказом перекрыть морские пути на восток, не успели бы поймать опытных моряков-эрлингов к тому времени, когда им доставят новый приказ. Даже если они поплывут вслед за ними на запад — а у Элдреда нет оснований отдавать подобный приказ, — они отстанут более чем на полдня, и они не такие опытные мореплаватели.

— Ательберт, продолжай, пожалуйста, прошу тебя, — произнес король англсинов. Его голос звучал спокойно, будто он просил сына прокомментировать, в свою очередь, обсуждаемый отрывок из литургии.

Сейнион, страдая, смотрел, как погибли еще десять эрлингов. Они отказались сдаться по всем правилам, сказал он себе. Элдред дал им такой шанс. Боль не утихала. Даже после того, как взлетели стрелы, никто не вышел из сильно съежившегося круга и не сдался. Но последние двадцать из них все вместе страшно закричали, и в этом звуке воплотились детские кошмары Сейниона, когда они прокричали имена своих богов в голубое небо, белым облакам. Они бросились прямо на стрелы и мечи двухсот всадников.

«Можно ли вычеркнуть детские страхи таким образом?» — подумал Сейнион, вспомнив, сколько церквей и святилищ и добрых, святых людей сгорело под такие же крики, обращенные к Ингавину и Тюниру.

Он смотрел, как пали первые эрлинги, а потом последние, они сжимали мечи и топоры и не предали своих товарищей. Они погибли в бою, с оружием в руках, и поэтому им приготовлено место в чертогах неувядаемой славы.

Это его ужаснуло, и Сейнион никогда не смог забыть их невероятное мужество. И ненавидел каждого из этих людей и то, о чем они заставили его думать.

Потом на поле наступила тишина. Все это отняло удивительно мало времени.

— Очень хорошо. Поехали, — произнес король через долгую секунду. — Дальше к югу мы распорядимся, чтобы люди пришли, собрали их оружие и сожгли их здесь.

Он дернул поводья, развернул коня. Сейнион увидел, что Алун аб Оуин уже опередил их всех в нетерпеливом отчаянии. Серый пес бежал рядом с ним.

— Мой господин! — позвал рыжеволосый тан. — Посмотрите туда.

Он показывал назад, на юго-восток, туда, где линию дубов между ними и морем прорезала долина. Сейнион обернулся вместе с Элдредом.

— О боже! — воскликнул принц Ательберт.

К ним приближалась группа людей, восемь или десять человек, некоторые на конях, некоторые пешком, другие лошади тянули повозку. Они махали руками и настойчиво звали их; сначала их голоса слабо слышались в летнем воздухе, потом, по мере приближения, стали более ясными.

Никто не двинулся с места. Маленькая группа приблизилась. Их предводитель ехал на повозке; по-видимому, он был ранен, держался за бок. Он кричал энергичнее всех, жестикулируя свободной рукой, явно возбужденный.

— Божественный свет Джада, — тихо произнес король Элдред. — Это ашариты. Из Аль-Рассана. Что он говорит? Переведите кто-нибудь.

Сейнион знал немного язык Эспераньи, но не ашаритов Он попробовал использовать его. Выкрикнул приветствие.

Не прерывая гневной тирады, купец в повозке перешел на другой язык. Король выжидающе повернулся к Сейниону. Сорок мертвых людей лежали на земле вокруг них. Двое лучников Ательберта спешились и умело собирали стрелы.

— Он разгневан, мой господин, и расстроен. Они заявляют, что на них напали, ранили и ограбили по дороге на ярмарку в Эсферт. Один человек, если я правильно понял. Эрлинг. Он отобрал коня. Хорошего коня, как я понимаю. Его вели для тебя в Эсферт. Они… они недовольны охраной посетителей ярмарки.

Элдред перевел взгляд со священника на человека в повозке. И широко раскрыл глаза.

— Ибн Бакир? — спросил он, глядя на купца. — Мой племенной жеребец? Мои рукописи?

Сейнион перевел, как сумел. Затем, с некоторым опозданием, сообщил гостям, кто такой человек на гнедом коне.

Ашаритский купец выпрямился слишком поспешно. На тележке стоять было сложно. Он поклонился и чуть не упал. Один из его спутников поддержал его. У купца была рана в правом боку; кровь просачивалась сквозь зеленый шелк одежды. На виске темнел синяк. И тоже виднелась кровь. Однако он энергично закивал головой. Повернулся, наклонился, все еще поддерживаемый товарищем, и достал несколько рулонов пергамента из сундука за спиной. Помахал ими в воздухе, как раньше махал рукой, призывая на помощь. Кто-то рассмеялся, потом спохватился.

— Спроси его, — сказал Алун аб Оуин напряженным голосом, — не была ли внешность того эрлинга необычной.

Король бросил взгляд на Алуна. Сейнион перевел его вопрос. Он не знал слова «необычный», но сумел сказать «странный». Экспансивный купец немного успокоился. Когда его чрезмерное возбуждение улеглось, он стал выглядеть более внушительно, несмотря на развевающиеся зеленые одежды. В конце концов, этот человек проделал долгий путь. Он ответил серьезно, стоя на своей повозке.

Сейнион слушал его и чувствовал холод в сердце.

— Он говорит, это эрлинг был белым, как дух покойника, его лицо, его волосы. Неестественно. Он застал их врасплох, выскочив из-за деревьев, и взял только коня.

— Рагнарсон, — без всякой необходимости произнес Алун. Он смотрел на Элдреда. — Мой господин король, мы должны ехать немедленно. Мы можем его обогнать — утром они тебе солгали, там, на лугу. Он не отправился с гонцами к кораблям. Он скачет прямо перед нами!

— Думаю, — ответил король англсинов, — так и есть. Я с тобой согласен. Мы должны ехать.

Пять человек отправили проводить купцов в Эсферт и устроить их там с почетом. Остальная часть отряда повернула на юго-запад. Именно Алун аб Оуин первым с плеском въехал в реку Торн и переправился через нее, и именно Алун потом задал темп скачки вдоль леса, пока те, кто действительно знал, куда они направляются, не догнали его.

Король, галопом скачущий рядом с Сейнионом, задал всего один вопрос во время их долгого пути:

— Рагнарсон — это тот, кто возглавлял набег прошлой весной? На Бринфелл? Когда был убит кадирский принц?

Сейнион кивнул. Больше говорить было не о чем.

Они так и не догнали его, не увидели ничего, кроме следов впереди, сначала одиночных, потом соединившихся со следами другого коня, идущими поверх, а не рядом с первыми. Следы вели сначала немного назад, на юго-восток, так как река петляла между холмами. Обе цепочки следов сворачивали точно в том месте, где и предвидели разведчики англсинов. Они галопом поскакали следом, между рекой и лесом, и в конце концов выехали на каменистый берег укромной бухты, к морю.

Заходящее солнце уже спустилось к воде. Белые облака гнал бриз. Привкус соли. Явные следы кораблей, которые стояли здесь, на берегу, и большого отряда людей, совсем свежие. Больше ничего; пустынное открытое море во всех направлениях. Невозможно узнать, совершенно невозможно, куда уплыли корабли. Но Сейнион знал. Он знал.

Король приказал воинам спешиться и отпустить уставших коней попастись вдоль берега, немного в стороне, где росла трава. Дал время и всадникам отдохнуть, поесть и попить. После чего созвал своих танов на совет. Пригласил Сейниона и Алуна аб Оуина, великодушный жест.

И тут обнаружили, что Алуна, его пса и его слугу-эрлинга нигде не могут найти.

Никто не видел, как они покидали берег. Отправили на поиски полдюжины всадников. Они вскоре вернулись. Один из них покачал головой. Сейнион, стоящий рядом с королем, шагнул к ним и остановился молча. У Оуина Кадирского, думал он, теперь остался только один сын. Возможно, он потеряет их обоих менее чем за год.

Один из всадников спешился.

— Они уехали, мой господин. — Это и так было ясно.

— Куда? — спросил Элдред. Всадник прочистил горло.

— Боюсь, в лес.

Все собравшиеся шевельнулись, потом воцарилось молчание. Сейнион видел, как люди осеняют себя знаком солнечного диска. Он только что сделал то же самое, привычка, старая, как он сам. «Что я скажу его отцу?» — подумал он. Теперь дул ветер с востока. Солнце садилось.

— Следы их лошадей ведут туда, — прибавил разведчик. — В лес.

«Конечно, туда», — подумал Сейнион. Это безумие, совершенное безумие, то, что задумал Алун. По дороге сюда они ехали по прибрежной дороге на запад, огибая лес. Именно так. Так ездили все: с юга все ездили вдоль берега; если путь лежал на север, надо выехать через ворота под сторожевой башней Стены. Но не лесом. Никто не ездил через лес.

Но прибрежная дорога приведет только в Кадир на юге, а Арберт — и Бринфелл — еще в четырех днях пути оттуда, вверх по долине реки. Возвращаться по прибрежной дороге было бы бессмысленной потерей времени. Это не годится, если ты решил, что эрлинги снова отправились к дому Брина ап Хуила. Если ты так решил и знаешь, что Ивар Рагнарсон на борту, тогда ты можешь совершить поступок, продиктованный безумием…

Сейнион снова почувствовал себя старым. Кажется, это происходит с ним все чаще. Голос человека, сообщающего эти известия, был полон искреннего сожаления. Юный принц сингаэлей спас жизнь короля Элдре-да сегодня утром, они все это видели. Им будет жаль, если он погибнет.

Кто-то яростно выругался, разрушив это настроение. Ательберт. Он в гневе зашагал прочь от них по берегу. Там камни, немного травы, пасутся кони, свет сверкает на воде. В лесу должно быть темно, и он тянется до самой земли сингаэлей, никто еще не проходил этот лес насквозь. Сейнион закрыл глаза. Становилось прохладнее, в конце дня, на берегу моря, на закате дня.

Он погибнет там, младший сын Оуина.

«Я слишком стар», — снова подумал Сейнион. Он помнил — очень живо — отца Алуна молодым человеком, таким же безрассудным, еще более импульсивным. И теперь этот человек — стареющий король, а его сын вот-вот погибнет, пытаясь пройти сквозь лес без дорог, чтобы донести предупреждение так далеко, до самого дома. Отчаянный, великолепный, безумный поступок. В духе сингаэлей.

Глава 11

Берн попятился на четвереньках от края гряды, когда увидел, что лучники англсинов начали стрелять. Там убивали людей, все было четко и ясно видно в солнечном свете: голубая река, зеленая трава, более темная зелень леса за ними, разномастные кони, стрелы, сверкающие в полете на солнце. Ему стало плохо, пока он смотрел.

Товарищей не бросают, но он понимал, что именно сейчас видит. Его задачей было вернуться на берег живым, доставить предупреждение и известие о катастрофе. Англсины направлялись к морю.

С глубоким вздохом, пытаясь успокоиться, он повел Гиллира прочь от поля боя, к самому краю леса. Даже при дневном свете лес вызывал чувство подавленности, излучал угрозу. В таких лесах водятся духи и лесные божества, не говоря уже о рысях, волках и диких кабанах. Вёльвы, которые погружаются в транс, чтобы увидеть темные дороги мертвых, говорили, что там водятся звери, в которых обитают души древних богов, и они жаждут крови.

Глядя в темноту справа, он почти верил в существование подобных созданий. Но при всем при том смерть наверняка ждала его в противоположном направлении, там, где находилось войско. Они скакали, по крайней мере, так же быстро, как он, чтобы добраться до этого места, а это внушало тревогу. Еще дома старухи говорили: «Эрлинг на морском коньке, англсин на коне…» — и все же он не думал, что с Гиллиром могут сравниться другие кони.

Однако всадники Элдреда здесь. Ему нельзя задерживаться. Нельзя ждать, пока они переправятся через реку.

Берн поскакал вдоль деревьев, чтобы не вырисовываться на фоне неба. Все равно в те секунды, когда он поднялся, а затем спустился вдоль гряды и оказался на виду, его сердце громко и больно забилось, словно грудная клетка превратилась в барабан. Он пригнулся к шее Гиллира и прошептал молитву Ингавину, которому ведомы тайные пути.

Криков не было слышно. Как раз в тот момент, когда Берн Торкельсон поднялся на гряду, компания купцов из Аль-Рассана приближалась к англсинам, яростно и громко вопя от негодования. Они спасли ему жизнь, потому что дозорные повернулись в их сторону.

Так бывает. Мелочи, случайные совпадения во времени: и тогда все, что проистекает в нашей жизни из таких мгновений, обязано им своим дальнейшим развитием, к добру или к несчастью. Мы шагаем (или спотыкаемся) по тропинкам, проложенным людьми и поступками, о которых никогда не узнаем.

Берн продолжал путь, низко пригибаясь в седле, а волосы у него на затылке стояли дыбом, пока не убедился, что его не могут увидеть. Только тогда он выпрямился и пустил Гиллира в галоп к морю. Он видел красивую, исполненную покоя землю. В такой рождаются мягкие, добрые люди. Не такие, как в Винмарке, где с грохотом рушатся утесы, где море вонзается в землю подобно клинку. Где усеянные камнями склоны и скованные льдом зимы делают землепашество безнаежным предприятием, а хозяйства никогда не бывают достаточно крупными. Где младшие сыновья уходят по морским дорогам со шлемом и мечом — или голодают.

У эрлингов были причины стать жестокими, эти причины были глубоки и холодны, как черные, неподвижные воды моря. Эти здешние люди, на своей суглинистой, щедрой земле и со своим богом Света были… ну, собственно говоря, эти люди как раз сейчас уничтожают лучших разбойников Винмарка. Кажется, все это перестало быть истиной. Уже перестало.

Форма и равновесие мира изменились. Его отец (Берну не хотелось думать об отце) не раз говорил об этом на острове, после того как решил, что покончил с жизнью пирата.

Торкелу и правда не следовало здесь находиться, подумал Берн. Быстро уносясь на юг, он чувствовал себя слишком молодым, чтобы во всем разобраться, но не настолько молодым, чтобы не понимать, что происходят перемены, уже произошли.

Еще оставалось преодолеть довольно большое расстояние, но не слишком большое, когда он начал узнавать то место, где находится. Гиллир скакал с трудом, но также должны были устать и кони воинов Элдреда за спиной беглеца. Они скачут сюда, он это знал. И внезапно подумал о том, что они увидят его следы и поймут, что он впереди них. Ему необходимо добраться до воды раньше их, чтобы эрлинги успели спустить корабли на воду. С него капал пот под лучами солнца, он чувствовал запах собственного страха.

Когда Берн увидел долину, он ее вспомнил. И обрадовался этому. Поскакал по ней на юго-восток и почти сразу же ощутил привкус соли в порывах ветра. Долина спустилась к морю. Он увидел их берег. Только два корабля еще стояли на якоре; три других уже вышли в пролив.

Он стал кричать, пустив коня в галоп, и продолжал кричать, соскочив со спины Гиллира и выбежав на середину лагеря. Он старался говорить внятно, но не знал, удалось ли ему это.

Однако это были люди из Йормсвика. Они действовали с такой быстротой, которую он считал невозможной до того, как стал одним из них. Лагерь свернули, и последние два корабля (с неполной командой, но тут уж ничего не поделаешь) подняли весла и начали выгребать в море раньше, чем солнце успело опуститься на западе. Такова их жизнь, соль и тяжкие испытания, корабли с драконами на носу. «Эрлинг на морском коньке…»

Корабль Бранда уходил последним. Они гребли вслед за остальными, когда кто-то окликнул их с берега. Еще одно из тех мгновений, когда многое могло повернуться в ту или в другую сторону. Они могли бы немного быстрее отплыть от берега, и оказались бы слишком далеко, и не услышали бы его. Тем не менее Берн услышал и оглянулся, стоя рядом с одноглазым предводителем.

— Кто это? — прохрипел Бранд Леофсон, прищурившись.

Всадник в воде махал одной рукой, заставляя упирающегося коня идти в море.

— Оставь его, — сказал Берн, у которого было очень хорошее зрение. — Пускай его прикончит Элдред. Он лгал нам. С самого начала. Экка все время твердил об этом. — Его охватил страх и холодный гнев.

— А где Экка? — спросил Бранд, обращая к Берну здоровый глаз.

— Убит в Эсферте. Там был король. Сотни людей. Там устроили проклятую ярмарку. Я тебе говорю — Рагнарсон лгал.

Стоящий рядом с ним человек, капитан, ветеран полусотни сражений по всему миру, пожевал один ус.

— Это он в воде? — спросил Бранд. Берн кивнул.

— Я хочу поговорить с этим выродком, — сказал Бранд. — Если ему предстоит умереть, я сам это сделаю доложу об этом дома. Греби назад! — крикнул он. — Спустить сходни! Трос для коня!

Начались точные маневры. «Это ошибка», — думал Берн. Он не мог отделаться от этой мысли, глядя, как к ним приближается по волнам этот странный, смертельно опасный человек на неизвестно откуда взявшемся — великолепном коне. Он чувствовал себя беспомощным, как младенец, и ему казалось, что в этот момент его жизнь — и не только его одного — лежит на весах у купца.

При свете заходящего солнца, под быстро несущимися, равнодушными облаками Ивара Рагнарсона подняли на борт.

— Это конь ашаритов, — заметил Бранд Одноглазый, глядя в море.

Берн понятия не имел, так это или нет, и не понимал, какое это имеет значение. Коня подняли наверх, умеющие плавать воины пропустили под его брюхо ремень. Все остальные сгрудились на противоположном конце, чтобы своим весом выровнять корабль. Трудная задача, но ее выполнили легко.

А в голове у Берна, кажется, равновесие нарушилось, когда он отвел взгляд от поднимаемого на борт коня и посмотрел на промокшего насквозь, бледного, с перекошенным ртом, беловолосого и белоглазого внука Сигура Вольгансона, последнего уцелевшего наследника величайшего из их воинов.

Ивар подошел и остановился прямо перед Леофсоном.

— Как ты посмел покинуть берег без меня, ты, кусок изъеденного червями навоза! — сказал он. К этому голосу было невозможно привыкнуть. Ни у кого не было такого голоса. Он был ледяной, он резал.

Бранд Леофсон, услышав такое обращение, посмотрел на Ивара, казалось, с искренним недоумением. Это его корабль, он командует воинами Йормсвика в этом набеге, он капитан с многолетним опытом, и вокруг него стоят его товарищи. Он медленно покачал головой, словно для того, чтобы в ней прояснилось, потом сбил Ивара с ног ударом в лицо наотмашь.

— Отплываем! — крикнул он через плечо. — По местам, на весла, все! Когда уйдем за пределы видимости от берега, поднимем парус и поплывем туда, куда понесет нас ветер. После наступления темноты устроим совещание при свете фонаря. Это будет сигналом для остальных. А ты, — сказал он, снова поворачиваясь к Рагнарсону, — останешься здесь, на палубе. Если встанешь, я опять собью тебя с ног. Если попытаешься во второй раз, то, клянусь единственным глазом Ингавина и моим собственным, я сброшу тебя в море.

Ивар Рагнарсон уставился на него снизу вверх, но не шевелился. В его слишком бесцветных глазах, решил Берн, горит такая черная ярость, какой он не ожидал увидеть у человека. Он отвел взгляд. Отец (ему не хотелось вспоминать об отце) его предупреждал.

Самый молодой из наемников отвернулся. Ивар заметил страх в его глазах. Ивар привык и к тому, и к другому: люди обычно избегали смотреть на него, бросив первый завороженный взгляд, и часто он был полон страха. Ивар Рагнарсон был белым, как кость, с деформированным плечом и странными глазами (и он плохо видел при ярком свете), — а люди испытывали страх перед неизведанным, перед духами, перед гневными, недовольными ими богами.

Но этот юноша — он не мог запомнить их имен, люди так мало для него значили — боялся его по-другому. Причины его страха не были так очевидны. Ивар не мог определить, что это, но он это чувствовал. Он это умел.

Это придется отложить и обдумать позже. Как и тот факт, что он убьет Бранда Леофсона. Сегодня он дважды получал удары от дворняг из Йормсвика. Один из них, Скалсон, уже убит англсинами, Ивара лишили этого удовольствия. Этому придется позволить пожить немного: Леофсон ему необходим. Иногда удовольствия приходится откладывать.

Лежащий на палубе корабля, весь пропитанный соленой водой, покрытый синяками и окровавленный, Ивар Рагнарсон был уверен в том, что контролирует события даже сейчас. Помогало то, что почти все, с кем имеешь дело, — люди глупые, слабые, хотя и считают себя непобедимыми, их силы подорваны желаниями и страстями, дружбой и амбициями.

Ивар лишен подобных слабостей. Из-за своей внешности он лишился возможности стать лидером и добиться признания. Это покончило с честолюбивыми планами и с дружбой тоже. А желания у него были… не такими, как у большинства людей.

Его брат Миккель — погибший во дворе фермы сингаэлей, один из самых больших и могучих глупцов Ингавина — и правда считал, что может быть лидером народа эрлингов, каким был их дед. Именно поэтому Миккель хотел отправиться в Бринфелл. Месть и еще меч. С мечом Вольгана в руке, говорил он, расплескивая эль из чаши, он сможет сплотить вокруг себя их народ, вокруг семейного имени. Возможно, ему бы это удалось, если бы он не был туп, как бык, идущий за плугом, и если бы Кьяртен Видурсон — человек, которым Ивар, следует признаться, восхищался, — не готовился открыто объявить себя королем в Хлегесте. Он имел неизмеримо больше веса, чем удалось бы приобрести Миккелю за всю жизнь.

Ивар ничего насчет этого не сказал тогда. Он хотел, чтобы в набег они ушли вместе. Он стремился туда по гораздо более простым причинам, чем брат: ему было скучно, и он любил убивать людей. Месть оправдывала убийство в глазах мира. Поскольку Ивару не к чему было стремиться, он не мог завоевать положение в обществе или добиться всеобщего расположения, его существование было простым в каком-то смысле.

Если заботишься только о себе, легче принимать Решения. Люди, которые тебя обидели или рассердили, должны быть уничтожены все без исключения В их число теперь входили те сингаэли из Бринфелла, из-за которых прошлой весной ему пришлось бежать по ночному лесу, а потом вернуться на корабль. Также в их числе теперь оказался этот слизняк, Бранд Одноглазый, находящийся здесь, но только после того, как он сделает то, чего хочет от него Ивар, а именно — доставит его на запад.

Сначала нужно убить кое-кого там. И ему все еще хотелось проверить, сможет ли он вытащить и разложить легкие человека на окровавленных, открытых ребрах, пока он еще жив и хрипит, захлебываясь кровью. Это сделать трудно. Нужно иметь большую практику, пока научишься делать такие сложные вещи.

Когда у тебя потребности несложные, очень просто израсходовать львиную долю имеющихся ресурсов (последний из Вольганов, наследник всего их состояния) на оплату двухсот наемников в конце лета.

Если люди не могут долго смотреть тебе в лицо, то им очень просто солгать. Эрлинги Йормсвика — самодовольны и благодушны, люди тупые, агрессивные и вечно пьяные, их на удивление легко обмануть, несмотря на прославленное искусство управлять кораблями и сражаться. Они именно то, что Ивару нужно: орудия.

Он бросил золото и серебро на деревянный стол в зале казармы Йормсвика и сказал, что прибрежная крепость Элдреда у Дренгеста еще не достроена, плохо обороняется, что там есть корабли, которые можно захватить, и только что освященное святилище, где очень много золота.

Он это видел, сказал он, когда они с братом побывали на западе весной. И дозорные, которых они захватили ради сведений, а потом убили, рассказали им перед смертью, что король со своим войском проводит лето в Рэдхилле, охотится к северу от него, оставив Эсферт беззащитным. Еще одна ложь, но Ивар умел лгать.

Кружки с элем пошли по кругу в полной дыма комнате, затем по второму кругу, пели песни о славе Йормсвика в минувшие дни. А затем спели еще одну песню, как и следовало ожидать (Ивар слышал ее слишком много раз, но заставлял себя улыбаться, словно горевал и вспоминал), о Сигуре Вольгансоне и о том великом лете, когда они напали на Фериерес и Карш, и о знаменитом набеге на храм в Кампьересе, где он нашел свой меч. Во время пения и после пили еще. Мужчины засыпали за столами, уронив головы среди лужиц эля и догоревших свечей.

Утром Ивар официально заплатил наемникам столько, чтобы им имело смысл плыть в земли англсинов, даже если их там ждет не слишком большая добыча. Он задел их гордость — это было так просто! — напомнив, как давно уже они не бросали вызов Элдреду на его собственной земле.

Можно завоевать славу, окрасить мечи кровью, сказал Ивар, прежде чем темная зима снова придет на северную землю и закроет широкие морские дороги. Пусть твои слова звучат как музыка, и слушатели будут плясать под твою песню, даже не глядя тебе в лицо, — такое открытие он для себя сделал.

Правда, это просто. Людей легко обмануть. Нужно только ясно представлять себе, чего ты от них хочешь. Ивар всегда это представлял, тем более сейчас. Брина ап Хиула и всех членов его семьи должны уложить обнаженными, лицом вниз, еще живыми, в грязь и слякоть их собственного двора, а Ивар разрубит их одного за другом. Ап Хиул жирный, как летний боров, его нужно будет рубить глубоко. Но это нормально, это не представляет трудности.

Обряд кровавого орла был последним актом мести за убитого брата и деда, с грустью скажет он. Чистый обряд, устроенный в честь воронов и орлов Ингавина и в память о роде Вольгана, из которого он остался последним. После него нить оборвется. И люди это выслушают, и у них сделаются грустные лица. И даже станут прославлять его за это у зимних очагов.

Забавно. Но чтобы это произошло, ему нужно привести эти корабли к берегам сингаэлей. Это было самой сомнительной частью плана, не считая удачи, которая улыбнулась ему, когда он наткнулся на тех купцов с конем сегодня в начале дня. Не случись этого, и он бы опоздал на корабль и остался бы на враждебном берегу один. Возможно, ему следует подумать об этом. Возможно, Ингавин или Тюнир все же выказали свое расположение бледному, маленькому, кособокому человеку. И что это может значить после стольких лет?

Ивар отвлекся. Потом. Сейчас нужно заставить эрлингов отправиться на запад. Это непросто. С самого начала Бранду Леофсону или любому другому вождю не имело никакого смысла вести пять кораблей в такое время года ради скудной добычи, которую сулил набег на Сингаэль в последние годы. Ивар это знал. Поэтому сказал, что они отправятся к Элдреду, туда, где англси-ны уязвимы и где много добычи. Теперь же придется положиться на свой язык и глупую жажду славы в глазах Ингавина, чтобы заманить наемников дальше на запад. Раз уж они забрались так далеко, будет потерей репутации вернуться назад с пустыми руками…

Солнце клонилось к западу. Ивар ждал, как всегда, вечерних теней, которые изменят цвет моря и неба. Тогда ему станет лучше, зимой ему тоже лучше. Холод и темнота не угнетали его; его место было именно там.

Люди считают его слабым. Они ошибаются, все они, почти без исключения, невероятные глупцы. Иногда он размышлял о том, не думал ли так же и его могучий дед — которого он никогда не видел и не знал, погибший в Льюэрте до рождения Ивара, — подобно волне снова и снова сталкиваясь с людьми, которые годами ничего не могли с ним поделать, пока все не кончилось у того западного моря.

Видят боги, у него достаточно причин убить Брина ап Хиула. Сначала он займется женщинами, думал Ивар, и пусть толстяк смотрит, связанный и беспомощный, обнаженный среди дерьма на своем собственном дворе.

Это приятные мысли. Необходимо держать их в голове и стремиться к этому, не позволять себя отвлечь.

— Теперь вставай, — сказал Бранд Леофсон, внезапно нависая над ним своим могучим телом. — До начала совета ты объяснишь свою ложь.

Ивар этого ждал. Легко предвидеть поступки людей. Ему только и нужен был шанс заговорить.

Рагнарсон медленно поднялся на ноги. Потер подбородок в том месте, куда пришелся удар, хотя теперь ему было почти совсем не больно. Но полезно казаться маленьким, хрупким, не представляющим ни для кого опасности.

— Я подумал, что вы не захотите сделать то, что мне было нужно, — промямлил он. Глаза он держал опущенными. Отвернулся в сторону, покорный, как побежденный волк. Он наблюдал за волками на зимнем снегу и учился у них.

— Что? Ты признаешься, что солгал?

Боги! Чего ждал от него этот тупой бык? Что он станет отрицать? Они же видели достроенные стены и готовые корабли в Дренгесте, а он им говорил, что город пуст и беззащитен. Шестьдесят человек из них в двух отрядах сегодня убиты Элдредом и войском из Эсфер-та, тогда как он им сказал, что короля там нет.

Он не ожидал таких жертв — нет ничего хорошего в том, чтобы потерять столько своих людей, — но нельзя позволить подобным вещам повлиять на то, что ты так давно задумал. Все это путешествие в конце лета в компании наемников из Йормсвика было, в конце концов, вторым планом. Он должен был взять Бринфелл и вернуть меч весной, а вместо этого его отупевший от пьянства брат погиб на том дворе вместе почти со всеми их людьми. Ивар теперь остался совсем один на свете. Не должна ли прозвучать траурная музыка при этой мысли? Совсем один. Он убил их сестру, когда ему было девять лет; а теперь дорогого Миккеля зарубили во дворе поместья тана Брина ап Хиула.

Пусть скальды слагают об этом плохие песни. «Скорбь по могучим потомкам Сигура, по доблести и славе Вольганов…»

Ивар не чувствовал к себе жалости. Он чувствовал ярость все время, от первого осознания самого себя, горбатого ребенка в мире воинов.

— Я солгал, потому что мы так отстали за эти двадцать пять лет, что было непонятно, на что же теперь годятся воины Йормсвика.

— Мы? Годятся? Что значит эта чушь, во имя одноглазого бога, ты, сопливый слизняк?

Ему необходимо убить этого человека. Нужно быть осторожным и не показывать вида. Ничто не должно отвлекать от главного. Ивар поднял глаза, потом снова пригнул голову, словно стыдясь. Вытер нос, чтобы его ублажить.

— Мой отец умер трусом, не отомстив за своего великого отца. Мой брат погиб героем, пытаясь это сделать. Я единственный, кто остался. Единственный. Ингавин счел нужным сотворить меня убогим калекой, способным отомстить за наш род и наш народ.

Бранд Одноглазый сплюнул через поручни корабля.

— Я по-прежнему не понимаю, что за чушь ты порешь. Говори просто и…

— Он хочет сказать, что с самого начала собирался отправиться в Арберт, Бранд. И никогда не думал о землях англсинов. Он хочет сказать, что ложью насчет Элдреда выманил нас в море.

Ивар старался не поднимать глаз. Но почувствовал, как у него застучало в висках. Этот юнец, кем бы он ни был, только что стал досадной помехой, и необходимо этого не показать.

— Это правда? — Бранд повернулся к нему. Он был очень крупным мужчиной.

Ивар не хотел, чтобы события развивались так быстро, но в такие мгновения он умел быстро приспосабливаться.

— В Йормсвике мудрость присуща даже молодым людям, от которых не ждешь таких глубоких познаний. Все обстоит так, как говорит парень.

— Этот парень старше, чем ты думаешь, слизняк, он убил на поединке ярла из Йормсвика, — горделиво заявил Леофсон. Мясистый, тупоумный вояка. Больше ничего. Ивар сдержался, чтобы не скорчить гримасу: он сделал ошибку, эти люди известны своей привязанностью друг к другу.

— Я не имел в виду…

— Заткнись, крыса. Я думаю.

«Даже чертоги Ингавина дрожат при таком известии», — вот что хотелось сказать Ивару. Он промолчал. Сдержался, представив себе то, чего ему хотелось, что ему было нужно: семью Брина ап Хиула на их собственном дворе — или на столе в их доме при свете факелов, чтобы лучше видеть? Все они будут голыми, женщины обделаются от страха, дрожащими, беззащитными перед красным, острым клинком. Жена, и дочь, и сам толстяк. Вот цель. Все остальное может подождать.

— Почему тебе так сильно хочется попасть в Арберт? Они услышали плеск над водой; другие корабли подходили ближе на совет. Теперь их уже не было видно с берега, быстро темнело. Им следовало соблюдать осторожность: корабли могли столкнуться и повредить друг друга в море, подойдя слишком близко. Их обычно соединяли веревками, образуя платформу из кораблей даже в открытом море в сумерки. Моряки Йормсвика. Они умели делать подобные вещи лучше всех живущих на свете людей. Об этом надо подумать. Ивар набрал воздуха, словно собираясь с духом.

— Почему в Арберт? Потому что Кьяртен Видурсон в Хлегесте готов стать королем и должен владеть мечом Вольгана. Он или кто-нибудь другой.

Он немного помедлил после последней фразы, в меру подчеркнул ее. Он не планировал упоминать Видурсона, но это сработало, сработало. Он это чувствовал. В таких вещах существует ритм, по мере того, как приходят идеи, это танец, как каждый поединок с оружием.

— Меч? — тупо повторил Бранд.

— Меч моего деда, захваченный, когда его убил ап Хиул. Его смерть так и осталась неотомщенной, к моему стыду — и к стыду нашего народа.

— Это было двадцать пять лет назад! Мы наемники, ради великих богов!

Ивар поднял голову и позволил своим светлым глазам вспыхнуть при свете факелов.

— Как ты думаешь, какая слава достанется тебе, Бранд Леофсон, тебе и каждому из твоих людей, всему Йормсвику, если именно вы вернете этот меч?

На палубе и над водой воцарилась тишина, к его удовлетворению. На этот раз он говорил громко, чтобы его голос донесся до других приближающихся кораблей и на них тоже услышали. Он настойчиво продолжал, приступив к следующей части песни:

— И это еще не все: ты не подумал, что это может дать тебе и всем нам некоторую власть и защиту от Видурсона, если он окажется… не тем, кем его считают некоторые?

Этого он тоже не планировал. Ему очень понравились собственные слова.

— А это что значит? — рявкнул Леофсон, который теперь ходил взад-вперед по палубе, как медведь.

Ивар позволил себе выпрямиться, теперь равный разговаривал с равным. Необходимо было вернуть себе этот статус.

— Что это значит? Скажите мне, воины Йормсвика, будет ли человек с севера, объявивший себя королем всех эрлингов — первым за время жизни четырех поколений, — терпеть у себя под носом крепость, которая подчиняется только самой себе? — Это было похоже на музыку, на поэму, он сочинял…

— Если это так, — снова перебил его чей-то голос, — ты мог бы обсудить это с нами и дать нам посоветоваться дома. Ты ни слова не сказал о Кьяртене Видурсоне. Или об Арберте и о мече Вольгана. Вместо этого выманил нас в море откровенной ложью, и шестьдесят добрых воинов погибли. — Это снова заговорил парень, тот у которого едва начала расти борода. Он фыркнул. — Разве тот дозорный, которого вы, по твоим словам захватили весной, не сказал вам о новой ярмарке, которая начинается в этом году?

Вспыхнувший гнев Ивара быстро утих. Это так легко. Они так облегчали ему задачу. Ему хотелось смеяться. Они были глупцами, даже те, кто не был глуп.

— Он действительно так сказал, — ответил Рагнарсон, стараясь говорить мягко. Второй вопрос так удачно увел его от более трудного первого вопроса. — Но он сказал, что, поскольку эта ярмарка только начинается — как ты говоришь, — король поручил ее своим управляющим. Вот почему я подумал, что там можно будет ограбить купцов, у них будет мало охраны и храбрые люди могут взять богатую добычу.

— Только начинается?

— Как ты сказал, — пробормотал Ивар. Молодой человек, не такой могучий, как Леофсон, но довольно хорошо сложенный, рассмеялся. Он смеялся над Иваром. А остальные смотрели и слушали. Этого нельзя позволять. Он убил свою сестру за то, что она вот так же смеялась, когда ей было двенадцать лет, а ему девять.

— Я не позволю над собой насмехаться, — рявкнул Ивар, горячая волна захлестнула его.

— Нет? — переспросил парень. Его смех умолк. Прежде он отвел глаза; теперь он смотрел на него в упор. Фонари висели на поручнях кораблей, всех пяти, на носу и на корме. Они светились, эти корабли на воде, отмечая присутствие смертных людей в широком, темнеющем море. — Собственно говоря, я над тобой насмехаюсь. Или не только насмехаюсь.

— Что ты хочешь сказать, Берн? — тихо спросил Леофсон.

Берн. Имя. Надо запомнить.

— Он продолжает лгать. Даже сейчас. Ты знаешь крестьянскую пословицу: «Чтобы поймать лису, дай ей самой загнать себя в ловушку». Он только что это сделал. Слушай: ярмарка в Эсферте проводится третий год, а не первый. Все люди, которых мы встречали по дороге, это знали. Город был полон, Бранд, под завязку. В поле стояли шатры. Повсюду стража и войска. Я сказал «первый год», чтобы посмотреть, что будет делать этот лис. И ты слышал. Не называй его слизняком. Он слишком опасен.

Ивар прочистил горло:

— Значит, тот невежественный крестьянин, которого мы захватили, ошибся насчет…

— Нет, — возразил парень по имени Берн. — Я вложил эту мысль в твою голову, Рагнарсон. Ты не захватывал никакого дозорного. Ты никогда не ступал на этот берег. Ты отправился прямо в Бринфелл в Арберте и потерпел неудачу. Поэтому ты хотел вернуться — туда, и больше никуда, — ради собственной жажды крови. Слепой глаз Ингавина, шестьдесят человек погибли потому, что ты нам солгал.

— И он убил графа, которого мы взяли в плен, — крикнул кто-то с ближнего корабля. — Графа! — Другие голоса повторили возглас.

«Жадность», — подумал Ивар. Ими руководит жадность. И тщеславие. И то и другое можно использовать всегда. Но охвативший его жар мешал думать ясно, снова взять все под контроль. Если бы этот парень по имени Берн замолчал. Если бы он был на одном из других кораблей… такая маленькая перемена в мире.

Ивар пристальнее вгляделся в этого человека. Теперь с каждой стороны от них стояло по кораблю, люди скрепили их вместе с привычной легкостью. Становилось все темнее. Его глаза в этих сумерках при фонарях видели лучше. Слепой глаз Ингавина.

С этой фразой что-то встало на место.

— Кто твой отец? — резко спросил он, гнев прорвался наружу вместе с пониманием. — Думаю, я знаю…

— Он викинг из Йормсвика! — рявкнул Бранд, его тяжелый голос обрушился, как молот кузнеца. — Мы рождаемся, когда приходим в стены города, вступаем в наше братство. Наша прежняя жизнь не имеет значения, мы ее отбрасываем. Даже такие слизняки, как ты, знают это.

— Да, да! Но мне кажется, я знаю… То, как он говорит… Думаю, его отец был с…

Бранд ударил его, второй раз, сильнее, чем раньше, по губам. Ивар рухнул на спину, выплюнул кровь, потом зуб. Кто-то рассмеялся. Жар стал красным. Он потянулся к кинжалу в сапоге, потом остановился, сдержал себя, чтобы не потерять контроль над людьми. Его могут тут убить, если он возьмется за оружие. Лежа на спине, он посмотрел снизу на стоящего над ним мощного человека, снова сплюнул красным в сторону. Развел руки в стороны, чтобы показать, что они пусты.

Увидел меч, потом другой, оба сверкающие, словно горящие, они отражали свет факелов. Там он и умер — изумленный, можно сказать, — когда тяжелый клинок Леофсона пронзил его и глубоко воткнулся в палубу под его телом.

Берн вспомнил о необходимости дышать. Он все еще сжимал в руке меч. Бранд отбил его клинок в сторону своим мечом перед тем, как прикончил Ивара выпадом, в который вложил весь вес своего тела.

Леофсон с трудом высвободил клинок. Среди фонарей, под первыми звездами, стояла тишина. Бранд повернулся к Берну, со странным выражением на покрытом шрамами лице.

— Ты слишком молод, — неожиданно произнес он. — Каким бы он ни был, он был последним из Вольганов. Слишком тяжкий груз, чтобы носить его всю жизнь. Лучше пусть он достанется мне.

Берн обнаружил, что ему трудно заговорить. Ему удалось кивнуть головой, хотя он не был уверен, что правильно понял то, что сказал пожилой воин. Но их всех придавила тишина, навалилась тяжесть. То была не обычная смерть.

— Бросьте его за борт с кормы, — приказал Бранд. — Аттор, спой «Последнюю песнь», и как следует. Нам ни к чему гневить сегодня богов.

Люди задвигались, выполняя его приказы. Эрлингов бросали в море, если они умирали в плавании. «Последний из Вольганов», — думал Берн. Эта фраза снова и снова звучала в его голове.

— Он… он убил сегодня шестьдесят человек. Все равно что сделал это своими руками.

— Это правда, — согласился Бранд почти равнодушно.

Он уже шел дальше, осознал Берн. Он вождь, ему надо обдумывать другие вещи, принимать решения. Он услышал плеск и голос Аттора. На других кораблях его тоже смогут услышать.

Берн почувствовал, что у него дрожат руки. Он посмотрел на меч, который продолжал сжимать в руке, и вложил его в ножны. Пошел к борту корабля, к своему веслу и к привязанной рядом с ним другой ладье, и стоял там, слушая низкий голос Аттора, поющего в темноте:

Труден путь наш, тяжки волны, ветер холоден и лют.

Кратко наше пребыванье и на суше, и на море.

Ингавин, не покидай нас, приведи в свои чертоги.

Не забудь, Тюнир великий, почитающих тебя.

Ни одной души смятенной благосклонно не покинь.

Ни одной души заблудшей без приюта не оставь.

Солона морская пена перед носом корабля.

Белы волны перед нами, белы волны позади.

Берн смотрел вниз, на воду, потом на медленно появляющиеся звезды, стараясь ни о чем не думать, а просто слушать. Но потом оказалось, что он снова думает об отце — не может не думать. Торкел здесь, на земле англсинов. Он стоял вместе с ним в реке прошлой ночью под этими самыми звездами.

Несколько минут назад его охватил такой гнев, когда он смотрел сверху на Ивара Рагнарсона, наблюдая — понимая! — что делает этот человек. На него обрушилось желание убить, такое сильное, как никогда в жизни, он выхватил меч и бросился на него раньше, чем успел осознать, что делает.

Не так ли случилось с Торкелом — дважды, с промежутком в десять лет, в двух тавернах? Не отцовская ли ярость проснулась в нем? А Берн был сейчас трезв как стеклышко; у него кружилась голова от усталости, но он всего лишь выпил кувшин эля накануне вечером в таверне Эсферта. И все равно его охватила ярость.

Если бы Бранд не оказался быстрее, Берн убил бы этого человека на палубе, он это понимал. Его отец сделал это дважды, и во второй раз его за это отправили в ссылку. «Погубил их жизни» — вот что Берн всегда думал, и сердце его было холодным, как зимнее море, и полным горечи.

Отец погубил свою собственную жизнь — так правильнее сказать, думал он сейчас. Торкел в одно мгновение превратил себя из оседлого землевладельца на острове, где у него было положение в обществе, в изгнанника, уже немолодого, без дома и семьи. Что он чувствовал в тот день, покидая остров? И на следующий день, и по ночам после, когда спал среди чужих людей или один? Может, он ложился и вставал с хеймтрой, мучительной тоской души по дому? Берн никогда об этом не задумывался.

«Ты пьян?» — спросил он Торкела в реке. И получил за это удар. Открытой ладонью, вспомнил он, отцовское порицание.

Ветер улегся было, но теперь снова налетел бриз с востока. Под его порывами корабли закачались, запрыгали фонари. Моряки Йормсвика, лучшие в мире. Он был одним из них. Новый дом для него. Теперь он увидел, что небо потемнело.

Песня подошла к концу. Руки у Берна больше не дрожали. Торкел был где-то на севере, в ночи, он снова пересек море, давным-давно, когда уже считал, что с пиратством покончено. Пора сидеть дома, у очага, колоть дрова и складывать их в поленницы на зиму для защиты от ветра и снега. Собственная земля, изгороди и вспаханные поля, очаги в тавернах городка и ночные компании. Все унеслось в одно мгновение в приступе пьяной ярости. И его юность тоже давно унеслась. Неподходящее время жизни, чтобы начинать сначала. Что должен думать обо всем этом сын — взрослый сын? «Ни одной души заблудшей без приюта не оставь».

Берн полез в мешочек у пояса и достал молот на серебряной цепочке. Поколебался, потом надел цепочку на шею. Медленно покачал головой. Торкел, в сущности, спас всех этих людей, отправив Берна на юг с предостережением против Ивара.

Нужно быть достаточно сильным, чтобы сказать самому себе такое, признаться, пусть даже с горечью. И это еще не все, теперь кое-что начало проясняться, как начинаешь видеть бледные звезды на фоне потемневшего неба. «Рагнарсон не должен узнать, что ты — мой сын».

Он тогда не понял. Он спросил, но отец не ответил. Он не из тех, кто отвечает. Но бледные глаза Рагнарсона увидели что-то здесь, на палубе, на лице Берна, при свете факелов, или он угадал по его словам. Какое-то сходство. Он угадал правду — лисий ум — о Берне и Торкеле. И собирался произнести обвинение, но тут взлетели мечи, и он умер. «Я думаю, его отец был с…»

Берн подумал, что только один ключ подходит к замку этого тяжелого сундука. Торкел действительно участвовал в том походе весной.

— Бранд! Нам надо грести, определи курс. — Это крикнул Изольф, стоящий у руля ладьи, привязанной с правого борта.

— Я предлагаю сначала на юг, использовать ветер, плыть к берегам Фериереса или Карша, кто там владеет ими в этом году. — Это произнес Карстен с другого борта.

— Фериерес, — рассеянно ответил Бранд. Он прошел мимо Берна к корме. Аттор следовал за ним.

— Элдред уже должен был спустить корабли на воду, это так же верно, как то, что Ингавин носит молот, — снова заговорил Изольф.

Кто-то презрительно рассмеялся.

— Они не понимают, что делают. Англсины в море? — Его поддержали другие голоса.

— Он использует эрлингов, — сказал Бранд. Веселье утихло. — Поверьте. Ингемар Свидрирсон — его союзник здесь, в Эрлонде, помните? Платит ему дань.

— Так покажем ему! — крикнул кто-то.

Это предложение получило всеобщую поддержку в еще более грубых выражениях. Берн стоял на месте и слушал. Он здесь слишком недавно и понятия не имел, какой курс лучше. Они потеряли почти треть людей, могли управлять пятью ладьями, но если придется сражаться в море…

— Сделаем это в следующий раз, — крикнул Карстен Фридсон. — А сейчас просто давайте доберемся до дома с оставшимися людьми и кораблями. Лучше всего на юг, говорю я, к другому берегу, потом повернем вдоль него на восток. Элдред не рискнет отойти так далеко от собственного берега просто ради того, чтобы найти нас в море.

Это разумно, подумал Берн. Пусть новые корабли англсинов у Дренгеста готовы, но моряки еще не успели набраться опыта. И эти корабли, если они даже спущены на воду, — это все, что стоит между ними и домом. Наверняка они сумеют проскользнуть мимо них.

Перед его глазами внезапно, неожиданно, возник яркий образ Йормсвика. Его стены, ворота, казармы, каменистый берег, на который обрушиваются волны, кособокий поселок рядом с крепостью, где он чуть не погиб в ночь перед тем, как завоевал право войти в город. Он вспомнил о Тире. Теперь она стала его шлюхой. Он убил Гурда, который прежде предъявлял на нее права.

Вот так это бывает в Йорсмвике. Ты покупаешь себе тепло зимой так или иначе. Шлюхи, не жены, в порядке вещей. Но тепло найти можно, очаг, компанию: он не один, он не раб, у него может появиться шанс, если он научится убивать и оставаться в живых, сделать себе имя в этом мире. Торкел этого добился.

И едва Берн подумал об отце, он услышал, как Бранд Леофсон произнес неестественно четким, далеко слышным голосом:

— Мы пока не поплывем домой.

Снова молчание, потом:

— Что это значит, во имя Тюнира? — крикнул Гар Ходсон с четвертой ладьи.

Бранд посмотрел на него через другие корабли. В темноте они все выглядели смутными тенями, всего лишь голосами, если не стояли рядом с фонарями. Берн сделал шаг от поручней.

— Это значит, что тот змей сказал одну правильную вещь. Слушайте. Этот поход самый худший за многие годы для всех нас. Сейчас плохое время для неудач, когда Видурсон строит планы на севере.

— Видурсон? Ну и что? — крикнул Гар. — Бранд, мы потеряли команду целой ладьи…

— Я знаю, что мы потеряли! Теперь я хочу найти! Нам это необходимо. Послушайте меня. Мы поплывем на запад, чтобы вернуть меч Вольгана. Или убить человека, который его захватил. Или и то и другое. Мы отправимся в то поселение, как оно там называется.

— Бринфелл, — услышал Берн свой голос. Он звучал глухо.

— Вот именно, — сказал Бранд Леофсон, кивая головой. — Поместье ап Хиула. Мы сойдем на берег с достаточным количеством людей, оставим часть людей у ладей, найдем это место, сожжем его, захватим заложников.

— Как мы потом попадем домой? — спросил Карстен. Берн услышал в его голосе новую нотку: Карстен заинтересован, увлечен. Это был неудачный поход, после него нечего предъявить, кроме собственных потерь. Ни одному из участников не хотелось провести зиму, слушая рассказы об этом.

— Решим, когда закончим. Обратно тем же путем или по южному маршруту…

— Слишком поздно в этом году, — сказал Гар Ходсон. Берн увидел, как он перешагнул на ладью Карстена.

— Тогда вернемся этим же путем. К тому времени Элдред уже высадится на берег. Или перезимуем на западе, если понадобится. Мы это тоже раньше проделывали. Но мы сделаем что-нибудь до того, как покажемся дома. А если вернем этот меч, то нам будет что показать Кьяртену Видурсону, если у этого северянина возникнут идеи, которые нам не понравятся. Кстати, кто-нибудь из вас здесь считает, что нам нужен король?

Гневные крики. У Йормсвика на этот счет было свое мнение. Короли ограничивают права, устанавливают налоги, любят сносить городские стены, если они им не принадлежат.

— Карстен? — Голос Бранда перекрыл крики.

— Я — за.

— Гар?

— Сделаем. Нам надо отомстить за товарищей.

«Но не на западе, — подумал Берн. — Не там». Это не имело значения. Он почувствовал, с искренним удивлением, как быстрее забилось его сердце. Его отец не хотел, чтобы они отправились на запад, но Ивар мертв, они не пляшут под его музыку, не должны слушать и Торкела тоже.

Отнять утраченный меч Вольгана у сингаэлей. В первом же его набеге. Это запомнят, об этом всегда будут помнить. Берн прикоснулся к молоту Ингавина, молоту отца на своей груди.

У того стихотворения, которое он процитировал отцу в реке, была еще одна строфа, они все ее знали, во всех землях эрлингов:

Скот умирает, и человек умирает

Каждый рожденный будто свеча в ночи догорает

Станет пеплом огонь и камнем остывшая лава

Никогда не умрет однажды добытая слава

Ладьи отвязывали друг от друга. Берн пошел помогать. Поднявшийся ветер дул с востока, в этом был какой-то смысл. Ветер Ингавина, уносящий в ночь ладьи с драконами на носу в летнем море.

ЧАСТЬ III

Глава 12

Оглядываясь назад, Ядвина не могла точно вспомнить, получили ли они известие о смерти графа (она вечно путала его имя, ведь трудно запомнить такие давние события) и о гибели разбойников-эрлингов до или после того вечера, когда ее жизнь изменилась. Или же это случилось в ту самую ночь, хотя ей казалось, что это не так. Она считала, что это случилось после. Для нее это было плохое время, но она была почти уверена, что запомнила бы, если бы это произошло той самой ночью.

Неприятности начались за четырнадцать дней до того, как Эдин потерял руку. Несчастный случай, глупейшая случайность, он расчищал лесной участок вместе с отцом и пригнул ветку для Оски, чтобы тот срубил ее топором. Топор начисто отрезал кисть у запястья. Это погубило его жизнь, всякая надежда на благосостояние вытекла вместе с кровью. Рука на траве, пальцы согнуты, совершенно отдельная вещь. Ненужная вещь. Молодой парень, широкоплечий, светловолосый, выбранный ей в мужья и которого она сама выбрала (просто милость Джада!), превратился в калеку из-за секундной невнимательности.

Он выжил. Вызвали священника, который больше остальных разбирался в искусстве исцеления. Эдин несколько дней лежал в лихорадке, кисть руки перебинтовали, и его мать меняла повязку на рассвете и на закате. Оска не сидел у его постели и даже не остался дома. Он проводил эти дни за выпивкой, бранился, рыдал, проклинал бога и оскорблял всех, кто пытался его утешить. Какое утешение можно найти под небесами? У него выжил только один сын, и хозяйство нуждается в силе Эдина, так как его собственные силы слабеют.

Это бедствие. Жизни меняют течение, жизни кончаются в такие моменты. Священник благоразумно держался на расстоянии, пока Оска не допился до рвоты, впал в ступор и проснулся через сутки пепельно-бледный, с обожженным сердцем. Таким создал этот мир бог в своей непознаваемой мудрости, сказал священник жителям деревни в их маленькой церкви. Но жить в нем тяжело, признал он. Может быть, невыносимо тяжело.

Ядвина тоже так думала. Ее отец мрачно покачал головой, услышав эту новость. Он вежливо ждал, чтобы посмотреть, не умрет ли Эдин, что было бы удобно, потом отменил намеченную свадьбу. Что еще ему оставалось? Калека не годится в мужья. Он никогда не сможет как следует махать топором, ходить за плугом, чинить ограду в одиночку, убить волка или дикого пса. Не может даже тренироваться в стрельбе из лука в соответствии с новым приказом короля.

Для Эдина и его семьи это было настоящим горем и уроком всем остальным, как сказал священник, но не обязательно превращать их горе в свое. В их деревне найдутся здоровые парни или в соседних деревнях. Нужно выдавать дочерей замуж с пользой. Это вопрос выживания. Мир здесь, на севере, а возможно, и во всех других местах не собирается облегчать тебе жизнь.

В это самое время в один из дней кузнец Грин пришел к ним домой и попросил разрешения поговорить с отцом Ядвины. Бевин вышел с ним прогуляться, а когда вернулся, сказал, что принял предложение от ее имени.

Младший сын деревенского кузнеца не шел ни в какое сравнение с Эдином, сыном Оски. Ядвина выслушала это известие и — насколько помнила — уронила на пол кувшин. Возможно, она это сделала нарочно, она не могла вспомнить. Отец колотил ее по спине и плечам под одобрительные возгласы матери. Они только недавно купили этот кувшин.

Рауд, сын кузнеца, теперь помолвленный с ней, никогда даже не разговаривал с Ядвиной. По крайней мере, до того.

Несколько дней спустя, однако, ближе к сумеркам, когда она гнала домой корову с самого северного поля, Рауд вышел из-за кустов у тропинки. И остановился перед ней. Он пришел прямо из кузницы; его лицо и одежда были в саже.

— Мы поженимся после сбора урожая, — сказал он, ухмыляясь. У него были щеки в оспинах и длинные, худые голени.

— Не по моей воле, — ответила Ядвина, вскинув голову.

Он рассмеялся.

— Какая разница? Ты раздвинешь ноги по своей воле или нет.

— Эдин в два раза больше мужчина, чем ты! — сказала она. — И ты это знаешь.

Он опять рассмеялся.

— У него одна рука, у меня две. Он даже этого не сможет теперь сделать. — Он схватил ее. Она не успела увернуться, как он вцепился ей в волосы, сбросив платок, а второй рукой зажал ей рот с такой силой, что она не могла ни укусить его, ни закричать. От него пахло золой и дымом. Он быстро поднял руку и ударил ее в висок, так сильно, что мир вокруг зашатался и поплыл. Потом ударил еще раз.

Солнце заходило. Конец лета. Она это помнила. Никого не было на тропинке, до дома еще далеко идти от того места, где они находились. Она даже не видела крайних домов деревни.

— Я сейчас возьму то, что теперь мое, — сказал Рауд. — Сделаю тебе ребенка, и им придется заставлять меня на тебе жениться, правда? Какая разница? — Она лежала на земле у тропинки, под ним. Он сжал ее с двух боков ногами в сапогах и начал развязывать веревку на штанах, от спешки путаясь в узлах. Она набрала воздуху, чтобы крикнуть. Он пнул ее ногой под ребра.

Ядвина ахнула и расплакалась. Ей было больно дышать. Он стянул штаны вниз, на грязные сапоги. Встал на колени, потом лег сверху. Начал неуклюже дергать ее нижнюю одежду. Она ударила его, расцарапала ему лицо. Он выругался, потом рассмеялся и больно сжал ее внизу.

Затем все его тело дернулось в сторону, главным образом голова. Ядвина испугалась и растерялась, почувствовав что-то мокрое. Ей было больно и страшно. Потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, что случилось. Она вся была в крови Рауда. Его ударили по шее сверху, сзади, топором. Она подняла глаза.

Удар топором нанесла одна рука.

Тело Рауда, с обнаженным, все еще восставшим членом, со штанами на лодыжках, лежало на боку рядом с ней в неглубокой канаве, куда Эдин его столкнул. Инстинктивно она отпрянула от него. Ядвина видела, что он уже мертв. Она испугалась, что ее сейчас стошнит. Приложила руку к виску, где болело больше всего, потом поднесла ее к лицу. Рука стала красной от крови Рауда.

Эдин, с лицом бледным, как у призрака, стоял над ней. Она попыталась сесть. Ей было так больно, словно у нее в боку застрял кинжал, словно что-то сломалось и сместилось внутри. Он немного отступил назад. Корова паслась у него за спиной, в траве по другую сторону от тропинки, щипала траву. Никаких других звуков. Птицы слетались к веткам деревьев в конце дня; поля и деревья, темно-зеленая трава; солнце почти село.

— Я тут тренировался, — в конце концов произнес Эдин, махнув топором. — Проверял, смогу ли рубить. Понимаешь? Увидел тебя.

Кажется, ей удалось кивнуть головой.

— Ничего у меня не получается, — сказал он, снова приподнял слегка топор и опустил его. — Никуда не годится.

Ядвина осторожно перевела дух, прижав к боку ладонь. Она была вся залита кровью.

— Но ты только начал. У тебя потом лучше получится.

Он покачал головой.

— Бесполезный я человек. — Она старалась не смотреть на забинтованный обрубок его правой руки. Его рабочей руки.

— Ты… ты сумел меня спасти, — возразила она. Он пожал плечами.

— Я подошел сзади.

— Какая разница? — сказала она. К ней возвращалась способность говорить, думать. И ей пришла в голову одна мысль. Она испугалась, поэтому заговорила быстро, чтобы страх не успех укорениться. — Ложись со мной сейчас, — сказала она. — Дай мне ребенка. Никто другой тогда меня не захочет. Тебе придется жениться.

И в этот момент она увидела при угасающем свете долгого летнего дня и запомнила навсегда, что он боится и что он смирился с поражением. Это можно было прочесть, как священники читают слова в книгах.

Он снова покачал головой.

— Не-а, так нельзя. Я калека, девочка. Они мне тебя не отдадут. И как я теперь смогу прокормить жену и детей?

— Я прокормлю нас обоих, — сказала она.

Он молчал. Топор — темный от крови Рауда — держал в левой руке.

— Будь все проклято Джадом, — в конце концов произнес он. — Я погиб. — Он взглянул на мертвеца. — Его братья меня теперь убьют.

— Не убьют. Я расскажу священнику и старосте, что случилось.

— И какая им разница? — Он горько рассмеялся. — Нет, я сегодня ночью уйду, девочка. Ты вымойся и ничего не говори. Может, пройдет какое-то время, пока они его найдут. Дай мне шанс уйти.

У нее к этому моменту разболелось сердце, сильнее, чем бок, тупой, жестокой болью, но в тот же самый момент в глубине души она начала презирать Эдина. Чувствовать это было все равно что умереть.

— Куда… куда ты пойдешь?

— Не имею ни малейшего представления, — ответил он. — Да пребудет с тобой Джад, девочка.

Он бросил это через плечо, когда уже отвернулся.

Он оставил ее там, ушел на север, назад по заросшей травой тропинке, в том направлении, откуда она пришла, а потом дальше, за пастбище. Ядвина смотрела ему вслед, пока он не пропал из виду в сумерках. Встала, подняла свой ореховый прутик и погнала корову домой, медленно шагая, прижав ладонь к боку и оставив в траве мертвого человека.

Она решила, прежде чем подошла к первым домам, что не послушается Эдина. Он оставил ее лежать там и ни разу не оглянулся. Они были обручены и должны были пожениться.

Она пошла домой прямо в таком виде, с кровью Рауда на лице, волосах и руках, на всей одежде. Она видела ужас — и любопытство — на лицах людей, пока гнала корову по деревне. Она высоко держала голову. Ничего не говорила. Они шли за ней. Конечно, они шли за ней. У своей двери она рассказала отцу и матери, а потом священнику и старосте, когда их позвали, что произошло и где. Она думала, что ее снова поколотят, но этого не произошло. Слишком много людей вокруг.

Мужчины (и мальчишки, и собаки) побежали посмотреть. Уже давно стемнело, когда они принесли в деревню тело Рауда. Доложили, как он лежал, когда его нашли, со спущенными штанами, все на виду. Староста поручил двум старухам обследовать Ядвину. Они завели ее в дом и заставили поднять юбки, и обе потыкали в нее пальцами, а потом вышли, хихикая, и доложили, что она осталась нетронутой.

Ее отец владел землей; а кузнец был всего лишь кузнецом. Никто не мог опровергнуть ее рассказ. Прямо там, при свете факелов у их двери, староста объявил дело закрытым с точки зрения королевского правосудия и назвал убийство справедливым. Два брата Рауда утром отправились на север за Эдином. Они вернулись, не найдя никаких его следов. Рауда похоронили в земле позади церкви.

И некоторое время спустя, в эти теплые дни в конце лета, они узнали о набеге эрлингов и смерти графа, доброго друга короля.

Ядвине тогда было почти безразлично, она почти не слушала, вот почему она никогда не была уверена в последовательности и времени этих событий. Она помнила возбуждение и волнение, как священник все говорил и говорил, староста уехал куда-то, потом вернулся. И в один из этих дней к западу от них поднялся черный столб дыма. Они узнали, что, оказывается, это сжигали убитых эрлингов.

Сам король, кажется, побывал там, прямо за лесом и холмами. Этот бой произошел почти прямо на виду у деревни, где они жили. Победа. Для тех, чья жизнь не была почти погублена, как жизнь Ядвины, это событие стало очень памятным.

Позднее в том же году умерла жена кузнеца от осенней лихорадки. Еще двое в деревне также отправились к богу. Через две недели после похорон жены Грин снова пришел к отцу Ядвины, на этот раз от своего имени. Отец человека, который был с ней помолвлен, напал на нее и был за это убит.

Кажется, это ни для кого не имело никакого значения, и уж конечно, не для ее отца. К тому времени на Ядвине появилось нечто вроде облака, некое пятно. Ее отослали к нему в ту же неделю, в кузницу и в дом за ней. Священник благословил их в церкви; у них был священник, который любил идти в ногу со временем. Слишком поторопились, говорили некоторые об этой женитьбе. Другие шутили, учитывая историю Ядвины, что ее отец боялся, как бы и третьего мужчину не искалечили или не убили раньше, чем он сбудет ее с рук.

Никто больше никогда не видел Эдина и ничего о нем не слышал. Кузнец Грин оказался человеком мягким. Она этого не ожидала от мужчины с таким красным лицом и с такими, как у него, сыновьями. Как могла она ждать доброты? У них родилось два сына, оба выжили. Воспоминания Ядвины о том годе, когда она вышла замуж, смягчились и расплылись, на них накладывались другие воспоминания, по мере того как одно время года сменяло другое.

Со временем она похоронила своего мужа и больше замуж не выходила. Ее сыновья потом поделили кузницу со старшими сводными братьями, и она жила вместе с одним из них и его женой вполне сносно. Они уживались, насколько это возможно для двух женщин в маленьком доме. Ее саму похоронили, когда бог призвал ее, на разросшемся кладбище при церкви, рядом с Грином, неподалеку от Рауда, под солнечным диском и дощечкой с ее именем.

* * *

«Три вещи, — думал Алун, вспоминая хорошо известную триаду, — радуют сердце мужчины. Мчаться к женщине под двумя лунами. Мчаться в бой о бок с товарищами. Мчаться домой после долгого отсутствия».

Сейчас он делал третье, возможно, и второе тоже. И не думал о первом с тех пор, когда умер его брат. Сердце его не радовалось.

Он внезапно заметил ветку и пригнулся. Заросшую тропу, которую они выбрали, едва ли можно было назвать тропой. У этого леса не было официального названия ни на одном из языков, ни на языке сингаэлей, ни на языке англсинов. Люди сюда не ходили, разве что на опушку и только при свете дня.

Он услышал за спиной приближение своего незваного спутника. Не оборачиваясь, Алун сказал:

— Здесь должны быть волки.

— Конечно, здесь будут волки, — мягко согласился Торкел Эйнарсон.

— Медведи еще есть в это время года. Дикие кошки. Кабаны.

— С приходом осени наверняка появились кабаны. Змеи.

— Да. Двух видов, как я полагаю. Зеленые безвредны.

Они уже углубились в лес на приличное расстояние, стало совсем темно, хотя снаружи еще стояли сумерки. Кафал тенью бежал впереди коня Алуна.

— Зеленые змеи, — повторил Торкел. Потом рассмеялся искренним смехом, несмотря на то что они находились в таком месте. — Как их отличить в темноте?

— Если они нас укусят и мы не умрем, — ответил Алун. — я не просил тебя ехать со мной. Я тебе говорил…

— Ты мне велел вернуться. Знаю. Я не могу.

На этот раз Алун остановил коня, коня эрлингов, которого нашел ему Торкел. Об этом он еще не спрашивал. Они выехали на очень маленькую полянку, здесь было место, чтобы повернуться друг к другу лицом. Листья над головой пропускали слабые лучи вечернего света. Наступило время молитвы. Интересно, читали ли когда-либо молитвы в этом лесу, достигало ли так далеко слово Джада. Ему показалось, что он почувствовал жужжание у самой границы слуха, но понимал, что это почти наверняка просто страх, и больше ничего. Он наслушался столько сказок.

— Почему? — спросил Алун. — Почему ты не можешь?

Пожилой мужчина тоже натянул поводья. Света еще хватало на то, чтобы видеть его лицо. Он пожал плечами.

— Я не твой слуга. И не слуга священника. Мою жизнь спасла леди Энид в Бринфелле, и она взяла меня себе. Если ты прав, а я считаю, что ты прав, тогда Ивар Рагнарсон ведет туда корабли Йормсвика. Я ценю свою жизнь не меньше любого другого, но я дал ей клятву. Я постараюсь вернуться раньше, чем они.

— Ради клятвы?

— Ради той клятвы.

Алун был уверен, что это еще не все.

— Ты понимаешь, что это безумие? Что нам нужно выжить в этом лесу пять дней, возможно, шесть?

— Я понимаю все безумие этой затеи лучше, чем ты, как мне кажется. Я — старый человек, парень. Поверь, мне совсем не нравится находиться здесь.

— Тогда почему…

— Я тебе ответил. Оставь эти вопросы.

Первый намек на гнев, напряжение. Настала очередь Алуна пожать плечами.

— Я не собираюсь драться с тобой или пытаться скрыться. Но мы забудем о рангах. Я думаю, ты знаешь больше меня насчет того, как здесь выжить. — Этому человеку легче сказать такие слова, чем большинству других, подумал он.

— Возможно, ненамного больше. Но я захватил еду.

Алун заморгал и при этих словах осознал, что очень голоден. Он постарался прикинуть время. Они поели хлеба с элем после того, как прикончили первый отряд эрлингов у реки. И с тех пор больше ничего. А их отряд не покидал седел с середины прошлой ночи.

— Давай слезай, — сказал Торкел Эйнарсон, словно угадав его мысли. — Это место не хуже любого другого. Мне нужно размяться. Я старый.

Алун спешился. Он всю жизнь был всадником. Но и у него болели ноги. Его спутник шарил в седельной сумке.

— Ты видишь мою руку?

— Да.

— Кусок сыра. Потом будет холодное мясо. У меня во фляге эль.

— Кровь и милость Джада! Когда ты…

— Когда мы спустились к воде и увидели, что корабли ушли.

Несколько секунд Алун это обдумывал, продолжая жевать.

— Ты знал, что я это сделаю?

Эрлинг заколебался.

— Я знал, что я это сделаю.

Это также нужно было обдумать.

— Ты собирался уехать один?

— Меня это не радовало, даю слово.

Алун вцепился зубами в кусок мяса, который передал ему спутник, и жадно выпил эля из предложенной фляги.

— Можно задать вопрос? — Эрлинг взял флягу назад.

— Я тебе сказал, здесь ты не слуга. Нам нужно выжить.

— Скажи это змеям, тем, которые не зеленые.

— Что за вопрос?

— Это тот же самый лес, что и на севере, у Эсферта и вокруг него?

— Что? Ты думаешь, я был бы здесь, если бы между деревьями имелся проход? Что я, глупец?

— Здесь? Конечно, ты глупец. Но все равно, ответь мне на вопрос.

Мгновение оба молчали, затем Алун услышал собственный смех в этом черном, древнем лесу. Легенды, которые он слышал о нем всю жизнь, гласили, что здесь водятся привидения, жаждущие крови и бесконечно злые. Какой-то зверек пробежал мимо, напуганный шумом. Пес раньше ушел вперед, теперь вернулся. Алун дал ему мяса.

Торкел Эйнарсон, сидящий на корточках рядом с молодым сингаэлем, подумал о том, что ни разу не слышал его смеха за все проведенное вместе с ним время, после того ночного налета весной.

Алун сказал:

— Тебе не слишком хорошо удается роль слуги, правда? Это тот же самый лес. С этой стороны есть маленькая долина, думаю, в ней расположено святилище.

Торкел кивнул головой.

— Да, я это помню. — А потом тихо прибавил: — Значит, тот призрак, с которым ты был вчера ночью, может тоже оказаться здесь?

Алуну показалось, что он ощутил на лице дуновение ветра, хотя ветра совсем не было. Он на мгновение обрадовался темноте. Прочистил горло.

— Понятия не имею, — ответил он. — Как ты…

— Я наблюдал, когда ты вышел из леса прошлой ночью. Я — эрлинг. Мой дед умел видеть призраков на крышах половины домов нашей деревни и вызывать других духов, чтобы испортить поля и колодцы тех, кого он ненавидел. Их довольно много, видит Ингавин. Парень, пусть мы дали клятву почитать бога Солнца и носить его диск, но что происходит после наступления темноты? Когда солнце садится и Джад находится под миром, сражаясь?

— Я не знаю, — ответил Алун. Ему казалось, что он все еще чувствует это дуновение ветра, ощущает вибрацию мира, почти звук. Пять дней пути, возможно, больше. Они погибнут здесь, подумал он. «Три вещи вспоминает человек в конце жизни…»

— Никто из нас не знает, — сказал Торкел Эйнарсон, — но нам придется выжить в эти ночи. Было бы… неразумно считать, что мы здесь одни, что бы ни проповедовали священники. Ты веришь, что тот призрак настроен доброжелательно?

Алун вздохнул. Трудно поверить, что они об этом говорят. Он подумал о фее, об огоньке, сияющем там, где нет никакого света.

— Я верю, что это так.

Настала очередь эрлинга колебаться.

— Ты понимаешь, что там, где есть одно такое волшебное существо, могут быть и другие?

— Я тебе сказал, что ты не обязан со мной идти.

— Да, ты говорил. Передай флягу. У меня пересохло в глотке. Жаль умирать с элем под рукой и не выпить.

Алун протянул ему флягу. У него болели лодыжки после долгой скачки, а теперь от сидения на корточках. Он уселся на траву, обхватил руками колени.

— Мы не можем ехать всю ночь.

— Не можем. Как ты предполагал найти дорогу в одиночку?

— На этот вопрос я могу ответить. Подумай. Собеседник подумал.

— А! Пес.

— Он родом из Бринфелла. Сможет найти дорогу домой. А ты как собирался это сделать в одиночку?

Торкел покачал головой.

— Понятия не имею.

— И ты считал меня глупцом?

— Ты и есть глупец. И я тоже. Давай выпьем за нас с тобой. — Торкел снова поднял флягу, прочистил горло. — Ты не думал о том, чтобы послать его вперед, пса? Ап Хиул понял бы…

— Я об этом думал. Мне кажется разумным, чтобы он был с нами и чтобы он продолжил путь один, если мы…

— Встретим не зеленую змею или одну из тех тварей, которая сильнее твоего призрака и которой мы не понравимся.

— Останемся на отдых здесь? — спросил Алун. На него навалилась усталость.

Ответ на этот вопрос был получен, но не от сидящего рядом с ним человека. Они услышали шум, движение среди деревьев.

Крупнее кабана, подумал Алун, поднимаясь и вынимая из ножен меч. Торкел также вскочил и держал в руках молот. Они мгновение стояли, прислушиваясь. Затем услышали совсем другие звуки.

— Святой Джад! — произнес Алун секунду спустя, с чувством.

— По правде говоря, я так не думаю, — сказал Торкел Эйнарсон. Голос его звучал весело. — Нет, не бог. По-моему, это…

— Тихо! — сказал Алун.

Они оба прислушивались, в изумленном молчании, к голосу, звучащему сзади и немного южнее, который двигался среди деревьев, сквозь которые не мог проникнуть лунный свет. Кто-то — совершенно невероятно! — пел в этом лесу.

Нет лучше девы для меня, когда ночная тьма грядет,

Той, что целует горячо, а не молитвы богу шлет

Нет лучше девы для меня, когда заря уже горит,

Чем та, что радуется дню и наслаждение дарит.

Нет лучше девы для меня в полуденном сверканье дня,

Чем та…

— Перестань завывать. Мы здесь, — позвал Торкел. — И кто знает, что еще сейчас к нам приближается, услышав твои вопли.

Они оба убрали оружие.

Треск приближался, трещали ветки и сучья, шуршали листья на лесной подстилке. Послышалось ругательство, когда неизвестный на что-то налетел.

— Вопли? Завывать? — переспросил Ательберт, сын Элдреда, наследник трона англсинов.

Он осторожно выехал верхом на маленькую полянку. Напрягая зрение, Алун увидел, что он потирает лоб.

— Я ударился о ветку. Очень сильно. И также полагаю, что меня оскорбили. Я пел.

— Так вот что это было! — сказал Алун.

У Ательберта на поясе висел меч, за спиной лук. Он спешился и стоял перед ними, держа коня за повод.

— Прошу прощения, — грустно произнес он. — Откровенно говоря, мои сестры и брат придерживаются такого же мнения о моем голосе. Я решил покинуть дом из чувства стыда.

— Это была плохая идея, — заметил Алун.

— Я плохой певец, — легкомысленно ответил Ательберт.

— Господин принц, это…

— Господин принц, я знаю, что это.

Они оба замолчали. Через мгновение именно Ательберт заговорил:

— Я знаю, что вы задумали. Мало шансов, что два человека пройдут через этот лес живыми.

— А у троих больше шансов?

Это спросил Торкел. Алун услышал в его тоне прежнюю насмешку.

— Этого я не говорил, — ответил Ательберт. — Вы ведь понимаете, где мы находимся? Шансы? Нас всех убьют.

— Это дело тебя не касается, — сказал Алун. Он заставлял себя говорить учтиво. — Каким бы благородным ни был твой замысел, мой господин, смею сказать, что твой отец король…

— Мой отец король, наверное, послал за мной разведчиков, как только узнал, что я уехал. Они почти наверняка уже в лесу и до смерти напуганы. Отец считает меня… безответственным. У него есть причины придерживаться такого мнения. Лучше нам двинуться дальше, иначе они нас найдут и скажут, что должны отвести меня обратно, а я скажу, что не поеду, и им придется обнажить мечи против своего принца по приказу короля. Нельзя заставлять это делать никого из людей, потому что я не собираюсь возвращаться.

После этих слов ненадолго воцарилось молчание.

— Зачем? — наконец спросил Торкел, его веселый тон исчез. — Принц Алун прав: эта стычка не касается англсинов.

Алун видел достаточно хорошо, чтобы заметить, как Ательберт покачал головой.

— Этот человек — Рагнарсон? — убил старого друга моего отца, одного из наших вождей, человека, которого я знал с детства. Они устроили набег на наши земли во время летней ярмарки. Слухи об этом быстро разлетятся. Если они уйдут и…

Алун перебил его в свою очередь:

— Они не ушли. Вы убили пятьдесят или шестьдесят из них. Команду целого корабля. И отогнали остальных от своих берегов, заставили бежать от вас. Об этом все узнают, это прославит короля Элдреда и его народ. Зачем ты здесь, принц Ательберт?

Теперь уже темнота стала почти непроницаемой, Даже на поляне, деревья в летней листве закрывали звезды. Кафал тоже встал, темно-серый пес, почти невидимый, словно призрак, у ноги Алуна.

После длинной паузы Ательберт заговорил:

— Я слышал, что ты сказал тогда, у реки. Что они, по-твоему, намерены сделать. Поселение, там женщины, ап Хиул, меч…

— И что? Это все равно не твое…

— Послушай меня, сингаэль! Можно ли назвать твоего отца сосредоточием всех добродетелей на свете? Он способен подняться после болезни и устроить бойню своим врагам? Он переводит медицинские тексты с проклятого Джадом тракезийского языка? В мои годы, — сказал Ательберт Англсинский, четко выговаривая слова, — мой отец пережил зиму, скрываясь на болотах, вырвался оттуда, собрал наш народ и вернул себе королевство убитого отца. К неувядающей славе короля Элдреда и нашей страны.

Он умолк, тяжело дыша, словно эта речь стоила ему напряжения всех сил. Они услышали хлопанье крыльев над головой, кто-то перелетел с одного дерева на другое.

— Ты недоволен тем, что он достойный человек? — спросил Торкел.

— Я не это хотел сказать.

— Нет? Возможно. Так помоги мне, мой господин. Ты хочешь добыть часть такой же славы, — сказал Эйнарсон. — В этом дело? Ну, это достойное желание. Какой юноша с горячим сердцем этого не хочет?

— Вот этот! — резко произнес Алун. — Вы оба теперь послушайте меня. Меня все это не интересует. Мне необходимо попасть в Бринфелл раньше эрлингов. Вот и все. Прибрежная дорога ведет в Арберт, и потребуется почти четыре дня быстрой езды, а потом еще пять дней, чтобы добраться до поместья Брина. Я проделал этот путь весной вместе с братом. Эрлинги точно знают, куда направляются, потому что с ними Рагнарсон. Никакое предупреждение, которое мы отправим вдоль берега, не опередит их. Я здесь потому, что у меня нет другого выхода. Повторю снова: я даже не хотел, чтобы ты ехал со мной, — сказал он, поворачиваясь к Торкелу.

— И я повторю, хотя и не должен этого делать: я слуга леди Энид, супруги Брина ап Хиула, — спокойно ответил эрлинг. — Если Ивар попадет на эту ферму, она погибнет в грязи на собственном дворе, разрубленная на куски, и с ней все остальные, в том числе ее дочь. Я сам принимал участие в подобных набегах. Я знаю, что там происходит. Она спасла мне жизнь. Я дал ей клятву. Ингавин и Джад, оба знают, что не все обещания, данные мною, я сдержал, но на этот раз я постараюсь.

Он замолчал. Через секунду Алун кивнул.

— Это ты. Но этот принц просто… догоняет отца. Он…

— Этот принц, — возразил Торкел, — должен сам сделать свой выбор в жизни, безрассудный или нет, как и мы. Третий меч нам полезен, как женщина в холодной постели. Но если он прав и разведчики его ищут, нам надо двигаться.

— Он должен вернуться, — упрямо повторил Алун. — Это не его…

— Поговоришь со мной, если у тебя будет что сказать. Ты повторил это уже три раза, — резко перебил его Ательберт. — Сделай из этого триаду, почему бы и нет? Положи ее на музыку! Я слышал тебя уже два раза. Я не собираюсь возвращаться. Ты и правда отказываешься от помощи? Даже если это может спасти жизни? Ты точно не думаешь о славе?

При этих словах Алун заморгал.

— Клянусь именем Джада, это точно. Разве ты не понимаешь? Я не верю, что это можно сделать. Я думаю, что погибну здесь. Мы представления не имеем, где находится вода или пища, какую тропу мы можем найти или не найти. Или что найдет нас. Об этих местах ходят легенды уже четыреста лет, принц Ательберт. У меня есть причина рисковать жизнью. У тебя ее нет.

— Знаю я эти легенды. Такие же истории рассказывают с этой стороны. Если вернуться достаточно далеко назад, то мы обычно приносили в жертву животных в долине к северу отсюда тому, кто живет в лесу.

— Если вернуться назад достаточно далеко, то это были не животные, — заметил Алун.

Ательберт кивнул головой, ничуть не смутившись.

— Об этом я тоже знаю.

— Я здесь, потому что не вижу другого выхода.

— Тогда ты должен позволить другим сделать собственный выбор, — тихо ответил Ательберт.

— Нет, если причины…

— Не тебе судить о моих причинах. Скажем, ты здесь из-за своего брата, а я — из-за отца. Оставим это и поехали.

Алун все еще колебался. Потом пожал плечами. Он сделал все, что мог. С намеком на лукавство в голосе, который узнал бы его покойный брат, он сказал:

— Если это так, то вот он нарушает схему.

— Не совсем, — возразил эрлинг. Они оба услышали в его голосе насмешку. — По правде говоря, я с вами одного поля ягода. Расскажу об этом позже. Давайте двигаться, пока нас не обнаружили и все не осложнилось.

— Правда. Некоторые из разведчиков поют еще хуже меня, — сказал Ательберт.

— Помоги нам Джад, если это так, — сказал Алун. Он протянул руку вниз, потрепал собаку по шее. — Кафал, отведешь нас домой, мой дорогой?

И при этих словах Ательберт понял, что они не так беспомощны, как он думал, отправляясь в лес призраков вслед за этими двумя людьми, когда в нем боролись паника и решимость.

У них был пес. Поразительно, но это могло оказаться важным.

Они трое снова вскочили на коней, выбрались с маленькой поляны, низко пригибаясь к шеям коней, чтобы не задеть ветки. По дороге они слышали звуки. Звуки леса ночью. Ухали совы, еще какая-то птица хлопала крыльями над головой, лес трещал слева и справа, иногда громко, что-то шуршало по веткам, шелестело, дул ветер. Что еще слышал каждый из них или думал, что слышал, он оставил при себе.

* * *

Сейнион видел, что люди стали избегать короля. Он мог это понять. Элдред, философ, любитель учений древних школ, хладнокровный изобретатель планов и уловок, человек, владеющий собой настолько, что пировал с эрлингом, подвергшим кровавой казни его отца, был охвачен яростью, подобной лесному пожару.

Когда он зашагал прочь по береговой гальке вдоль берега, где недавно стояли корабли, его ярость была такой сильной, что казалось, его тело излучает волну жара. Лекарю следовало бояться за человека в таком состоянии; его подданным следовало опасаться за себя.

Король все еще бродил по этой прибрежной полосе в сгущающейся тьме. Он держится близко от бьющих в берег волн, на ветру, словно вместе ветер и волны могут его охладить, думал Сейнион. Он знал, что этого не произойдет. Они получили известия от высланных на поиски разведчиков. Принц Ательберт отправился в лес.

Страх ясно чувствовался в людях, которые доложили об этом; четверо измученных всадников на своих конях ждали приказа, которого они не посмели бы ослушаться, но даже представить себе не могли, как его выполнить. Приказ так и не был отдан.

Вместо этого Элдред постоял, стараясь взять себя в руки, а затем резко повернулся и ушел туда, где и сидел, отвернувшись от всех остальных, глядя в темнеющее море под первыми звездами на небосводе. Восходила голубая луна.

Сейнион пошел за ним.

Никто другой этого бы не сделал, и священник чувствовал страх, окутывающий остаток этого дня, нарастающий в нем самом. Ему казалось, что он запутался в сетях, в рыбацких сетях горя.

Он намеренно дал знать о своем приближении, поддевая ногами камни. Элдред не оглянулся, остался на месте, глядя на воду. Вдали, за пределами досягаемости взгляда, но не корабля, лежали берега Фериереса. Карломан отобрал берег у каршитов весной, после двухлетней кампании. Спорная, ненадежная береговая линия. Всегда была такой. Все ненадежно, подумал Сейнион. Он вспомнил пожар во дворе дома в Бринфелле.

— Ты знаешь, — спросил Элдред, не оборачиваясь, — что в Родиасе в дни его славы были бани, где могли мыться три сотни человек в прохладной воде, и столько же в подогреваемом бассейне, и еще столько же могли лежать и наслаждаться вином и едой?

Сейнион заморгал. У короля был такой голос, словно он вел непринужденную беседу. Словно они и сами возлежали и наслаждались покоем. Он осторожно ответил:

— Мой господин, я действительно об этом слышал. Но никогда там не был, конечно. Ты видел это сам, когда путешествовал со своим отцом-королем?

— Видел руины. Анты разрушили Родиас четыреста лет назад. Бани не уцелели. Но можно понять… что они сумели построить. Здесь тоже есть руины, сохранившиеся с тех времен, когда родиане забирались так далеко. Возможно, я когда-нибудь тебе покажу.

Сейниону показалось, что он понимает, к чему все это говорится. Люди по-разному реагируют на горе.

— Жизнь была тогда… другой, — согласился он, по-прежнему осторожно. Это было трудно; перед его мысленным взором горел пожар. Здесь ветер дул сильно, но был приятным, не холодным. Он дул с востока.

— Мне было восемь лет, когда отец взял меня в паломничество, — продолжал Элдред. Тем же ровным, небрежным тоном. Он не оборачивался. Сейниону пришло в голову, что следует удивиться, откуда король узнал, кто именно подошел к нему. Или он узнал его походку? Или просто понимал, что никто другой не подойдет именно сейчас? — Конечно, я был взволнован и нетерпелив, — продолжал Элдред, — но то, что ты сейчас сказал… что жизнь тогда была другой… это мне было ясно, хотя я и был тогда молод. По пути, в одном из городов на севере Батиары, где у антов когда-то был собственный двор, мы видели храмовый комплекс. Четыре или пять зданий. В одном из них имелась мозаика, изображающая двор Стратига — императора Сарантия.

— Валерия Третьего. Они прозвали его Золотым.

Элдред кивнул.

— Вот это был правитель! — сказал он. Волна разбилась о берег и отхлынула, вскипая среди камней. — Это можно было увидеть на той стене. Вокруг него стояли придворные. Одежда на них, драгоценности… само место, где они стояли. То место, которое они занимали. В жизни. Чтобы творить. Никогда их не мог забыть.

— Он был великим правителем во всех отношениях, — согласился Сейнион.

Он поддерживал этот разговор. А в глубине его сознания плыли ладьи, подгоняемые восточным ветром, и от этого сердце билось быстрее.

— Я читал одну-две летописи, да. Пертений, Колодий. На другой стене помню еще одну мозаику, похуже, как мне кажется. Более ранний император, его предшественник. По-моему, он заново отстроил тамошнее святилище. Он там тоже изображен, на противоположной стене. Я помню, что она на меня не произвела столь сильного впечатления. Она выглядела совсем иначе.

— Вероятно, разные мастера, — заметил священник.

— Ты считаешь, что короли зависят от этого? От своих художников.

— Пока они живы — нет, мой господин. После — возможно, от художника зависит, какими их будут помнить.

— А что люди будут помнить о… — Элдред резко осекся, снова заговорил уже другим тоном: — Нам не следовало забывать его имя, — пробормотал он. — Он построил Святилище Джада в Сарантии, Сейнион. Как мы могли забыть?

— Забвение — часть нашей жизни, мой господин. Иногда это благословение, иначе мы бы не смогли пережить свои потери.

— Это другое.

— Да, мой господин.

— Я говорил о банях. У нас мало места и нет времени построить нечто подобное.

Он говорил это, вспомнил Сейнион, за высоким столом после пиршества прошлой ночью. Всего лишь прошлой ночью. Он сказал:

— Не всем нам предназначено строить бани и выкладывать мозаики, мой господин.

— Я это знаю. Конечно, знаю. Это… недостойно, чувствовать их отсутствие?

Не такой беседы Сейнион ожидал. Он задумался.

— Мне кажется… необходимо так чувствовать. Иначе мы не станем стремиться построить мир, который позволит нам их иметь.

Теперь замолчал Элдред.

— Знаешь, я собирался съездить с Ательбертом и с его братом в Родиас. В такое же путешествие. Чтобы снова увидеть великий город, поцеловать перстень патриарха. Вознести молитвы в Великом Святилище. Я хотел, чтобы мои сыновья увидели его и запомнили, как я.

— Ты вел войны, мой господин.

— Мой отец возил меня туда.

— Мой господин, я одних лет с тобой и жил в одно с тобой время. Я не считаю, что тебе есть в чем себя упрекнуть.

Тут Элдред обернулся. Сейнион увидел его лицо при свете сумерек.

— Увы, ты ошибаешься, священник. Я очень во многом себя упрекаю. Моя жена хочет покинуть меня, а мой сын ушел.

Они прибыли к месту назначения. У каждого человека своя дорога к таким местам. Сейнион сказал:

— Королева стремится вернуться домой, к богу, мой господин. А не покинуть тебя.

Элдред слегка скривил рот.

— Это недостойно, добрый клирмк. Умно, но не мудро. Сингаэльская игра слов, я бы оказал.

Сейнион вспыхнул, что случалось нечасто.

— Мы не можем всегда быть мудрыми, мой господин. Я первый скажу, что не отличаюсь мудростью.

Теперь Элдред поднялся и встал спиной к морю. Он сказал:

— Я мог бы разрешить Ательберту повести этот отряд вчера ночью. Мне не было необходимости быть здесь.

— Он об этом просил?

— Это не в его правилах. Но он сумел бы справиться с этим. Я только что оправился от приступа лихорадки. Мне не нужно было ехать. Мне следовало поручить это ему. — Его руки сжались в кулаки. — Я был так зол. Бургред…

— Мой господин…

— Разве ты не понимаешь? Мой сын погиб. Потому что я не позволил…

— Не нам судить о том, что ждет впереди, мой господин! Мы не обладаем такой мудростью. Хотя бы это я знаю.

— В том лесу? Сейнион, Сейнион, ты знаешь, куда он ушел? Ни один человек никогда…

— Возможно, ни один человек не пытался. Возможно, пора отодвинуть старые страхи, во имя Джада. Возможно, это принесет много хорошего. Возможно… — Голос его замер. Он не видел ничего хорошего впереди. Его слова звучали фальшиво в собственных ушах. Перед его мысленным взором вставали картины пожара, здесь, у прохладного моря, где восходила луна.

Теперь Элдред пристально смотрел на него.

— Я был очень несправедлив. Ты мой друг и гость. Это мои личные заботы, а у тебя горе. Сын принца Оуина недаром ушел в лес призраков. Я огорчен, священник. Мы слишком медленно скакали. Нам необходимо было добраться сюда раньше, чем корабли отплыли.

Сейнион молчал. Затем сказал, как ему следовало сказать с самого начала, с наступлением темноты:

— Помолись вместе со мной, мой господин. Пора вечерней молитвы.

— В моем сердце нет благочестия, — возразил Элдред. — Я не в таком состоянии, чтобы обращаться к богу.

— Мы никогда не бываем в таком состоянии. Так мы живем в этом мире. И мы просим у бога прощения за свое несовершенство. — Теперь он ступил на знакомую почву, но он почему-то этого не чувствовал.

— И за наш гнев?

— И за это тоже, мой господин.

— За горечь?

— И за нее тоже.

Король снова отвернулся к морю. Он стоял неподвижно, как монолит, как памятный знак, воздвигнутый на прибрежной полосе теми людьми, которые жили в давние времена и верили не в Джада и не в родианский пантеон, а в более темных богов и в силы природы: в море, в небо, в черный лес вдали.

Сейнион снова сказал:

— Мы не должны самонадеянно полагать, будто знаем, что нас ждет.

— На сердце у меня темно. Ему… не следовало поступать так, как он поступил, Ательберту. У него есть… обязанности.

Они снова вернулись к сыну. Который уже не был ребенком.

— Мой господин, сыну великого отца необходимо проложить собственный путь в этом мире. Если ему суждено наследовать тебе и стать чем-то большим, а не только сыном Элдреда.

Король снова обернулся:

— Смерть не открывает никаких путей в мире. Они не смогут пройти через этот лес.

Священник позволил голосу набрать силу. Опыт всей жизни. Так много бесед он вел с охваченными горем и страхом людьми.

— Мой господин, я могу сказать тебе, что Алун аб Оуин — один из самых способных людей, которых я знаю. Эрлинг — нечто гораздо большее, чем слуга. И я наблюдал в эти минувшие сутки за принцем Ательбертом и восхищался им. Теперь я буду уважать его за храбрость.

— Вот как! И ты скажешь это его матери, когда мы вернемся в Эсферт? Каким это будет для нее утешением!

Сейнион вздрогнул. Позади них люди собирали хворост, зажигали на берегу ночные костры. Они останутся здесь до утра. Отряд измотан, голоден, но они должны ощущать гордость, глубокое удовлетворение тем, что совершили. Эрлингов прогнали, заставили бежать, и три десятка пиратов погибло на земле англсинов. Эта история разнесется повсюду, перелетит через эти темные воды к Фериересу, Каршу, на восток, к самому Винмарку и дальше.

Для Элдреда Англсинского этот день мог бы стать триумфом, достойным песни под арфу и празднеств после траура по графу. Для сингаэлей все может быть наоборот.

— Помолись вместе со мной, — повторил он. Должно быть, что-то такое прозвучало в его голосе, резкая настойчивость. Элдред смотрел на него в угасающем свете дня. Дул ветер.

Сегодня ночью он наполняет паруса эрлингов. Сейнион видел их мысленным взором, украшенные драконами носы кораблей, разрезающие черную воду, поднимающиеся и опускающиеся. С жаждущими мести мужчинами на борту. Он пережил подобные набеги столько раз в течение многих лет. Он видел Энид, и огонь окаймлял его мысленные картинки, потом проникал в них, и Бринфелл горел, а она погибала.

С тех пор как его жену опустили в землю позади святилища в Льюэрте, в том месте, откуда было видно и слышно море, он никогда не молился только об одном: о жизни тех, кого любил. Но он видел ее, видел всех в Бринфелле, и ладьи на воде, подобные клинкам, которые приближались.

Взгляд Элдреда смущал его, словно король читал его мысли. Он был к этому не готов. Его роль заключалась в том, чтобы нести утешение.

Элдред сказал:

— Я не могу послать корабли из Дренгеста наперехват, друг мой. Они слишком далеко уплывут к тому времени, как мой приказ придет в крепость, а если мы ошибаемся и эрлинги отправились не на запад…

— Я знаю, — ответил Сейнион. Конечно, он знал.

— Мы ведь даже не союзники, мой господин. Твои солдаты на Реденской Стене охраняют ее от набегов сингаэлей…

— Чтобы держать вас за стеной, да. Но дело не в этом. Я бы это сделал после вчерашней ночи. Но мои корабли слишком новые, наши моряки только знакомятся друг с другом и с кораблями. Может быть, они сумеют перекрыть пути, если эрлинги повернут сегодня домой, но…

— Но они не смогут поймать их по дороге на запад. Я это знаю.

Некоторое время они молчали. Сейнион думал о ладьях, которые плывут где-то далеко. Волны прибоя накатывали и отбегали с грохотом, звучали голоса людей у них за спиной на прибрежной полосе, шумел лагерь, дул ветер в ночи. «Трех вещей всегда боится мудрый человек: ярости женщины, языка глупца, кораблей с драконами на носу».

— Брин ап Хиул убил Вольгана, Сейнион. Он и его воины — великолепные бойцы.

— Брин стар, — ответил Сейнион. — Как и большая часть его воинов. Та битва была двадцать пять лет назад. Их некому предупредить. Возможно, их там даже нет сейчас. Твои люди сказали, что здесь стояло пять кораблей. Ты знаешь, сколько человек на них, даже без тех, которых вы убили.

— Что мне сказать?

Каким-то образом они поменялись местами. Он пришел сюда, чтобы утешить. Возможно, он и утешил; возможно, для некоторых людей это единственный способ получить утешение.

— Ничего, — ответил он.

— Тогда будем молиться. — Элдред заколебался, но это была пауза на обдумывание, а не неуверенность. — Сейнион, мы сделаем все, что сможем. Пошлем корабль к Оуину в Кадир. Они поплывут к нему под флагом перемирия с письмом от меня и с письмом от тебя. Скажи ему, что задумал его сын. Он может перехватить отряд эрлингов на обратном пути к морю, если они действительно отправились к вашим берегам. А я пошлю весточку на север, к Реденской Стене. Они смогут передать сообщение на другую сторону. Там будет кому его получить?

— Понятия не имею, — сказал Сейнион.

Так и было. Что происходит на тех землях за Стеной, покрыто мраком и туманом, туда не простиралась власть короля. Долины и черные холмы хранили свои тайны. Он подумал о другом. «На обратном пути к морю».

Если эрлинги будут возвращаться, значит, в Брин-фелле все кончено. А он здесь, знает это, видит это и не может сделать ничего большего, чем… ничего не может сделать. Он понимал, почему Алун отправился в лес. Оставаться на месте невыносимо, от этого может сердце разорваться.

Он будет молиться за Ательберта и за сына Оуина в лесу, но не за тех, которых любит сильнее всех. Однажды он это делал, молился за нее, вкладывал в слова все силы своего существа, прижимая ее к себе, но она умерла.

Он чувствовал взгляд Элдреда. И приказал себе быть достойным своего сана. Король потерял друга всей жизни, а его сын ушел.

— Они могут пройти… этот лес, — снова повторил он. Элдред покачал головой, но теперь уже спокойно.

— Джад в милости своей благословил меня еще одним сыном. Я тоже был младшим сыном, вспомни, а мои братья погибли.

Сейнион посмотрел на собеседника, потом дальше, в море. На этой продуваемой ветром полоске он сделал знак солнечного диска, с которого начиналась молитва. Король опустился на колени перед ним. Ниже на берегу, где горели костры, воины отряда увидели это и один за другим опустились на колени, чтобы вместе совершить вечернюю молитву, которую поют в тот час, когда Джад, бог Солнца, начинает свое путешествие в холоде под миром и ведет битву с темными силами и злыми духами, стремясь сдержать как можно большую их часть, чтобы они не добрались до его смертных детей, пока свет не придет к ним снова на рассвете.

Сдержать большую их часть. Не всех.

Таков порядок в этом мире, что мужчины и женщины никогда полностью не защищены от тех сил, которые могут охотиться за ними и настигнуть их в темноте.

Глава 13

Учитывая то, что произошло дальше, возможно, было ошибкой провести здесь остаток ночи, но в тот момент им казалось, что у них нет выбора.

Все трое были закаленными и крепкими, а двое — молодыми, но они не спали уже два дня и две ночи, которые провели в седле. В этом лесу Торкел счел более опасным продолжать двигаться, выбившись из сил, на спотыкающихся от усталости конях, чем остановиться.

Он облегчил задачу другим тем, что сам попросил о передышке, хотя несколько испортил впечатление, предложив первым караулить у озера, которое они нашли. Они наполнили фляги. Вода была очень важна. Еда станет проблемой, когда закончится их небольшой запас. Они не решили, будут ли здесь охотиться; вероятно, им придется, хотя Торкел знал, что сказала бы его бабушка насчет убийства в лесу призраков.

Все трое жадно пили; кони тоже. Вода была прохладной и сладкой. Им и в голову не пришло развести костер. Ательберт совсем ничего не ел; Торкел дал ему в темноте хлеба и холодного мяса. Они привязали коней. Потом оба принца, англсинский и сингаэльский, почти сразу же уснули. Торкел это одобрял. Необходимо уметь это делать; это важный навык, ведь скоро придет их очередь стоять на страже.

Он вытянул ноги, прислонился к стволу дерева, положив молот на колени. Он очень устал, но спать не хотел. Было совсем черно, зрение почти не помогало. Ему придется в основном слушать. Подошел пес, лег рядом с ним, опустил голову на лапы. Торкел видел слабые огоньки его глаз. Ему не очень нравился этот пес, но у него было ощущение, что без пса Алуна аб Оуина нечего и надеяться совершить это путешествие.

Он заставил себя расслабить мышцы. Покачал головой из стороны в сторону, чтобы снять боль. Много лет, много раз он это делал: стоял в ночном дозоре в опасном месте. Он уже думал, что покончил с этим. Нет необходимости стоять в дозоре за дубовой дверью на острове Рабади. Жизнь поворачивается против тебя, или ты ее поворачиваешь против себя. Никто не знает своего конца или хотя бы следующей развилки дороги.

Развилки дорог. В тишине леса его мысли унеслись назад. Это часто случается, когда ты ночью один и не спишь.

Однажды в тумане, во время рейда в Фериерес, они с Сигуром и небольшим отрядом оказались оторванными от основной группы во время отступления к берегу. Они забрались слишком далеко в глубину материка, это было опасно, но Сигур постоянно пил во время этого рейда (и Торкел тоже, сказать по правде). Они были тогда молоды и безрассудны.

Они буквально наткнулись на святилище, о котором даже не знали: церковь и строения вокруг, спрятанные в узком ущелье к востоку от Кампьереса. Они увидели огни церкви сквозь туман. Святилище Неспящих, несущих свою непрерывную вахту. Иначе они бы не заметили никаких огней.

Эрлинги напали, выкрикивая имя Ингавина, в густой, расплывчатой темноте. Это было несказанной глупостью, так как их преследовал молодой принц Карломан, который уже проявил себя воином, и не было времени задерживаться и устраивать налет, не говоря уже о том, что их было не больше дюжины.

Но эта развилка на дороге, которая отделила их от основной части отряда, принесла Торкелу Эйнарсону богатство. Они убили двадцать священников и их слуг, вооруженных дубинками, в той уединенной долине, и видели, как ужас вспыхивал в глазах людей, когда они спасались бегством от северян.

Со смехом, залитые кровью и пьяные от крови, они подожгли постройки и забрали все сокровища храма, какие только смогли унести. Колоссальные сокровища. Тайный комплекс оказался местом захоронения королевских особ, и то, что они обнаружили в нишах боковых часовен и окружающих склепов, поражало воображение.

Там Сигур нашел свой меч.

Будучи Сигуром, он объявил, когда они вернулись обратно к кораблям и нашли остальных, что эта часть добычи принадлежит только тем, кто там побывал. И будучи Сигуром, он без труда навязал свою волю. Все молодые люди Винмарка хотели в те дни стать спутниками Вольгана на море. Его уже начали называть этим именем.

Сидя в темноте, совершенно трезвый, Торкел думал: справедливо было бы сказать, что эта дружба определила его жизнь. Сигур был очень молод, когда они начали свои походы, а Торкел — еще моложе и радовался тому, что такой человек считает его своим товарищем, хочет, чтобы он был рядом на поле боя и на скамье в таверне.

Сигур никогда не принадлежал к людям заботливым и внимательным. Он был лидером потому, что лидировал, находился на острие каждой атаки: более быстрый, более сильный, немного более необузданный, чем все остальные, кроме, возможно, берсерков, которые иногда отправлялись вместе с ними. Он пил больше любого дружинника, не падал и оставался бодрым, когда все остальные уже храпели на скамьях или лежали на тростнике, устилавшем пол в пивном зале.

Торкел помнил — это была известная история — то утро, когда Сигур вышел из таверны с другим разбойником, человеком по имени Лейф, после целой ночи пьянства и подбил его устроить гонки по веслам их ладей, стоящих рядом на якоре в гавани.

Ничего подобного прежде никто не делал. Никому и в голову не приходило ничего подобного. Под смех и крики бьющихся об заклад каждый из них разбудил и собрал своих людей с заплывшими глазами, заставил их занять свои места на кораблях и выставить весла под прямым углом к бортам. Затем, когда взошло солнце, двое ярлов начали гонку: они бежали вдоль одной стороны ладьи, перепрыгивая с весла на весло, потом обратно вдоль другого борта. Они должны были перепрыгнуть на другую сторону, ухватившись за фигуру дракона на носу.

Лейф Фенриксон не добрался даже до носа.

Сигур дважды обежал корабль, на большой скорости. Ярл был в расцвете сил: он прославлял собственную удаль, а также демонстрировал удаль своих людей, так как качающееся или неровное весло заставило бы его упасть, в этом нет сомнения. Дважды он пробежал эту дистанцию, а Торкел и все остальные воины корабля держали весла неподвижно. Он бежал один, по пояс обнаженный, все кружил вокруг них в первых лучах солнца, смеясь от радости, что он так молод, что он такой, какой есть.

С годами все изменилось, так как молодость не может длиться долго, а эль так же легко вызывает ярость и горечь, как смех и чувство товарищества. Торкел в какой-то момент понял, что Сигур Вольгансон никогда не перестанет пить и разбойничать, что он просто не может. Что для него не существует ничего в дарованном Ингавином срединном мире, кроме возможности проплыть по белопенным волнам под лучами солнца или в шторм, появиться из моря, вытащить на берег ладьи и скакать верхом или бежать в глубь суши, чтобы жечь и убивать. Важно именно действие. Золото, серебро, драгоценные камни, женщины, рабы, которых они захватывали, — это лишь повод. Путь к славе.

Соленые брызги, и горящие костры, и стремление испытывать себя снова и снова без конца — вот что толкало его вперед на протяжении всей его слишком короткой жизни.

Торкел никогда не говорил ни слова о своих мыслях. Он греб и сражался рядом с Вольганом до самого конца, который наступил в Льюэрте, как всем известно. Сигур слышал, что сингаэли собирают войско, чтобы встретить его ладьи, но все равно повел своих людей на берег ради наслаждения битвой, которая могла там состояться.

Они уступали в численности в три раза: там, у моря, войско собралось из всех трех враждующих между собой провинций сингаэлей. Он предложил им поединок, вызов был брошен всем трем принцам-сингаэлям, но его принял молодой человек, вовсе не принц. Брин ап Хиул, крупный, жесткий и трезвый, как отшельник, одержимый Джадом во время поста, изменил положение дел на северных землях, убив Сигура Вольгансона на той прибрежной полосе, и забрал меч, который тот носил со времени налета на Кампьерес.

Сигур всегда искал такой смерти, Торкел понял это тогда, в тот самый день. Старческая немощь, трезвое правление, королевская власть… и Сигур — это даже невозможно было себе представить. Но к тому моменту Торкел уже понимал, что это не его представление и о жизни и о ее конце, быстром, как удар клинка. Он сдался в плен сингаэлям под влиянием внезапно нахлынувшего горя и ошеломляющей пустоты. Со временем он совершил побег, так как рабство тоже не входило в его представления о жизни. Он добрался — через Стену, земли англсинов и осеннее море — до дома. А затем создал себе дом. Именно его доля драгоценных камней и золота, добытых в той случайно попавшейся, окутанной туманом долине в Фериересе, принесла ему землю и ферму на Рабади в тот год, когда он решил, что время пришло.

Остров Рабади был ничем не хуже других мест и даже лучше многих, чтобы начать вторую жизнь. Торкел нашел жену (и ни один человек, живой или мертвый, не слышал от него ни одного худого слова о ней), произвел на свет двух дочерей, потом сына. Выдал дочерей замуж, когда они достигли нужного возраста, и довольно успешно, на материк через пролив. Наблюдал, как рос его мальчик — умный, с характером. В те годы он еще несколько раз принимал участие в набегах, выбирая себе корабли, спутников и места высадки. Соль проникла в его кровь, как говорят эрлинги. Море трудно оставить в прошлом. Но он больше нигде не зимовал, не строил больших планов завоеваний. Трезвые капитаны, четко спланированные рейды.

Сигур умер; Торкел не собирался возвращаться к тем временам. Он плавал за моря ради того, что мог там найти и привезти домой. Любой человек счел бы Торкела Эйнарсона с острова Рабади, бывшего спутника самого Вольгана, человеком благополучным. Казалось, смерть от клинка на дальнем берегу ему не грозит.

Ни один живущий человек не знает своего конца.

И вот он здесь, снова за морем, в лесу, где не следует находиться никому из людей. И как это получилось? Клятва, данная жене ап Хиула, да, но он за эти годы нарушил немало клятв. Он ведь сделал это, когда в первый раз убежал от сингаэлей, после того как сдался им.

Он мог бы найти способ сделать то же самое и теперь. Даже прямо сейчас. Убить двух спящих принцев — в таком месте, где они вполне могли погибнуть и никто их не нашел бы, — снова выйти из леса, подождать, когда войско отправится на север, а оно наверняка отправится, двинуться через страну к Эрлонду, где поселились его соотечественники. В такой еще не сложившейся колонии, как эта, найдется много мужчин, не желающих рассказывать историю своей жизни. Именно так расширялись границы народов, так они двигались от начальной точки. Вопросов не задавали. Можно было построить новую жизнь. Заново.

Он тряхнул головой, чтобы в ней прояснилось, чтобы мысли пришли в порядок. Он устал и не способен мыслить ясно. Нет никакой нужды убивать этих двоих. Он мог бы просто встать, пока они спят, и уйти на восток. Он тихо фыркнул, смеясь над собой. И это тоже неправильно. Ему даже не обязательно уходить тайком. Он мог их разбудить, попрощаться, призвать благословение Джада на обоих (и Ингавина, про себя). Алун аб Оуин приказывал ему уйти. Ему вовсе не нужно здесь находиться. Его удерживает лишь одно. Понимание, которое лежит в основе всего безумия этой ночи, словно семя в твердой весенней почве.

Его сын находится на одном из кораблей с драконом на носу, и он там потому, что Торкел убил человека в таверне менее года назад.

Если ты человек особого сорта (Торкел к ним не относится), то можешь потратить зря массу времени на размышления об отцах и сыновьях; это время лучше тратить за бутылкой эля и честной игрой в кости. Он не мог утверждать, что очень часто думал о мальчике, пока жил на Рабади. Он научил его кое-каким приемам боя, это обязанность отца. Если бы на него давили, он бы показал на дом, на землю, на свое положение на острове. Берн должен был получить все это, когда умрет отец, разве этого недостаточно? Разве это не больше, чем когда-либо имел Торкел?

У него осталось мало воспоминаний о проведенном вместе времени, пока мальчик рос. Некоторые люди любят поговорить, рассказать истории, сидя у очага дома или в таверне, — такие далекие от правды, что остается лишь смеяться. Его первое убийство в таверне случилось из-за того, что он посмеялся над человеком, который рассказал подобную историю. Торкел не был рассказчиком, никогда им не был. Язык может принести беду быстрее, чем все остальное. Он ни с кем не советовался, хранил свои воспоминания. Если другие на Рабади рассказывали мальчику сказки о его отце — правду или ложь, — ну, Берн сам научится в них разбираться или не научится. Никто не брал Торкела за руку, когда он был мальчишкой, и не учил его, как себя вести, когда сходишь на берег во время бури, на скалы, и видишь, что тебя ждут вооруженные люди.

Сидя в этом лесу, который лежал непреодолимой преградой между землями сингаэлей и англсинов, бодрствуя, пока двое молодых людей спали, он неожиданно вспомнил один давний вечер. Летние сумерки, нежные, как девушка. Мальчик — восьми лет, десяти? — пошел вместе с ним чинить дверь сарая. Берн нес инструменты отца, вспомнил Торкел, и до смешного этим гордился. Он починил дверь, и они пошли куда-то — он не помнил куда, к границам их участка, — и почему-то он рассказал Берну историю того набега, когда королевская стража англсинов устроила им засаду вдалеке от моря.

Он и правда нечасто рассказывал старые истории. Может быть, именно поэтому тот вечер остался в памяти. Аромат летних цветов, ветерок, камни — он теперь вспомнил, что прислонился к камню у северной границы их участка, а мальчик смотрел на него снизу и слушал так напряженно, что это вызывало улыбку. Один вечер, одна история. Они вернулись потом домой. Только и всего. Берн даже не вспомнит этот вечер, он уверен. Не произошло ничего примечательного.

Берн вырос, отрастил бороду, покинул остров. Их земля пропала; дом изгнанника всегда достается кому-то другому. Можно сказать, что мальчик сделал свой выбор, но можно также сказать, что Торкел отнял у него возможность выбора, поставил в такие обстоятельства, когда ядовитый змей вроде Ивара Рагнарсона может угадать, чей он сын, и отомстить за то, что случилось в Бринфелле. Можно сказать, что отец отправил его на эту развилку дорог.

Даже в таком случае можно найти повод посмеяться над всем этим сегодня, если у тебя соответствующее чувство юмора Все, что тебе нужно, — это подумать об этом. Взять хотя бы их троих в этом лесу. Алун аб Оуин в действительности здесь потому, что очень разозлился из-за своего брата. Ательберт приехал из-за отца, явно — ему необходимо утвердить себя в глазах Элдреда и в своих собственных. А Торкел Эйнарсон, изгнанный с Рабади, находится в лесу — если говорить правду — из-за своего сына.

«Кто-нибудь должен сложить об этом песню», — подумал он, качая головой. И сплюнул в темноту. Он слишком устал, чтобы смеяться, но он готов был это сделать, почти.

Тихий звук. Серый пес, Кафал, поднял голову, словно наблюдая за человеком, будто следя за его мыслями. Это животное внушало тревогу, он нечто большее, чем от него ожидаешь.

Торкел понятия не имел, в какую сторону поплыли корабли Йормсвика, никто из них не знал этого. Это отчаянное, глупое путешествие может оказаться совершенно ненужным. С этим необходимо смириться. Можно умереть вообще ни за что. Ну и что? С поводом или без повода, все равно мертвый есть мертвый. Он уже и так прожил дольше, чем надеялся прожить.

Он услышал другой звук.

Опять пес; Кафал встал и застыл, подняв голову. Торкел моргнул от удивления. И тут животное заскулило.

И услышав этот звук от такого пса, Торкел до смерти перепугался. Он вскочил на ноги. Его сердце сильно забилось еще до того, как он тоже уловил этот запах.

Сначала этот запах, потом звуки, он совсем ничего не видел. Остальные двое вскочили, выдернутые из сна первым громким треском, словно их вздернуло на веревочках, как кукол. Ательберт начал ругаться; оба выхватили мечи.

Никто из них ничего не видел. Вокруг темнота, которую не может пронзить взгляд человека, звезды и луна закрыты окружающими деревьями в черно-зеленых летних листьях Озеро рядом с ними — черное, совершенно неподвижное.

Такие озера, подумал Торкел с опозданием, находятся там, куда приходят пить или охотиться создания, которые правят ночью.

— Святая кровь Джада, — прошептал Ательберт, — что это?

Если бы Торкел был не так испуган, он мог бы отпустить непристойную шуточку. Потому что они почувствовали именно запах крови. И плоти: остро пахнущей, гниющей, словно добычу оставили на солнце. И за этим запахом — запах земли, тяжелый, глинистый, и вместе с ними — запах зверя.

Еще один звук, резкий, раздался в темноте, что-то сломалось: дерево. Ветка. Ательберт снова выругался. Алун продолжал молчать. Пес снова заскулил, и рука Торкела на молоте задрожала. Один из коней вскинул голову и громко заржал. Теперь их присутствие не было тайной, если и было ею раньше.

— Станьте ближе, — резко приказал он шепотом, хотя теперь вряд ли стоило соблюдать тишину.

Двое других подошли. Алун все еще держал обнаженный меч. Ательберт вложил свой меч в ножны, взял лук, зарядил стрелу. Ничего не видно, некуда стрелять. Что-то тяжело упало за деревьями. Неизвестно, что там, но оно достаточно большое, чтобы ломать ветки.

И именно в это мгновение в мозгу Торкела вспыхнул образ и остался там, словно укоренившись. Он стиснул зубы, чтобы не закричать во весь голос.

Он всю жизнь был бойцом, видел, как вылетали мозги и внутренности и лежали скользкой массой на пропитанной кровью земле, смотрел, как горит лицо женщины, обгорает до костей. Он видел казнь кровавого орла, видел, как заложника-каршита разорвали на части, привязав к скачущим коням, и ни разу не дрогнул, даже трезвым. Это северная земля, и жизнь такая, какая она есть. Происходят жестокие вещи. Но теперь его руки тряслись, как у старика. Он даже подумал, что сейчас упадет. Он вспомнил бабушку, умершую давно, которая знала о таких вещах, как это создание здесь, в ночи, и может быть, даже знала его имя.

— Слепой глаз Ингавина! На колени! — прохрипел он, слова сами вылетели изо рта, вырвались у него. Но когда он поднял глаза, то увидел, что другие двое уже стоят на коленях на темной земле у озера. Запах, доносящийся с противоположного края поляны, буквально сбивал с ног. Торкел предчувствовал появление чего-то уродливого и громадного, древнего, чему никак не могут противостоять три человека, хрупких смертных, в таком месте, где им быть не следует.

Охваченный ужасом, совсем забыв об усталости, Торкел посмотрел на двух людей, стоящих рядом с ним на коленях, и принял решение, сделал выбор, ступил на тропу. Боги призывают тебя к себе — где бы и какими бы они ни были, — когда им заблагорассудится. Люди живут и умирают, зная это.

Он остался стоять.

Во всех нас страх и воспоминания переплетены сложным и все время меняющимся образом. Иногда именно нечто невиданное остается в памяти и пугает еще долго. Оно проскальзывает в сны у размытых границ бодрствования или является, когда мы только что проснулись в туманный час рождения утра. Или обрушивается на нас подобно удару в ярком сиянии полдня на базарной площади, полной народа. Потом нам никак не удается отделаться от того, что вызвало у нас смертельный ужас.

Алун никогда не узнал об этом, так как это не то, о чем можно говорить словами, но образ, аура, возникшая в его воображении, когда он опустился на колени, была точно такой же, как та, что Трокел Эйнарсон ощутил внутри себя, и Ательберт осознал то же самое в темноте на той поляне.

Этот запах для Алуна означал смерть. Разложение, гниение, то, что было живым, но перестало им быть уже давно и все же еще двигалось, продолжая гнить, томиться сквозь деревья в каком-то огромном теле. У него возникло представление о создании более крупном, чем по праву могло обитать в этом лесу. Сердце его сильно билось. Благословенный Джад, бог Света, бог за Солнцем: разве он не должен защищать своих детей от таких ужасов, как этот, чем бы он ни был?

Алун обливался потом.

— Мне… мне очень жаль, — заикаясь, прошептал он стоящему рядом с ним на коленях Ательберту. — Это я виноват, моя ошибка.

— Молись, — вот и все, что ответил англсин.

Алун молился, задыхаясь от тухлой вони, заполнившей лес. Он видел, как дрожит Кафал, стоящий впереди него. Кони, как ни странно, казались более спокойными. Один раньше заржал; теперь они стояли, застывшие, как статуи, словно не в состоянии двигаться или издавать звуки. И Алун вспомнил, как он на другом коне вот так же застыл неподвижно в другом озере, в другом лесу, когда мимо со своей свитой шествовала царица.

Он понимал, что это еще одно существо полумира. Что еще это может быть? Массивное, распространяющее запах разлагающегося животного и смерти. Не то что феи. Это было нечто… выше их.

— На колени! — сказал он Торкелу.

Эрлинг не встал на колени, не повернул голову. Потом Алун вспомнил об этом, но в этот момент тварь громко взревела.

Деревья содрогнулись. Алуну показалось, что его уши и мозг взорвались от громоподобного звука, что звезды над лесом закачались на своих небесных путях, подобно переносным курильницам под ветром.

Почти оглушенный, стиснув беспомощно руки, он уставился в непроглядную ночь и ждал, что этот смертоносный кошмар сейчас поглотит их. Кафал припал к земле, распластавшись на брюхе. Рядом с псом, все еще стоя на ногах, Торкел Эйнарсон взял свой молот обеими руками — двигаясь медленно, словно Алун видел сон или словно эрлинг шел навстречу ветру во время бури, — и шагнул в сторону звука, а затем опустил молот, осторожно, как подношение, на траву.

Алун даже не смог удивиться. Он ничего не почувствовал, кроме страха и оцепенения и всепоглощающего ощущения силы, исходящей от чего-то невидимого.

Затем Торкел заговорил на языке эрлингов, и сквозь звон в ушах Алун все же понял то, что услышал:

— Мы лишь хотим пройти, повелитель. Только этого. Мы не причиним вреда ни одному живому существу в лесу, если ты позволишь нам уйти. — И потом еще тише добавил несколько слов, которых Алун не расслышал.

Зверь взревел еще громче, чем в первый раз, то ли в ответ, то ли совершенно независимо от слабых слов смертного, и стоящим на поляне показалось, что этот звук способен расплющить деревья.

Именно Ательберту из всех троих почудилось, что он услышал нечто иное, вплетенное в этот звук. Он никогда не высказывал это словами, ни тогда, ни потом, но то, что он ощутил, пока бормотал молитвы, сжавшись в комок, уверенный, что сейчас умрет, была боль. Нечто более древнее, чем он мог даже попытаться себе вообразить. Его душа не могла проникнуть на такую глубину. Но он ее услышал и не понимал, почему ему это позволили.

Больше зверь не ревел.

Алун инстинктивно ждал его, но потом, в тишине, ему пришло в голову, что триады, когда все повторяется три раза, — это изобретение бардов, самодовольство смертных, обычай сингаэлей, а не обоснованная истина мира призраков.

Он унесет это, и не только это, с этой поляны. Потому что, кажется, им собираются позволить уйти. Тишина росла, пульсировала, охватывала окружающий лес Никто не шевелился. Звезды двигались непрестанно высоко вверху, а голубая луна все еще поднималась, взбираясь по длинному пути, проложенному для нее по небу. Время не останавливается ни для людей, ни для зверей, хотя нам может в какой-то момент показаться, что оно остановилось, или мы можем желать этого в какие-то другие моменты, чтобы задержать сияние, вернуть жест, или удар, или нечто потерянное. Пес встал.

Торкел все еще дрожал. Неприятный запах исчез, этот запах изъеденного червями мяса, шерсти и засохшей крови. Он чувствовал, как пот высыхает у него на коже, остывшей в ночи. Он обнаружил, что неестественно спокоен. Собственно говоря, он думал о том, сколько людей убил за эти годы. И еще одного прошлой ночью в переулке, бывшего товарища. И из всех них, имеющих имена или безымянных, известных или увиденных лишь в те окрашенные красным цветом мгновения, когда его молот или топор поразил их, тот момент, который он хотел бы изменить, если бы смог, было убийство Никара Кьельсона в таверне, год назад, дома.

В сверхъестественной тишине этой поляны Торкел почти видел, как выходит из низкой двери таверны, пригнувшись под балкой, в теплую ночь и идет домой под звездами через тихую деревню к жене и сыну, вместо того чтобы согласиться на еще одну бутылку эля и еще один кон в кости.

Он изменил бы этот момент, если бы мир был другим.

Он и стал другим, подумал Торкел, после того, что сейчас произошло, но не таким, какой ему нужен. Ему пришло в голову, с чувством, граничащим с изумлением, что он мог бы сейчас заплакать. Он погладил рукой бороду, провел ею по глазам, почувствовал, как время снова схватило его и понесло, как маленькую лодочку в слишком широком море.

— Почему мы живы? — спросил Алун аб Оуин. Его голос звучал хрипло. Это правильный вопрос, подумал Торкел, единственный, который стоит задать, но он не знал ответа.

— Мы слишком мало значим, чтобы нас убивать, — ответил Ательберт, удивив своих товарищей. Торкел посмотрел на него. Они здесь были всего лишь тенями, все они. — Что ты ему сказал в конце? Когда положил молот?

Торкел пытался решить, отвечать или нет, когда пес издал низкое, горловое рычание.

— Милостивый Джад! — сказал Алун.

Торкел увидел, куда он показывает. У него перехватило дыхание. Нечто зеленое светилось на краю поляны, за озером; человеческая фигура или почти человеческая. Он быстро перевел взгляд в сторону. Вторая стояла справа, и третья, рядом с ней. На этот раз не слышалось совсем никаких звуков, только слабо светились зеленые фигуры. Его сердце снова забилось. Он повернулся к принцу сингаэлей.

— Ты знаешь?.. Это то, что ты?.. — начал он.

— Нет, — ответил Алун. И повторил: — Нет. — Категорично, не оставив никакой надежды. — Кафал, стоять!

Пес все еще рычал, рвался вперед. Кони, увидел Торкел, теперь волновались; они могли сорваться с привязи или поранить себя, пытаясь это сделать.

Фигуры, чем бы они ни были, ростом были примерно с человека, но из-за переливов мерцающего света их лица было трудно рассмотреть. Их было по крайней мере шесть, возможно, одна или две еще стояли за теми, кто окружал поляну. Его молот лежал на траве, там, куда он его положил.

— Мне стрелять? — спросил Ательберт.

— Нет! — быстро возразил Торкел. — Я поклялся не причинять вреда ни одному живому существу.

— Значит, будем ждать, пока они…

— Мы не знаем, что это такое, — сказал Алун.

— Ты воображаешь, что они принесли подушки для наших усталых голов? — резко спросил Ательберт.

— Понятия не имею. Могу только…

Он так и не закончил эту мысль. Речь иногда может потерять свой смысл, эта желанная ясность слов. Яркий белый свет, вырвавшийся из озера, расколовший темноту, будто стекло, заставил всех троих громко вскрикнуть и прижать ладони к глазам.

Они ослепли, ничего не видели, как до этого в темноте. Слишком много света — тот же результат. Эти люди находились в таком месте, где им находиться не следовало. На поляне слышались их собственные крики, замирающие в напряженном воздухе, ржание коней, топот копыт. Ни одного звука от пса, совсем ничего от зеленых созданий, которые их окружили, от источника этого разрушительного света, который тоже теперь погас. Снова стало темно.

Застывший в испуге Алун, крепко зажмуривший глаза от боли, уловил аромат, услышал шорох. Чья-то рука взяла его за руку. Затем у его уха раздался голос, музыкальный, еле слышный:

— Брось свое железо. Пожалуйста. Пойдем. Я должна уйти от него. Спруоги ушли.

Он на ощупь снял пояс с мечом, позволил ей вести себя. Он все еще ничего не видел, глаза отказывались служить, сердце больно билось и, казалось, не помещалось в грудной клетке.

— Подожди! Я… не могу бросить остальных, — заикаясь, пробормотал он, после того как они немного отошли от поляны.

— Почему? — спросила она, но не остановилась.

Он знал, что она так скажет. Они были до невозможности разные, он и она, не в его силах было даже отчасти это понять. Ее аромат опьянял. Колени у Алуна подгибались, прикосновения призрачных рук околдовывали. Она пришла за ним.

— Я не брошу остальных, — поправил он себя. У него перед глазами мелькали вспышки и спирали из света.

Ему стало больно, когда он открыл глаза. Он по-прежнему ничего не видел.

— Что… что это было?

— Спруоги. — Алун уловил отвращение в ее голосе и представил себе, как ее волосы меняют цвет при этих словах, но все еще ничего не видел. Ему пришло в голову, что следует снова испугаться, не останется ли он слепым после той сокрушительной вспышки, но вместе с этой мыслью появились первые намеки на возвращение зрения.

— Кто они?

— Мы не знаем. Или я не знаю. Возможно, царица знает. Они в основном в этом лесу. Некоторые приходят в наш маленький лес, появляются рядом с нами, но нечасто. Они холодные и уродливые, бездушные, в них нет изящества. Иногда они пытаются заставить царицу слушать их, летят к ней с доносами, когда мы поступаем неправильно. Но в большинстве случаев они держатся подальше от тех мест, где бываем мы.

— Они опасны?

— Для тебя? Здесь все опасно. Тебе не следовало сюда приходить.

— Я это знаю. У меня не было выбора. — Алун уже почти видел ее. Ее волосы светились, как янтарь.

— Не было выбора? — Она переливчато рассмеялась.

Он сказал:

— Ты чувствовала, что у тебя есть выбор, когда спасала меня? — Получалось так, будто им приходится учить друг друга тому, как устроен мир или как они его видят.

Молчание, пока она думала.

— Ты это имеешь в виду?

Он кивнул. Она по-прежнему держала его за руку. Ее пальцы были прохладными. Он поднес их к губам. Она провела кончиками пальцев вокруг его рта. Среди всего, после всего его охватило желание. Поразительно.

— Что это было? До них. То, что…

Ладонь снова прижалась к его рту, плотно.

— Мы его не называем по имени, боимся, что он откликнется на это имя. Есть причина, почему вы, люди, никогда не приходите сюда, почему мы почти никогда не приходим. Этот… не спруог… Он старше нас.

Аб Оуин какое-то время молчал. Легкая рука снова пришла в движение, заскользила по его лицу.

— Я не знаю, почему мы остались живы, — сказал он.

— Я тоже не знаю. — Она произнесла это спокойно, как простую истину. — Один из вас все-таки принес жертву.

— Эрлинг. Торкел. Да, свой молот.

Она ничего не ответила, хотя ему показалось, что она собиралась что-то сказать. Вместо этого она шагнула к нему, приподнялась на цыпочки и поцеловала его в губы. Поцелуй принес привкус лунного света, хотя там, где они стояли, было темно, не считая ее сияния. Голубая луна висела высоко над лесом, над землей людей, над землей обитателей полумира, над морями. Алун поднял руки, прикоснулся к переливающимся волосам. Он видел ее — маленькую, сияющую невероятность. Фея у него в объятиях.

Он спросил:

— Мы здесь умрем?

— Ты думаешь, я могу знать то, что будет?

— Я знаю, что я этого не могу. Она улыбнулась.

— Я могу не пускать к тебе спруогов.

— Ты можешь нас проводить? В Бринфелл?

— Вы туда направляетесь?

— Мы думаем, что туда направляются эрлинги. Еще один набег.

Она скорчила гримасу, в которой отвращения было больше всего остального. Она была оскорблена, а не испугана или огорчена. Железо и кровь рядом с их маленьким лесом и озером. «И правда, почему гибель смертных людей должна вызвать огорчение у фей?» — подумал Алун.

Потом ему в голову пришла еще одна мысль. Прежде чем он успел ее испугаться, спросил:

— Ты сможешь отправиться вперед? Предупредить? Брин тебя видел. Он может… подняться на склон, если ты снова придешь туда.

Брин был там вместе с ним после боя. И в том озере в лесу, когда был молод. Пусть он гонит от себя видения мира духов. Но наверняка, наверняка он не отвергнет ее. Если она придет к нему.

Она сделала шаг назад. Ее волосы снова стали янтарного цвета, мягкий свет среди высоких деревьев.

— Я не могу сделать это и охранять тебя.

— Я знаю, — ответил Алун.

— Или проводить тебя.

Он кивнул.

— Я знаю. Мы надеемся, что Кафал сможет.

— Пес? Возможно. Для вас это много дней пути.

— Мы думали, пять или шесть.

— Возможно.

— А ты сможешь быть там…

— Быстрее.

— Ты это сделаешь?

Она была такая маленькая, хрупкая, как брызги водопада. Он видел, как она борется с какой-то мыслью, ее волосы менялись, стали темными, потом снова светлыми. Она улыбнулась.

— Возможно, я буду горевать о тебе. Как это делают смертные. Возможно, я начну понимать.

Он сглотнул, неожиданно — с трудом.

— Я… мы будем надеяться, что не умрем здесь. Но многие люди в опасности. Ты видела, что произошло в последний раз, когда пришли эрлинги.

Она кивнула мрачно.

— Ты этого хочешь?

Ему это было необходимо. Желание — это нечто другое. Он сказал:

— Это будет подарок. Если ты это сделаешь.

Такая тишина царила в том месте, где они стояли. Ночью в лесу должно быть больше звуков, топот охотя-шихся животных, мелкие шажки тех, кто ходит по веткам, среди корней, кто убегает. А здесь тишина. Возможно, это ее сияние, подумал он… оно отпугивает лесных зверей.

Она сказала, серьезно, как иногда говорят дети:

— Ты должен будешь научить меня печали.

— Ты назовешь это подарком? — Он вспомнил, что она сказала прошлой ночью.

Она прикусила губу.

— Не знаю. Но я пойду домой, на холм над Бринфеллом, и попытаюсь сказать Брину, что к ним идут люди с моря. Как ты… как смертные прощаются?

Он прочистил горло.

— Разными способами. — Он наклонился, стараясь изо всех сил быть изящным, и поцеловал ее в обе щеки, а потом в губы. — Никогда бы не подумал, что жизнь сделает мне такой подарок, как ты.

Ему показалось, что она выглядит удивленной. Через мгновение она сказала:

— Оставайся с псом.

Повернулась и двинулась прочь, неся свет и музыку. В панике он крикнул, слишком громко, испугав их обоих:

— Подожди. Я не знаю, как тебя зовут.

Она улыбнулась.

— Я тоже, — ответила она и ушла.

После сияния нахлынула темнота. Поляна и озеро были недалеко. Алун добрался быстро. Крикнул им на ходу, чтобы не испугать. Кафал встретил его на краю поляны.

Оба его спутника стояли.

— Мы знаем, что это было? — спросил Торкел. — Свет?

— Еще один призрак, — ответил Алун. — Она — Друг. Она отогнала их прочь светом. Мне кажется… мы не можем здесь оставаться. Думаю, нам нужно идти дальше.

— Надо же! А я-то думал, ты пошел за теми самыми подушками нам под голову, — сказал Ательберт.

— Извини. Я уронил их на обратном пути, — ответил Алун.

— Меч и пояс ты тоже уронил, — сказал принц англсинов. — Вот они.

Алун взял и то и другое, застегнул пряжку пояса, поправил висящий меч.

— Торкел, а твое оружие? — спросил Ательберт.

— Оно останется здесь, — ответил эрлинг.

Алун увидел, как Ательберт кивнул головой.

— Я так и думал. Возьми мой меч. Я буду стрелять из лука.

— Кафал? — позвал Алун. Пес подошел к нему. — Веди нас домой.

Они отвязали коней, сели в седла, покинули поляну и молчаливое озеро за ней, но они навсегда остались в их памяти. Двинулись в темноте на запад по узкой, почти незаметной тропе, вслед за псом, оставив в траве молот эрлинга.

* * *

Потом Кендре и хотелось бы сказать, что именно тревога о брате, душевная связь с ним позволили ей в ту ночь узнать то, что она узнала. Но это было не так. Никто ее не спросил, так что ей не пришлось лгать.

Известие, первое известие, пришло в Эсферт очень поздно. Гонцы короля доставили с берега в Дренгест приказы, чтобы один корабль отправился в Сингаэль, к королю Оуину в Кадир, который находился ближе всего, с сообщением о возможном нападении эрлингов на Бринфелл.

По пути в Дренгест три гонца разделились, в соответствии с приказом, и один из них поскакал с известиями к ближайшему маяку на вершине холма. Оттуда сообщение при помощи сигнальных костров было отправлено на север. Эрлинги разгромлены, многие убиты, остальные бежали. Принц Ательберт отправился в путешествие. Следует позаботиться о безопасности его брата. Король с войском вернется домой через два дня. Ждите дальнейших сообщений.

Осберт отправил двух пеших гонцов с сообщением о победе к королеве, в город, и в шатры у его стен. Вот-вот должна была начаться ярмарка, людей нужно было срочно успокоить. Остальная часть сообщения предназначалась не для всех.

Кендра думала, постепенно осознавая значение слов, что не слишком трудно понять, что скрывается за сообщением о ее брате. Не обязательно быть мудрой или старой.

В зале их находилось человек десять. Она никак не могла уснуть, и так же трудно было бодрствовать всю ночь и молиться в церкви. Лучше всего ей было в этом зале, рядом с Осбертом. Очевидно, Гарет чувствовал то же самое; Джудит была в зале раньше, но теперь куда-то ушла.

Она взглянула на Гарета, увидела, как он побледнел. Сердце ее наполнилось сочувствием к нему. Младший сын, тихоня. Он никогда не хотел играть никакой другой роли, кроме той, которую предназначила ему судьба.

Но весьма необычная инструкция — позаботиться о безопасности — многое говорила о том, какого рода путешествие совершает их старший брат, хотя не говорила — куда. Если у короля Элдреда и англсинов останется только один наследник мужского пола, жизнь Гарета изменится. И их жизнь тоже, подумала Кендра. Она огляделась. Она понятия не имела, где Джудит; их мать все еще молилась в церкви, конечно.

— Ательберт. Во имя Джада, что… что он теперь натворил? — спросил Осберт, ни к кому в особенности не обращаясь.

Кендре показалось, что Осберт за эту ночь постарел. Смерть Бургреда отчасти стала этому причиной. Он сейчас перебирает воспоминания, одновременно стараясь справиться с потоком событий. Прошлое всегда возвращается. В каком-то смысле можно сказать, что никто из переживших ту зиму в Беортфорте никогда не покидал тех болот. Лихорадка ее отца была всего лишь самой очевидной формой этого явления.

— Не могу себе представить, — ответил кто-то из сидящих за столом. — Отправился в погоню?

— У них ладьи, — возразил Гарет. — Он не может погнаться за ними.

— Некоторые могли не успеть добраться до моря.

— Тогда он взял бы с собой воинов, они бы все погнались за ними, и в этом послании не говорилось бы…

— Мы скоро узнаем больше, — тихо сказал Осберт. — Мне не следовало задавать этот вопрос. Какой смысл гадать, словно мы дети, играющие в загадки.

И это было правдой, как большая часть того, что говорил Осберт. Но именно тогда, в тот самый момент, глядя на искалеченного любимого управляющего своего отца, Кендра осознала: она знает, что происходит.

Она знает. Вот так просто и страшно. И знает благодаря сингаэльскому принцу, который побывал у них, а не своему брату. Что-то изменилось в ее жизни в тот момент, когда сингаэль вчера перешел вброд речку и подошел к тому месту, где она вместе с другими лежала в летней траве, убивая время.

Точно так же, как вчера ночью, она знала, куда ушел Алун аб Оуин. И Ательберт ушел вместе с ним.

Вот так просто. И так невозможно. Разве она об этом просила? Разве сделала что-нибудь, что навлекло это на нее, как проклятие? «Неужели я колдунья?» — помимо ее воли вторглась в ее сознание мысль. Ее рука сжала, с отчаянием, солнечный диск, висящий на шее. Колдуньи продают любовные зелья, растирают травы для лекарств, губят урожай и скот за плату, общаются с мертвыми. Они могут без опаски ходить в заколдованные места.

Кендра сняла руку с солнечного диска. На мгновение зажмурилась.

Это в природе вещей: когда мы считаем свои поступки необычайно смелыми, то это неизменно такие поступки, которые оказывают влияние на дальнейшие события. Например, когда мы спасаем жизнь других людей с большим риском для собственной, выигрываем сражение, теряем жизнь в доблестной попытке что-то совершить. Такая смерть может остаться в песнях или в памяти, что иногда даже важнее, чем добиться триумфа. Мы празднуем наши потери, зная, как они вплетаются в дар нашего пребывания на этой земле.

Иногда, однако, поступок, который мог бы считаться не менее доблестным, чем любой из вышеупомянутых, совершается и остается незамеченным. Нет певца, который заметил бы его и оплакал или прославил, нет ярких, меняющих мир последствий, которые вдохновили бы пальцы арфиста.

Кендра тихо поднялась, как делала всегда, пробормотала извинения и вышла.

Она не думала, что кто-то это заметил. Мужчины приходили и уходили, несмотря на ночное время. Вести, принесенные кострами, разнеслись по городу. Снаружи, в освещенном факелами коридоре, она поймала себя на том, что шагает быстрее обычного, как будто ей необходимо двигаться, иначе она потеряет решимость. Знакомый ей стражник у выхода улыбнулся и открыл дверь на улицу.

— Вызвать для вас провожатых, моя госпожа?

— Никого не надо. Спасибо. Я только вернусь в церковь, к моей матери.

Церковь находилась слева, поэтому ей надо было свернуть налево на первом перекрестке. Она помедлила, вне поля зрения стражника, пока он не закрыл опять Дверь. Затем пошла в другую сторону, направляясь к стене и воротам города во второй раз за такое короткое время и тоже ночью.

Шаги за спиной, знакомый голос:

— Ты его обманула. Куда ты идешь?

Она обернулась. Почувствовала мимолетное постыдное чувство облегчения, возблагодарила бога. Теперь ее остановят, ей не придется этого делать, в конце концов. Гарет, с напряженным и озабоченным лицом, подошел к сестре. Она понятия не имела, что ему ответить.

Поэтому сказала правду:

— Гарет. Послушай. Не могу объяснить тебе, как именно, и это меня пугает, но я совершенно уверена, что Ательберт сейчас в лесу призраков.

Сегодня вечером, когда пришли новости, Гарет получил удар даже более сильный, чем она. Он все еще пытался приспособиться к новой действительности. Она увидела, как он слегка отшатнулся. «Колдунья! Нечистая!» — подумала она. Ничего не могла с собой поделать.

Это было недостойно — так думать. Это был ее брат. Через секунду он осторожно спросил:

— Ты его… чувствуешь?

Он был близок к правде. Только не Ательберта, но об этом она не была готова ему рассказать. Она с трудом сглотнула и кивнула.

— Думаю, он… и некоторые другие пытаются попасть на запад.

— Через этот лес? Никто… Кендра… это чистое безумие.

— Это Ательберт, — ответила она, но легкомысленный тон у нее не получился. Сегодня не та ночь. — Я думаю, они считают, что надо действовать очень быстро, иначе даже он не поступил бы так.

Брови Гарета сошлись над переносицей, как всегда, когда он усиленно что-то обдумывал.

— Предупредить? Что эрлинги идут туда морем?

Она кивнула.

— Думаю, в этом все дело.

— Но какое дело до этого Ательберту?

Это уже сложнее.

— Возможно, он присоединился к другим, отправился вместе с ними.

— С принцем сингаэлей?

Он умен, ее младший брат. Возможно, он теперь уже стал наследником королевства. Никто не входил в этот лес, особенно на юге, за долиной. Она снова кивнула головой.

— Но откуда… Кендра, откуда ты это знаешь?

Она пожала плечами.

— Ты сам сказал, я его чувствую. — Ложь, но недалекая от правды.

Он явно пытался справиться с этим. И как может быть иначе? Она сама пытается справиться, а ведь это внутри ее.

Он вздохнул.

— Хорошо. Что ты хочешь сделать?

Вот оно. Ее не остановят, если только она не остановит сама себя. Она сглотнула.

— Только одно, — ответила она. — Самую малость. Выведи меня за стены города. С тобой мне будет легче.

Он ее любит. Его жизнь навсегда изменится, если Ательберт умрет. И изменится по-другому, если умрет она, подумала Кендра. Гарет несколько мгновений смотрел на нее. Затем кивнул головой. Они вместе зашагали к воротам под голубым лунным светом.

Другой человек стоял на карауле, и это хорошо; прежний испугался бы, увидев ее после того, что случилось прошлой ночью. Снаружи у шатров все еще находились сотни мужчин (и немало женщин, как ей было известно). Они уже должны были услышать славные новости и начать ночное празднество.

Гарет без труда убедил караульного, что они собираются поучаствовать в веселье. Высказал предположение, что их сестра, принцесса Джудит, скоро их догонит, и, весьма вероятно, это было правдой. Если только она не опередила их, выбрав другую дорогу.

Когда Кендра оказалась за стенами и быстро пошла на запад, а не на север, к огням и шатрам, ее осенила запоздалая мысль. Она снова остановилась.

— Ты… в послании говорится, что тебе следует обеспечить безопасность.

Гарет выругался, что было ему несвойственно. Впечатление было бы более сильным, если бы не казалось, что он подражает Джудит. В любое другое время это могло бы позабавить Кендру. Он сердито посмотрел на нее. Она опустила глаза.

Они пошли дальше и наконец пришли к реке. Все это теперь странным образом напоминало сон, повторение чего-то, что она уже делала. Она была здесь прошлой ночью.

Она тогда остановилась на этом берегу и ждала, когда человек выйдет из леса.

Теперь Кендра заколебалась, посмотрела на брата.

— Ты собираешься войти туда, да? — спросил он. — В лес? Туда… к призракам.

Это не прозвучало как вопрос. Она кивнула головой.

— Подожди меня здесь. Прошу тебя.

— Я могу пойти с тобой.

Она прикоснулась к его руке. Это смело, очень похоже на Гарета и может довести ее до слез, если она не поостережется.

— Если ты пойдешь, я не пойду. Ты можешь сколько угодно проклинать распоряжения, но я не поведу тебя в лес призраков. Я ненадолго и не уйду далеко. Скажи, что останешься здесь, или мы оба пойдем обратно.

— Это меня вполне устроит.

Она не улыбнулась, хотя и видела, что ему этого хочется. Она ждала. Наконец он сказал:

— Ты в этом уверена?

Она снова кивнула. Еще одна ложь, конечно, но, по крайней мере, на этот раз не высказанная вслух. Он нагнулся и поцеловал ее в лоб.

— Ты настолько лучше всех нас, — сказал он. — Храни тебя Джад. Я буду здесь.

Лунный свет на воде, отражающийся от воды. Очень слабый ветер, ночь мягкая, конец лета. Кендра быстро вошла в реку, перешла ее вброд раньше, чем потеряла слишком скудный, по ее ощущениям, запас мужества и пока брат не успел заметить, что она плачет.

Здесь лес начинался у самой воды. Южнее он поворачивал на запад, а в чащу врезался острый клинок долины в половине дня езды в том направлении, и стоял Дом бога, куда собирается уйти королева-мать после свадьбы Джудит. Кендра об этом знала, и Джудит тоже. Наверное, ее братьям еще не сказали об этом.

Свадьбы и монастыри. Кендра не могла утверждать, что провела много времени, размышляя о них или о мальчиках и мужчинах. Возможно, ей следовало этим заняться. Возможно, это сестринская реакция на Джудит, которая всю жизнь так противилась любым приказам или устоям, что ее поведение выходило далеко за рамки приличия.

Кендра полагала, что именно она — хорошо воспитанная молодая леди в их семье. (Тревожная мысль в данный момент.) Она никогда не чувствовала себя таковой, больше по причине нежелания размышлять о подобных вещах, но никто, если говорить правду, ее не привлекал и не соблазнял настолько, чтобы она изменила свое мнение о мужчинах. Эта тема была неоспоримо важной, но не совсем понятной. Ее братья и сестра шутили по поводу интереса к ней Хакона (и довольно зло по отношению к нему), но Кендра считала его своим другом и… просто мальчишкой. В любом случае нет смысла об этом думать. Ее отец решит, куда отдать ее замуж, как поступил с Джудит.

Страстное безрассудство сестры не смогло повлиять на тот факт, что она выходит замуж за тринадцатилетнего Реденского принца этой зимой. По мнению Кендры, непокорность должна привести тебя куда-нибудь, иначе это просто… сотрясение воздуха.

Она не знала, является ли то, что она сейчас делает, проявлением непокорности, или безумия, или — самое тревожное, — может быть, это нечто темное и сложное и все-таки имеющее отношение к мужчине. Кендра понимала, что в этом нет ничего обычного, и она чувствовала это в душе с того момента, когда сингаэли подошли к ним вчера.

Кендра также знала, находясь уже очень близко от леса, что, если только она замедлит шаги, страх овладеет ею полностью, поэтому продолжала брести — в темноту ветвей и листьев, туда, куда ходил Алун аб Оуин прошлой ночью.

Эта странность, эта ужасная, тревожная внутренняя странность нарастала. Алун в этом лесу. Она это знает. И даже, кажется, точно знает, куда ей нужно сейчас идти, где он был прошлой ночью. «Это грешно, — подумала Кендра и прикусила губу. — Меня за это могут сжечь».

Идти оказалось близко, что было благословением бога и могло означать, что Джад не совсем лишил принцессу своей милости и защиты. Ей было некогда это обдумывать.

То место, где она остановилась, больше походило на редколесье, чем на поляну. Здесь могла расти трава. Кендра подумала о волках, потом о змеях, потом одернула себя. Остановилась и застыла, потому что это было то самое место. И стала ждать.

Но ничего не произошло. Ее захлестнуло ощущение собственной глупости. Его она тоже оттолкнула от себя. Пусть она не понимает этого внутреннего озарения, но самым худшим видом лжи самой себе было бы отрицать его присутствие в ней, и она не станет этого делать. Она откашлялась слишком громко и сама чуть не подскочила.

В темноте заколдованного леса Кендра произнесла очень четко:

— Если ты здесь, чем бы ты ни был, тот, с кем он здесь встречался вчера ночью, тебе нужно знать, что он сейчас снова в лесу, к югу отсюда, и это… очень опасно. И с ним мой брат, Ательберт. Возможно, еще кто-то. Если ты желаешь ему добра, а я молю… моего бога, чтобы это было так, помоги ему, пожалуйста. Прошу тебя.

Молчание. Ее голос, произнесенные слова. Затем ничего словно звуки просто поглощались, впитывались, уходили в небытие. Снова это ощущение собственной глупости, его трудно отогнать. Ее назовут сумасшедшей, или колдуньей, или и той и другой. Тот пришлый священник из Фериереса говорил в королевской церкви четыре дня назад о ереси и языческих обрядах, которые все еще процветают в дальних уголках мира джадитов, и его голос стал жестким, когда он утверждал, что такие вещи надо выжигать, что Свет бога не должен из-за них померкнуть.

Это и был, полагала Кендра, дальний уголок мира.

Она увидела свет там, где его раньше не было. Кендра вскрикнула, потом быстро закрыла рот рукой. Она пришла сюда, чтобы ее услышали. Дрожащая, призывающая мужество, в котором вовсе не была уверена, она увидела, как нечто зеленое появилось перед ней, рядом со стволом дерева. Немного выше ее ростом. Трудно различить черты лица или глаза, так как его свечение было странным, оно затемняло в той же мере, как и освещало. Так вот с кем ходил на встречу Алун аб Оуин, подумала она.

Каким-то очень странным, почти необъяснимым образом ей внезапно стало легче. Она не могла понять почему. Существо казалось злым. И не должно быть таким, подумала Кендра, если Алун приходил сюда к нему.

— Спа… спасибо, — выдавила она из себя. — За то, что… что ты пришел ко мне. Ты слышал? Они на юге. У побережья, полагаю. Они… они пытаются пробраться через лес. Ты… ты понимаешь то, что я говорю?

Нет ответа, нет движения, нет глаз, которые можно увидеть. Зеленая фигура, приглушенное свечение в лесу. Тем не менее она реальна. Призраки реальны. Кендра разговаривает с одним из них. Страх, и удивление, и ощущение… необходимости спешить.

— Можешь им помочь? Поможешь?

Совсем ничего. Создание стояло неподвижно, словно вырезанное из дерева. И только слабое дрожание зеленой ауры позволяло предположить, что это живое существо. Но этот огонь дрожал и переливался и не был живым. Кендра могла ошибаться. Могла все это понимать совершенно неправильно.

И эта последняя мысль в действительности была ближе всего к правде.

Почему она поняла, что происходит? Как она сумела понять? Спруог оставался на месте еще мгновение, потом удалился, оставив за собой опять темноту, еще более глубокую из-за исчезнувшего света.

Кендра немедленно почувствовала, что она ничего больше не увидит, что больше ничего не произойдет. Пространство между деревьями теперь казалось… опустевшим. Пустым. Страх исчез, осознала она, сменившись удивлением, чем-то вроде благоговения. Она подумала, что мир никогда не будет казаться ей прежним. Возвращаясь назад, она не войдет в тот же поток, или лунный свет, или в город, который покинула.

В лесу рядом с Эсфертом водятся светящиеся зеленые создания, что бы ни говорили священники. И люди всегда об этом знали. Иначе откуда этот многовековой страх перед лесом? Истории, которыми пугают детей, рассказывают по ночам у очага? Кендра еще секунду стояла на месте, пауза перед возвращением, и дышала в темноте, одна, как прошлой ночью, но не совсем так же.

И вот так ей открылась нелегкая правда. Правда, которой мы сопротивляемся из-за того, что она говорит о нашей жизни. Но иногда самые смелые поступки, которые требуют собрать всю нашу волю, проявить мужество, которое нелегко понять или описать… не имеют никаких существенных последствий. Они не оставляют ряби на поверхности последующих событий, ничего не порождают, ничего не достигают. Они тривиальны, второстепенны. С этим бывает трудно смириться.

Младшая дочь Элдреда сделала нечто почти невозможное, отправившись ночью в черноту леса, который считается населенным призраками, намереваясь бросить вызов миру духов, что представляло собой самую возмутительную ересь по меркам всех религиозных учений, которые она знала. И она это сделала и передала послание, предостережение, ради которого пришла сюда, и это совсем ничего не значило в кружении и вращении ночи.

Фея уже ушла давным-давно.

По правде сказать, она следила за отрядом Элдреда всю прошлую ночь, и весь день, и весь этот день и вечер из леса, чувствовала их присутствие к востоку от нее. Почти все спруоги в лесу находились южнее к этому моменту, а тот, который выслушал (и понял, да!) слова Кендры, так же быстро двинулся в том направлении, но следуя собственным желаниям: тем желаниям, которые у этих созданий еще остались. Только они не имели никакого отношения к охране трех смертных мужчин в лесу, который некогда назывался лесом бога, в те дни, когда люди меньше лицемерили по поводу таких вещей.

Трудная истина: храбрость может не иметь никакого смысла, никаких последствий, она не обязательно будет вознаграждена, о ней, возможно, никто даже не узнает. Мир устроен не так, как нам хотелось бы.

В основном, шагая так быстро, как только осмеливалась в темноте, полной корней и веток, Кендра чувствовала облегчение. Облегчение ударило ей в голову, как кровь, когда вскакиваешь слишком поспешно. Она понятия не имела, кем был тот зеленый призрак, но он пришел к ней. Мир призраков, полумир. Она видела существо, светящееся в ночи. Это все изменило.

Кендра подошла к опушке леса, увидела лунный свет сквозь последние ветки и листья, затем на открытом месте — вместе со звездами, когда вышла из леса. Река, летняя трава, ее брат на другом берегу. И, выйдя из леса, она почувствовала нечто похожее на радость.

Мир изменился, как — она еще не могла разобраться, но все же в основном он оставался таким, каким она его всегда знала. Вода, когда она вошла в нее, была прохладной, приятно прохладной в летнюю ночь. До слуха доносилась музыка и смех слева, севернее города.

Кендра видела вдалеке стены, факелы караульных на крепостных стенах.

Она видела брата, надежного, знакомого, внушающего уверенность. Остановилась перед ним. Он кажется выше ростом, чем раньше, подумала Кендра: за это лето Гарет незаметно вырос. Или это ощущение вызвано тем, что она знает об Ательберте?

Гарет прикоснулся к ее плечу.

— Это я, — сказала она. — В меня не вселился призрак. Лягнуть тебя, чтобы это доказать?

Он покачал головой.

— Я бы тогда подумал, что в тебя вселилась душа Джудит. Хочешь пойти к шатрам? Побыть с людьми?

Он не пытался что-то выведать и не давил на нее. Она покачала головой.

— Моя одежда и обувь промокли. Я хочу переодеться. Потом, думаю, мне надо пойти в церковь, если не возражаешь. Ты можешь пойти в…

— Я останусь с тобой.

Караульный ничего не сказал (что ему было говорить?), когда они позвали его, чтобы вернуться в город. Кендра пошла в свои комнаты, разбудила служанок, и двое из них помогли ей переодеться. (Они подняли брови, но тоже ничего не сказали — и что было им говорить?) Затем снова вышла из дома туда, где ее ждал Гарет (снова), и они вместе пошли в церковь.

Улицы оказались оживленными для столь позднего часа, но Эсферт был полон народу и бурлил весельем. По дороге они слышали шум из таверн. Прошли мимо той таверны, напротив которой Кендра стояла вчера ночью, когда Алун аб Оуин вышел вместе со своим псом и она подозвала к себе эрлинга.

Гарет нарушил молчание:

— С ним все в порядке?

— С кем?

— С Ательбертом, конечно.

Она моргнула. Тут она совершила ошибку. Ей удалось пожать плечами.

— Думаю, с ним все будет в порядке. В конце концов, Джудит рядом с ним нет.

Гарет на секунду остановился, потом расхохотался. Обнял ее рукой за плечи, и так они пошли дальше, потом свернули на следующем перекрестке к церкви.

— Как ты думаешь, где Джудит? — спросила она.

— Мне кажется, у шатров.

Вероятно, он прав, подумала Кендра: есть повод для вина и праздника, ведь эрлингов разгромили и прогнали прочь.

В этом случае, однако, они ошибались. Войдя в королевскую церковь, они увидели сестру рядом с королевой за молитвой. Кендра на мгновение остановилась в боковом проходе, удивляясь. Она поймала себя на том, что рассматривает два профиля, освещенные свечами. Лицо королевы круглое, мясистое, хотя все еще гладкое, со следами былой красоты; белокожая Джудит в ярком ореоле рыжих волос, которая вот-вот отправится на север в Реден и выйдет замуж.

Кендра поняла, что прежде избегала думать об этом. Предстоит так много перемен. Их мать уедет в Ретерли, а после брака Джудит придет ее очередь. Пускай в лесу водятся зеленые призраки, но для принцессы англсинов порядок в мире не изменится из-за них.

Двое младших детей Элдреда подошли и опустились на колени рядом с матерью и сестрой, глядя на солнечный диск и алтарь и на стоящего там священника, который вел службу. Через секунду они присоединили свои голоса к пению и речитативу. Некоторые вещи, по крайней мере, все еще кажутся достаточно ясными и необходимыми: в ночное время люди молятся о Свете.

Глава 14

Иногда, когда события устремляются к предполагаемому разрешению, тех, кто оказался в их водовороте, охватывает ощущение ускорения, стремительности, срочной необходимости.

Однако часто оно возникает только тогда, когда оглядываешься назад и видишь, как много нитей и жизней одновременно сходятся вместе или, наоборот, расходятся. Мужчины и женщины удивляются, как это они не заметили тогда ничего такого, и у них остается впечатление, что случай, случайность или чудесное вмешательство высших сил (во благо или во зло) лежали в центре тех событий.

Именно внушающая смирение и страх природа этой истины может привести нас к нашим богам, когда темп и напряжение спадают. Но необходимо также помнить, что саги и пасторали кем-то придуманы, что кто-то сочинил их элементы, отобрал и уравновесил их и принес вложенное в них искусство и склонности в качестве жертвы. Легенду о налете Вольгана с горсткой людей на тайное Святилище Неспящих в Фериересе совсем по-разному будут излагать священник, уцелевший после этого набега и описавший события печального года, и скальд эрлингов, прославляющий триумф. Участники истории обычно не думают о себе в таких терминах, хотя некоторые, возможно, и помнят о славе и о тех, кто придет потом.

В основном мы заняты своей жизнью.

Возвращаясь с побережья ясным летним днем по главной дороге вдоль реки Торн, под пение птиц, мимо готовых к уборке полей на востоке и леса, на время отступившего вдаль, отрезанного долиной, Сейнион Льюэртский видел, как отряд англсинов старается выработать общее мнение, и понимал их затруднение.

Победа была великолепной, запоминающейся, полной. Значительные силы эрлингов разгромлены, изгнаны с крупными потерями со стороны разбойников и почти без потерь со стороны англсинов. Фактически никто не погиб после первых убитых той ночью, что заставила короля выступить в поход.

Это было время славы. В Эсферт на ярмарку съехались купцы из-за границы; история о том, как Элдред ночью, при свете факелов, двинулся в поход, достигнет Фериереса и Батиары еще до того, как осень поменяет цвет листьев. Ее узнают даже в Аль-Рассане, когда одетые в шелк торговцы лошадьми вернутся домой.

Значит, торжество, которого хватит на всех. Но породившая его смерть имела большое значение. Конечно все смерти имели значение, сказал себе Сейнион, но бессмысленно лицемерить и отрицать, что жизнь некоторых людей более важна для народа, чем жизнь остальных, а Бургред Денфертский был одним из трех великих людей этой страны.

И именно это гасило радость их возвращения домой. Еще был принц, который отправился в лес духов. Безумие этого поступка, смерть в его центре. И поэтому те воины, которые хотели сохранить приподнятое настроение, держались подальше от короля Элдреда и от маски, в которую превратилось его лицо в это утро.

И опять Сейниону показалось, как и у моря в сумерках, что они ждут его вмешательства. В каком-то смысле это смешно. Он здесь всего лишь гость, и сингаэли далеко не союзники англсинов. В другом смысле, принц Ательберт находится в лесу из-за того, что туда отправился Алун аб Оуин, и Сейнион это знает, как и король.

Можно сказать, что именно один из сингаэлей, их верховный священнослужитель, обязан сейчас дать им утешение и надежду. Сейнион не знал, возможно ли это. Он очень устал. Не привык так долго ехать верхом, и по утрам его тело не чувствовало легкости после отдыха, как бывало прежде. Он пал духом и боялся, его воображение рисовало ладьи с драконами на носу, которые, возможно, в это самое время разрезают воды моря по пути на запад. Над головой голубело небо. Он молился ночью, чтобы разразился шторм.

Эти его тайные горести не имели значения, или им нельзя придавать значения, если помнить об обязанностях, связанных с его положением. Сейнион дернул коня за повод и галопом догнал Элдреда. Король бросил на него взгляд, только и всего. Сейнион вздохнул.

— Знаешь, — холодно произнес он, — если бы я был священником королевской церкви, я бы сейчас назначил тебе покаяние.

— И за что же? — столь же холодно спросил Элдред. Сейнион внутренне вздрогнул, услышав его тон, но заставил себя продолжать:

— За мысли, которые написаны на твоем лице.

— А! Теперь уже и мысли стали поводом для выговора?

— Так было всегда. Определенные мысли.

— Как это понятно. И какие из моих невысказанных мыслей являются прегрешением, священник?

Снова он не назвал его по имени. Сейнион взглянул на короля, стараясь, чтобы тот этого не заметил. Он спрашивал себя, не начинается ли у Элдреда приступ лихорадки. Это могло объяснить…

— Я в полном порядке, — без обиняков сказал король. — Ответь на мой вопрос, пожалуйста.

Сейнион ответил как можно короче.

— Ересь, отход от святого учения. — Он понизил голос. — Ты достаточно умен, чтобы понимать, о чем я говорю. Я рад, что твое здоровье в порядке, мой господин.

— Если хочешь, можешь считать, что я вовсе не умен, что ты едешь рядом с глупцом, лишенным рассудка. Объясни. — Лицо короля покраснело. Лихорадка или гнев? Говорят, он не признается, когда начинается приступ, до сих пор, после двадцати пяти лет. Отказ смириться. Это навело Сейниона на мысль.

— Позволь мне задать вопрос. Ты действительно считаешь, что два принца королевской крови и эрлинг, который плавал вместе с Сигуром Вольгансоном, не способны справиться с волками и змеями в лесу?

Он увидел то, что хотел. Глаза его собеседника блеснули, он быстро понял, куда клонит Сейнион.

— Мне кажется, — ответил король Элдред, — что они сумеют защитить себя от них.

— Но ты решил утром, еще до того, как мы выступили, что твой сын погиб. Ты… признал его смерть. Ты мне об этом сказал на берегу вчера ночью, мой господин.

На этот раз ответа не последовало. Кони скакали легким галопом, не слишком торопясь. На солнце было тепло, погода стояла мягкая, по небу рассыпались пушистые облака. Все неправильно до ужаса. Сейниону нужны черные бури, вой ветра, бушующее море.

Элдред сказал:

— Ты порицаешь меня за то, что я верю рассказам об этом лесе. Скажи мне, Сейнион, ты приехал сюда через лес? Или ты и твои спутники обогнули его?

— А зачем, — с притворным удивлением в голосе спросил священник, — мне рисковать заблудиться в лесу, когда в нашем распоряжении имелась прибрежная дорога из Кадира?

— Вот как! Хорошо. И ты всегда ездил сюда из Кадира? Именно с того берега все сингаэли отправлялись на восток? Скажи мне, верховный священнослужитель, кто совершил путешествие через этот лес на памяти людей или хотя бы в твоих летописях и песнях? И не говорят ли песни сингаэлей нечто прямо противоположное?

Сейнион почувствовал, что образование, настроение и необходимость позволят ему справиться с этим. Он твердо произнес:

— Моя задача и твоя, мой господин, увести наш народ — народ обеих стран, где мы живем с благословения Джада, — прочь от этих языческих страхов. Если ты считаешь, что твоему сыну и его спутникам по силам справиться с дикими животными и не заблудиться, ты не должен терять надежды, что они выйдут из леса на западе. И весьма вероятно, что они спасут при этом много жизней.

Пенье птиц, топот конских копыт, голоса людей, смех, хотя и не рядом с ними. Элдред повернул голову и смотрел прямо на него, его глаза ярко блестели и были ясными, в них не было лихорадки, только понимание. Через мгновение он сказал:

— Сейнион, дорогой друг, простишь ты меня или нет, как захочешь или как ты должен, но я видел призраков почти двадцать пять лет назад, в ту ночь, когда мы проиграли битву у Камберна, а потом в Беортферте, в ту зиму. Огни на болотах в сумерках и ночью, они двигались, обретали форму. Не болотные огни и не лихорадка, не сон, хотя лихорадка началась в ночь сражения. Верховный священнослужитель, Сейнион, выслушай меня. Я знаю, что в этом лесу есть силы, которые враждебны нам и которые человеку покорить не дано.

Так мало времени понадобилось, чтобы это сказать и выслушать. Но сколько времени длится удар меча? Полет стрелы? Сколько времени проходит между последним вздохом человека, которого ты любишь, когда он умирает, и тем вздохом, который он так и не сделал?

Сердце Сейниона сильно билось. Легкая дорога после окончания всех боев, беседа в летний день. Все равно он чувствовал себя так, словно подвергся нападению, осаде. Все-таки он не в состоянии с этим справиться.

В подобных разговорах принимают участие твои собственные воспоминания и призраки, как бы ты ни старался не допустить этого, а быть просто священником, бесстрастным голосом для проповеди учения бога, которому служишь.

Сейнион знал, что ему следует на это сказать, что он должен ответить. Он пробормотал:

— Мой господин, ты сам только что ответил: это было в ту ночь, когда ты потерял королевство, после битвы твои отец и брат погибли… в самую скверную ночь в твоей жизни. Стоит ли удивляться, что…

— Сейнион, окажи мне любезность и поверь, что я об этом думал. Они существовали для меня и раньше, намного раньше. С детства, как я понял за эти годы. Я отрицал их, избегал, не принимал… до ночи у Камберна. И потом на болотах.

Чего он ожидал? Что его слова прольют ослепительный свет на растерянную душу? Он знал, каким был этот человек. Он попытался действовать иначе, потому что это был его долг:

— Неужели ты… не понимаешь, насколько самонадеянно доверять нашему смертному зрению больше, чем догматам веры?

— Понимаю. Но не могу отрицать то, о чем действительно знаю. Назови это проступком и грехом, если хочешь. А ты смог бы отрицать?

Этого вопроса он не хотел слышать. Стрела в полете.

— Да, — наконец ответил он, — это нелегко.

Элдред посмотрел на него. Открыл рот.

— Никаких вопросов, умоляю тебя, — попросил Сейнион. Прошло столько лет, а эта открытая рана все еще причиняла боль.

Король долгое мгновение смотрел на него, затем отвел глаза и промолчал. Они некоторое время ехали среди благодати теплого, душистого позднего лета. Сейнион напряженно, изо всех сил думал; тщательное обдумывание было его старым спасительным средством.

— Эта лихорадка, — сказал он. — Мой господин, разве ты не понимаешь, что она…

— Что мои видения — порождения лихорадки? Нет. Это не так.

Два очень умных человека, давно живущих на свете и хитрых. Сейнион несколько мгновений думал об этом, потом осознал еще кое-что. И крепко сжал поводья.

— Ты думаешь, что эта лихорадка… что она послана тебе как… — Он подыскивал слова. Ему было трудно по многим причинам.

— Как наказание. Да, я так думаю, — ровным голосом произнес король англсинов.

— За твою… ересь? За эту веру?

— За эту веру. За отход от учения Джада, во имя которого я живу и правлю. Не думай, будто то, что я тебе говорю, дается мне легко.

Он так и не думал.

— Кто об этом знает?

— Осберт. Знал Бургред. И королева.

— И они верили? В то, что ты видел?

— Двое друзей верили.

— Они… тоже видели нечто подобное?

— Нет. — Он ответил быстро. — Они не видели.

— Но они были вместе с тобой.

Элдред снова взглянул на него.

— Ты знаешь, о чем говорят древние сказки. И ваши, и наши. Что человек, который приходит в священные места полумира, может увидеть там призраков, и если выживет, после тоже способен их видеть до конца жизни. Но в них также сказано, что некоторые рождаются с этим даром. И я пришел к убеждению, что со мной было именно так. Ни с Бургредом, ни с Осбертом, хотя они стояли рядом со мной на болоте и скакали со мной от Камберна в ту ночь.

Священные места полумира. Самая отъявленная ересь. Холм неподалеку от Бринфелла, другое лето, давным-давно. Женщина с рыжевато-золотистыми волосами умирала у моря. Он оставил ее с сестрой, взял коня, ускакал, охваченный горячкой, безумием несказанного горя. Никаких воспоминаний об этой поездке. Приехал в Бринфелл в сумерки два дня спустя, миновал его и вошел в небольшую рощу…

Сейнион заставил себя — как всегда — выбросить из головы это воспоминание, навеянное луной. Туда нельзя смотреть. Ты доверяешь словам Джада, веришь в них, а не в собственное хрупкое притворство, будто понимаешь истину вещей.

— А королева? — спросил он, откашливаясь. — Что говорит королева?

Он все понял по колебанию Элдреда, по задержке с ответом. Долгие годы он слушал, как мужчины и женщины рассказывают ему то, что у них на сердце, словами, паузами, тем, что они недоговаривают.

Едущий рядом с ним человек мрачно пробормотал:

— Она считает, что я потеряю душу, когда умру, из-за этого.

Теперь ясно, подумал Сейнион. Ясно до боли.

— И поэтому она собирается в Ретерли?

Элдред посмотрел на него. Кивнул головой.

Чтобы молиться днем и ночью за меня, пока один из нас не умрет. Она считает это своим главным долгом в любви и в вере.

Внезапный взрыв смеха справа от них, чуть позади. Воины возвращались домой с триумфом, зная, что их ждут песни и пиршества.

— Возможно, она права, конечно, — сказал король уже легкомысленным тоном, словно они обсуждали урожай ячменя или качество вина за столом. — Тебе следует меня осуждать, Сейнион. Разве теперь это не твой долг?

Сейнион покачал головой.

— Ты это делаешь сам уже двадцать пять лет.

— Наверное. Но затем случилось то, что я сделал вчера ночью.

Сейнион быстро взглянул на него. Заморгал; потом он понял и это.

— Мой господин! Ты не посылал Ательберта в лес. Его уход туда не является посланным тебе наказанием!

— Нет? Почему? Не величайшее ли самомнение думать, будто мы понимаем пути господа? Разве не ты мне это сказал? Подумай! В чем состоит мое прегрешение и куда ушел мой сын?

«Волки и змеи», — глупо заявил Сейнион несколько минут назад. Этому человеку, который страдает от чувства вины уже более двух десятков лет. Старается служить богу, своему народу и носит эти… воспоминания.

— Я верю, — продолжал Элдред, — что иногда нам отправляют послания и мы в состоянии их прочесть. После того как я выучил тракезийский язык и дал всем знать, что покупаю рукописи, в Рэдхилл приехал один валескиец — это было очень давно — со свитком, вот таким маленьким. Он сказал, что купил его на границе Сарантия. Я уверен, что он кого-то ограбил.

— Одна из пьес?

Король покачал головой.

— Их религиозные песнопения. Фрагменты. Рогатый бог и дева. Свиток был изорван, покрыт пятнами. Это был первый письменный источник Тракезии, который я приобрел, Сейнион. И все утро сегодая я мысленно слышу эти строчки:

Раздастся в дебрях леса зверя рев,

Тогда земли заплачут дети

Когда выходит в поле этот зверь,

Должны погибнуть дети крови

Сейнион вздрогнул под ярким солнцем. И сделал знак солнечного диска.

— Я думаю, — продолжал Элдред, — и прошу меня простить, если я вторгаюсь в запретную область, что ты не порицаешь меня именно потому, что тоже кое-что знаешь об этих вещах. Если я прав насчет этого, скажи, пожалуйста, как ты… справляешься с этим? Как находишь покой?

Он все еще находился под впечатлением древних стихов. «Тогда земли заплачут дети». Сейнион медленно произнес, подбирая слова:

— Я думаю, то, о чем говорит нам доктрина, становится правдой. Проповедуя ее, мы помогаем ей стать сущностью мира Джада. Если и существуют духи, божества, полумир рядом с нашим миром, то им… приходит конец. То, что мы проповедуем, станет правдой отчасти потому, что мы это проповедуем.

— Вера помогает этому сбыться? — в голосе Элдреда прозвучало лукавство.

— Да, — спокойно подтвердил Сейнион. И посмотрел на короля. — Вместе с силой, которая заключена в боге, как нам известно. Мы — его дети, расселяемся по земле, заставляем отступать леса, чтобы строить свои города и дома, наши корабли и водяные мельницы. Ты знаешь, что сказано в «Книге сынов Джада».

— Она новая. Не каноническая. Ему удалось улыбнуться.

— Она немного младше, чем песнь о рогатом боге и деве. — Он увидел, как дрогнули губы Элдреда. — В Эсперанье, где она написана, по ней читают литургию, и то же начали делать в Батиаре и в Фериересе. Священники, несущие слово Джада в Карш и Москав, получили распоряжение патриарха цитировать эту книгу, носить ее с собой — это мощный инструмент обращения язычников к свету.

— Потому что она учит, что мир принадлежит нам. Не так ли, Сейнион? Он наш?

Сейнион пожал плечами.

— Я не знаю. Ты представить себе не можешь, как много я не знаю. Но ты спросил, как я нахожу покой, и я тебе скажу. Это непрочный покой, но вот как я это делаю.

Он посмотрел в глаза спутника. Он не стал отрицать то, о чем догадался Элдред. И не собирался отрицать. Не перед Эддредом.

Теперь глаза короля смотрели ясно, румянец почти исчез.

— Ревущий зверь умирает, а не дети?

— Родиас стал преемником Тракезии, а Сарантий — Родиаса по воле Джада. Мы здесь находимся на краю света, но мы дети бога, а не просто… крови.

Снова наступило молчание, несколько иное. Затем король сказал:

— Я не ожидал, что смогу говорить об этом.

Священник кивнул.

— Могу в это поверить.

— Сейнион, Сейнион, мне необходимо, чтобы ты остался со мной. Ты ведь это понимаешь? И теперь ты мне еще нужнее.

Его собеседник попытался улыбнуться, но не смог.

— Мы поговорим об этом. Но прежде мы должны помолиться, со всей доступной нам верой, чтобы ладьи эрлингов плыли домой. Или, если нет, чтобы твой сын и его спутники прошли лес и успели вовремя.

— Это я могу, — ответил король.

* * *

Рианнон часто удивлялась, почему все продолжают смотреть на нее таким взглядом, и беспокойство в их глазах читалось так же отчетливо, как крупные заглавные буквы манускрипта.

Не то чтобы она проводила свои дни в печали и рыданиях, отказываясь подниматься с постели (ее мать этого не допустила бы в любом случае), или бесцельно слонялась по дому и двору. Она трудилась так же прилежно, как и остальные, все лето. Помогала восстанавливать Бринфелл после пожара и разрушений, ухаживала за ранеными в первые недели, ездила вместе с матерью к тем, кто пережил смерть и потерю близких, и делала то, что необходимо было там сделать. Она придумывала занятия для себя, Хельды и Эйрин, ела за столом вместе со всеми, улыбалась, когда арфист Амунд пел песню или когда кто-нибудь говорил нечто остроумное или лукавое. И все же ловила на себе эти вопрошающие, брошенные украдкой взгляды.

В отличие от нее, Рании разрешили уехать. Самая младшая из ее служанок (с самым нежным голосом) была так напугана набегом эрлингов, что Энид и Рианнон решили отпустить ее. Слишком много картин пожара и крови видела Рания в этом доме.

Она оставила хозяев в начале лета, рыдая, явно стыдясь, несмотря на их заверения, вместе с группой мужчин, которые должны были провести лето возле их замка, ближе к Стене. Тамошние земли нуждались в защите в летнее время; между людьми Редена и сингаэлями гор и долин к северу от лесов не было мира. Скот и коней воровали с обеих сторон, иногда одних и тех же по несколько раз, и как давно это началось, никто не мог вспомнить. Вот почему Реден построил Стену, почему Брин и другие имели здесь замки, а не фермы. Однако ее родители не уехали, занимались Бринфеллом и его обитателями.

Итак, Рания уехала, и все, кажется, понимали, почему она была так огорчена, и считали это естественным. Но Рианнон осталась и делала все, что нужно, несмотря на ночные воспоминания о молоте эрлинга, разбившем ее окно, или о клинке у своего горла в ее собственных комнатах, который держал орущий, окровавленный мужчина, клявшийся убить ее.

Она обходила по утрам хижины работников, относила еду мужчинам, отстраивающим поместье заново, улыбалась и подбадривала их, раздавая сыр и эль. Посещала церковь два раза в день, пела в положенных местах службы своим чистым голосом. Она ни от чего не уклонялась, ни от чего не отказывалась.

Она просто не спала по ночам. И, несомненно, это ее личное дело, которое она не обязана ни с кем обсуждать, а не повод для всех этих задумчивых взглядов Хельды и матери.

Кроме того, в последние несколько дней, когда строительство близилось к концу и начались приготовления к жатве, ее отец, кажется, тоже начал страдать от бессонницы.

Когда Рианнон тихо вставала — как делала все лето, — перешагивала через спящих женщин и выходила во двор, закутавшись в одеяло или в шаль, чтобы бродить вдоль забора и размышлять о сущности человеческой жизни (и разве в этом есть что-то плохое?), она уже три ночи видела там отца, который выходил раньше ее.

Первые два раза она его избегала, поворачивала в другую сторону, потому что — разве ему нельзя тоже побыть наедине со своими мыслями? На третью ночь, сегодня, она поплотнее закутала зеленой шалью плечи и прошла через двор к тому месту, где он стоял, глядя на склон холма к югу от них, освещенный звездами. Убывающая голубая луна стояла на западе, почти у горизонта. Было уже очень поздно.

— Сегодня ветерок, — сказала она, подходя и останавливаясь рядом с ним у ворот.

Отец что-то проворчал, оглянулся на нее. Он был одет только в длинную ночную сорочку, босой, как и она. Он смотрел в темноту. Соловей пел среди деревьев за загоном для скота. Он не улетал от них все лето.

— Твоя мать волнуется насчет тебя, — наконец произнес Брин, поднося палец к усам. Она знала, что ему трудно вести такие беседы.

Рианнон нахмурилась:

— Я это вижу. И меня это начинает злить.

— Не надо. Ты знаешь, что она обычно оставляет тебя в покое. — Он бросил на дочь быстрый взгляд, потом отвел глаза в сторону. — Нехорошо, когда молодая девушка не может спать.

Она обхватила себя обеими руками за локти.

— Почему только молодая девушка? Почему я? А как насчет тебя?

— Только последние несколько ночей, девочка. Это другое.

— Почему? Потому что я должна весь день распевать песни?

Берн рассмеялся.

— Все пришли бы в ужас, если бы ты это делала.

Она не улыбнулась. Улыбки, приходилось ей пригнать, получались теперь вымученными, а так как было темно, она не считала нужным себя принуждать.

— Так почему ты не спишь? — спросила она.

— Это другое, — повторил он.

Возможно, он выходит на свидание с одной из девушек, но Рианнон в это не верила. Во-первых, он явно знал, что она ходит по двору ночью, кажется, все это знали. Ей не нравилось, что за ней следят.

— Слишком простой ответ, — сказала она.

На этот раз молчание длилось долго, и ей стало не по себе. Она посмотрела на отца: массивная фигура, теперь больше жира, чем мускулов, волосы серебрятся сединой — те, что остались. С этого склона над ними была выпущена стрела, которая должна была убить его в ту ночь. Интересно, не поэтому ли он все время смотрит вверх, на кусты и деревья на этом холме.

— Ты что-нибудь видишь? — внезапно спросил он. Она заморгала.

— Что ты имеешь в виду?

— Там, наверху. Видишь что-нибудь?

Рианнон вгляделась. Полночная темнота.

— Деревья. Что? Ты думаешь, кто-то шпионит за… — Ей не удалось скрыть страх в голосе.

Ее отец быстро перебил:

— Нет-нет. Не это. Ничего такого.

— Тогда что?

Он снова молчал. Рианнон пристально посмотрела наверх. Ничего не увидела. Очертания стволов и веток, кусты, над ними звезды.

— Там огонек, — сказал Брин. И вздохнул. — Я вижу этот проклятый Джадом огонек уже три ночи. — Он вытянул в ту сторону руку. Она почти не дрожала.

Теперь Рианнон охватил страх другого рода, так как она совсем ничего не видела. Соловей продолжал петь. Она покачала головой.

— Что… какой огонек?

— Он меняется. Сейчас он там. — Он указывал туда рукой. — Голубой.

Рианнон сглотнула.

— И ты думаешь…

— Я ничего не думаю, — быстро ответил он. — Я просто его вижу. Третью ночь.

— Ты говорил об этом…

— Кому? Твоей матери? Священнику? — Он сердился. Она понимала, что не на нее.

Рианнон уставилась в пустоту и темноту. Прочистила горло.

— Ты знаешь, что говорят люди? Об этом… о нашей роще там, наверху.

— Я знаю, что они говорят, — ответил отец. Только это. Никаких ругательств. Именно это ее испугало. Рианнон смотрела на склон холма, и там ничего не было. Для нее.

Она увидела, как большие, умелые руки отца стиснули верхнюю жердь ограды и повернули, словно хотели выломать и сделать из нее оружие. Против чего? Он повернул голову в другую сторону и сплюнул в темноту. Потом откинул щеколду на калитке.

— Не могу больше терпеть, — сказал он. — Каждую ночь. Останься и наблюдай за мной. Можешь молиться, если хочешь. Если я не спущусь обратно, скажи Шону и матери.

— Что им сказать?

Отец посмотрел на нее, пожал плечами привычным жестом.

— То, что сочтешь нужным.

Что ей делать? Запретить ему? Он распахнул калитку, вышел, закрыл ее за собой. Рианнон смотрела, как отец начал подниматься на холм. Она потеряла его из виду на полпути вверх по склону. Он в ночной сорочке, думала она. Без оружия. Без железа. Она знала, что это должно иметь значение… если это то, о чем они так старательно избегали говорить.

Она вдруг подумала о том, хоть эта мысль не была неожиданной, так как с ней это происходило каждую ночь, где сейчас Алун аб Оуин и продолжает ли он ее ненавидеть.

Она долго стояла у калитки, глядя вверх, и действительно молилась, как молятся Неспящие в темноте, просила сохранить жизнь отцу и всем, кто спал в доме, и о душах всех ушедших от них.

Она все еще стояла там, когда Брин снова спустился вниз.

Что-то изменилось. Рианнон это увидела даже в темноте. Ей стало страшно раньше, чем он заговорил.

— Пойдем, девочка, — произнес ее отец, снова входя в ворота и шагая мимо нее к дому.

— Что? — крикнула она и пошла следом. — Что это такое?

— Нам предстоит много дел, — сказал Брин ап Хиул, который когда-то убил Сигура Вольгансона. — Мы потеряли три дня из-за того, что я поднялся на холм только сегодня. Возможно, они вернутся.

Она так и не спросила, кто — они? Или откуда он узнал. Но при этих словах она почувствовала, как ее тело сводит судорога, сотрясают спазмы один за другим. Она остановилась, обхватив себя обеими руками за талию, согнулась пополам, и ее стошнило всем, что было у нее в желудке. Дрожа, она вытерла рот и заставила себя выпрямиться. Потом вошла в дом вслед за отцом. Его голос разносился по дому, подобно реву зверя, вышедшего из леса, он трубил тревогу, поднимал всех спящих. Всех, но их было недостаточно. Слишком многие из его людей находились на севере и на востоке. На расстоянии нескольких дней пути. Входя в дом, Рианнон думала об этом. Потом пришла еще одна мысль: быстрая, слава богу, так как ей понадобилась всего доля секунды, чтобы осознать ее.

— Рианнон! — позвал отец, оборачиваясь к ней. — Прикажи конюхам оседлать ваших коней. Вы с матерью…

— Должны поехать и предупредить работников. Я знаю. Затем начнем готовиться лечить раненых. Что еще?

Она смотрела на него так спокойно, как только могла, что было непросто. Ее только что стошнило, сердце колотилось, кожу холодил пот.

— Нет, — возразил он. — Не так. Вы с матерью…

— Поедем предупредить людей, потом начнем готовиться здесь. Как сказала Рианнон.

Брин обернулся и встретил спокойный взгляд жены. За ее спиной стоял человек с факелом.

Энид надела голубой ночной халат. Распущенные волосы доходили почти до талии. Никто никогда не видел ее такой. Рианнон при виде того, как смотрели друг на друга родители, смутила интимность этого их взгляда. Коридор был полон людей и света. Она почувствовала, что краснеет, словно ее поймали за чтением или подслушиванием слов, предназначенных для другого человека. Даже в такой момент она задала себе вопрос, доведется ли ей когда-нибудь обменяться таким взглядом с кем-нибудь раньше, чем она умрет.

— Энид, — услышала она слова отца. — Эрлинги идут за женщинами. Вы делаете нас… более слабыми.

— Не в этот раз. Они идут за тобой, муж. За Губителем эрлингов. За убийцей Вольгана. Мы, все остальные, — обычная добыча. Если кто-нибудь должен уехать, то уедем мы все. Включая тебя.

Брин выпрямился.

— Оставить Бринфелл эрлингам? В моем возрасте? Ты серьезно?

— Нет, — ответила жена. — Несерьезно. Вот почему мы остаемся. Сколько их придет? Сколько у нас осталось времени?

Долгое мгновение казалось, что он собирается настоять на своем, но потом он ответил:

— Больше, чем в прошлый раз, я думаю. Скажем, восемьдесят человек. Насчет времени я не уверен. Они снова придут со стороны Льюэрта, через холмы.

— Нам нужно больше людей.

— Знаю. Замок недалеко. Я пошлю туда, но они не поспеют вовремя.

— Сколько у нас тут людей? Сорок?

— Немного меньше, если ты имеешь в виду умеющих владеть оружием.

Лоб матери прорезали две морщинки. Рианнон их знала, они появлялись, когда мать думала. Энид сказала:

— Мы соберем столько работников фермы, сколько сможем, мы с Рианнон. И приведем женщин и детей сюда, в укрытие. Мы не можем оставить их там, за оградой.

— Женщин не надо. Отправь их на север в Гвинерт вместе с детьми. Так будет надежнее. Как ты сказала, им нужен Бринфелл. И я.

— И меч, — тихо прибавила жена. Рианнон заморгала. Она об этом не подумала.

— Похоже на то, — согласился отец, кивая головой. — Я пошлю всадников в Придлен и Гвинерт. В каждом из них должна находиться дюжина мужчин на уборке урожая.

— Они придут?

— Против эрлингов? Придут. Не знаю только, успеют ли.

— А мы будем защищать дом?

Он покачал головой.

— У нас слишком мало людей. Это слишком сложно. Нет. Они не ожидают, что мы предупреждены. Если будем действовать достаточно быстро, сможем выступить и встретить их дальше к западу, в том месте, которое сами выберем. В местности, которая удобнее для боя, чем эта.

— А если ты ошибаешься?

Брин улыбнулся в первый раз за эту ночь.

— Я не ошибаюсь.

Рианнон, слушая, осознала, что ее мать тоже не спросила, откуда Брин узнал то, что он знает. Она и не спросит, разве что ночью, когда они останутся наедине. Некоторые вещи не предназначены для Света. Джад правит небесами, и землей, и всеми морями, но сингаэли живут на краю мира, где заходит солнце. Им всегда необходимы были знания, которые уходят в глубину, о которых нельзя говорить.

Они о них не говорили.

Мать смотрела на нее. Снова хмурилась при этом с тем самым выражением, с которым все смотрели на нее с конца весны.

— Поехали, — сказала Рианнон, не обращая на это внимания.

— Энид, — позвал отец, когда обе женщины повернулись, чтобы уйти. Они обе оглянулись на него. Его лицо было мрачным. — Приведите всех парней старше двенадцати лет. И пусть возьмут все, что может сойти за оружие.

Конечно, это слишком юный возраст. Мать откажется, подумала Рианнон. Она ошиблась.

* * *

Бранд Леофсон, командующий пятью ладьями из Иормсвика, которые держали путь на запад, знал, куда он направляется. Он застал еще дни набегов Вольгана. Во время одного из них лишился глаза и лечился дома, когда последняя из экспедиций Сигура на запад закончилась катастрофой в Льюэрте.

В последующие годы в зависимости от настроения и от того, сколько выпьет, он либо считал везением то, что пропустил ту катастрофу, либо проклинал себя за то, что не был среди тех — а их имена все знали, — кто оставался с Сигуром до конца.

Можно сказать — если у тебя так работает голова, — что отсутствие Бранда в Льюэрте тогда и стало причиной того, что он сейчас повел пять ладей с поредевшей командой на запад. Прошлое, то, что мы сделали и чего не сделали, течет, словно поток в вырытом канале, и вливается в то, что мы делаем годы спустя. Всегда небезопасно и неразумно утверждать, будто что-то закончилось.

Они рисковали, он это понимал, как и другие ярлы, и все опытные воины. У них остались все их ладьи, но они потеряли шестьдесят человек. Если погода переменится, на море им придется туго. Пока она не поменялась. На вторую ночь ветер подул с юга и прижал их к скалистой береговой линии Кадира. Это было опасно. Но они были эрлингами, мореходами, они знали, как держаться подальше от подветренного берега, а когда достигли западной оконечности побережья сингаэлей и повернули на север, ветер сделался попутным.

Грозящая тебе опасность могла превратиться в преимущество. Штормы Ингавина могли утопить тебя в море или повергнуть в ужас твоих врагов на суше, сопровождая блеском и вспышками молний твой боевой клич. У бога тоже, всегда говорил себе Бранд, всего один глаз, после ночей, проведенных на древе, где начинался мир.

Соль в воздухе, паруса на каждом корабле наполнены ветром, звезды меркнут над ними, когда восходит солнце. Бранд думал о Вольгане и о его мече — в первый раз за много лет, по правде говоря. Он ощущал глубоко в душе волнение. Ивар Рагнарсон был калекой, человеком злым и коварным, он заслужил смерть. Но у него в голове нашлись одна-две умные мысли, и не Бранду это отрицать.

Повернуть домой, потеряв шестьдесят человек, и ничего не предъявить в оправдание их потери было бы катастрофой. Вернуться назад и объявить о том, что убийца Вольгана убит, а меч найден и возвращен…

Это было бы совсем другое дело. Это могло бы возместить гибель воинов и не только это. Но и то, что его здесь не оказалось двадцать пять лет назад.

Пока Берн греб на запад, ему пришла в голову мысль, что есть нечто странное, даже тревожное в том, кто он такой и как мир к ним всем относится. Они — эрлинги, бороздящие волны, они потешаются над дождем и ветром, носятся по рассвирепевшему морю. И все же хотя он был одним из них, но понятия не имел о том, что делать в ненастную погоду, а только старался следовать указаниям и молиться, чтобы море и правда не рассвирепело.

Более того: они — наемники Йормсвика — наводят ужас на весь мир и пользуются славой самых опасных бойцов под солнцем, звездами и двумя лунами. Но Берн Торкельсон никогда в жизни не участвовал в битве, только в одном поединке на берегу у стен города. То было не сражение. Совсем не похоже на сражение.

Он спрашивал себя, когда они повернули на север и ветер надул паруса: а что, если и все остальные — такие же, как он, более или менее? Обычные люди, не лучше и не хуже других. Что, если именно страх внушил людям веру в то, что наемники Йормсвика так опасны? Ведь их тоже можно победить; их только что разгромили.

Воины Элдреда использовали сигнальные костры и лучников. Бранд и Гар Ходсон назвали эти приемы трусливыми, женскими, насмехались над королем англсинов и его воинами, презрительно плевали в море.

Берн подумал, что лучше было бы прикинуть, как самим научиться пользоваться луками, если ими пользуются противники. Затем подумал, почти тайком от самого себя, что он вовсе не уверен, подходит ли ему такая пиратская жизнь.

Он мог снова проклинать своего отца, легко, так как именно ссылка Торкела сделала Берна рабом, а потом заставила покинуть остров, остаться без наследства. Но такое течение мыслей уже не давалось ему с прежней легкостью. Земля досталась отцу в результате пиратского набега, не так ли? Знаменитого, прославленного в песнях похода с Сигуром Вольгансоном в Фериерес, когда кучка эрлингов сожгла королевское святилище.

И никто не заставлял Берна уводить коня Хальдра Тонконогого, покидать Рабади, отправляться в Йормсвик.

Он подумал о матери, о сестрах на материке, а потом о молодой женщине — он так и не узнал ее имени, — которую укусил змей вёльвы и которая спасла ему жизнь.

Женщины, подумал он, вероятно, посмотрели бы на все это иначе.

Он греб, когда ему приказывали, отдыхал, когда позволял ветер, носил корм Гиллиру, который стоял на привязи среди других коней в трюме широкого корабля, выбрасывал за борт конский помет.

Берна охватило явственное возбуждение, несмотря ни на что, когда они добрались до бухты в Льюэрте, знакомой и Гару, и Бранду. Никого не было видно ни на тянущейся на север береговой полосе, ни здесь. Они вытащили ладьи на берег в предрассветный час и вознесли на пляже благодарственную молитву Ингавину.

Они должны будут оставить здесь ладьи и людей для их охраны. Он может быть одним из них, и ему непонятно, как он к этому отнесется. Затем остальные двинутся в глубь материка, чтобы найти Бринфелл, убить человека и вернуть меч.

Нельзя отрицать, что это дело достойно песен скальдов зимой и после зимы. В северных землях это имеет значение. Может быть, всех мучают те же сомнения, что и его, подумал Берн. Он так не считал, по правде говоря, глядя на своих спутников, но было бы хорошо спросить кого-нибудь. Интересно, где сейчас его отец. Торкел сказал ему, чтобы он не позволял им сюда плыть.

Он пытался. Нельзя сказать, что он не пытался. Но не он возглавляет этот поход, правда? И если жизнь направила тебя на ладьи с драконами, ну… она тебя туда направила. Ингавин и Тюнир выбирают своих воинов. И может быть — может быть, — он, Берн, выйдет из этого приключения со своей долей славы. Собственной славы. С именем, которое будут помнить.

Люди живут и умирают ради этой цели. «Никогда не умрет однажды добытая слава». Пристало ли Берну Торкелу с острова Рабади утверждать, что они все не правы? Неужели он так высокомерен? Берн покачал головой, отводя взгляд от стоящего рядом с ним на берегу человека.

Смущенный Берн посмотрел в другую сторону. И увидел за береговой полосой темные очертания холмов Сингаэля. Он знал, что земли англсинов лежат дальше, далеко за ними. А еще дальше, на востоке, за морями, где должно взойти солнце, его дом.

Никто, подумал он, не путешествует так, как эрлинги. Нет другого народа, который забирался бы так далеко или был бы столь же отважным. Мир это знает. Берн глубоко вздохнул и постарался расслабиться. Наступал рассвет. Бранд Леофсон отбирал людей для своего отряда.

Берн отправился на восток вместе с другими избранными.

* * *

Они три дня питались орехами и ягодами, как крестьяне в засушливое лето или во время слишком затянувшейся зимы, когда кладовые пусты. Кафал приводил их к воде, так что ее хватало для людей и для коней.

В лесу было темно даже днем. Иногда сквозь ветки проглядывал кусочек неба, из него лился свет, напоминание о мире за пределами леса. Иногда по ночам мельком виднелись звезды. Однажды в глаза людей заглянула голубая луна, и путники остановились на поляне, не говоря ни слова, зачарованно глядя вверх. Потом двинулись дальше. Они следовали за псом на северо-запад к Арберту — по крайней мере, так они полагали. Каждый из них мог лишь догадываться, где они находятся, как далеко ушли и сколько им еще идти. Пять дней мог отнять переход через лес, так сказал Алун, но это тоже была догадка.

Никто никогда этого не делал.

Они напрягали все свои силы и силы животных: их подгоняло сознание срочности и не менее сильное чувство, что лучше продолжать двигаться, чем слишком долго оставаться на одном месте. Они больше ни разу не слышали и не чувствовали присутствия бога-зверя, который приходил в первую ночь, или зеленых созданий из полумира, которые пришли потом.

Но тем не менее знали, что они здесь. И когда спали или пытались поспать (один всегда бодрствовал на страже), воспоминание об этом невидимом создании возвращалось, чудовищное и непреодолимое. Они были здесь непрошеными гостями, они живы только потому, что их терпят. Это пугало и лишало сил. Приходилось напрягаться, чтобы не вздрагивать постыдно при любом звуке леса, а все леса полны звуков.

Они знали, что пробыли здесь уже три ночи, но во всем остальном это превратилось для них во время вне времени. Однажды Ательберта посетило видение, когда он почти уснул в седле, что они трое выходят из леса в совершенно изменившийся мир. Он не знал, потому что они об этом не говорили, что Алуна мучил тот же страх, когда он встречался с феей у Эсферта, до того как отряд короля двинулся на юг.

Первые два дня они разговаривали, в основном чтобы слышать голоса, человеческие голоса. Ательберт развлекал остальных или пытался развлекать, распевая кабацкие песни, сплошь непристойные. Торкел после долгих уговоров рассказал одну из стихотворных саг эрлингов, но молодые люди почувствовали, что он делает это только ради них. К четвертому дню они ехали молча, следуя во мраке за псом.

Ближе к закату они выехали к очередной речке.

Кафал делал это по собственной воле. Каждый из них понимал, что они бы уже давно заблудились без пса Алуна. Об этом они тоже не говорили. Они спешились, утомленные до крайности, чтобы дать коням напиться. И чуть не погибли.

Змея была не зеленая. Именно Алун подошел к ней слишком близко. Ательберт, который это заметил, выхватил свой кинжал за клинок, чтобы метнуть его. Торкел Эйнарсон резко приказал:

— Стой! Алун, не двигайся!

Черные змеи ядовиты, их укус может оказаться смертельным.

— Я могу ее убить! — прохрипел Ательберт сквозь стиснутые зубы. Алун замер на месте по дороге к воде. Одна его нога осталась поднятой, так что он застыл, словно бегун на древнем барельефе в одной из вилл, которые остались после того, как родианские легионы ушли на юг. Змея не развернула кольца, ее голова шевелилась. Довольно легкая мишень для того, кто умеет метать кинжал.

— Я дал клятву, — настойчиво произнес Торкел. — Наши жизни зависят от…

В то же мгновение Алун аб Оуин очень ясно прошептал: «Защити мою душу, святой Джад» — и прыгнул в воздух. Он с плеском рухнул в воду. Речка была мелкой, он сильно ударился коленями и ладонями о камни и выругался. Змея, возмущенная, исчезла, ускользнув в подлесок.

Медвежонок, которого никто из них раньше не заметил, быстро поднял голову на противоположной стороне реки, где пил воду, попятился на несколько шагов назад и тихо зарычал на человека в речке.

— О нет! — сказал Ательберт.

Он резко обернулся, когда Кафал яростно залаял тонким голосом и проскочил мимо него. Мать-медведица уже вышла на поляну, она рычала, ее голова тяжело качалась из стороны в сторону. Она встала на задние лапы, громадная на черном фоне деревьев, из ее открытой пасти капала слюна. Они находились между ней и медвежонком. Конечно, именно так.

Кони обезумели — их оставили непривязанными. Конь Алуна бросился в реку. Торкел схватил поводья двух других и повис на них. Алун встал на ноги, с плеском бросился через речку и поймал своего дрожащего коня на дальнем берегу: ему там преградили дорогу деревья, и было некуда бежать. Он испуганно пытался встать на дыбы, почти оторвав хозяина от земли. Медвежонок, не менее испуганный теперь, попятился еще дальше, но он был слишком близко от Алуна. Ательберт подбежал к Торкелу и коням, нащупал лук у седла.

— Садись на коня! — закричал Торкел, сам с трудом взбираясь на своего. Ательберт взглянул на него. — Давай! — крикнул эрлинг. — Мы погибли, если совершим здесь убийство. Ты это знаешь!

Ательберт яростно выругался, но вставил ногу в раскачивающееся стремя. Конь шарахнулся в сторону; Ательберт чуть не упал, но удержался. На противоположном берегу Алун аб Оуин, тоже хороший наездник, вскочил на своего коня. Конь вертелся и пятился, его глаза были белыми и невидящими. Медведица шла вперед, все еще рыча. Она была огромной.

Им нужно было миновать ее, чтобы выбраться оттуда.

— Я раню ее стрелой! — крикнул Ательберт.

— Ты сошел с ума? Ты ее разозлишь!

— А сейчас она не злится? — крикнул в ответ принц. — Кровь Джада, — быстро добавил он и, проявив огромное, но такое необходимое сейчас мастерство, справился со своим вставшим на дыбы конем и, сильно перевесившись на одну сторону, погнал его мимо медведицы, которая уже почти нависла над ним.

Торкел Эйнарсон был эрлингом. Его народ жил среди кораблей, белой пены, волн на залитом луной море, прибоя на каменистом берегу. Не среди лошадей. Он все еще пытался остановить своего перепуганного, кружащегося на месте коня.

— Скачи! — крикнул Алун с дальнего берега, но это никак не помогло.

Не осталось никакого времени и пространства на поляне, чтобы скакать. Или не осталось бы, если бы худой, быстрый, как молния, серый пес не подлетел и не впился зубами в заднюю лапу медведицы. Зверь взревел от боли и ярости, с ужасающей быстротой повернулся и бросился на пса. Торкел в ту же секунду ударил пятками коня, дернул повод и бросился вслед за Ательбертом прочь с поляны. Алун, воспользовавшись этой секундной отсрочкой, присоединился к ним, с плеском переправившись через речку.

Трудно было что-то разглядеть. Медведица ревела у них за спиной, и от этого рева дрожал лес. А с ней сражался волкодав, проявляя невероятную отвагу и нечто большее.

Но они спаслись, все трое. Лес был слишком темным и густым, чтобы скакать галопом. Они двигались так быстро, как только могли, по извилистой, почти незаметной тропинке. Немного погодя они остановились, словно по команде, обернулись и посмотрели назад, настороженные, готовые скакать дальше, если появится что-то, хотя бы отдаленно напоминающее медведя.

— Почему, во имя всего святого, мы сохранили свое оружие, если ты не даешь нам им воспользоваться? — Ательберт прерывисто дышал.

Торкел тоже, слишком крепко сжимая поводья в большом кулаке. Он повернул голову, сплюнул в темноту.

— Ты думаешь… ты думаешь… если мы выберемся из этого проклятого Ингавином леса, нас встретят танцами?

— Что?

Могучий воин вытер лицо, с которого лился пот.

— Подумай! Я — эрлинг, враг, ты — англсин, тоже враг, он — кадирский принц, а мы направляемся в Арберт. Кого из нас, по-твоему, первый же встречный захочет убить сначала?

Воцарилось молчание.

— Вот как! — произнес Ательберт. И откашлялся. — Гм. Действительно. Никаких танцев. Готов биться об заклад, это будешь ты. Ты будешь первым. Что, заключим пари?

Они услышали на тропинке какой-то шум и оба обернулись.

— Милостивый Джад, — тихо произнес Алун аб Оуин. Он соскользнул с коня, прошел несколько шагов назад, туда, откуда они прискакали, снова ломая сучья и шурша листьями. Потом опустился на колени на тропинку. Он плакал, но другие двое не могли этого видеть. Он не плакал с начала лета.

По направлению к ним из тени деревьев, хромая, шел пес, низко опустив голову, двигаясь с трудом. Он остановился неподалеку от Алуна, поднял голову и посмотрел на него. Он весь был в крови, и почти в полной темноте Алуну показалось, что у него нет уха, оно оторвано. Он на мгновение прикрыл глаза и с трудом сглотнул.

— Иди сюда, — позвал он.

Скорее это был шепот. Все, что ему удалось. Сердце его разрывалось. Это был его пес и не его. Это был волкодав Брина. Подарок. Он принял его, и его приняли в каком-то смысле, и он не позволял себе более глубокой привязанности, чего-то общего. Любви. Товарищества.

— Пожалуйста, иди сюда, — повторил он.

И пес подошел, по-прежнему медленно, приблизился к нему, припадая на переднюю лапу. У него и в самом деле не было правого уха, как увидел Алун, и когда он подошел, Алун нежно обнял его рукой, а потом осторожно прижался лицом к морде животного, которое пришло к нему в ту ночь, когда его брат потерял жизнь и душу.

Торкел понимал, что пес спас им жизнь. Он не собирался упиваться этой мыслью. Они с Сигуром спасали друг друга раз пять, попеременно, много лет назад, и другие их спутники охраняли их, или они их спасали. Это случается, когда вступаешь в бой или на море, когда налетает шторм. Однажды брошенное копье, которого он не видел, не попало в него только потому, что он споткнулся о тело убитого товарища на поле боя. Копье пролетело сзади и выше. Этот случай он запомнил. Слепая удача. Но никогда прежде его не спасала собака, это приходилось признать.

Животное сильно пострадало, и это могло создать трудности, так как у них не было надежды пройти без него сквозь этот лес. Аб Оуин все еще стоял на коленях, обнимая пса. Он знал людей, которые относились к своим собакам, как к братьям, даже спали с ними; он не думал, что принц сингаэлей относится к таким людям. С другой стороны, здесь произошло нечто необычное. И он обязан псу жизнью. Это не совсем то же самое, что с Сигуром, который в рейде прикрывал его слева.

Он отвел глаза, неожиданно почувствовав неловкость, что наблюдает за человеком и собакой. И тут увидел зеленую фигуру среди деревьев. Она стояла недалеко. Краем глаза он заметил, что Ательберт смотрит в том же направлении.

Любопытно было то, что на этот раз он не ощутил страха. Англсин тоже не выглядел испуганным, просто сидел на коне и смотрел в лес на зеленую, слабо светящуюся фигуру. Она находилась слишком далеко, чтобы ясно разглядеть лицо и остальное. Фигура казалась человеческой или почти человеческой, но смертные не сияют, не могут парить над водой, как парили тогда эти существа. Через мгновение она просто исчезла, оставив после себя ночь.

Он повернулся к Ательберту.

— Не имею, что это такое, ни малейшего представления, — тихо проговорил принц.

Торкел пожал плечами.

— Почему мы должны иметь представление? — спросил он.

— Поехали, — сказал Алун аб Оуин. Они оглянулись на него. Он уже встал, его рука по-прежнему касалась пса, словно не хотела с ним расставаться.

— Он сможет нас вести? — спросил Торкел. У пса ранена по крайней мере одна лапа. И он, кажется, весь в крови, хотя крови и не так много, как могло бы быть.

— Сможет, — ответил Алун, и в тот же момент пес прошел вперед и встал перед ними. Он оглянулся назад, подождал, пока аб Оуин сядет на коня, а потом двинулся вперед, прихрамывая, небыстро, но все же повел их через лес духов к своему дому.

Они ехали всю ночь, иногда засыпали в седле, кони следовали за псом. Еще раз остановились попить, с опаской. Алун выкупал в этом озерке пса, смыл кровь. У животного и вправду не было одного уха. Рана показалась Торкелу удивительно чистой, но как можно определить, что удивительно, а что так и должно быть в таком месте? Как можно даже мечтать об этом?

Они вышли из леса на восходе солнца.

Это слишком рано, все трое это понимали. Они не должны были пересечь лес так быстро. Ательберт, завидев в просветах между последними дубами луговую траву, громко вскрикнул. Он вспомнил свои мысли о том, что время здесь течет иначе, что все умерли, а мир изменился.

Это была мысль, но не сам страх. Он сознавал (все они сознавали, хотя никогда не говорили об этом), что произошло нечто необычное. Похоже на благословение. Он прикоснулся к висящему на шее солнечному диску.

«Почему мы должны иметь представление?» — спросил недавно эрлинг.

Это правда. Они жили в мире, который не могли понять. Верить в то, что они поняли, было бы иллюзией, тщеславием. Ательберт Англсинский начиная с этого момента хранил в себе эту истину на всю жизнь.

Есть нечто такое — всегда есть — в утреннем, мягком свете зари, когда кончается темнота и ночь. Они вместе выехали из леса в Арберт и увидели утреннее небо над зеленой травой, и Ательберт понял — он понял, — что это их собственный мир и время, что они за четыре ночи проехали сквозь Лес бога живыми.

— Нам следует помолиться, — сказал он.

Вскрикнула женщина.

Должна же девушка иметь возможность, с негодованием подумала Миган, присесть и облегчиться в кустах за пастушеской хижиной, не опасаясь, что прямо рядом с ней появится мужчина верхом на лошади.

Трое мужчин.

Она громко вскрикнула, но ее охватил еще больший ужас, когда она поняла, что они выехали из леса призраков. Никто не ходил в этот лес. Даже старшие мальчишки из их деревни и с хуторов, подзадоривая друг друга, не заходили дальше первых деревьев и только днем.

Трое мужчин, с ними собака, только что выехали верхом из леса. Что означало — они мертвецы, они призраки. И пришли за ней.

Миган встала, поспешно одергивая юбки. Она бы убежала, но они на конях. Они странно смотрели на нее, словно уже давно не видели девушек. Вероятно, это правда, если речь идет о призраках.

Они выглядели вполне обычно. Или если и необычно, то, по крайней мере, живыми, как люди. Затем — третий шок за это утро — Миган поняла, что один из них — эрлинг. Всадники из Бринфелла, которые приезжали две ночи назад и увели с собой всех мужчин, говорили о рейде эрлингов.

И вот здесь эрлинг, смотрит на нее сверху, со своего коня, потому что — разумеется! — ее крик выдал ее местонахождение в кустах, где она присела перед тем, как заняться овцами.

Она была одна. Бевин ушел с остальными в Бринфелл вчера на рассвете. Ее брат посмеялся бы над ней за ее крик. Может быть. А может, и нет, раз из леса выехали мужчины с оружием и один из них — эрлинг. Первый мужчина заговорил на языке, которого она не знала.

Шерсть собаки, увидела она, вырвана клочьями и запачкана кровью.

Они все еще странно смотрели на нее, словно она была важной персоной. Эрлинги совершили казнь кровавого орла над девушкой по имени Элин после боя в Бринфелле. Миган хотела было опять закричать, вспомнив об этом, но кричать не было никакого смыла. Никого рядом нет, дома фермы стоят слишком далеко, а овцы ей не помогут.

— Дитя, — произнес один из них. — Дитя, мы не причиним тебе зла. Ни за что на божьем свете.

Он говорил на языке сингаэлей.

Миган перевела дух. Кадирский акцент. Они воруют коров и свиней, высмеивают Арберт в своих песнях, но не убивают сельских девушек. Мужчина соскочил с коня, остановился перед ней. Некрупный, но молодой, даже красивый. Миган, брат которой сказал, что она попадет в беду, если не поостережется, решила, что ей не нравится, что он назвал ее «дитя». Ей ведь уже четырнадцать. В четырнадцать лет можно самой родить ребенка. Именно это имел в виду ее брат, конечно. Его здесь нет. Никого нет.

Кадирец спросил:

— Как далеко мы от Бринфелла? Мы должны быстро попасть туда. Надвигается беда.

Чувствуя себя очень осведомленной и не так смущаясь, как ей, возможно, следовало, Миган ответила:

— Мы все об этом знаем. Эрлинги. Всадники прискакали из Бринфелла и увели всех наших мужчин с собой.

Трое мужчин переглянулись.

— Как далеко? — Это спросил эрлинг, по-сингаэльски. Она с сомнением посмотрела на того, кто стоял рядом со своим конем.

— Это друг, — сказал он. — Мы должны попасть туда. Как далеко?

Она задумалась. У них кони.

— Вы можете быть там до темноты, — сказала она. — Через топь, а потом вниз, и забирайте круче на запад.

— Покажи нам тропу, — сказал эрлинг.

— Кафал знает дорогу, — тихо сказал сингаэль. Третий так и не заговорил с тех пор, как его голос заставил ее вскрикнуть. Глаза его были закрыты. Миган поняла, что он молится.

— Вы и правда выехали из леса?

Она должна была спросить. Во всем этом скрывалось какое-то чудо. Оно… делало мир другим. Бевин и другие не поверят ей, когда она им расскажет.

Стоящий перед ней мужчина кивнул.

— Как давно ушли ваши мужчины?

— Вчера утром, — ответила она. — Вы могли бы их догнать, на конях.

Тот, который, казалось, молился, открыл глаза. Стоящий на земле снова вскочил в седло, дернул поводья. Они удалились, не сказав больше ни слова, все трое и пес, не оглядываясь в ее сторону.

Миган смотрела им вслед, пока они не пропали из виду. После она не знала, чем себя занять. Она не привыкла оставаться одна, вчерашний день был первым за всю ее жизнь. Солнце встало, словно заявляя, что это просто еще один день. Миган чувствовала себя как на иголках, странно. В конце концов она вернулась в хижину и развела огонь. Сварила и съела свой утренний суп из овощей, а потом легла спать. Все утро, весь день она видела их мысленным взором, этих трех всадников, слышала то, что они сказали. Это уже начинало походить на сон, что ей не понравилось. Она чувствовала, что ей необходимо… укоренить это в себе, как дерево, сделать реальным.

Миган мер Гоуэр рассказывала эту историю всю жизнь, кроме той части, как она присела в кустах. Учитывая то, что произошло потом, кем оказались эти трое мужчин, даже Бевин вынужден был ей поверить, а это было очень приятно.

Полвека спустя именно Гвейт, ее внук — который всю жизнь слушал историю бабушки, — пошел на юг, с шапкой в руке, в святилище Инанта, после того как пожар уничтожил половину домов в деревне, и поговорил с тамошними священниками, прося у них благословения на то, что он задумал сделать. Такие вещи не делают без благословения.

Он получил даже больше, чем просил. Пятнадцать священников из Инанта в желтых одеждах, по большей части крайне неумелые, вернулись пешком вместе с ним в деревню.

На следующее утро они прочли утреннюю молитву, а затем, на глазах у всех собравшихся жителей деревни, которые смотрели со страхом и изумлением, клирики начали помогать — в каком-то смысле — Гвейту, который принялся рубить первые деревья на опушке леса призраков. Некоторые другие молодые мужчины присоединились к ним. От них было больше пользы.

Гвейт не умер, и никто не умер. Никого не разбил паралич, никто не заболел водянкой или лихорадкой в последующие дни. И священники тоже, хотя многие из них и жаловались на волдыри на ладонях и боль в мышцах.

Люди начали вырубать лес.

Примерно в то же время, как водится в таких делах, когда идея, мысль, приходит в мир во многих местах одновременно, в тот же лес на земле англсинов пришли люди, которым срочно понадобились деревья. Они рубили деревья к западу от Эсферта и дальше к югу за Ретерли, ближе к тому месту, где молодой король приказал построить новую верфь и крепость. Растущее королевство нуждалось в строительном лесе, этого невозможно было избежать. Бывают такие моменты, видит Джад, когда нельзя позволять бабушкиным сказкам мешать делать то, что необходимо сделать.

По эту сторону леса никто из первых дровосеков тоже не умер, кроме тех, кто пострадал от обычных несчастных случаев, которые происходят из-за острых топоров, падающих деревьев и небрежности. Это началось, это продолжалось. Мир не остается прежним никогда.

Много лет спустя, очень много лет спустя, один угольщик из англсинов на том месте, которое стало юго-восточной опушкой значительно сжавшегося леса, нашел нечто любопытное. Это был молот — боевой молот эрлинга, — лежащий на траве у маленького озера.

Странным было то, что головка молота, явно древняя, блестела, как только выкованная, ее не тронула ржавчина, а дерево рукояти осталось гладким. Когда угольщик поднял его, он готов был поклясться, что услышал звук, нечто среднее между музыкальной нотой и плачем.

Глава 15

Кендра запомнит дни во время и перед ярмаркой в тот год как самые сумбурные в своей жизни. До краев наполненные радостью и страхом.

Войска прибыли домой два дня назад, въехав с триумфом в широко распахнутые ворота Эсферта под приветственные крики и звуки музыки. В городе было полно купцов. Элдред не мог бы выбрать лучшего времени для такой победы над эрлингами. Множество врагов убито, остальных прогнали, англсины не понесли никаких потерь.

Если не считать принца, ушедшего в Лес бога.

Проезжая по главной улице от ворот, с обеих сторон окруженный кричащей, многоцветной толпой, ее отец махал рукой, улыбался, давал народу увидеть короля, хладнокровно воспринимающего победу и столь же хладнокровно готового побеждать так часто, как потребуется. Пусть его подданные это знают, и пусть все, кто приехал сюда из-за границы, расскажут об этом у себя дома.

Кендра вместе с матерью, сестрой и братом (единственным братом, оставшимся здесь) стояла перед большим залом, смотрела, как ее отец слезает с коня, и тотчас же поняла, что он на грани отчаяния.

Ательберт перевесил шестьдесят убитых эрлингов, намного перевесил.

Морские пираты так долго совершали набеги, что не скоро остановятся. Но у короля англсинов было всего два сына, и старший теперь отправился в смертельно опасное место, а младший (это все знали) никогда не хотел быть королем.

По правде говоря, именно Джудит, думала Кендра, стоя рядом со своей рыжеволосой сестрой на ступеньках, должна была родиться мальчиком, а теперь стать мужчиной. Джудит могла бы сидеть на троне, резкая и уверенная в себе, озаренная блеском ума. Она могла бы владеть мечом (она и умела им владеть!), командовать войском, пить эль, и вино, и мед всю ночь, а потом выйти твердыми шагами из-за стола на рассвете, когда все, кто пировал вместе с ней, лежали и храпели бы среди кубков. Джудит это тоже понимает, думала Кендра; она знает, что все это ей по плечу.

Вместо этого она этой зимой уедет из дома в сопровождении почти всего двора, выйдет замуж за тринадцатилетнего мальчика и будет жить среди народа Реде-на, чтобы связать бывших врагов крепкими узами: ибо именно для этого рождаются девушки в королевских семьях.

Иногда все складывается не так, думала Кендра, и никто не может вразумительно ответить ей на вопрос, почему Джад сотворил мир таким.

Они в ту ночь пировали, слушали музыку, смотрели выступления жонглеров и акробатов. Ритуалы победы. Их жизнь выставлена напоказ, чтобы все видели.

После восхода солнца все продолжалось. В церковь на молитву, потом они с Джудит (теперь она стала послушной, потрясенная поступком Ательберта больше, чем ей хотелось признать) нарочно прошлись по полной народа, огороженной веревками базарной площади три раза (чтобы их видели), перебирая брошки и ткани. В третий раз они заставили Гарета пойти вместе с ними. Он держался тихо, очень тихо. Джудит купила усыпанный камнями кинжал и мерина из Аль-Рассана.

Кендра купила какие-то ткани. Она с трудом выполняла свои дневные обязанности, потом, после вечерней молитвы, отправилась кого-то искать. У нее имелись вопросы, на которые надо было получить ответ.

Сейнион Льюэртский не пришел в королевскую церковь на предзакатную молитву. Сюда на ярмарку съехалось несколько купцов из Сингаэля (они приехали по той же дороге вдоль берега, что и он, или договорились о проезде через Реденскую Стену). Она нашла священника среди его соотечественников в маленькой церкви на западной окраине Эсферта, где он вел службу.

Он только-только закончил, когда появилась младшая дочь Элдреда в сопровождении одной из своих женщин. Они подождали, пока священник побеседует с купцами, а потом Кендра отослала женщину и села рядом с седовласым клириком в первом ряду старой церкви, возле диска. Она заметила, что диск пора полировать. Завтра она кому-нибудь об этом скажет.

Глаза Сейниона, подумала она, удивительно похожи на глаза ее отца. Внимательные и так же смущают, когда ты хочешь что-то скрыть. Она пришла сюда не для того, чтобы скрывать. Она бы не пришла сюда, если бы хотела скрыть.

— Принцесса? — хладнокровно произнес он и стал ждать.

— Я боюсь, — сказала она.

Он кивнул головой. Его лицо было добрым, гладко выбритым, менее морщинистым, чем свойственно человеку его лет. Он был невысоким, сухощавым, не любителем обильного стола и вина, как тот, другой священник из Фериереса. Некоторое время назад их отец сказал им, перед его первым визитом, что Сейнион — один из самых образованных людей в мире, что патриарх в Родиасе спрашивает его мнения по поводу разногласий веры. В каком-то смысле было трудно в это поверить — сингаэли жили в такой изоляции от мира в своих долинах.

— Многим моим соотечественникам сейчас очень страшно, — ответил он. — Очень благородно с твоей стороны, что ты делишь с нами этот страх. Твой отец был так добр, что послал корабль в Арберт и гонцов к Реденской Стене. Мы можем лишь надеяться…

— Нет, — перебила она. — Я не об этом. — Она посмотрела на него. — Я знала, когда Алун аб Оуин вошел в лес вместе с моим братом и эрлингом.

Молчание. Она видела, что он потрясен. Он сделал знак солнечного диска. Это ничего; она сделала то же самое.

— Ты… ты видишь призраков?

Он действовал прямик. Она покачала головой.

— Ну, один раз видела. Одного из них. Несколько ночей назад. Это не то, что я… с того момента, когда вы пришли из-за реки, тогда, утром. Когда мы лежали на траве. — Она слышала, что говорит бессвязно, как ребенок. Это было так трудно.

Он кивнул.

— Ну, с того момента, я… я не могу как следует объяснить, но я знала… аб Оуин. Принц. Я могу… читать в нем. Знать, где он находится.

— Милостивый Джад! — прошептал верховный священнослужитель Сингаэля. — Что же это такое происходит среди нас?

— Что ты имеешь в виду? — спросила она.

Он смотрел на нее, но его глаза не говорили о недоверии.

— Странные вещи происходят, — ответил он.

— Не только… со мной? — Она твердо решила не плакать.

— Не только с тобой, дитя мое. С ним. И… с другими.

— С другими?

Он кивнул. Поколебался, затем помахал кистью руки из стороны в сторону. Он не собирался ей объяснять. Священники, подумала она, хорошо умеют не сказать то, чего не хотят говорить. Но он уже кое-что сказал, а ей так необходимо это знать! Она не одна и не сходит с ума.

Он сглотнул, и теперь она все же заметила в нем следы страха, что в свою очередь ее испугало. Она знала, о чем он собирается спросить, раньше, чем он заговорил.

— Ты… видишь его сейчас? Где они?

Она покачала головой.

— Не вижу, с тех пор как они вошли в лес. Но мне снятся сны. Я подумала, что ты, может быть, сумеешь мне помочь.

— Ох, дитя, я так мало могу тебе в этом помочь. Я… окутан страхом.

— Ты — единственный человек, к кому я могу обратиться.

Глаза ее отца, очень похожие.

— Так спроси меня, — сказал он.

Здесь тихо. Все ушли, кроме пожилого священника этой церкви, поправляющего свечи у бокового алтаря возле входа, и ее собственной женщины в дальнем ряду, Ждущей ее. Эта церковь — одна из самых старых в Эсферте, дерево скамеек и пола с годами отполировалось До блеска. Лампы давали мягкий свет, а там, куда он не достигал, было темно. Здесь царит ощущение покоя. Или здесь оно должно царить, подумала Кендра.

— Что ты можешь мне рассказать о мече Вольгана? — спросила она.

* * *

Нельзя сказать, что сфера жизни женщины так уж обширна. Но насколько обширной она может быть у большинства живущих мужчин на господней земле, старающихся прокормить себя и свои семьи, согреться в холодную зиму (или укрыться от песчаной бури на юге), уберечься от войны и болезни, морских пиратов и ночных тварей?

«Книга сынов Джада», которую все шире использовали теперь в церквях, даже здесь, в землях сингаэлей, учила, что мир принадлежит смертным детям бога, и об этом было сказано в форме песнопений, торжественных и красноречивых.

Мейрион мер Райе трудно было поверить, что это правда.

Если все они — дети щедрого бога, почему тогда некоторых людей настигает казнь кровавого орла и они умирают залитые кровью, разрубленные пополам, даже если этот человек — просто девушка, которая возвращается с пастбища с полными ведрами молока от двух коров после утренней дойки в конце весны?

Это неправильно, думала Мейрион с вызовом, вспоминая свою сестру, как происходило всякий раз, когда она возвращалась после дойки в предрассветном тумане. Элин не должна была так умереть. Мейри знала, что недостаточно умна, чтобы понять подобные вещи, и знала то, что священник в деревне не уставал твердить им снова и снова с начала лета. Но женщины сингаэлей не отличаются покорностью и смирением, и если бы Мейрион кто-нибудь, кому она доверяет, попросил описать то, что она действительно чувствует, она бы ответила, что она в ярости.

Никто у нее об этом не спрашивал (она никому настолько не доверяла), но гнев жил в ней, каждый день, каждую ночь, когда она прислушивалась к звукам, которые уже никогда не донесутся с пустой лежанки у соседней стены. И гнев был с ней, когда она встала в темноте, оделась и прошла мимо постели, на которой больше не спала Элин, чтобы заняться дойкой, как раньше делала ее сестра.

Ее мать хотела разобрать лежанку, чтобы стало больше места в маленькой хижине. Мейри ей не позволила, хотя в последнее время, когда лето повернуло к жатве и к осени и по ночам бывало прохладно, она подумывала, не сделать ли это самой как-нибудь после обеда, когда она закончит дела.

Она выберет ясный день, когда пламя и дым будет видно издалека, и сожжет постель на буром от солнца скалистом холме над полями в знак памяти. Этого мало, совсем не равноценный ответ на потерю и беспомощную ярость, но что еще можно сделать?

Элин не была ни знатной девушкой, ни принцессой. Для ее костей не нашлось освященного места в склепе святилища, с вырезанными наверху словами или изображением на камне, или места в песнях бардов. Она не была Хельдой или Арианрод, погибшими и вечно оплакиваемыми. Она была всего лишь дочерью скотовода, которая оказалась в неудачном месте однажды в слишком темный предрассветный час, и ее изнасиловал и зарубил эрлинг.

И что же может сделать сестра для ее памяти? Создать песню? Мейри не умела писать музыку, она даже не умела писать собственное имя. Она была девушкой незамужней (ни один мужчина не боролся за право взять ее в жены) и жила с родителями на границе между Льюэртом и Арбертом. Что ей было делать? Жестоко отомстить? Ввязаться в какую-нибудь битву, нанести удар эрлингам?

В данном случае она действительно это сделала. Иногда, несмотря на ничтожную вероятность, нам это удается. Это часть загадки мира, так это и следует понимать.

В час перед восходом солнца в конце того лета Мейрион услышала звуки, приглушенные туманом, справа от нее, когда возвращалась домой по старой, заросшей травой тропинке с летнего пастбища.

Тропинка шла параллельно дороге из Льюэрта, хотя назвать ее дорогой было бы преувеличением. Дорог в провинции Сингаэль было мало. Они требовали больших затрат ресурсов и труда, и если построить дорогу, то на ней можно подвергнуться нападению. Лучше в такое время, как сейчас, жить, испытывая некоторые трудности во время путешествий, но не облегчать путь тем, кто задумал против тебя недоброе.

Тем не менее неровная тропа к югу от нее, проходящая мимо их деревушки, была одним из основных путей к морю и от моря. Она проходила через разрыв в Динфорских горах на западе и тянулась на восток ниже леса вдоль северного берега Абера.

Поэтому Элин и погибла тогда. Люди все время двигались слишком близко от них, направляясь на восток и на запад. Поэтому Мейрион сейчас остановилась и осторожно, тихо сняла с плеч коромысло с двумя полными ведрами. Оставила его на траве и несколько секунд стояла, прислушиваясь.

Топот конских копыт, звон сбруи, поскрипывание кожи. Бряцанье железа. Нет никакой разумной причины, почему вооруженные всадники могли находиться на тропе до восхода солнца. Ее первая мысль была об угонщиках скота: разбойники из Льюэрта (или сеньоры) пробрались в Арберт. Ее деревня старалась не вмешиваться в подобные дела; у них было слишком мало скота (и всего остального), чтобы стать мишенью для подобного набега. Лучше позволить им уйти в обе стороны и ничего не знать или знать как можно меньше, если потом прискачет погоня (с обеих сторон) и начнет задавать вопросы.

Мейри тихо пошла бы по своей тропинке назад, к дому с утренним молоком, если бы не услышала голоса. Она не поняла слов — и в этом, конечно, было все дело. Она бы поняла, если бы эти люди были из Льюэрта. Но они не оттуда. Они говорили на языке эрлингов, а сестру Мейри, которую она так сильно любила, убил и обесчестил один из них в начале лета.

Она не пошла домой. Гнев иногда может пересилить страх, взять над ним верх. Мейри знала эту землю, как прядки собственных каштановых волос. Она присела, оставив молоко на тропинке сзади (лиса потом нашла его и напилась до отвала). В сером тумане девушка двинулась, как призрак, по направлению к голосам и к дороге. Немного погодя легла на живот среди травы и кустов и подползла ближе. Она ничего не знала о том, как эрлинги (и все прочие) распределяются на марше, поэтому ей несказанно повезло, что их дозорные не прочесывали кустарник к северу от дороги. Многое из того, что случается в жизни, оказывается везением или невезением, и это сбивает с толку.

Выглядывая из-за колючих кустов, она увидела отряд эрлингов: некоторые были на конях, большая часть пешие, которые остановились и разговаривали, еле различимые в темноте и все еще низком тумане. Мейри явственно услышала слово «Бринфелл» два раза, это название донеслось до нее среди резких, сердитых слов, не имеющих никакого смысла, сквозь шум крови в ушах.

Она узнала все, что нужно. И начала отползать назад на четвереньках. Услышала сзади какой-то шум. Замерла на месте, не дыша. Она не молилась. Конечно, ей следовало молиться, но она была слишком напугана.

Одинокий всадник продолжал двигаться вперед прямо позади того места, где она лежала. Она услышала, как он проехал через кусты, сквозь которые она только что подглядывала, и присоединился к отряду на дороге. Любой отряд, особенно во враждебной стране, высылал дозорных. Собака обнаружила бы девушку, но У эрлингов не было собак.

Мейрион боролась с желанием остаться на месте и лежать неподвижно вечно или пока они не уйдут. Она слышала, как всадники слезают с коней. Река находилась близко отсюда. Возможно, они остановились напиться и поесть.

Ей хотелось, чтобы это оказалось так.

Внимательно прислушиваясь, теперь и к тому, что происходит сзади, Мейри ползком добралась до своей тропинки. Оставила свое молоко и пустилась бежать. Она знала, куда направляются эти разбойники и что нужно делать. Она не была уверена, что мужчины в поле станут ее слушать, но готова была убить кого-нибудь, чтобы заставить их поверить.

Ей не пришлось этого делать. Шестнадцать бондов и их работников и десятилетний Дервин ап Хунт, который никогда не позволял оставить себя позади, припустили бегом на восток, к Бринфеллу, еще до восхода солнца по старой дороге. Она кончалась у их леса. Но это был знакомый, домашний лес, источник дров и строительных бревен, и через него была проложена тропа, которая в конце выведет их из него чуть севернее поместья Брина ап Хиула.

Отец Мейрион, больная нога которого не позволяла ему угнаться за остальными, взял единственную лошадь в деревне и поскакал на север, в Пенави. Нашел еще двенадцать мужчин, которые работали неподалеку от него. Сказал все, что было необходимо. Они тоже пустились бежать, прямо с полей, которые убирали, схватив все, что попалось под руку острого и что не помешает быстрому бегу в течение целого дня и ночи пути.

Почти тридцать человек. Ответ Мейрион. Необученные бойцы, но крепкие, знающие местность, исполненные — каждый из них — гнева, яркого и холодного, как зимнее солнце. На этот раз не огромный флот кораблей с драконами на носу пришел от берегов эрлингов. Это был отряд разбойников, тайком пробирающихся в Бринфелл. Теперь северян никто не испугается и не побежит от них.

Именно дочь Раиса, калека, его уцелевшая дочь, наткнулась на разбойников и принесла, словно королева из легенды, нужные сведения туда, куда было нужно. Женщина сингаэлей, достойная песни. И все знали в окрестных землях и деревнях, что сделали с ее сестрой.

Они добрались до Бринфелла на день раньше эрлингов.

Во второй половине того дня, когда Мейрион увидела разбойников, она разобрала постель Элин, охваченная лихорадкой, рожденной ожиданием. Начала носить солому и простыни вверх на холм. Ее мать и другие женщины увидели, что она делает, и принялись помогать, собирали дрова и складывали их на плоской вершине. Все трудились, женщины ходили вверх и вниз по холму. Позже, когда солнце уже клонилось к западу и восходил тонкий серп голубой луны (завтра лун уже не будет), они зажгли костер в память об Элин. Она была всего лишь простой девушкой. Ничем не примечательной, какой меркой ни мерь.

* * *

Берн не мог избавиться от дурного предчувствия, что смерть парит над ними, словно какая-то черная птица, один из воронов Ингавина, и ждет.

Туман среди окружающих их холмов. Звуки приглушенные, поле зрения ограничено. Даже когда наступил день и туман поднялся, чувство подавленности, ощущение стерегущей тишины этой земли остались. Берн чувствовал, что за ними следят. Возможно, так и было, хотя они никого не заметили. Это странная земля, думал Берн, не похожая на все те, которые он знал, и эрлинги уходили прочь от моря. Он не питал иллюзий насчет своих пророческих способностей, ясновидения или знания будущего. Говорил себе, что все это не более чем дурное предчувствие. Он еще ни разу не участвовал в бою, а они ехали туда, где предстояло сражаться.

Но это не страх. Правда не страх. Берн помнил страх. В ночь перед поединком в Йормсвике он лежал рядом с проституткой и совсем не спал, прислушиваясь к ее спокойному дыханию. Он был совершенно уверен, что это последняя ночь в его жизни. Тогда в нем сидел страх; теперь это было нечто другое. Его окутало ощущение чужеродности, чего-то неведомого. Туман в этих холмах и в жизни, которую ведут здесь люди. Его отец заблудился в этом тумане, как бы ему ни хотелось это отрицать.

Отрицание было бы ложью, вот так просто. Торкел велел ему не дать им плыть в землю сингаэлей. Бранд убил последнего из Вольганов за его ложь, и все же они сейчас находятся в этих холмах и делают то, что Ивар хотел обманом заставить их совершить.

Бранд Одноглазый и другие ярлы ухватились за идею Ивара: месть и меч Вольгана. Выход из унижения. Это заставляет чувствовать — все пошло не так.

Бранд говорил об этом довольно спокойно, пока они плыли на запад, а потом на север с попутным ветром туда, где высадились на берег. Что это неудачный для них момент потерпеть поражение. («Разве может быть удачный момент?» — удивился Берн.) Что захват меча станет триумфом, блестяще сотворенным из неудачи и поражения. Талисманом против честолюбивых вождей с севера, которые считают, что могут стать королями и диктовать свою волю наемникам Йормсвика.

Берн не слишком в это верил. Ему казалось, что перечисленные причины скрывают что-то другое. Что Бранд Леофсон жалеет, что ему самому не пришла в голову идея Ивара о походе, что перед внутренним взором одноглазого воина сияет блеск славы.

В обычных обстоятельствах это было бы вполне справедливо. Чего еще, как поют скальды под арфу у очага всю зиму, могут искать храбрецы? «Человек умрет — и богатство умрет, лишь имя вечно живет».

Залы Ингавина предназначены для воинов. Зрелые, покорные девы с алыми губами и желтыми волосами не предлагают мед (и самих себя) землепашцам и кузнецам за золотыми столами богов.

Но отец не велел ему плыть в эти края.

Они не вполне понимали, куда направляются среди этих холмов и узких долин. Бранд и Карстен знали эту гавань уже много лет, но они оба, как и Гар Ходсон, не ходили так далеко в глубь суши, до самого Бринфелла. Эрлинги двинулись на восток, тридцать всадников, шестьдесят пеших воинов, пятьдесят осталось на ладьях, чтобы увести их от берега, если остальных обнаружат. Людей едва хватит, думал Берн, но он здесь — один из самых младших, что он знает?

Карстен настаивал на быстром набеге туда и обратно силами одних всадников, так как они собирались убить только одного человека и найти одну вещь. Бранд и Гар с ним не согласились. Поместье ап Хиула будут оборонять. Им придется двигаться медленнее с пешими воинами, но их будет больше. Берн верхом на Гил-лире был одним из тех всадников, которые прочесывали с двух сторон лес вдоль дороги (которая оказалась всего лишь колеей).

Они никого не видели. Можно было сказать, что это хорошо, их передвижение оставалось незамеченным, но Берн не мог отделаться от ощущения, что их видят. Они были здесь чужими — и земля каким-то образом это знала, — а море, их подлинная стихия, с каждым мгновением оставалось все дальше позади.

На второй день, двигаясь через гряду холмов под мелким дождем, один из дозорных обнаружил дровосека и пригнал его к ним, заставив бежать впереди коня, подгоняя кончиком меча.

Этот человек был маленьким, темнокожим, в рваной одежде. У него были гнилые зубы. Он не говорил на языке эрлингов, и никто из них не знал языка сингаэлей. Они не знали, что приплывут сюда, и не подобрали людей, знающих этот язык. Предполагалось напасть на незащищенные города-крепости англсинов. За это им заплатил Ивар.

Они пытались говорить с дровосеком на языке англсинов, очень похожем. Но дровосек не знал и этого языка. Берн видел, что он обделался от страха.

Бранд, в нетерпении, нервный, сердитый, выхватил меч, схватил левую руку дровосека и отрубил ее у запястья. Дровосек, с прилипшими к голове от дождя волосами, пропитанный потом и вонью, тупо уставился на обрубок руки. Его кисть лежала в траве, как посторонний предмет.

— Бринфелл! — проревел Бранд под струями дождя. — Бринфелл! Где?

Дровосек на мгновение поднял на него пустые глаза и упал без чувств. Бранд яростно выругался, сплюнул, огляделся кругом, словно искал, на кого свалить вину. Гар, хмуря брови, проткнул лежащего сингаэля мечом. Они двинулись дальше. Дождь продолжал лить.

После этого предчувствие поражения в душе Берна начало расти. Они ехали весь вечер, лишь ненадолго остановились ночью. Они слышали, как ходят звери, как летают над головой и шуршат в кронах деревьев на склонах холмов совы, и совсем ничего не видели. До наступления утра они вышли из холмистой местности на открытые низины, но туман еще не рассеялся.

Здесь должны быть поля, но Бранд считал, что до поместья Брина еще, по крайней мере, день пути. Он руководствовался полузабытыми рассказами. Они сделали остановку перед самым рассветом, раздали еду, напились из реки и двинулись дальше, когда взошло солнце.

Берн думал о своем отце, как он чинил дверь сарая на Рабади в час заката. Слава, пришло ему в голову, может достаться дорогой ценой. Возможно, она не для каждого человека.

Он наклонился и погладил шею Гиллира. Эрлинги продолжали двигаться на восток, к северу от них теперь появился лес, река журчала на юге, бежала рядом с их тропой, а потом свернула в сторону. Берну не нравилась таинственная, серо-зеленая замкнутость этой земли Солнце село, последний серп голубой луны стоял перед ними, потом над головой, а потом позади. Они остановились, чтобы еще раз поесть, и поехали дальше в ночь. Они были наемниками Йормсвика, могли обходиться без сна ночь или две, чтобы получить преимущество неожиданности. Быстрота лежит в основе набега: ты высаживаешься, наносишь удар, оставляешь за собой смерть и ужас, берешь все, что хочешь, и исчезаешь. Если не можешь этого сделать, тебе среди них не место, тебе не следует находиться на ладьях с драконами на носу, ты такой же слабак, как те, кого ты пришел убить.

Ты можешь с таким же успехом быть козопасом или торговцем.

По крайней мере, утро наступило более погожее. Кажется, туманы остались позади. Эрлинги двигались дальше.

В конце дня, когда подул ветер и по небу быстро побежали белые облака, их встретил Брин ап Хиул с отрядом своих людей. Эрлинги взбирались на склон холма, а сингаэли ждали их наверху. Не слабые, не удивленные и не испуганные.

Посмотрев наверх, Берн увидел там отца.

Алун не видел Ивара Рагнарсона. Солнце стояло за спиной эрлингов, заставляя его щуриться. Брин занял место наверху, но свет мог создать трудности. Их было не так много, и еще двадцать человек в резерве, спрятанном по обе стороны от холма. У эрлингов были всадники, по его прикидкам, человек двадцать пять. Северяне не самые лучшие всадники в мире, но кони играют важную роль. Сингаэлям придется столкнуться с наемниками Йормсвика, имея отряд, состоящий главным образом из пастухов и землепашцев.

Это лучше, чем могло бы быть, но все равно плохо.

Эрлинги остановились, едва завидев их. Инстинкт подсказывал Алуну броситься в атаку, использовать свое положение на вершине холма, но Брин отдал приказ ждать. Алун не вполне понимал почему.

Но очень скоро выяснил. Ап Хиул крикнул, и его зычный голос разнесся вниз по склону:

— Слушайте меня! Вы сделали ошибку. Вы не вернетесь домой. Ваши корабли будут захвачены еще до того, как вы сумеете к ним вернуться. Нас предупредили о вашем приходе. — Он говорил на языке англсинов.

— Это ложь! — Одноглазый человек, почти такой же крупный, как Брин, выехал вперед. Так начинаются сражения в сказках, подумал Алун. Вызов, ответный вызов. Речи для бардов. Но это не сказка. Он все еще всматривался в ряды эрлингов в поисках человека, которого жаждал убить.

Кажется, Брин думал о том же.

— Вы знаете, что это правда, иначе нас бы здесь не было, и с большим количеством людей, чем у вас. Выдайте нам Ивара Рагнарсона и оставьте заложников, и вы уплывете живыми от этих берегов.

— Плевать мне на это! — крикнул великан. А потом прибавил: — Все равно Рагнарсон мертв.

Алун моргнул. Взглянул на сидящего рядом с ним верхом Торкела Эйнарсона. Рыжебородый эрлинг смотрел на противников. На своих собственных соотечественников.

— Как это? — крикнул Брин. — Как он умер?

— В море, от меча, за то, что обманул нас.

Поразительно, но Брин ап Хиул запрокинул голову и расхохотался. Этот звук всех поразил, настолько был неожиданным. Никто ничего не сказал и не двинулся с места. Брин взял себя в руки.

— Тогда что вы здесь делаете, во имя Джада?

— Пришли убить тебя, — ответил эрлинг.

Когда он услышал смех, лицо его покраснело.

— Ты готов встретиться со своим богом?

Молчание. Конец дня, конец лета. Конец жизни тоже близок для обоих мужчин, которые ведут этот разговор.

— Я уже давно готов, — мрачно ответил Брин. — Мне ни к чему, чтобы со мной к нему отправилась еще сотня людей. Назови свое имя.

— Бранд Леофсон из Йормсвика.

— Ты командуешь этим отрядом?

— Я.

— Они с этим согласны?

— Что ты хочешь сказать?

— Они выполнят твои приказы?

— Я убью любого, кто ослушается.

— Конечно, убьешь. Очень хорошо. Вы оставите нам два корабля, двадцать заложников по нашему выбору и все оружие. Остальным разрешат уйти. Я пошлю всадника в Льюэрт и второго к принцу Оуину в Кадир — они позволят вам пройти. Не могу ручаться за то, что произойдет, когда вы будете плыть мимо побережья англсинов.

— Два корабля! — в голосе эрлинга звучало изумление. — Мы никогда не оставляем заложников, ты, глупец дерьмовый! Мы никогда не бросаем свои ладьи!

— Тогда корабли будут захвачены после того, как вы умрете на этой земле. Вы не уйдете отсюда, никто из вас. Решайте. У меня нет желания болтать. — Теперь его голос звучал холодно.

Один из пеших эрлингов вышел вперед и остановился у стремени одноглазого. Они пошептались. Алун снова взглянул на Торкела. Увидел, что тот смотрит на Брина.

— Откуда нам знать, что ты не лжешь насчет Льюэрта и Кадира? Откуда они знают о нас? — Это спросил второй эрлинг, стоящий рядом с тем, которого звали Леофсон.

Один из всадников дернул поводья и остановил коня рядом с Брином.

— Вы знаете, потому что я вам говорю, что это правда. Мы проехали через лес призраков втроем, чтобы предупредить о вашем появлении здесь.

— Через лес призраков? Это ложь! Кто ты?..

Эрлинг осекся. Он узнал ответ на свой вопрос. Дело в выговоре, понял Алун. В безупречных придворных интонациях англсина.

— Меня зовут Ательберт, сын Элдреда, — произнес молодой человек рядом с Брином, который проехал вместе с ними через лес бога ради дела, которое его не касалось. — Наши воины убили шестьдесят ваших. Я буду несказанно рад увеличить здесь это число. Мой отец послал корабль с предупреждением из Дренгеста в Кадир сразу же следом за вами. Они должны были получить его несколько дней назад, пока вы добирались сюда. Ап Хиул говорит правду. Если мы не пошлем гонца, чтобы их остановить, сингаэли захватят ваши ладьи или отгонят их от берега, и вам будет некуда вернуться. Вы погибнете там, где стоите. Йормсвик уже никогда не будет прежним. Над вашими именами будут насмехаться вечно. Вы даже не можете себе представить, с каким удовольствием я вам это говорю.

Среди стоящих внизу эрлингов раздался ропот. Алун услышал в нем гнев, но не страх. Он его и не ожидал. Он видел, как некоторые из них обнажают мечи и топоры. С тяжелым, яростным чувством неизбежности он вынул из ножен свой меч. Начинается, наконец-то начинается.

— Погоди, — тихо произнес рядом с ним Торкел.

— Они достают оружие! — хрипло ответил Алун.

— Я вижу. Погоди. Они выиграют этот бой.

— Не выиграют!

— Поверь мне. Выиграют.

Ап Хиул тоже это понимает. Силы почти равны, но у них есть всадники и тренированные бойцы. У Брина тридцать человек, а остальные — крестьяне с серпами и посохами. Подумай!

Его голос донесся до передних рядов. Позже Алун решил, что он сделал это нарочно. Брин слегка повернул к ним голову.

— Они понимают, что не покинут эти берега живыми, — тихо сказал он.

— Думаю, понимают, — так же тихо согласился Торкел Эйнарсон на языке сингаэлей. — Это неважно. Они не могут оставить вам заложников или ладьи и вернуться в Йормсвик. Скорее умрут.

— Значит, будем сражаться. Убьем их столько, чтобы завтра или на следующий…

— А что скажут ваши жены и матери и отцы этих двух принцев? — Торкел по-прежнему не повышал голоса.

Брин обернулся. Алун увидел его глаза в предвечернем свете.

— Они скажут, что эрлинги, проклятые Джадом и всем светом, отправили к богу еще больше хороших людей до срока. Скажут то, что всегда говорили.

— Есть выход.

Брин уставился на него.

— Я слушаю, — произнес он. Алун ощутил порыв ветра, от которого заколыхались их знамена.

— Мы вызовем его на поединок, — сказал Торкел. — Если он победит, им позволят уйти. Если проиграет, они оставят два корабля и заложников.

— Ты только что сказал…

— Они не могут отдать корабли добровольно. Но могут проиграть бой. Тогда их честь потребует сдержать слово. Они так и сделают. Это Йормсвик.

— Эта разница так важна?

Торкел кивнул головой.

— Всегда была важна.

— Хорошо, — через секунду ответил Брин и улыбнулся. — Хорошо. Я с ним буду драться. Если он согласится.

Оглядываясь назад, Алун вспомнил, что четыре разных человека произнесли «нет» одновременно, и он был одним из них.

Но голос, продолжавший звучать, когда остальные от удивления умолкли, принадлежал женщине.

— Нет! — повторила она.

Алун оглянулся, они все оглянулись. Сбоку на склоне холма, очень близко от них, сидели верхом на лошадях супруга и дочь Брина ап Хиула. Он увидел Рианнон, увидел, что она смотрит прямо на него, и у него глухо стукнуло сердце, лавина воспоминаний и образов обрушилась, подобно стрелам с ясного неба.

Слово «нет» произнесла ее мать. Брин уставился на нее. Она выехала вперед и остановилась среди них.

— Я велел тебе остаться дома, — сказал он достаточно мягко.

— Я знаю, мой господин. Сделай мне выговор потом. Но сначала выслушай. Вызов на поединок — это правильно. Я слышала, что он сказал. Но на этот раз это не твой поединок.

— Он должен быть моим. Энид, они пришли, чтобы убить меня.

— И им нельзя доставить это удовольствие. Мой дорогой, ты — вершина славы всех живущих людей.

— Мне нравится, как это звучит, — сказал Брин ап Хиул.

— Я так и думала, — ответила леди Энид. — Ты тщеславен. Это грех. С сожалением должна сказать тебе, что ты также старый, толстый и быстро задыхаешься.

— Я не толстый! Я…

— Ты толстый, и твое левое колено ноет даже сейчас, а твоя спина каждый день к этому часу перестает гнуться.

— Он тоже старый! Этот одноглазый капитан прожил…

— Он пират, мой господин. — Это заговорил Торкел. — Я знаю его имя. Леофсон — один из лучших капитанов Йормсвика. Он все еще боец, мой господин. Твоя жена говорит правду.

— Ты здесь для того, чтобы меня опозорить, жена? Ты хочешь сказать, что я не могу победить…

— Любовь моя, три принца и их сыновья стояли рядом с тобой двадцать пять лет назад.

— Не вижу причины, чтобы…

— Не покидай меня, — сказала Энид Бринфеллская. — Только не так.

Алун слышал пение птиц. Поступки людей, их крушения и штормы не имеют никакого значения. Стоит летний день. Птицы будут здесь и после того, как все закончится, так или иначе. Брин смотрел на жену. Она спрыгнула с коня без посторонней помощи и опустилась перед мужем на колени. Брин откашлялся.

Молчание нарушил Ательберт. Он дернул поводья и немного проехал вниз по склону в сторону эрлингов.

— Слушайте меня. Нам сказали, что вы не можете добровольно оставить корабли. Вы должны понимать, что умрете, если это так. Сейчас вам предлагают поединок. Выберите своего человека, мы сделаем то же самое. Если вы победите, вам разрешат уплыть отсюда, хотя я не могу говорить от имени своего отца и о том, что может случиться с вашими кораблями по пути домой.

— А если мы проиграем?

Они примут предложение. Алун это понял еще до того, как они выслушали условия. Понял по голосу одноглазого вожака. Они были наемниками, нанятыми сражаться, а не берсерками, жаждущими смерти. У него возникло странное ощущение, что время описало круг.

«Принцы и их сыновья». Его отец был одним из тех сыновей двадцать пять лет назад. Ему было почти столько же лет, сколько сейчас Алуну. То, что здесь происходило, напоминало клубок пряжи, разматывающийся назад, к прибрежной полосе в Льюэрте.

Ательберт снова заговорил:

— Вы оставите два корабля, оружие, в том числе и то, которое на кораблях, и десять заложников в качестве гарантии, которых отпустят весной. Это не капитуляция. Это проигранный поединок.

— Как мы доберемся домой без оружия? Если мы кого-нибудь встретим…

— Тогда вам лучше победить, не так ли? И надеяться, что вы не встретите корабли моего отца. Соглашайтесь — или сражайтесь с нами здесь.

— Согласны, — ответил Бранд Леофсон даже быстрее, чем ожидал Алун.

Сердце Алуна теперь сильно билось. Началось. Конечно, он думал о Дее. Рагнарсон мертв, но ниже по склону стоит пират с мечом. Клубок распущен. Он глубоко вздохнул, чтобы успокоиться. Его очередь дернуть за повод и послать коня вперед, к судьбе, которая уготована ему в конце весны.

— Я это сделаю, — сказал Торкел Эйнарсон. Алун натянул повод коня и быстро оглянулся.

— Я знал, что это будешь ты, — очень тихо произнес Брин. — Полагаю, за этим и привел тебя сюда Джад.

Алун открыл рот, чтобы возразить, но обнаружил, что не может найти слов. Лихорадочно стал подыскивать их. Торкел смотрел на него с неожиданным выражением в глазах.

— Подумай об отце, — произнес он. И прибавил, отворачиваясь: — Принц Ательберт, ты даешь мне разрешение воспользоваться мечом, который дал мне в лесу?

Ательберт кивнул головой молча. Алун спросил себя: неужели он сейчас выглядит таким же юным, как англсин? Он чувствовал себя ребенком, которого пустили в общество мужчин, как того десятилетнего мальчишку, который пришел к ним вместе с крестьянами с запада.

Торкел соскочил с коня.

— Не берешь молот? — спросил Брин коротко.

— Не на поединок. Это хороший клинок.

— Потерпишь шлем сингаэля?

— Если он не расколется из-за того, что сделан плохим мастером.

Брин ап Хиул не ответил на его улыбку.

— Это мой шлем. — Он снял его и передал эрлингу.

— Я польщен, — сказал тот. И надел шлем.

— Доспехи?

Торкел посмотрел вниз.

— Мы оба в коже. Пусть остается так. — Он повернулся к женщине, все еще стоящей на коленях в траве. — Благодарю тебя за то, что спасла мне жизнь, госпожа. Я прожил не такую жизнь, которая заслуживает подарков.

— После этого ты их заслужишь, — ворчливо сказал Брин. Его жена смотрела на рыжебородого эрлинга и не отвечала. Брин прибавил: — Видишь его глаз? Как это использовать? Убей его вместо меня.

Торкел посмотрел на него. Печально покачал головой.

— Этот мир делает с человеком странные вещи, если он живет достаточно долго.

— Наверное, — ответил Брин. — Потому что ты сражаешься за нас? За меня?

Торкел кивнул.

— Я его любил. Все стало другим после его смерти. — Алун взглянул на Ательберта, который тоже смотрел на него. Никто не сказал ни слова. Птицы пели вокруг.

— Кто сражается за вас? — крикнул великан-эрлинг снизу. Он слез с коня, поднялся наверх один и остановился на полпути до того места, где они находились. Он надел свой шлем.

— Я, — громко ответил Торкел и пошел вниз. Снизу раздался ропот, когда они увидели, что он — эрлинг.

Алун видел, что Энид вытирает слезы тыльной стороной руки. Рианнон подошла и остановилась рядом с матерью. Он все еще не мог справиться с биением своего сердца. «Подумай об отце».

Как ему пришло в голову сказать это?

Берн смотрел, как спускается вниз его отец. Он в изумлении смотрел на него с того момента, как увидел сингаэлей. Торкела было легко заметить всегда, он был на полголовы выше большинства мужчин, и шевелюра его пылала рыжим пламенем.

Поэтому его сын знал, не слыша ни слова, а только следя за многозначительными жестами людей наверху, что именно Торкел заговорил о поединке, когда вот-вот должен был начаться бой. Так много легенд и песен сложено о поединках у них дома, в снегах Сиферта и Ингелда. Слава и смерть: есть ли более блестящий способ найти и то и другое?

Он слышал, как остальные рядом с ним быстро считали, пытаясь решить, прячутся ли еще сингаэли за склонами холма по обе стороны, и если да, то сколько. Берн не чувствовал таких вещей, он мог лишь воспринимать то, что слышал: они решили, что могут выиграть этот бой, но понесут потери, особенно если у тех, кто в резерве, есть луки.

И они не уйдут отсюда. Они это поняли с того момента, когда принц англсинов — его присутствие здесь, среди них, просто невероятно — рассказал, что он совершил.

Берна уже посещало это предчувствие катастрофы на корабле по дороге сюда и всю дорогу через черные холмы на восток. Кажется, у него больше способностей к предвидению, чем он думал. Не лучший момент для такого открытия.

Затем принц англсинов во второй раз вышел вперед и предложил поединок. Было бы легко ненавидеть этот голос, этого человека, подумал Берн. Опытные воины рядом с ним перешептывались о том, что, если они отдадут свое оружие, это все равно что остаться голыми, как кто-то выразился. Им предстояло возвращаться назад по враждебным местам, затем пытаться добраться домой, выгребая против ветра, и быть совершенно беззащитными перед любыми встречными, а их еще будут ждать корабли англсинов. Без оружия они и зазимовать здесь не смогут.

Этот поединок давал иллюзорную надежду выжить, если они проиграют; не более того. Но они погибнут, если все же вступят здесь в бой, победят они или нет.

— Бранд, ты можешь разрубить этого толстяка на куски, — услышал он хриплый шепот Гара Ходсона. — Сделай это, и мы вернемся домой. И ты убьешь Брина ап Хиула. Мы за этим и пришли!

Брин ап Хиул. Берн посмотрел на убийцу Вольгана.

На Губителя эрлингов. Он теперь старый человек. Бранд может это сделать, подумал он, вспомнив быстроту клинка Леофсона, глядя на его сильное, покрытое шрамами поджарое тело. Он их может спасти, вождь обязан их спасти. Перед ними приоткрылось окошко, подумал Берн.

Бранд крикнул: «Согласны!» — и обнажил меч.

Затем спросил:

— Кто сражается за вас?

И окошко закрылось.

Берн услышал, как его отец ответил: «Я», и увидел, как он начал спускаться туда, где стоял и ждал Бранд.

Заходящее солнце превратило бороду и волосы Торкела в пылающий костер. Они находятся так далеко от Рабади, думал Бранд, глядя на него снизу. Но свет — свет сейчас такой же, как и в те вечера, которые он помнил.

Оба мужчины были не молоды. Оба делали это раньше. Этот поединок мог стать началом боя или помочь избежать его, и можно было прославиться, даже если это всего лишь стычка, набег, а не война.

Они приблизились друг к другу, глядя в землю, создавая видимость, что не торопятся начать. Бранд Леофсон слабо улыбнулся.

— Мы стоим на склоне. Хочешь перейти на более ровное место?

Противник — у Бранда было смутное ощущение, что он должен его знать, — пожал плечами.

— Мы оба в одинаковом положении. Пусть это будет здесь.

Их мечи имели одинаковую длину, хотя меч Бранда был тяжелее, чем англсинский меч его соперника. Они оба отличались мощной фигурой, высоким ростом. Бранд считал, что у него преимущество в несколько лет. И все же его смущало, что он будет драться с другим эрлингом. Это стало неожиданностью. Почти все в этом проклятом Ингавином походе было неожиданностью.

— Что они тебе обещали? Дать свободу, если ты победишь?

Его противник все еще осматривал траву вокруг себя, проверяя ее. Он опять пожал плечами, равнодушно.

— Наверное, они могли ее предложить, но этого не было. Собственно говоря, это было мое предложение.

— Жаждешь смерти?

Незнакомый эрлинг впервые встретился с ним взглядом.

Он все еще стоял выше, смотрел сверху вниз. Бранду это не понравилось, и он решил изменить ситуацию, как только они начнут.

— Она приходит сама. Нет необходимости ее жаждать, не так ли?

Кажется, он один из тех. Не из таких, которые нравятся Бранду. Хорошо. Это облегчает дело. Он потратил еще несколько секунд на то, что делал его противник; отметил слева валяющуюся ветку, за ней углубление в почве.

Потом снова посмотрел на рыжебородого эрлинга.

— Ты это предложил? Тогда ты оказал мне услугу. Это было худшее из всех путешествий.

— Знаю. Я был с Элдредом, когда они вас перебили. Это из-за Рагнарсона. Этот человек приносил несчастье. Ты и правда его убил?

— На моем корабле.

— Значит, тебе следовало повернуть домой. Тебе кто-нибудь об этом говорил? Хороший вождь спасает своих людей раньше, чем они начинают гибнуть.

Бранд заморгал, потом выругался.

— Кто ты такой, во имя Тюнира, чтобы учить меня, что должен делать вождь? Я — капитан из Йормсвика. Кто ты такой?

— Торкел Эйнарсон.

Одно это имя, и Бранд все понял. Конечно, он понял. Странность накладывалась на странность. Торкел Рыжий. О нем пели в песнях; он плавал вместе с Сигуром, был его товарищем, одним из участников налета на Фериерес, когда они нашли меч. Меч, который Бранд пришел отобрать.

Ну, этого теперь не произойдет.

Более слабого человека, сказал себе Бранд, это открытие вывело бы из равновесия. Но не Бранда. Он не хотел придавать ему слишком большое значение. Вся эта история означала только, что этот человек старше, чем он думал. Опять-таки хорошо.

— Они будут соблюдать условия договора? — спросил он, никак не прокомментировав имя и не реагируя на него. Но оно осталось в его мыслях, как могло быть иначе?

— Сингаэли? Они сердиты. С того самого налета. Вы кого-нибудь убили по дороге?

— Никого. Ну, одного. Дровосека.

Рыжебородый снова передернул плечами.

— Один — это не так много.

Бранд сплюнул, прочистил горло.

— Мы не знали, как попасть сюда. Я тебе говорю, ужасный поход. Самый плохой после налета на Карш. — Это было сказано намеренно. Пусть этот человек знает, что Бранд Леофсон тоже кое-где побывал. Ему в голову пришла одна мысль. — Ты был спутником Вольгана. Как это ты дерешься за того борова, который его убил?

— Хороший вопрос. Здесь неподходящее место, чтобы ответить на него.

Бранд фыркнул.

— Думаешь, мы найдем более подходящее место?

— Нет.

Эйнарсон учтиво спустился ниже и отошел в сторону, так что они теперь стояли на одном уровне, лицом друн к другу. Поднял свой меч острием к небу в приветствии. Очевидно, беседа окончена. Самонадеянный ублюдок. Бранд с удовольствием его убьет.

— Я разрежу тебя на куски, — сказал он. Эти слова несколько минут назад произнес Ходсон, ему понравилось, как они звучат. И он в свою очередь отсалютовал мечом.

Эйнарсон казался невозмутимым. Бранду нужно было от него больше. Он пытался вызвать в себе гнев, ярость, тогда он дрался лучше всего.

— Ты никуда не годишься, — сказал Торкел Эйнарсон.

А вот это поможет.

— Вот как? Хочешь убедиться, старик?

— Наверное, я сейчас это сделаю. Ты отдал распоряжение своим спутникам, как поступить с твоим телом? У тебя есть ко мне просьба?

Снова учтивость, ритуал эрлингов. Он делал все правильно, и Бранд начинал его ненавидеть. Это полезно. Он тряхнул головой.

— Я готов к тому, что случится. Пусть Ингавин видит меня и хранит меня. Кто хранит твою душу, Эйнарсон? Бог джадитов?

— Еще один хороший вопрос. — Рыжеволосый впервые заколебался, потом улыбнулся со странным выражением лица. — Нет. Все-таки от старых привычек трудно избавиться. — С тем же странным выражением лица он произнес те же самые слова, что и Бранд: — Я готов к тому, что случится. Пусть Ингавин видит меня и хранит меня.

Что бы все это ни означало, Бранд этого не знал, и ему было все равно. Кто-то должен начать. Можно убить человека в самом начале. На них была надета только кожа. Он сделал ложный выпад и нанес рубящий низкий удар слева. Если ранить противника в ногу, с ним можно покончить. Любимый прием нападения, выполненный с силой. Удар был отбит. Началось.

Все, что Берн знал о боях, он узнал от отца Несколько уроков, пока он был еще мальчишкой. Они проводились нерегулярно, без предупреждения, без объявления. По крайней мере дважды, когда Торкел страдал от похмелья, вернувшись из таверны на рассвете. Он хватал мечи, шлемы, перчатки и приказывал сыну выйти за ним из дома. Иногда чувствовалось, что он хочет выполнить отцовский долг. Есть вещи, которые Берн должен знать. Торкел о них рассказывал или показывал их быстро, не задерживаясь на подробностях, потом заставлял Берна отнести оружие и доспехи обратно в дом, а сам принимался за прочие дела, которые нужно было сделать в тот день.

Работа ног сына на поединке имела такое же значение — не большее, — как больная нога дойной козы.

Надо было увидеть оружие противника, посмотреть, не прячет ли он еще что-нибудь, обследовать место поединка, отметить положение солнца, держать свой меч в чистоте, всегда носить при себе, по крайней мере, один кинжал, потому что бывают случаи, когда два клинка могут столкнуться и сломаться. Если ты очень силен, можно воспользоваться молотом или топором, но они полезнее в битве, а не на поединке, и Берн вряд ли вырастет достаточно крупным, чтобы ими драться. Лучше ему это понимать и работать над быстротой движений. Не переставай двигать ногами, всегда, говорил тогда отец.

Берн помнил, что, судя по тону, это были просто его наблюдения. Наблюдательность, простая или нет, была основной нотой всех произнесенных слов. Берн убил ярла из Йормсвика, помня эти наставления: он понял, что его противник горяч и слишком самонадеян, чтобы быть осторожным, и его конь менее надежен, чем Гиллир. Берн сражался верхом, Гиллир давал ему преимущество. Наблюдай за противником, говорил отец, узнай все, что сможешь, до схватки или во время нее.

Берн наблюдал. Вечернее солнце было сверхъестественно ярким после утренних туманов. Двое мужчин кружили друг против друга, обменивались ударами, снова расходились и описывали круги, четко обрисованные ярким светом. Все было ясно видно. Каждое движение, каждый жест и наклон. Наблюдать.

Торкел был старше, его лучшие дни давно миновали, у него болело плечо (мать на ночь натирала его мазью) и бедро, которому ничего не помогало в сырую погоду. Бранд был крепче, все еще пиратствовал, двигался быстрее, чем можно ожидать от такого крупного мужчины, но у него отсутствовал глаз, прикрытый повязкой.

После того как двое мужчин обменялись полудюжиной ударов, Берн понял, во время очередной атаки Бранда, к чему он стремится. Берн наблюдал; он заметил. Отец научил его, как надо смотреть. Его отец боролся за свою жизнь. Берн покачнулся, у него закружилась голова. Он ничего не мог с этим поделать.

— Кровь Джада! Он слишком стар, чтобы продолжать обмен ударами. Ему необходимо победить быстро!

Брин стоял рядом с Алуном и с тихой яростью непрерывно разражался проклятиями и восклицаниями. Его тело повторяло повороты двух сражающихся внизу мужчин. Алун не заметил пока, чтобы один из противников дрогнул, как и явных возможностей закончить бой быстро. Торкел по большей части отступал, стараясь не дать оттеснить себя и не оказаться на склоне ниже противника. Капитан из Йормсвика действовал очень быстро, и Алуну пришлось прилагать усилия, чтобы подавить тайное, постыдное чувство облегчения: он совсем не был уверен, что смог бы сразиться с этим человеком на равных. Собственно говоря…

— Ха! Опять! Видишь? Из-за глаза!

— Что? — Алун бросил быстрый взгляд на Брина. Ательберт стоял по другую сторону от сингаэля.

— Он поворачивает голову налево перед тем, как нанести удар слева. Чтобы проследить за направлением удара. Он себя выдает! Святой бог Солнца, Торкел должен это видеть!

Алун этого не заметил. Он прищурил глаза, чтобы сосредоточиться, увидеть то, о чем говорит Брин, но как раз в этот момент он начал чувствовать нечто странное: вибрацию, чье-то присутствие, необъяснимое, даже болезненное, в своей голове. Он попытался оттолкнуть это прочь, сосредоточиться на схватке, на ее подробностях. Но что-то зеленое продолжало вторгаться в него, зеленый цвет; и это не были листья или трава.

Рианнон, пока она наблюдала за поединком двух мужчин, охватило настолько новое для нее чувство, что она сначала не смогла его распознать. Ей потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, что она борется с яростью. Эта ярость была белой, как гребни волн во время шторма, и черной, как грозовая туча, в ней не существовало оттенков, никаких нюансов. Гнев пожирал ее. Ее руки сжались в кулаки. Она могла убить. Вот что было внутри ее: ей хотелось убить кого-нибудь прямо сейчас.

— Нам не следовало сюда приезжать, — тихо произнесла ее мать. — Мы делаем их слабее.

Не это ей хотелось услышать.

— Он сам дрался бы на этом поединке, если бы тебя здесь не было.

— Его бы остановили, — возразила Энид.

— Они бы попытались. Но ты — единственная, кто это мог сделать. Ты это знаешь.

Мать посмотрела на нее, казалось, хотела что-то сказать, но промолчала. Они наблюдали за мужчинами внизу. Сейчас картина была сверхъестественно ясной и четкой.

Мужчины внизу. Что такое женщина? — в ярости подумала Рианнон мер Брин. Что такое ее жизнь? Даже здесь, на земле сингаэлей, знаменитой — или печально известной — своими женщинами, кем они могли надеяться стать и что сделать в такое время, как это? В решающее время.

Очень просто, с горечью думала она под звон мечей. Они могли наблюдать и ломать свои изящные ручки, ее мать и она сама, но только если сначала нарушат ясные и строгие инструкции держаться подальше и спрятаться. Прятаться, прятаться! Иначе они могли стать объектом нападения, их могли изнасиловать, убить или захватить и продать в рабство, а потом их бы оплакивали и прославляли в песне. «В песне!» — гневно думала Рианнон. Певца она тоже могла бы убить.

Женщины остаются детьми до первого кровотечения, потом выходят замуж, чтобы рожать детей, и — если Джад будет милостив — их дети будут мальчиками, которые могут работать на земле и защищать ее или отправятся сражаться. С ними десятилетний мальчик с маленьким серпом. Десятилетний!

Она стояла рядом с матерью и видела, что Энид до сих пор дрожит (что ей несвойственно), потому что она была так уверена, что Брин выйдет драться и умрет. Возможно, была какая-то цель или какой-то замысел в том, что ее мать спасла рыжебородого эрлинга от смерти на дворе фермы в ту ночь, предъявила на него права, а теперь этот человек взял на себя поединок Брина.

Возможно, какой-то замысел существует. Рианнон все равно. Сейчас все равно. Она хотела, чтобы они все погибли, эти эрлинги, просто потому, что они могут приплыть на своих кораблях, со своими мечами и топорами, потому что они радуются убийствам, крови и смерти в бою, чтобы их боги навечно отдали им в награду желтоволосых дев.

Рианнон жалела, что не обладает могуществом древних богинь Сингаэля, тех, которых им запрещено даже упоминать с тех пор, как они приняли веру в Джада здесь, на западе Жаль, что нельзя помолиться черному камню и дубу, самой прикончить эрлингов и бросить их изрубленные на куски тела на поживу воронам. Пускай желтоволосые девы потом собирают их воедино. Если захотят.

Настроение, в котором Рианнон прожила все это долгое лето, полностью исчезло, его унесло, как туман уносит ветер: это тоскливое, болезненное, лишающее сна чувство, что все идет не так. Это правда, правда. Но из этого следовало извлечь урок: любовь и томление — не главное в жизни на северных землях. Теперь она это поняла. Она это видит. Мир слишком суров. Необходимо и самой стать тверже.

Она стояла рядом с матерью, с бесстрастным лицом, не выдающим ничего из того, что бушевало в ее душе. При взгляде на Рианнон, залитую этим ярким светом, можно было принять ее за темноволосую деву печали. За эту мысль она могла бы убить, если бы сумела.

Другая молодая женщина, в Эсферте, далеко на востоке, хорошо поняла бы эти мысли, многие разделила бы, хотя в ней горел иной огонь и она прожила с ним всю жизнь, а не открыла в себе внезапно.

Горечь женской доли, беспомощность, с которой смотришь, как братья и другие мужчины скачут к славе с железом у бедра, не были для нее чем-то новым. Джудит, дочери Элдреда, хотелось битв, власти и лишений не меньше, чем любому пирату-эрлингу, бороздящему моря на ладье с драконом на носу и высаживающемуся на берег в полосе прибоя.

Вместо этого она готовилась этой зимой выйти замуж за мальчика в Редене. В этот день она трудилась над вышиванием вместе с матерью и своими дамами. От высокородной дамы ожидают, что она принесет в дом мужа определенные навыки и умения.

В отличие от них обеих младшая дочь короля Элдреда видела мир совсем иначе, хотя и это тоже менялось с каждой минутой в последние дни позднего лета.

Сейчас, чувствуя боль в глазницах и видя нахлынувшие образы, хаотичные и неуправляемые, как искры костра, Кендра понимала только то, что ей необходимо снова найти сингаэльского священника и сообщить ему нечто важное.

Его не оказалось в королевской церкви и в той маленькой часовне, где он был раньше. Ее охватило настоящее отчаяние. Предвечерний солнечный свет заставил ее заслонить глаза рукой. Ей пришла в голову мысль, не происходит ли то же самое с ее отцом, когда у него начинается приступ лихорадки, но у нее не было ни жара, ни слабости. Только боль, и с ней пугающее, невозможное сознание того, что на западе идет бой, мысленный образ меча, взлетающего и падающего, и снова сверкающего, опять и опять.

Именно брат нашел для нее Сейниона. Гарет, срочно вызванный гонцом, бросил лишь один испуганный взгляд на Кендру, сидящую на скамье в маленькой церкви (она пока не в состоянии была выйти на свет), и убежал, на ходу призывая других людей искать вместе с ним. Он вернулся (она не знала, сколько прошло времени) и отвел ее под руку по улицам в светлую (слишком светлую) и просторную комнату, которую ее отец построил для священников, переписывающих для него книги. Она не открывала глаз, позволяя Гарету вести себя.

Король был там, среди работающих писцов, и Сей-нион вместе с ним, к счастью. Кендра вошла, держась одной рукой за брата, а другую руку прижав к глазам, и остановилась в отчаянии, не зная, что делать дальше в присутствии отца.

— Отец. Мой господин верховный священнослужитель. — Ей удалось это выговорить, потом она замолчала.

Сейнион взглянул на нее и быстро встал. Было видно, что он тоже принимает решение.

— Принц Гарет, будь так добр, пошли слугу принести из моей комнаты коричневый кожаный мешочек. Твоей сестре срочно необходимо лекарство, которое я могу ей предложить.

— Я сам его принесу, — ответил Гарет и поспешно вышел. Сейнион тихо что-то сказал. Три писца, сидящие в комнате, встали из-за столов, поклонились королю и вышли, пройдя мимо Кендры.

Отец остался к комнате.

— Госпожа, — спросил Сейнион, — это снова то самое, о чем мы говорили раньше?

Она колебалась, испытывая боль и нечто большее, чем боль. Ведьм сжигают за ересь. Она взглянула на отца. И услышала, как Сейнион Льюэртский сказал серьезно, еще раз изменив положение вещей:

— Здесь нет греха. Твоему царственному отцу тоже знаком тот мир, о котором ты говоришь.

У Кендры приоткрылся рот. Элдред тоже встал, переводя взгляд с дочери на священника. Он был бледен, но задумчив, спокоен. Кендра чувствовала, что вот-вот упадет.

— Дитя, — сказал ее отец, — все в порядке. Расскажи мне, что ты сейчас видишь из полумира.

Она не упала. Этот позор ее миновал. Ей помогли сесть на высокий табурет, на котором работал один из священников. На рукописи, лежащей перед ней на наклонной поверхности стола, была изображена ярко раскрашенная заглавная буква на полстраницы: буква С, на верхней части которой дугой изогнулся грифон. Кендра увидела, что это начальная буква слова «слава».

Она сказала, стараясь говорить как можно четче и осторожнее:

— Они прошли через лес призраков. Или прошел принц сингаэлей, Алун аб Оуин. Это его я могу… видеть. Обнажены мечи, идет бой.

— Где?

— Я не знаю.

— Ательберт?

Она покачала головой. От этого движения стало больно.

— Я его… не вижу, но я никогда его и не видела. Только сингаэля, и я не понимаю почему.

— Почему мы должны понимать? — спросил через секунду отец голосом ласковым, как дождик. Он взглянул на Сейниона, потом снова на нее. — Дитя, прости меня. Это перешло к тебе от меня, полагаю. Ты получила дар или проклятие, которое ношу я, — видеть то, от чего избавлено большинство из нас. Кендра, в этом нет твоего греха или порока.

— Тогда и в тебе тоже, мой господин, — твердо сказал Сейнион, — если это правда, а я в это верю. И нет нужды наказывать себя за это. Существуют цели, которых мы не понимаем, как ты сказал. Добру и воле бога служат в разных обличьях.

Кендра увидела, как ее отец посмотрел на седовласого священника в светло-желтых одеждах бога. Яркий цвет этих одежд резал ей глаза.

— Они сражаются? — спросил отец, снова поворачиваясь к ней.

— Кто-то сражается. Я вижу мечи… и еще один меч.

— Закрой глаза, — попросил Сейнион. — Тебя здесь любят и охраняют. Не прячься от того, что тебе дано. Я не верю, что в этом есть зло. Доверься Джаду.

— Джаду? Но как? Как я могу…

— Доверься. Не прячься.

В его голосе звучала музыка сингаэлей. Кендра закрыла глаза. Головокружение, потеря ориентации, нестихающая боль. Не прячься. Она старалась не прятаться. Снова увидела меч, тот, о котором прежде спрашивала священника, маленький, серебряный, сияющий в темноте, хотя лун не было.

Она снова увидела что-то зеленое, зеленое, не поняла, а потом вспомнила, хотя все равно не поняла. Зеленое окружало все это, как лес окружает поляну. Тут она вскрикнула, от сильной боли, от горя, в светлой комнате Эсферта. И на склоне холма в Арберте, выше того места, где сошлись в смертельной схватке двое мужчин, кто-то услышал ее крик, в своей голове, и увидел то, что видела она, что она ему послала, и понял больше, чем поняла она.

Она услышала, как он произнес ее имя в страхе и изумлении, потом еще одно имя. А затем, с изысканной учтивостью, принимая во внимание то, что она только что с ним сделала и что он из этого понял, он помедлил как раз столько мгновений, чтобы послать ей через реки, долины и леса четкую мысль, из одной головы в другую, о том, что ей наверняка необходимо было знать в такой дали от него.

Кто может знать, кто может знать наверняка, как выбираются орудия?

Кендра открыла глаза. Посмотрела на руку отца, держащую ее за руку, как он держал ее тогда, когда она была маленькой, потом подняла на него взгляд, заплакала в первый раз в тот день и сказала:

— Ательберт там. Он вышел живым из леса.

— О, Джад, — произнес ее отец. — О, дети мои.

* * *

Если хочешь победить такого противника, то перед тобой лежит узкая тропа (и ты все время передвигаешь ноги). Бранда Леофсона не сразить каким-нибудь безрассудным выпадом или рубящим ударом, и он слишком массивный, чтобы одолеть его силой. Тебе необходимо достаточно времени, чтобы разгадать его, понять его склонности, как он реагирует на твои попытки, как проводит собственные атаки, что говорит. (Некоторые люди слишком много разговаривают.) Но летящее мимо время разит в обе стороны: викинг из Йормсвика быстр, и он моложе тебя. Ты обманываешь себя самым роковым образом, если думаешь, что можешь медлить, чтобы разобраться, что можешь утомить его.

Приходится наблюдать быстро, делать выводы, если можно их сделать, использовать против соперника то, что ты узнал. Например, привычку — о которой ему явно никто не сказал — поворачивать голову влево перед тем, как нанести рубящий удар слева, чтобы следить здоровым правым глазом за клинком. И он любит подрезать снизу, прием морских пиратов: человек, раненный в ногу, выбывает из боя, его просто обойти.

Итак, ты узнал две вещи, и довольно быстро, и если хочешь победить такого человека, ты имеешь представление о том, что нужно делать. И тебе вполне по силам это сделать, хотя прошло уже двадцать пять лет с того времени, как ты был в наилучшей форме.

Не стоит себе самому лгать. Торкел Эйнарсон уже давно этим не грешил. На его лице застыло жесткое выражение, когда он снова отступил и еще раз угадал низкий удар слева. Он его отразил и постарался, чтобы это не выглядело слишком легким. Снова описал круг, спустившись ниже. А потом вернулся назад, на тот же уровень, не пуская соперника выше, куда тот стремился. Нетрудно, пока это действительно нетрудно. Он все еще знал, что делает. Его можно лишить сил, он устанет, но не слишком быстро, если Леофсон будет так явно позволять предугадать половину своих ударов. Можно применить определенную последовательность действий, когда знаешь, что твой соперник предпочитает удар слева.

Свет и правда очень яркий, он — составляющая этого боя, заходящее солнце освещает их склон, заливает лучами сражающихся, деревья, траву, зрителей выше и ниже их. Никаких облаков на западе, темные тучи сгрудились на востоке, и из-за них, подсвеченных снизу, вечернее небо кажется еще более ярким. Торкел знал, что такие вечера особенно ценят сингаэли, возможно, потому, что эти холмы и долины обычно окутаны дождем и туманом.

Земля, к которой могут привыкнуть некоторые люди, но он не из их числа, разве что в Льюэрте, у западного моря. Ему необходимо море, всегда было необходимо; соль в крови остается навсегда. Он отбил удар сверху вниз (тяжелый удар), затем сделал ложный выпад справа, чтобы посмотреть, что будет делать Леофсон. Его реакция оказалась чересчур бурной — ударов с этой стороны он больше опасается из-за глаза. Только наносить такие удары трудно из-за боли в бедре. Жена ап Хиула перечислила недуги мужа. Это было бы забавно, в другом месте. Торкел мог бы перечислить свои. У него мелькнула мысль, где сейчас Фригга, как живут его две дочери, внуки, которых он никогда не видел. Берн здесь. Его сын здесь.

Это была достаточно долгая жизнь, подумал Торкел Эйнарсон.

Но он получил свою долю наград. Джад — или Ингавин и Тюнир, кто бы его ни ждал, — проявлял к нему доброту. Он мог это утверждать. Ты сам прядешь нить своей судьбы и сам совершаешь ошибки.

Если хочешь победить такого человека, как этот… Тут Торкел улыбнулся и начал. Пора.

Эрлинг, стоящий перед ним, запомнит эту улыбку. Торкел снова сделал ложный выпад, как и раньше, чтобы противник открылся. И быстро нанес следующий удар сверху вниз, который Бранд парировал с сокрушительной силой.

Потом сделал вид, что колеблется, словно он устал или неуверен, все еще выставив вперед правую ногу, и открылся.

(— Берегись! — резко произнес ап Хиул, стоящий выше по склону.)

(Берн, стоящий ниже, затаил дыхание.)

Бранд Леофсон поддался на обман, снова выдал свое намерение нанести удар слева поворотом головы. А когда он себя выдал…

Клинок Торкела высоко взлетел, чтобы нанести удар.

Слишком рано.

Раньше, чем Леофсон успел полностью перенести свой вес. Ужасная ошибка. Правый бок и грудь оказались открытыми для человека, сохранившего равновесие. Противнику хватило времени, чтобы изменить направление удара и перейти от рубящего удара слева к короткому выпаду вперед тяжелым мечом. Выпад был достаточно сильный, чтобы пронзить кожу, плоть и бьющееся, подставленное ему сердце.

Глядя на это, Берн упал на колени, в ушах у него стоял рев. Звук, похожий на шум прибоя о камни, так далеко от моря.

Леофсон выдернул меч с трудом. Он вонзился глубоко. На его лице появилось странное выражение, словно он не совсем понимал, что произошло. Торкел Эйнарсон все еще стоял на ногах и улыбался ему.

— Следи за своим ударом слева, — сказал ему рыжеволосый человек, очень тихо, чтобы больше никто на свете этого не услышал. — Ты себя выдаешь, каждый раз.

Бранд опустил окровавленный меч, нахмурил брови. Нельзя же… такие вещи не говорят!

Торкел еще мгновение покачивался, словно его поддерживал свет, в лучах солнца. Потом повернул голову. Не в сторону ап Хиула, за которого он вышел на этот поединок, и не в сторону юных принцев, с которыми он прошел через лес вне времени, но к эрлингам на склоне под ними, которых привели сюда на неизбежную гибель.

Или, вернее, к одному из них.

У него еще остались силы, перед тем как он рухнул, словно срубленное дерево, произнести не очень понятно единственное слово.

— Кампьерес, — кажется, сказал он, хотя это могло быть и другое слово. Потом он упал в зеленую траву, лицом к далекому небу и к тому богу или богам, которые, может быть, смотрели на него, а может, и нет.

Достаточно долгая жизнь. В ней были дары. Полученные и врученные. Все ошибки — его собственные. Ингавину это известно.

Глава 16

Кендра все время держала глаза закрытыми. Свет, льющийся в комнату, все еще казался слишком ярким, и боль в голове нарастала, а когда она оглядывалась, чувство потери ориентации — пребывания сразу в двух местах — только усиливалось. Когда глаза закрыты, внутреннему зрению, видению, что бы это ни было, не приходится ни с чем бороться.

Разве что с самой собой и со всем, что, как ей казалось, она знает о мире. Но теперь она заставила себя открыть глаза. С ней ее отец и Сейнион, больше никого Гарет принес лечебные травы и снова ушел. Она слышала, как отец дал ему другое поручение.

Они просто отослали его прочь отсюда, чтобы не взваливать на него свое бремя знания, что младшую дочь короля Элдреда посещают видения, из-за которых ее можно обвинить в связи с полумиром. С тем миром, которого, как утверждают священники, либо вообще не существует, либо он является запретным для всех идущих дорогами святого Джада и исполняющих его обряды.

Легко сказать, но что делать, когда ты видишь то, что видишь? Кендра проговорила с трудом, тонким голоском:

— Кто-то умер. Я думаю… думаю, все кончено.

— Ательберт? — Это спросил отец, не мог сдержаться.

— Я так не думаю. Он чувствует сейчас печаль, но не… не страх или боль.

— Кто, Алун? Аб Оуин? — Это спросил Сейнион. Ей пришлось снова закрыть глаза. Это было действительно трудно — видеть и… видеть.

— Да. Думаю… я не думаю, что сражался один из них.

— Значит, поединок, — произнес ее отец, самый проницательный человек на свете. Всю ее жизнь. Подарок для нее и Джудит, иногда бремя для сыновей. Она не могла с уверенностью утверждать, что он прав, но он почти всегда был прав.

— Если сражались два человека, кто-то проиграл. Там… у Алуна сейчас тяжело на сердце.

— Милостивый Джад. Значит, это Брин, — произнес Сейнион. Она услышала, как он тяжело опустился на один из табуретов. Заставила себя посмотреть на него, щурясь от боли.

— Я так не думаю, — возразила она. — Это горе не такое… острое?

Они смотрели на нее Больше всего пугало то, в каком-то смысле, что эти два человека верили всем невероятным вещам, о которых она им рассказывала.

Потом ей пришлось опять закрыть глаза, так как в ней снова появились образы, толпились, проталкивались сквозь нее к другому человеку, находящемуся так далеко. Как и раньше, но теперь сильнее: зеленое, зеленое, зеленое и нечто, сияющее в темноте.

— Необходимо, чтобы это прекратилось, — прошептала Кендра, но знала, что это не прекратится. Еще не пора.

* * *

Брин первым начал спускаться вниз с холма, но не первый добрался до тех двоих, один из которых стоял с покрасневшим мечом, а второй лежал на траве. Бранд Леофсон, все еще захваченный странностью происходящего, еще не осознав, что случилось, увидел — еще одна загадка, — как к ним подошел его молодой спутник и опустился на колени рядом с убитым.

Бранд услышал сверху шум, увидел спускающегося ап Хиула.

— Ты выполнишь условия поединка? — спросил он. И услышал ответ Брина ап Хиула, горький и откровенный:

— Он позволил тебе победить.

— Неправда! — возразил Бранд, но не с такой убежденностью, как ему бы хотелось.

Юноша, Берн, поднял глаза.

— Почему ты так говоришь? — спросил он, обращаясь к сингаэлю, а не к собственному командиру, герою, который спас их всех.

Брин изрыгал проклятия, поток непристойностей, глядя вниз на мертвого человека.

— Нас предали, — сказал он по-англсински. — Он взял на себя поединок, намереваясь проиграть.

— Неправда! — повторил Леофсон. Голос Брина был достаточно громким, его слышали остальные.

— Не валяй дурака! Ты это знаешь, — отрезал сингаэль. Теперь к ним подходили люди, и сверху, и снизу. — Ты каждый раз выдаешь свое намерение ударить слева, он тебя на этом подловил.

Берн все еще почему-то стоял на коленях рядом с убитым.

— Я это видел, — сказал он, снова глядя снизу на ап Хиула.

Бранд с трудом сглотнул. «Следи за ударом слева. Ты себя выдаешь…» Какой глупец может?..

Он уставился на юношу рядом с погибшим. Вечерний свет падал на них обоих.

— Почему ты здесь? — спросил он. Но он вовсе не был глупцом и знал ответ еще до того, как услышал его.

— Мой отец, — сказал Берн.

Больше ничего, но многое стало понятным. Брин ап Хиул посмотрел сверху на них обоих, живого и мертвого, и снова принялся ругаться с пугающей яростью.

Бранд Одноглазый, слыша его и помня о своем долге, снова спросил, громко:

— Ты выполнишь условия поединка?

В душе он был потрясен. «Какой глупец может так поступить?» Теперь он знал. Брин игнорировал его, что было оскорбительно. Его ярость угасала. Он смотрел на Берна.

— Ты понимаешь, что он все это подстроил? — Он продолжал говорить на языке англсинов, знакомом им всем.

Берн кивнул.

— Кажется, понимаю.

— Это правда, — раздался новый голос. — Я думаю, он пересек вместе с нами лес бога, чтобы это сделать. Или сделать это возможным.

Берн поднял глаза. Сын Элдреда, принц англсинов. Рядом с ним стоял парень ниже ростом, сингаэль.

— Он чуть было не рассказал нам, — продолжал принц Ательберт. — Я сказал, что отправился в лес из-за моего отца, а Алун отправился туда из-за брата, а Торкел сказал, что и у него похожая причина и что он объяснит нам потом. Но так и не объяснил.

— Нет, объяснил, — возразил Брин ап Хиул. — Только что.

Леофсон прочистил горло. Этот ветер дул в совсем ненужном направлении. Стоит быть осторожным, когда скалы приближаются.

— Я убил этого человека в честном бою, — сказал он. — Он был стар, он устал. Если вы хотите попытаться…

— Замолчи, — оборвал его ап Хиул, негромко, но без всякого уважения в голосе, уважения, которое подобает выказывать человеку, только что спасшему весь свой отряд. — Мы сдержим свои обещания, потому что я буду опозорен, если не сдержу их, но мир узнает о том, что здесь произошло. Ты и правда хотел отправиться домой и прославиться этим поединком?

На это у Бранда Леофсона не нашлось ответа.

— Теперь уходите, — резко продолжал Брин. — Шон, мы все сделаем как положено. Надо воздать почести убитому. Пошли двух всадников на побережье предупредить кадирцев, которые, возможно, ищут их ладьи. Вот мое кольцо, предъявите им. Пусть пропустят эрлингов. Расскажи им почему. И возьмите с собой одного эрлинга, лучшего наездника, чтобы он объяснил все оставшимся у кораблей.

Он снова взглянул на Бранда, как смотрел бы на одного из своих самых незначительных слуг.

— Кто из твоих людей умеет обращаться с конем?

— Я умею, — произнес юноша, стоящий рядом с убитым на коленях, поднимая глаза. — У меня самый лучший конь. Я поеду. — Он еще не успел встать.

— Ты уверен? Мы похороним твоего отца со всеми положенными обрядами. Если хочешь остаться на..

— Нет. Отдайте его нам, — сказал Бранд впервые твердым тоном. — Он вверил свою душу Ингавину перед началом поединка. Это правда.

Казалось, настроение Брина снова изменилось. На лице отразилась печаль, гнев испарился. Говорят, что печаль всегда рядом с сингаэлями. Дождь и туман, темные долины, музыка в их голосах.

Ап Хиул кивнул головой.

— Это кажется мне разумным. Хорошо. Берите его с собой. Вы похороните его с почестями?

— Мы похороним его с почестями, — с достоинством ответил Бранд. — Он когда-то плавал с Вольганом.

Ее собственный гнев, осознала Рианнон, тоже испарился. Это ее очень смутило: как человека может пожирать гнев, сжигать ярость, желание — необходимость! — убивать, а потом все это просто исчезает, уплывает прочь, оставив после себя совершенно другие чувства. Она раньше не плакала; а теперь оплакивала предателя-эрлинга, слугу своей матери. Ей не следует этого делать, думала она. Не следует.

Мать обхватила ее рукой за плечи. Энид снова стала спокойной, задумчиво обнимая свою дочь.

«Все закончилось, — сказала себе Рианнон. — По крайней мере, теперь все закончилось».

В сагах, думал Берн, когда погибает герой от когтей и зубов чудовища или сражаясь против коварных превосходящих сил противника, он всегда в последние минуты лежит, еще живой, и те, кто его любит, могут прийти и сказать ему об этом, и услышать последние слова, которые он произнесет, чтобы унести их с собой.

Так умер Сиферт через много лет после того, как убил Ингельда на льду, и так умер Харгест на руках у брата, произнеся слова, которые лежат в основе всех саг:

Скот умирает, и человек умирает.

Каждый рожденный, будто свеча, в ночи догорает.

Станет пеплом огонь и камнем остывшая лава.

Никогда не умрет однажды добытая слава.

Это хорошие стихи. Возможно, это даже правда. Но не всем из нас позволено сказать последние слова тем, кого мы теряем; не все умеют произнести последние, памятные слова, а даже если умеют, им в этом бывает отказано.

Это последнее мгновение должно предоставляться каждому, с горечью подумал Берн. В песнях джадитов тоже говорилось о таком последнем слове. Король говорит своему слуге слова, которые будут помнить, эхо которых будет звучать веками. Умирающий верховный священнослужитель говорит колеблющемуся ученику то, что укрепит его веру, и поможет выполнить его миссию, и изменит его жизнь — и жизни других людей после.

Неправильно, что здесь не было ничего, кроме… возможности опуститься на колени рядом со смертью среди стольких чужих людей, врагов, на земле, далекой от моря. Неправильно, что прошлая встреча была такой жесткой. Отец тогда тоже спас его, вынес из Эсферта к коню, отослал прочь с наставлением не плыть в Бринфелл.

Если бы они послушались, если бы отправились домой, этого бы не…

Это не его вина. Не его рук дело. Он послушался. Хороший сын. Ивар Рагнарсон погиб, потому что Берн разоблачил его, как хотел его отец. Он сделал так, как ему было сказано. Он… он послушался слов отца.

Его отец убил двух человек, его изгнали, и его семья лишилась дома и свободы, всего привычного образа жизни.

Он вернул им одну жизнь здесь, выкупил своей собственной жизнью.

У него над головой заговорили о том, что нужен эрлинг, чтобы скакать на запад к кораблям вместе с сингаэлями. Берн поднял взгляд, надеясь, что они не заметят, каким потерянным он себя чувствует, и сказал, что поедет.

Он слышал, как Бранд сказал тихо, что Торкел в самом конце выбрал Ингавина для своей души. Он не удивился. Что тут удивляться? Но это навело его на мысль. Он снял молот с шеи, приподнял голову отца, еще теплую от лучей вечернего солнца, и вернул Торкелу его подарок, чтобы он носил его в чертогах бога, где сейчас ему (наверняка) наливают мед и Сигур Вольгансон громче всех приветствует его криками радости после такого долгого ожидания.

Берн осторожно встал. Посмотрел вниз на отца. В прошлый раз в реке было темно, ничего нельзя было разглядеть. Сейчас здесь светло. Немного седины в волосах на голове и в бороде, но не так уж много для человека его лет. По-прежнему Торкел Рыжий, до конца.

Он поднял глаза, встретил взгляд Брина ап Хиула. Не ожидал увидеть в них то, что увидел. Эрлинги пришли сюда, чтобы убить этого человека. Они молчали. У Берна мелькнуло желание сказать, что ему очень жаль, но воины такого не говорят, тем более врагам. Он просто кивнул головой. Тот ответил ему тем же. Берн повернулся и зашагал вниз по склону, чтобы сесть на Гиллира и ускакать. Все закончилось.

В великих легендах умирающие произносят последние слова, и те, кто остается, говорят им свои слова. В жизни не так. Ты скачешь прочь, а мертвых несут вслед за тобой, чтобы сжечь у моря.

Итак… Все закончилось, думал Берн, уезжая прочь, и Рианнон мер Брин сказала себе то же самое, стоя на холме. Оба ошибались, но их можно простить, принимая во внимание их молодость.

Ничего не кончается. Одна история заканчивается — или заканчивается для одних, но не для других, — и начинаются другие истории, пересекающиеся, параллельные или не имеющие с ней ничего общего, кроме времени и мира. Всегда есть продолжение.

Алун аб Оуин, такой бледный, что это заметили все, кто смотрел на него, подошел к Брину. Он осторожно дышал и старался не делать лишних движений.

— Парень. В чем дело? — Брин прищурился.

— Мне нужно… я должен вас кое о чем попросить.

— После того, как ты ради нас прошел через этот лес? Кровь Джада, ты не можешь попросить ничего, что бы…

— Не говори так. Это большая просьба.

Старший мужчина пристально посмотрел на него.

— Тогда давай отойдем, и ты попросишь меня, а я скажу, могу ли я сделать то, что тебе нужно.

Они отошли в сторону, и Алун попросил. Только пес, Кафал, которого они оба называли своим, пошел за ними и стоял рядом. С севера дул ветер, отгонял облака. Надвигалась ясная ночь, скоро взойдут звезды позднего лета, лун не будет.

— Это большая просьба, — согласился Брин, когда Алун закончил. Он тоже побледнел. — И она из…

— Она из полумира. Того, который мы… оба знаем.

— Ты уверен, что понимаешь?..

— Нет. Нет, не уверен. Но я думаю… Меня заставили кое-что увидеть. И меня… умоляли это сделать.

— Когда ты находился в лесу бога?

— Раньше. Это началось здесь.

Брин посмотрел на него. Жаль, что с ними нет Сейниона. Ему бы хотелось быть мудрее, лучше, праведнее. Солнце опустилось низко Эрлинги, как он увидел, посмотрев вниз с холма, унесли тело убитого. Шон выделил людей, которые поедут с ними, сопровождающих Брин не думал, что возникнут осложнения Что-то изменилось со смертью Эйнарсона. Он все еще пытался разобраться с этим, сделал ли бы он то же самое, чтобы спасти собственного сына или дочерей.

Он думал, что сделал бы, но не знал. Честно, не знал.

Сын Оуина ждал, смотрел на него, сжав губы, явно очень расстроенный. Он музыкант, вспомнил Брин. Пел для них в ту ночь, когда налетели эрлинги. Его брат погиб здесь. А этот парень прошел через лес призраков, чтобы их предупредить, и сначала прислал к Брину фею. Три ночи она ждала на холме над их двором, пока он к ней не пришел. Если бы не это, дом сожгли бы сегодня ночью. И Энид, Рианнон…

Он кивнул головой.

— Я отведу тебя к мечу Сигура Вольгансона, туда, где я его закопал. Да защитит нас обоих Джад от того, что может произойти.

Ничего не кончается. Всегда есть продолжение.

Она наблюдает. Конечно, она наблюдает. Как она могла не прийти сюда? Она старается, держась подальше от всего этого железа, понять движения, жесты. Ей это дается с трудом (как может быть иначе?). Она видит, как он уходит вместе с другим человеком, с которым она разговаривала на склоне и который ее боится, боится того, что она собой представляет.

Они ее не видят. Она среди деревьев, затаилась, пытается понять, но ее отвлекает аура других призрачных существ, которые собираются ближе к закату: царица со свитой неподалеку, разумеется, и спруоги, их много, которых она всегда ненавидела. Один из них, кажется ей, уже слетал доложить царице о том, что она сделала, что делает сейчас.

Там один мертвый человек, сейчас его уносят другие люди. Всего один. Она уже видела такое раньше, много лет назад. Это… игра, в которую играют люди во время войны, хотя, возможно, и нечто большее. Они умирают так быстро.

Она видит, как те двое идут к своим коням и скачут на восток вдвоем. Она следует за ними. Конечно, она следует за ними среди деревьев. Но именно тогда, наблюдая за ними, она чувствует — сначала это необъяснимо и странно, потом уже не так — нечто такое, чего никогда еще не чувствовала, за все годы после пробуждения. А потом она понимает, что это за чувство. Она чувствует печаль, видя, как он садится на коня и едет. Подарок. Никогда раньше.

Она входит в маленькую рощу над Бринфеллом вместе с теми двумя и с серым псом. Все ближе к озеру. Она чувствует зов королевы и идет к ней, это ее долг.

Пока они ехали, стемнело, и оба теперь держали факелы. Появились первые звезды, ветер гнал на юг облака. Кафал бежал вприпрыжку рядом с лошадьми. Больше с ними никого не было. Алун посмотрел на небо.

— Сегодня нет лун?

Брин только покачал головой. По дороге этот великан не разговаривал. Алун понимал, что эта поездка для него полна воспоминаний. «Это большая просьба». Так и есть.

Лун нет. Алун подумал, но не произнес, так как Брин и так нес достаточный груз: это еще одна причина того, что время для них троих изменилось по пути сюда.

Им позволили прийти сюда. Он вспоминал молот Торкела, положенный на траву там, где они слышали рев того создания. Жертвоприношение, и, вероятно, не только молот был принесен в жертву. Сам Торкел тоже в конце концов лег в траву.

Это другой лес. Настойчивые образы, болезненно вторгшиеся в мысли, посланные англсинской принцессой из Эсферта, имели зеленый цвет и еще светились, когда они въехали под деревья со своими факелами.

Он гнался до этого места за Иваром Рагнарсоном, и конь эрлингов вошел в озеро и застыл там, и Алун увидел фей, услышал их музыку, увидел Дея с царицей.

Он так и не нашел Ивара. По-видимому, тот умер. Не от руки Алуна. Не его месть. Теперь предстояло сделать еще кое-что, нечто большее. Ему было страшно.

Образы перестали появляться в его мозгу. Они исчезли, словно девушка выбилась из сил, посылая их, или в ней больше не нуждались теперь, когда он уже здесь. Предполагалось, что он к этому моменту уже знает, зачем находится в лесу. Он был почти уверен, что знает. То ощущение чего-то проникающего силой в его сознание сменилось другим, с большим трудом поддающимся определению.

Он спешился вслед за Брином и пошел за ним в темноте; извилистая тропинка среди высоких летних деревьев. Они осторожно несли факелы. Лес может загореться.

Алун увидел озеро. Сердце его сильно билось. Он бросил взгляд на Брина, который остановился, увидел, что его лицо застыло от напряжения. Брин огляделся, пытаясь сориентироваться. Небо над озером было ясным, сверкали звезды. Вода неподвижна, как зеркало. Здесь никакого ветра. Никакого шелеста листьев.

Брин повернулся к нему.

— Подержи, — сказал он, протягивая Алуну свой факел.

Он зашагал вдоль берега озера на юг. Он делал большие шаги, спешил теперь, когда они уже пришли сюда. Наверное, его мучают воспоминания и страх, подумал Алун. Он шел следом и нес свет. Брин опять остановился, снова сориентировался. Потом повернулся спиной к воде и обошел вокруг дерева, большого ясеня. Прикоснулся к нему и прошел мимо. Миновал еще три дерева, затем повернул налево.

Там лежал валун, поросший мхом (зеленым), массивный. Брин положил на него ладонь и постоял так несколько мгновений. Оглянулся на Алуна. При свете факелов трудно было определить, о чем он думает. Но Алун мог догадаться.

— Почему ты его не уничтожил? — тихо спросил он, то были его первые слова в лесу.

— Не знаю, — ответил Брин. — Мне почему-то казалось, что он должен остаться у нас. Лежать здесь. Он был… очень красивый.

Он помедлил несколько секунд, потом повернулся к Алуну спиной, набрал воздуха, навалился плечом на огромный валун и толкнул. Невероятно сильный мужчина. Но ничего не произошло. Брин выпрямился, одной рукой вытер лицо.

— Я могу… — начал Алун.

— Нет, — ответил Брин. — Тогда я сделал это сам.

Двадцать пять лет назад. Молодой человек в расцвете сил, вся жизнь впереди, величайший подвиг его жизни уже совершен. То, за что его будут помнить. Он взял этот поединок на себя, опередив тех, кто по рангу мог сражаться с большим правом. Сегодня он позволил другому человеку драться вместо себя в другом поединке.

Он был гордым человеком. Алун стоял с факелами рядом с Кафалом и смотрел, как Брин снова повернулся к валуну, поплевал на ладони, уперся плечом и руками в валун, напрягая тело и ноги, зарычал от натуги, потом выкрикнул имя Джада, бога, даже здесь.

И валун при этом крике сдвинулся с места, как раз настолько, чтобы открыть углубление, и свет факелов Алуна осветил нечто лежащее там, завернутое в ткань.

Брин выпрямился, снова вытер мокрое от пота лицо сначала одним рукавом, потом другим. Выругался, но тихо, без страсти. Алун стоял на месте и ждал. Сердце его все еще сильно билось. Брин опустился на колени, взял ткань и то, что лежало в ней. Встал и пронес этот предмет на вытянутых перед собой руках на расстояние нескольких шагов из-под деревьев, мимо ясеня, на поросшее травой открытое место у освещенного звездами озера.

Он громко вскрикнул и быстро поднял руку, предостерегая. Алун, идущий следом, посмотрел мимо него. Они были здесь. Ждали. Не феи. Зеленые, парящие фигуры, которые он видел в лесу призраков.

Они были здесь, и это из-за них он оказался здесь.

Он знал теперь, кто они такие, наконец-то, и что им от него нужно.

Его попросили. Его умоляли. Вмешаться. Смертного, который умел видеть полумир, который причащался водой озера, принадлежащего царице, и занимался любовью с феей. Они должны это знать. Когда он снова вошел в лес вместе с Торкелом, а затем с Ательбертом, они пришли за ним.

Сердце его сжималось, опутанное, несущее тяжесть, казалось, многих веков. Он не знал, какое участие принимала во всем этом девушка из Эсферта (не знал, что она побывала в лесу в ту самую ночь), но она послала ему картинки, которые они хотели ему показать. Она имела к этому доступ другого рода.

И привела его сюда во второй раз.

— Они не причинят нам вреда, — тихо сказал он Брину.

— Ты знаешь, кто они такие?

— Да, — ответил Алун. — Я знаю.

Брин больше ничего не спросил. То ли не хотел знать, то ли, что более вероятно, из учтивости оставил это Алуну.

Алун сказал:

— Если ты дашь мне меч, то, думаю, тебе следует взять Кафала и уйти. Тебе нет нужды оставаться вместе со мной.

— Нет, есть, — возразил Брин.

Невероятно гордый, всю жизнь. Один человек умер, взяв на себя его поединок сегодня вечером. Брин развернул ткань, которая столько лет окутывала этот предмет, и Алун, подойдя ближе с двумя факелами, увидел маленький, усыпанный драгоценными камнями меч Вольгана, который тот захватил во время налета на Кампьерес и носил как талисман до того дня, когда погиб в Льюэрте у моря.

Человек, убивший его, протянул меч Алуну. Алун отдал ему факел, взял меч, отдал Брину второй факел. Поднес клинок к глазам, чтобы посмотреть на него. Он сделан из серебра, меч Сигура Вольгансона. Не из железа. Он узнал об этом от девушки.

Со стороны зеленых фигур, собравшихся там, донесся какой-то звук. Их было двадцать или около того. Пронзительный звук, похожий на вой ветра в листве, только более высокий. Его охватила печаль. Привычное чувство для сингаэлей.

— Ты уверен, что хочешь остаться?

Брин кивнул.

— Тебе не стоит оставаться здесь одному.

Ему этого не хотелось. Это правда. Но все же.

— Я думаю… мне не дали разрешения это сделать. Я не надеюсь остаться в живых. Твоя жена сказала…

— Я знаю, что она сказала. Я тебя одного не оставлю. Мы будем свидетелями, Кафал и я.

Алун огляделся кругом. Одна из зеленых фигур придвинулась ближе. Они были почти человеческими, только как будто слегка искаженными временем и обстоятельствами. Теперь он знал, кто они такие. Кем они были прежде.

Брин отступил назад, к окружающим их деревьям, вместе с факелами. Пес молчал, хотя мог зарычать. Он рычал в лесу духов, вспомнил Алун. Что-то изменилось.

— Ты этого действительно хочешь? — спросил он. На этот раз не у человека. Брин теперь стоял у него за спиной. Он держал серебряный меч и обращался к зеленому созданию, которое приблизилось. Они находились на поляне у озера царицы фей, в ночь, когда не взойдут луны. В такие ночи бродят души, так говорится в древних легендах.

Никакого ответа, высказанного вслух ответа. Он представления не имел, могут ли они говорить на каком-то из языков, известных ему. Но фигура подплыла еще ближе (медленно, чтобы не напугать, не вызвать страх, так ему показалось) и опустилась на колени на темную траву перед ним.

Он услышал, как Брин, стоящий сзади, издал какой-то звук (начало молитвы), затем сдержался. Он только что осознал, подумал Алун, что должно произойти, хотя и не понял почему. Алун знал почему.

Он об этом не просил. Он только отправился из дома на север, однажды ясным утром, в конце весны, вместе с братом, и любимым кузеном, и с друзьями, чтобы угнать скот, как делали все юноши сингаэлей еще с тех времен, когда начинались все песни. Кажется, он въехал в другую, более древнюю историю.

Намного более древнюю. Эти зеленые существа, а он по-прежнему не знал, как они называются, прежде были людьми. Как Брин, как сам Алун, как Дей.

Совершенно такими же, как Дей. Они, понял он с болью в сердце, были душами смертных возлюбленных царицы фей, после того как надоели ей и она отослала их прочь. Вот что стало с ними после неизвестно скольких лет. А он пришел сюда (в сказку, не зная, что он в нее попал), чтобы отпустить их на свободу с помощью серебра, под звездами.

Глаза его оставались сухими, рука, держащая короткий меч, не дрожала. Он дотронулся до острия. Это не меч воина, а тонкий, церемониальный меч. Это и есть церемония наряду со всем прочим.

Алун вздохнул. Нет смысла ждать, медлить. Его привели сюда для этого. Он шагнул вперед.

— Да будет для тебя свет, — произнес он. И вонзил клинок Вольгана в коленопреклоненное мерцающее создание, ниже того места, где когда-то давно находилась его ключица.

На этот раз он был готов услышать тот звук, который раздался, и поэтому не дрогнул и не отпрянул, когда прозвучал этот высокий, дикий крик освобождения, и более низкий звук, который вырвался у остальных собравшихся здесь. Ветра нет, вода совершенно неподвижна. Звезды отражались бы в ней.

То, что стояло перед ним на коленях, исчезло, клинок вошел в него слишком плавно, почти не встретив сопротивления. Алун понял. То была душа, а не смертное тело. Оно умерло давным-давно. Он пронзил мечом дым из очага и воспоминание.

Он повторял себе это, снова и снова, пока просил света (вымаливал) для каждого из них, одного за другим. Они подходили, опускались на колени, и он делал то, для чего они его сюда призвали. Он постепенно осознал, как он благодарен Брину за то, что тот все-таки остался, что он не один занимается этим в темноте, окутанный печалью, и слышит этот звук, полный боли и радости, который каждый из них издает.

Его рука каждый раз оставалась твердой, снова и снова. Это его долг перед ними, за то, что они его выбрали. Обмен в лесу призраков, думал он. Молот положили на землю в одном лесу, чтобы можно было достать из-под валуна меч в другом. Жизнь Торкела за жизни его и Ательберта и множество жизней других людей на том склоне холма сегодня.

Он не представлял себе, сколько времени прошло и прошло ли в действительности.

Он опустил взгляд на последнюю из стоящих на коленях душ, некогда взятую и отвергнутую царицей фей. Вознес за нее молитву, вонзил меч, и услышал крик, и увидел, как эта последняя душа сверкнула и исчезла из виду, как и остальные. Больше ничего зеленого и мерцающего на поляне не осталось. Итак, подумал Алун, это был последний обмен, завершение.

Он тоже был молод. Ему можно простить эту ошибку, как и все другие.

Он услышал музыку. Поднял глаза. У него за спиной Брин начал тихо молиться.

Свет пролился на воду, бледный, словно лунный. А затем этот свет (который не был лунным) обрел очертания, форму, и Алун увидел, во второй раз, фей, скользящих над поверхностью озера под звуки флейт, колокольчиков и неизвестных ему инструментов. Он увидел царицу (снова), которую несли на открытых носилках, очень высокую, стройную, одетую в нечто напоминающее шелк или в еще более тонкую ткань серебристого оттенка (как его меч). Феи, проходящие мимо.

Нет, не мимо. На этот раз — нет. Музыка смолкла. Он слышал, как у него за спиной Брин непрерывно читает молитву свету, первую, саму простую молитву. Пес молчал, стоял неподвижно. Алун посмотрел на царицу, потом заставил себя посмотреть на того, кто находился рядом с ней.

Там был Дей, как и прежде (для них, наверное, прошло так мало времени, подумал он). Он ехал на белой кобыле с ленточками в гриве, и царица держала его за руку.

Тишина над водой. Тихое бормотание Брина было единственным звуком на поляне. Алун смотрел на эту сверкающую компанию и на своего брата (на отнятую душу брата). Он не собирался этого делать, но опустился на колени в траву. Теперь его очередь преклонить колени. Они так далеко зашли в полумир; лишь милосердие поможет им выйти обратно, а феи никогда не славились милосердием в сказках.

Однако они заключали сделки со смертными, к которым благоволили, и могло наступить окончательное равновесие, хотя мы его могли и не ожидать и не знать, когда оно наступит.

Стоя на коленях и глядя на высокую, бледную, изящную царицу в серебристом свете над водой, он увидел, как она взмахнула длинной, тонкой рукой, и ту, что вышла вперед, послушная, покорная, и подошла к повелительнице. Безмолвие. Он осознал, что Брин замолчал.

Серьезная, неулыбающаяся, до боли прекрасная царица фей снова махнула рукой, дважды, глядя прямо на него, и Алун понял наконец, что возможно снисхождение, милосердие, даже благословение, перемешанное со всеми горестями (чаша, из которой мы пьем). Она вытянула одну руку, как преграду, перед маленькой стройной фигуркой той, которая вышла вперед. Той, которую он знал, с которой беседовал, с которой занимался любовью в лесу.

«Ты вернешься обратно в лес?»

«А ты будешь горевать, если я не вернусь?» — спросил он тогда.

Ее волосы у него на глазах меняли цвет, от золотистого к темно-лиловому, а в конце стали серебристыми, как у царицы. Он знал эти перемены, знал это о ней. Из-за преграждающей путь руки, из-за запрета она смотрела на него, затем отвернулась в сторону и взглянула на фигуру по другую сторону от царицы. Алун проследил за ее взглядом и теперь тоже заплакал.

Последнее равновесие. Царица фей отпустила руку брата. И той же рукой, жестом плавным, как падающая вода, предложила Дею пройти вперед, если он пожелает.

Если пожелает. Он все еще был окутан, как одеянием, своей фигурой смертного, он не стал зеленым и не деформировался, как остальные. Он был слишком новым, все еще ее фаворитом, ехал на белой кобыле рядом с ней, держал ее за руку под звуки их музыки над водой, в ночном лесу.

Если пожелает. Как можно все это оставить? Уйти от этого сияния? Алуну хотелось (очень хотелось) позвать брата, но слезы текли по его лицу, а горло перехватило от горя, поэтому он мог лишь смотреть, как его брат (душа его брата) повернулся и посмотрел на царицу рядом с ним на носилках. Он был слишком далеко, и Алун не видел выражения его лица: печаль, гнев, страх, тоска, недоумение? Освобождение? Давно говорят, что такова природа сингаэлей: посреди самого яркого, сверкающего веселья они носят в себе предчувствие грядущих печалей, конца, который их ждет. Это в их обычае, источник музыки в их голосах, и, вероятно, это позволяет им уйти от этого сияния в положенный срок, когда другие этого не могут. Если известно, что дары посланы не навечно, их больше ценят.

Дей дернул повод коня и двинулся вперед, один, через озеро. Алун услышал, как Брин у него за спиной опять начал читать молитву. Он на короткое мгновение (которое могло бы продолжаться целую жизнь, если бы его удалось четко удержать в памяти) перевел взгляд на фею, пришедшую к нему, его личный подарок, его сияющий мир, который придется покинуть, и увидел, как она подняла руку из-за плеча царицы. Последнее прощание.

Дей подъехал к краю воды, спешился. Зашагал по траве. Он не парил, как другие, пока нет, он все еще был заключен в ту форму, которую знал его брат. Алун заставил себя стоять смирно. Он держал меч Вольгана. Дей остановился перед ним. Он не улыбнулся, не заговорил с ним: никакие слова не доходят через эту границу. И он не опустился на колени, старший, убитый сын Оуина Кадирского. Ведь это его младший брат. Можно было бы даже над этим посмеяться позже. Дей пошире расставил ноги, словно для того, чтобы стоять устойчивее. Алун вспомнил то утро, когда они ехали на север из дома, направляясь сюда. За этим воспоминанием нахлынули и другие, волнами. Да и как могло быть иначе здесь? Он смотрел в глаза брата и видел, что они изменились (и сейчас менялись). Ему казалось, что в них видны звезды, это было так странно.

— Да будет для тебя Свет, — прошептал он, едва шевеля губами.

— Да свершится это с любовью, — произнес за его спиной Брин, мягко, как благословение, слова, которые, казалось, взяты из какой-то древней молитвы, неизвестной Алуну.

— Как может быть иначе? — ответил он Брину, Дею, светлой царице и всем ее феям (и той, которую он сейчас терял), темной ночи и звездам. Он в последний раз занес меч и вонзил его в грудь брата, чтобы принять в дар от королевы его душу, равновесие и отпустить эту душу на свободу, чтобы она обрела покой в конце концов.

Когда Алун снова поднял взгляд, Дея уже не было, и феи исчезли, все это сияние. На воде и на поляне стало темно. Он судорожно вздохнул, почувствовал, что дрожит. Послышался какой-то звук. Пес подошел и ткнул его носом в бедро. Алун опустил дрожащую руку, погладил Кафала по голове. Еще один звук. Принц сингаэлей молча повернулся и позволил Брину ап Хиулу заключить его в объятия, как сделал бы отец, только его отец был так далеко отсюда.

Они так стояли долго. Потом Брин снова завернул меч в ткань, как прежде, и они пошли, и Брин положил его в то углубление, где меч лежал раньше. Затем он поднял глаза. Было темно. Факелы догорели.

— Поможешь мне, парень? — спросил он. — Этот проклятый валун вырос. Он тяжелее, чем был раньше, клянусь.

— Я слышал, что с ними это бывает, — тихо ответил Алун. Он понял намерение Брина. Подарок другого рода. Вместе навалившись плечом на большой камень, они снова сдвинули его и накрыли меч Вольгана. Потом они покинули лес, Кафал вместе с ними, и вышли под звезды выше Бринфелла. Фонари горели внизу, показывая им дорогу к дому.

А ближе к ним горел еще один факел.

Она ждала у калитки в прошлый раз, когда ее отец поднимался наверх. На этот раз Рианнон выскользнула со двора среди хаоса, вызванного возвращением. Ее мать распоряжалась приготовлением ужина, чтобы накормить всех, кто пришел им на помощь: призванных и явившихся неожиданно с запада, где кто-то — кажется, одна девушка — заметил едущих мимо эрлингов, побежал домой и поднял тревогу.

Таких людей надо уважать. Рианнон понимала, что она нужна, что ей следует быть рядом с матерью, но также знала, что отец и Алун аб Оуин опять ушли в лес. Брин сказал жене, куда он идет, но не сказал зачем. Рианнон места себе не находила, пока они не вышли из леса.

Стоя на склоне выше двора, неподалеку от леса, она прислушивалась к суете внизу и думала о том, что может и чего не может сделать женщина. Ожидание, думала она, занимает так много места в их жизни. Ее мать, отдающая быстрые и точные приказы внизу, могла бы назвать это чепухой, но Рианнон так не считала. Ее гнев уже угас, как и стремление к неповиновению, но она понимала, что ей не следует стоять здесь, наверху.

«Необходимо, как наступление ночи», — сказала она тогда в зале, в конце весны, полностью понимая, какое впечатление это произведет. Тогда она была моложе, думала Рианнон. И вот она здесь, после наступления ночи, и не может сказать, что именно ей необходимо. Завершение, решила она, того, что началось в ту ночь.

Она услышала шум. Двое мужчин вышли из леса и остановились там, серый пес рядом с Алуном. Она видела, как они оба смотрели вниз, на дом и огни. Потом ее отец повернулся к ней.

— Благодарение Джаду, — произнесла Рианнон.

— Воистину, — ответил он.

Он подошел и коснулся ее лба губами. Он заколебался, оглянулся через плечо. Алун аб Оуин остался на месте, на самой опушке, у последних деревьев.

— Мне необходимо выпить и… выпить, — сказал Брин. — И то и другое одновременно. Увидимся внизу. — Он подошел, взял под уздцы коней и повел их вниз.

Она неожиданно успокоилась. Та весна казалась такой далекой. Ветер стих, дым от ее факела поднимался почти вертикально вверх.

— Ты?..

— Мне так нужно…

Она оба замолчали. Рианнон коротко рассмеялась. Он не смеялся. Она ждала. Он прочистил горло.

— Мне так необходимо, чтобы ты меня простила, — сказал он.

— После того, что ты сделал? — спросила она. — Снова вернувшись сюда?

Он покачал головой.

— То, что я тебе тогда сказал…

С этим она могла справиться.

— Ты сказал это в горе от потери, в ту ночь, когда погиб твой брат.

Он покачал головой.

— Это было… нечто другое.

Она тогда стояла у калитки, видела, как ее отец уводит коней. Они оба только что вышли из леса. Она кое-что об этом знала. Сказала:

— Значит, это было другое. И тем более тебя необходимо простить.

— Это большая милость, чем я имею право…

— Никто из нас не имеет права на милость, — ответила Рианнон. — Иногда она приходит. В ту ночь… я попросила тебя прийти ко мне. Чтобы петь.

— Я знаю. Помню. Конечно.

— Ты споешь для меня сегодня?

— Он колебался.

— Я… я не уверен, что я…

— Для всех нас, — осторожно поправилась она. — В зале. Мы хотим поблагодарить тех, кто пришел к нам на помощь.

Он потер подбородок. Она видела, что он очень устал.

— Так будет лучше, — тихо ответил он.

«Так будет лучше». Некоторые дороги, некоторые двери, некоторые люди никогда не станут твоими, хотя самые слабые перемены в волнах времени могли бы сделать их твоими. Брошенный камушек падает немного раньше, немного позже. Она смотрела на Алуна, стоящего так близко, они были наедине в темноте, и она знала, что никогда полностью не переживет того, что произошло с ней в ту ночь в конце весны, но это ничего. Все должно быть в порядке. С этим можно жить, можно жить с гораздо худшим.

— Ты идешь вниз, мой господин? — спросила она.

— Я последую за тобой позже, моя госпожа, если можно. Я не… совсем готов. Мне станет лучше, если я побуду несколько минут один.

— Это мне понятно, — ответила Рианнон. Он побывал в полумире, и ему предстоит вернуться издалека. Она отвернулась от него и пошла вниз.

У самой калитки во двор какая-то тень отделилась от ограды.

— Моя госпожа, — произнесла тень. — Твоя мать сказала, что ты на этом склоне и вряд ли обрадуешься, если кто-нибудь пойдет за тобой. Я решил рискнуть и прошел до этого места. — Свет ее факела упал на Ательберта, который ей кланялся.

Он прошел через лес призраков, куда не ходил никто из людей, чтобы предупредить их. Они даже не союзники его народа. Он — наследник короля англсинов. Он вышел сюда и ждал ее.

Тут Рианнон увидела картину своей будущей жизни, ее бремя и возможности, и ей она не показалось неприемлемой. Будут радости и горести, как всегда, привкус горечи всегда присутствует в вине того счастья, которое позволено смертным. Она может столько сделать для своего народа, подумала Рианнон, а в жизни существуют определенные обязательства.

— Моя мать, — сказала она, глядя на нее снизувверх при свете поднятого факела, — в основномбывает права, но не всегда.

— Ужасно, — ответил с улыбкой Ательберт, — когда родитель всегда прав. Ты должна увидеть моего отца, чтобы понять, что я имею в виду.

Они вместе вошли во двор. Рианнон закрыла и заперла за собой на засов калитку, как их всегда учили делать, чтобы защититься от того, что может находиться за ней в ночи.

Он был не один. Он сказал, что ему необходимо побыть одному, но это была уловка.

Сидя на траве над Бринфеллом, недалеко от того места, где он в первый раз подошел к фее (он видел то молодое деревце слева), Алун принялся формировать у себя в мозгу и посылать мысль, снова и снова.

«Все закончилось. Все начинается. Все закончилось. Все начинается».

Он понятия не имел, как далеко простираются эти границы, сумеет ли она почувствовать и получить от него что-нибудь так же, как он оказался столь болезненно открытым для образов, посланных ею. Но он остался там, и его пес рядом с ним, и мысленно формировал эти слова, изумляясь.

Потом изумление ушло и началось еще большее изумление, так как он снова ощутил ее присутствие и поймал (беззвучно, внутри себя) нотку смеха. «Все закончилось. Если тебе очень повезет и я буду щедрой, все начнется».

Алун громко рассмеялся в темноте. Он никогда теперь не будет совсем один.

Он встал, и пес тоже. Внизу горели огни, там еда и питье, дружба, защищающая от ночи, люди, ожидающие его, со своими нуждами. Он может сыграть и спеть для них.

«Возвращайся ко мне», — услышал он.

Радость. Другой привкус в чаше горя.

Глава 17

Через девять ночей после того, как они покинули Бринфелл, когда гребли против ветра обратно на восток, держась ближе к Фериересу, чтобы оказаться как можно дальше от кораблей англсинов, Берн понял, что отец все же сказал ему свое последнее слово.

Стояла ясная ночь, обе луны сияли на небе, света оказалось даже больше, чем полезно для их безопасности. Он продолжал размышлять ночью, налегая на весло. Тело его раскачивалось назад и вперед, толкая корабль по морю, он чувствовал вкус соленых брызг и воспоминаний. Потом громко позвал Бранда.

Теперь к нему относились иначе. Бранд немедленно подошел. Он выслушал мысли сына Торкела Эйнарсона, которые, как считал Леофсон, были посланы ему под двумя лунами духом покойного (похороненного со всеми положенными обрядами на берегу Льюэрта), благосклонно заботящегося об их судьбе.

На рассвете они связали корабли вместе в бурном море и держали совет. Они были наемниками из Йормсвика, их боялись на всем севере, и они в этом походе вытерпели унижения, которые невозможно вынести. Есть шанс вернуться домой с почетом, а не с позором. Есть смысл рискнуть. Сейчас осень, сезон набегов окончен; их никто не ждет. Они все еще могут высадить почти сотню людей, а у Карломана в Фериересе полно забот на востоке с каршитами (как напомнил Гар Ходсон), которых теснят в его сторону конники Валески.

И большинство из них слышало — и теперь все считали, что поняли, — последний крик Торкела Эйнарсона, который проиграл поединок нарочно, чтобы спасти им жизнь. Бранд Одноглазый оставил всякие попытки утверждать обратное.

Никто не высказался против.

Они вытащили ладьи на берег в мелкой бухте к западу от устья реки Бриенны. Они примерно знали, где находится Кампьерес, хоть и не точно. Со времен походов Вольгана никто не возвращался в эту скрытую долину, где обретали вечный покой короли Фериереса под молитвы святых монахов. В прежние годы они знали бы, что она охраняется, после того что произошло. Но после Кампьерес как бы стал пользоваться священной неприкосновенностью у эрлингов в память о Сигуре.

Ну, всему есть предел, не так ли? У нового поколения свои потребности. В этом случае им хватило знаний, чтобы найти долину за рекой, вытянутую с востока на запад; в нее можно было проникнуть с востока. Не слишком недоступные места для тренированных, опытных мужчин.

Дальше, три ночи спустя, случилось то, что всегда происходит, когда появляются эрлинги. Они разграбили королевское Святилище Неспящих, подожгли его, убили три десятка священников и стражников (здесь теперь осталось мало воинов, Гар был прав насчет каршитов). Эрлинги потеряли всего восемь человек. И унесли — нагрузив коней и сами нагруженные — мешки с серебряными и золотыми предметами искусства, монетами, свечами, курильницами и солнечными дисками, королевскими драгоценностями, мечами с рукоятями, усыпанными камнями (ни одного из серебра на этот раз), шкатулками из слоновой кости, сундуками из сандалового и черного дерева, пряностями и манускриптами (за них дают хорошие деньги), и даже пригнали к кораблям десяток рабов, которые должны будут служить им в Йормсвике или будут проданы в торговом городе.

Такого удачного, триумфального набега никто и не помнил.

Его даже можно счесть эхом того, что совершил Вольган. Они награбили достаточно, чтобы каждый из них стал богатым, даже после того как отдаст в казну положенную долю по возвращении домой.

И к тому же эту историю будут рассказывать у зимних очагов. Так и слышишь песни скальдов! Последнее слово умирающего героя, соратника Вольгана, которое он выкрикнул громко, но которое понял только его сын однажды ночью, в море. Это слово послало их в Кампьерес, где отец побывал двадцать пять лет назад или еще раньше. Видит Ингавин, одно это могло стать сагой!

Два дня и две ночи им в лицо дул штормовой ветер, после того как они набили трюмы и продолжили путь домой. Молнии раскалывали небо. Волны высотой с мачту с ревом накатывали на палубу, они промокли до нитки, несколько лошадей смыло за борт. Но они были эрлингами, владыками морских дорог, какие бы штормы на них ни бушевали. Это была их стихия. Игнавин и Тюнир посылают бури, испытывая людей на прочность. Эрлинги смахивали воду с глаз и бороды и сражались с дождем и шквалом, бросили им вызов, ни один другой народ не смел этого делать.

Они приплыли в гавань Йормсвика суровым, холодным днем и пели, сидя на веслах. Они потеряли один корабль — ладью Ходсона, и тридцать два человека. Каждый из них будет оплакан, ему воздадут почести, но море и боги требуют своей доли, и разве можно завоевать славу, в конце концов, если задача слишком легко выполнима?

Эта зима в Йормсвике была очень хорошей.

Так же считали в Эсферте и Рэдхилле и на всей земле англсинов. Король Элдред, его супруга и двор отправились на север, в Реден, на торжества по случаю свадьбы их дочери Джудит с принцем Калумом. Рыжеволосая принцесса была необыкновенно красива и еще отличалась необыкновенно сильной волей; она явно приводила в ужас своего супруга, который был младше ее. Этого следовало ожидать, согласились ее братья и сестра. Почему принц должен отличаться от всех остальных?

Среди церемоний и развлечений на свадьбе отнюдь не был забыт тот момент в обрядах зимнего солнцестояния, когда Уитгар Реденский преклонил колени перед королем Элдредом, поцеловал его кольцо и принял из его рук диск Джада под пение священнослужителей, возносящих хвалу живому Солнцу.

Приходится платить за слияние своего рода с более могущественным, и Реден понимал, что Эсферт теперь почти в полной безопасности от эрлингов, учитывая рост числа крепостей и строительство флота. Трудно угадать, куда может упасть взгляд Элдреда. Лучше устроить свадьбу и превратить риск в преимущество. В конце концов, они — один народ, не так ли? Не то что эти черноволосые низкорослые угонщики скота — сингаэли, обитающие по другую сторону от Стены.

Между тем незадолго перед отъездом из Эсферта на север король англсинов обдумывал (вместе со своими клириками) официальные условия еще одного брака. Уитгару Реденскому не сообщили об этих планах, не было причин делать это. Многие переговоры о свадьбах срывались.

Эти, однако, вряд ли сорвутся. Дочь Элдреда Кендра. Обычно самая мягкая и покорная из его четырех детей (и самая любимая, между прочим) имела личную беседу со своим отцом и со священником из Сингаэля вскоре после определенных событий, случившихся в конце лета неподалеку от поместья под названием Бринфелл в Арберте.

Об этих событиях они знают слишком много благодаря ей и юному принцу Кадира, уцелевшему сыну и наследнику Оуина, человеку, за которого она намерена выйти замуж. Об этом она и заявила отцу.

Элдред, о котором говорили, что он предвидит почти все возможные события и планирует их, совершенно не был к этому готов. Он также не мог дать немедленный ответ на твердое заявление дочери, что она последует за матерью прямо в святилище Ретерли, если этот союз — явно такой подходящий — не будет одобрен.

— Он вполне приемлем, я тебя уверяю. Но ты хотя бы уверена, что он этого хочет? Или что принц Оуин его одобрит? — спросил Элдред.

— Он этого хочет, — миролюбиво ответила Кендра. — И ты уже давно думаешь о союзе с западом.

Это, конечно, было правдой. Его дети слишком много знают.

Король посмотрел на Сейниона, ища поддержки. Поведение священника очень изменилось в последние дни, после того как пришли вести о событиях в Бринфелле. Все дни и вечера он был веселым и жизнерадостным. С ним даже трудно стало затеять интересный спор по поводу доктрины.

Он улыбнулся Элдреду.

— Я в восторге, мой господин. Знаешь, я надеялся на такой союз. Оуин будет польщен, после того как я с ним поговорю, что я и собираюсь сделать.

С этой стороны помощи ждать не приходилось.

— Это не имеет значения, — произнесла Кендра с внушающим тревогу благодушием. — Алун сам справится.

Мужчины заморгали, пристально глядя на нее. И это его застенчивая, почтительная дочь, подумал Элдред.

Она закрыла глаза. Они решили, что от смущения, под их взглядами.

Она снова посмотрела на них.

— Я была права, — сказала она. — Он будет здесь через две недели, вместе с моим братом. Они поедут по дороге вдоль побережья. Сейчас они направляются в Кадир, чтобы поговорить с его отцом. — Она мягко улыбнулась им обоим. — Мы договорились не делать это слишком часто до свадьбы, поэтому не волнуйтесь. Он просит сказать Сейниону, что снова начал сочинять песни.

С этим почти ничего нельзя было поделать, хотя явно стоило помолиться. Кендра прилежно посещала церковь, утром и вечером. Этот брак действительно будет полезным. Король вспомнил, что было какое-то короткое обсуждение насчет Ательберта и дочери Брина ап Хиула. Ну, его не стоит продолжать теперь. Не женить же двух детей, чтобы получить один и тот же результат.

Сейнион Льюэртский сделал от себя королю два свадебных подарка. Первый был обещанием, которого король так долго добивался, проводить часть каждого года при дворе Элдреда. Второй был совсем другим. Он появился после беседы между верховным священнослужителем Сингаэля и чрезвычайно набожной королевой англсинов. В результате этой откровенной, разъяснительной беседы, проведя две ночи в молитвах в своей часовне, королева Элсвит однажды ночью пришла в спальню мужа и была допущена.

После того как завершилась весьма удовлетворительная интимная часть их встречи, королева миролюбиво сообщила своему царственному супругу, что в результате размышлений и посоветовавшись со священнослужителями она пришла к выводу, что ему не грозит настолько серьезная опасность, чтобы ей было необходимо удалиться в святилище сразу же после свадьбы Джудит. Она согласна подождать, пока Кендра в свою очередь выйдет замуж за принца с запада. Может быть, в конце весны? Элдред и Осберт, по ее мнению, не сумеют должным образом справиться со второй свадьбой без ее руководства. Далее, теперь королеве кажется разумным по-прежнему проводить какое-то время при дворе, даже после того как она удалится в святилище. Все это можно как-то уравновесить, как постулаты веры рекомендуют поступать во всех делах. Кстати о равновесии, охранять земное благополучие короля, несомненно, входит в ее обязанности.

Его питание, например, ведь приближается сезон зимних пиров (а перед ним свадьба Джудит в Редене), явно избыточно. Он прибавляет в весе, рискует получить подагру или кое-что похуже. Ей необходимо время от времени находиться рядом с ним, чтобы следить за его потребностями и оценивать их.

Король, у которого не случилось ни одного приступа лихорадки со времени некой беседы с Сейнионом на обратном пути от побережья после погони за эрлинга-ми (и больше он никогда не будет страдать от них), с радостью предложил ей начать такую оценку прямо тут же. Королева объявила это предложение неприличным в их возрасте, но позволила переубедить себя в этом.

— Ты сильно задерживаешься.

— Ты знаешь почему. Мне пришлось сначала съездить к отцу, и я не мог сразу же уехать. Я ведь почти с тобой. Еще три дня. С нами едут послы. Мы привезем твоему отцу предложение о нашем браке. Я попрошу Сейниона помочь. Думаю, он поможет.

— Неважно. Мой отец согласится.

— Откуда ты знаешь? Это очень…

— Я с ним поговорила.

— И он просто сказал «да»?

— В данный момент, мне кажется, он скажет «да», о чем бы я его ни попросила.

Короткое молчание в их общем мысленном разговоре.

— Я тоже, знаешь ли.

— О, это хорошо.

* * *

Она принесла свою жертву в честь жатвы, двух ягнят и козленка. Анрид прибавила к церемонии козла, назвав это подношением Фулле, в основном чтобы увидели, что она делает то, чего не делала старая вёльва. Перемены, стремление оставить свой собственный отпечаток на событиях, как печать на письме. Она носила на шее проклятого змея. Змей становился все тяжелее. У нее мелькнула мысль, что, если весной снова придет корабль с юга, будет предусмотрительно договориться о доставке еще одного змея. А может, у них на борту будет змей, возможно, об этом уже был договор.

Когда она посоветовалась с Фриггой, та тоже согласилась, что это возможно.

Урожай оказался богатым, а зима на Рабади выдалась мягкой. За нового правителя и вёльву провозглашали тосты в тавернах, и поселок женщин получил свою долю даров после жатвы. Анрид взяла себе только темно-синюю накидку, позволив женщинам поделить между собой остальное. Нужно, чтобы они остались довольны. И немного побаивались.

В этом змей ей помог. Ранка на ее ноге превратилась в пару маленьких шрамов. Она время от времени позволяла другим их увидеть, будто случайно. Змеи представляют силу на земле, и Анрид перепала частица этой силы.

Зима оказалась достаточно мягкой, и некоторые молодые мужчины отправились на лодках в Винмарк за приключениями. В суровую зиму пролив замерзал, хотя лед не бывал достаточно прочным, и Рабади мог быть полностью отрезан. В этом году пришло много известий, хотя зима обычно новостями не богата. Кровная месть в Халеке, шестеро мужчин погибли после того, как была похищена женщина. Оказалось, что женщина сама дала согласие, поэтому ее тоже убили после возвращения в семью. Люди живут слишком тесно, когда ложится снег. Весной дороги и море снова открывались, и сдерживаемое насилие получало выход во внешний мир. Так было всегда. Их жизнь зависела от зимы; ожидание зимы, нетерпеливое ожидание ее конца, новая подготовка к зиме.

Однажды, когда весна еще не наступила, к острову причалила небольшая гребная лодка. В ней сидели три моряка, вооруженные, с копьями и круглыми щитами. Они сошли на берег с сундуком и ключом, вполне учтиво поговорили с мужчинами, высланными им навстречу. Они искали одну женщину. Их послали за городские стены, и они пересекли ров и покрытые снегом поля и добрались до поселка вёльвы. Полдюжины мальчишек, обрадовавшись развлечению, сопровождали их.

Сундук предназначался Фригге. Когда его открыли в комнате Анрид (только они вдвоем видели, как повернулся ключ в замке), там оказалось достаточно серебра, чтобы купить любое поместье на острове, и еще много осталось бы. Внутри лежала записка.

Из них двоих Анрид умела читать.

Сын Фригги Берн слал матери свое почтение и надеялся, что она пребывает в здравии. Он сам жив и здоров. С сожалением вынужден сообщить матери, что ее муж (первый муж) умер на земле сингаэлей в конце лета. Его гибель была славной, своей смертью он спас других людей. Там его сожгли с соблюдением всех обрядов, как подобает. Серебро должно позволить ей начать новую жизнь. Трудно объяснить, говорилось в записке, но оно в действительности от Торкела. Берн пришлет еще весточку, когда сможет, но, наверное, не рискнет вернуться на Рабади.

Анрид ожидала, что Фригга заплачет. Но она не заплакала — когда Анрид была рядом. Сундук с серебром спрятали (здесь были места, куда можно спрятать такие вещи). Фригга уже и так начала новую жизнь. Ее сын не мог этого знать. Она совсем не была уверена, что ей хочется покинуть поселок, купить дом, и она не хотела уезжать к дочерям в Винмарк, пусть даже теперь она сама богата. Это не жизнь — стареть в незнакомом месте.

Это большие деньги, нельзя просто оставить их в земле. Она подумает над этим, сказала Фригга Анрид.

Анрид запомнила записку (память у нее была хорошей), перед тем как ее положили обратно в сундук.

«Наверное, не рискнет» — вот что он писал.

Она поразмыслила и пригласила правителя навестить ее.

Еще одно новшество — что Стурл приходит сюда, но они теперь чувствовали себя свободно друг с другом. Она также ходила поговорить с ним, в торжественном наряде, окруженная несколькими женщинами.

Йорд, прежняя вёльва, верила в тайну, которая окружает тех, кого не видят, кто держится в отдалении. Анрид (и Фригга во время их бесед) считала, что власть рождается из того, что люди знают о твоем присутствии, помнят о тебе. Андрид всегда брала с собой змея, когда встречалась с Ульфарсоном в поселке. Он бы, конечно, стал отрицать, что боится твари, но это так. А это полезно.

Они обсудили необходимость строительства в поселке еще нескольких домов, когда сойдет последний снег и мужчины смогут снова приступить к работе. Об этом они уже говорили. Анрид хотела иметь жилье для большего количества женщин и пивоварню. Она также подумывала о доме, где будут рожать детей. В такое время люди делают щедрые пожертвования (если новорожденный — мальчик и остался жив). Было бы хорошо, если бы их поселок стал известен как место, куда приходят при приближении родов. Правитель захочет получать свою долю, но это она тоже предвидела.

С ним было нетрудно справиться, со Стурлом. Когда он уходил, выпив эля и приятно побеседовав (о кровной мести на материке), она небрежно упомянула о том, что узнала от тех троих мужчин с сундуком насчет событий трехлетней давности, когда пропал конь Хальдра Тонконогого.

Это было очень похоже на правду, то, что она рассказала правителю: все знали, что прежняя вёльва и Тонконогий друг друга терпеть не могли. Осоловевший Ульфарсон покивал (он обычно всегда становился таким после эля) и спросил проницательно, почему парень теперь не приехал домой, если это правда.

Парень, сообщила она ему, подался в Йормсвик. Выбрал мир воинов, чтобы забыть о темной женской магии, которая его опозорила. Откуда она знает? Тот сундук — от него. Он прислал письмо матери. Кажется, он теперь пользуется почетом на материке. Его доблесть делает честь Рабади. Его отец, Торкел Эйнарсон, изгнанник, погиб (приятно сообщать человеку новости, которые он может рассказывать в таверне), и он теперь еще больший герой. Парень разбогател во время последнего похода, он прислал матери серебро, чтобы она могла купить на острове любой дом, какой пожелает.

Ульфарсон нагнулся вперед. Неглупый человек, хотя течение его мыслей несколько ограничено. «Какой дом?» — спросил он, как она и ожидала.

Анрид, улыбаясь, ответила, что они могли бы догадаться, какой дом захочет получить вдова Торкела Эйнарсона, хотя купить его может оказаться сложно, учитывая то, что он принадлежит теперь вдове Хальдра, а та ненавидит Фриггу.

Но можно сделать так, прибавила она, словно ее только что осенила эта мысль, чтобы кто-то другой сначала купил его и заработал на этом, продав его потом Фригге, когда она начнет искать дом. Стурл Ульфарсон погладил свои светлые усы. Она просто видела, как он это обдумывает. Совершенно естественно, серьезно прибавила она, чтобы два правителя острова помогали друг другу самыми разными способами.

Постройка трех новых домов для нее, сказал Стурл Ульфарсон, поднимаясь, чтобы уйти, начнется, как только сойдет снег и земля станет достаточно мягкой. Она просила Фуллу благословить его, когда он ушел.

Когда погода начала меняться, дни стали длиннее и появились первые золотисто-зеленые листочки, Анрид стала посылать младших женщин сторожить по ночам на большем удалении от поселка, чем обычно, и с другой стороны. В этом не было никакой подсказки от духов, никакого руководства от полумира. Она просто… умела думать. Ей пришлось этому научиться. Она понимала, что это можно считать магией, или могуществом, или ошибочно принять за дар предвидения.

Она имела еще один долгий разговор с Фриггой, во время которого говорила главным образом она сама, и на этот раз пожилая женщина заплакала, а потом согласилась.

Анрид, все-таки еще очень юная, начала беспокойно спать по ночам примерно в это же время. Ее мучило не такое беспокойство, как раньше, когда она не могла уснуть. На этот раз дело было в ее снах и в том, что она делала во сне.

* * *

Он делает то, что много лет назад сделал его отец. Берн твердил себе это всю зиму в ожидании весны. А если это так, то важно не проявить слабости в этом вопросе. Север — не место для слабости. Слабость может тебя уничтожить, даже если оставляешь жизнь пирата ради другой жизни, как сделал Торкел.

Он уедет с почетом. Все в Йормсвике уже знали обо всем, что произошло во время похода, который теперь называли набегом Рагнарсона. Знали, что сделал Торкел Рыжий, чтобы удержать их от плавания в Арберт, и что сделал Берн, и как они вместе свершили судьбу (так пели скальды) потом, когда отправили пять ладей в Кампьерес.

Два самых опытных капитана по очереди говорили с Берном, уговаривая его остаться. Никакого принуждения: Йормсвик — это добровольное содружество свободных людей. Они настаивали на том, что Берн стал одним из них, убив могучего воина, а это благоприятный знак для его будущего, как и происхождение, и то, как он провел свой первый поход. Они не знали о его происхождении, когда он пришел; теперь узнали.

Берн поблагодарил, сказал, что понимает оказанную ему честь. Оставил про себя мысли о том, что не согласен со взглядами на свои перспективы. Ему повезло, и он получил неоценимую помощь от Торкела, и хотя идею о набеге в Фериерес подал он сам, с подсказки отца, он не почувствовал в себе упоения боем и не радовался пламени пожара или когда пронзил священника джадитов своим клинком.

Об этом вовсе не обязательно рассказывать, но нужно быть честным перед самим собой. Его отец в конце концов оставил морские дороги. Берн делает это раньше, вот и все, и будет просить Ингавина и Тюнира не звать его обратно, как они позвали Торкела.

Когда меняешь свою жизнь, предполагается, что прежняя жизнь полностью остается в прошлом. Ингавин следит за подобными вещами, коварный и мудрый, наблюдает своим единственным глазом.

Теперь Берн был богат. Его состояние превышало его заслуги: о набеге на Кампьерес говорили, слухи распространялись даже по засыпанным снегом зимним дорогам. Они уже должны дойти до Хлегеста, сказал ему Бранд в таверне однажды ночью, когда снаружи с карнизов свисали сосульки, словно копья. Кьяртен Видурсон (да сгниет его изуродованная шрамами физиономия) будет знать, что с крепостью Йормсвик не стоит вступать в противоборство, хотя он, вероятно, попытается рано или поздно, он такой.

Берн в ту же ночь начал раздавать долги. Он переселился из таверны в комнаты (в три комнаты), в которых держал Тиру после возвращения. Он предложил ей такую сумму денег, с которой она могла бы вернуться домой, купить землю и выбрать (или отвергнуть) любого мужчину в своей деревне. Женщины, конечно, могут владеть землей, только им нужен муж, чтобы ее обрабатывать. И защищать.

Она его удивила, но женщины, подумал Берн, менее предсказуемы, чем мужчины. Он обнаружил, что хорошо умеет понимать мужчин, но не ожидал, например, что Тира расплачется, начнет ругаться, бросит в него сапог, а потом скажет сердито, как капитан, который отчитывает гребца, сбившегося с ритма, что она покинула дом по собственному выбору и по собственным причинам и такой мальчишка, как Берн Торкельсон, не заставит ее вернуться обратно.

Но она приняла от него серебро и три комнаты.

Вскоре она купила себе таверну. Собственно говоря, таверну Храти. (Храти состарился, устал от жизни и сказал, что готов довольствоваться столиком у очага и комнатой наверху. Она ему их предоставила. Он пользовался ими недолго. Начал слишком много пить, стал раздражительным. Его похоронили следующей зимой. Тира сменила название таверны. Берн к тому времени давно уже уехал.)

Ему пришлось ждать до весны, когда снова начали раздаваться вызовы на поединки. А пока он заплатил трем молодым новичкам (им серебро понадобится), чтобы отвезли сундук на Рабади, как только позволит погода. Они — воины Йормсвика, они его не обманут, а наемники могут брать плату у товарища с такой же легкостью, как и у любого другого.

Этот сундук тоже был уплатой долга. Его мать наверняка ведет трудную жизнь, ведь ее второй муж умер (и она всего лишь вторая жена в доме Тонконогого), у нее нет почти никаких прав, нет надежного дома. Берн поставил ее в такое положение, когда увел Гиллира в море.

Серебром ничего нельзя возместить, но если не позволять себе быть слабым, то можно сказать, что оно много значит в этом мире.

Он не мог спокойно вернуться на Рабади, его почти наверняка узнают (несмотря даже на то, что его внешность изменилась) и схватят как конокрада и не только.

Все-таки этот конь предназначался для погребального костра.

Между прочим, коня он продал Бранду Леофсону, и за хорошую цену. Гиллир был великолепным конем для воина. Он зря пропадал на острове у Хальдра Тонконогого, который купил его только потому, что мог купить такое животное. Гордость и хвастовство. Леофсон хотел получить жеребца и не собирался торговаться с Берном после всего, что случилось. Берн не колебался и не позволил себе жалеть о потере. К тому же нельзя проявлять сентиментальность и жалость по отношению к животным.

Хотя можно чувствовать раздражение и ругать их и себя за то, что выбирал не слишком тщательно. Он выбрал себе нового коня, благодушного гнедого из конюшни, но слишком поздно обнаружил его неуклюжую рысь и нежелание скакать галопом. Ему от него много не понадобится, твердил он себе, но он привык к Гиллиру. Это проявление слабости? Помнить о коне, которым владел? Может, не принято говорить или хвалиться тем, что ты совершил, где ты побывал, но ведь можно об этом помнить? Что такое твоя жизнь, как не то, что ты помнишь?

И, может быть, то, чего хочешь дальше.

Он ждал поневоле, когда весна откроет дороги и жаждущие поединка появятся у ворот. Он позволил Бранду давать себе советы. Леофсон начал оказывать Берну покровительство после их возвращения, словно убийство Торкела (то, что Торкел позволил ему убить себя) возлагало на него ответственность за сына убитого. Берн не считал, что нуждается в этом, но и не возражал, и он знал, что это ненадолго. К тому же это было полезно: Бранду предстояло позаботиться о деньгах Берна и выслать их туда, где они ему понадобятся, когда понадобятся.

Как только он поймет, где это место.

Они наблюдали, как первые несколько человек появились у стен и бросили вызов на поединок, но Бранд качал головой. Это были землепашцы, конюхи, с непомерными амбициями, но они не смогут стать воинами Йормсвика. Было бы несправедливо по отношению к товарищам принять их вызов и уехать, а им позволить войти в город. Жители города тянули жребий и наугад выбрали соперников. Двое из парней были убиты (один случайно, как показалось зрителям, и Элкин подтвердил это, когда вернулся), двое обезоружены и отпущены. Им, как обычно, обещали, что, если они вернутся и попытаются еще раз, их разрубят на куски.

Пятый претендент оказался крупным, старше остальных. У него был исправный меч и потрепанный шлем с уцелевшим выступом для носа. Берн и Бранд переглянулись. Берн подал сигнал часовым у ворот, что он сам примет этот вызов. Время пришло. Ты ждешь чего-то, и вот оно уже здесь. Они с Леофсоном обнялись. Потом со многими другими, которые понимали, что происходит. Спутники, товарищи, собутыльники. Прошел всего год, но воины в любой момент могут погибнуть, а братские отношения с тем, кто прикрывает тебя в бою, возникают быстро, как он обнаружил. Но узы можно оборвать, подумал Берн. Иногда это необходимо.

Тира, мужественная малышка, только помахала ему рукой из-за стойки своей новой таверны, когда он пошел попрощаться с ней перед тем, как выйти из города. Ее жизнь — полная противоположность его жизни, подумал он. Приходится заботиться о том, чтобы не возникало никаких привязанностей. Мужчины уплывают от тебя и умирают, другие мужчины поднимаются к тебе по лестнице каждую ночь. Но она спасла ему жизнь. Он помедлил в дверном проеме, несколько секунд наблюдая за ней. Вспоминал четвертую ступеньку, ту, которой не хватало на лестнице в ее комнату. Важно не проявить слабость, напомнил он себе.

Он вывел с конюшни нового коня, взял пожитки, с которыми поедет на север, свой меч и шлем (дороги всегда опасны для одинокого путника). Перед ним распахнули ворота, и он вышел к ожидающему сопернику. Увидел изумление и облегчение в голубых глазах этого человека, когда Берн поднял отрытую ладонь в знак того, что сдается. Он махнул рукой в сторону ворот у себя за спиной.

— Да не покинет тебя Ингавин, — сказал он незнакомцу. — Добудь славу себе и тем, к кому ты сейчас присоединишься.

Затем он поскакал прочь по той дороге, по которой приехал сюда. Услышал за спиной грохот и звон: это стучали о щиты мечи и копья. Его товарищи стояли на стенах. Он оглянулся и поднял руку. Его отец этого бы не сделал, подумал Берн.

Никто не потревожил его по дороге на север. На этот раз он не избегал деревень и таверн. Миновал то место, где сам устроил засаду на одинокого путника, так как ему нужен был меч для поединка. Он не убил того человека, так ему показалось.

Правда, он не задержался, чтобы в этом убедиться.

В конце концов, когда ему показалось, что прошло уже много времени, текущего очень медленно, он заметил вдалеке Рабади, слева, когда дорога спустилась вниз, к берегу. (В противоположной от моря стороне поднимались горы, а за ними тянулись бесконечные сосны и дорог совсем не было.)

Он подъехал к рыбацкой деревне, которую знали все на Рабади, обычно они к ней причаливали и из нее уплывали. Возможно, его даже знают здесь, но он в это не верил. Он отрастил бороду и волосы, стал шире в плечах и груди. Он подождал, пока спустились сумерки, потом наступила ночь и покатилась к рассвету, и только тогда произнес молитву, которую читают все мореходы перед тем, как пуститься в плавание.

Он приготовился столкнуть маленькую лодку в пролив. Рыбак, разбуженный в своей хижине, помог ему.

Берн щедро заплатил за нанятую лодку, гораздо больше, чем стоил потерянный дневной улов. Он оставил своего коня под присмотром этого человека. Здесь его не обманут. Ведь он сказал, что он из Йормсвика, и выглядел соответственно.

На воде было темно, пока он греб к острову. Он смотрел на звезды, на воду и на деревья впереди. Весна. Год описал полный круг, и вот он снова здесь. Он опустил руку в море. Резкий, убийственный холод. Он помнил. Он думал тогда, что умрет здесь. Тут он пожалел о Гиллире, вспоминая прошлое. Тряхнул головой. Так на севере нельзя. Можно погибнуть.

Теперь он был сильнее, греб ровнее и легче. В любом случае это было нетрудно. Он занимался этим еще мальчиком в те летние дни, которые помнил.

Берн оставил лодку на той же береговой полоске, с которой отплыл. Он не считал, что это проявление слабости. Это было так, как надо. Признание. Он вознес молитву Ингавину, сжимая подвеску в виде молота на своей груди. Он купил ее осенью, ничего вычурного, молот очень напоминал тот, который сожгли вместе с отцом в Льюэрте.

Он начал осторожно пробираться в глубину острова. Ему не хотелось никого встретить. Люди здесь знали его всю жизнь; очень может быть, что его узнают. Поэтому он приплыл сюда ночью, ближе к рассвету; поэтому не был уверен, что вообще приедет сюда. Он здесь ради трех встреч, ему нужно отдать последние долги до того, как он изменит свою жизнь. Все три дела можно сделать за одну ночь, если боги будут к нему милостивы.

Он хотел попрощаться с матерью. Она теперь живет в поселке женщин, так сказали ему те, кто отвез ей сундук. Неожиданность, но хорошее решение для нее, хотя с его серебром она могла это изменить.

После в том же месте он намеревался найти старую вёльву. С ней он проведет немного времени, но после ему, вероятно, придется уехать быстро. Хотя ему еще хотелось поговорить, если будет возможно, всего несколько минут, в зависимости от того, как развернутся события, с девушкой, у которой на ноге шрам от укуса змея. Возможно, ему это не удастся. Маловероятно, что он сможет задержаться в поселке после убийства вёльвы, и он не был уверен, что сможет найти девушку, которую даже не узнал бы. Женщины караулят по ночам даже в холоде. Он это помнил.

Эти поля он узнал. В прошлый раз он ехал на Гиллире, а теперь долго шагал. Он держался ближе к лесу, прячась за деревьями, хотя вряд ли любовники окажутся в поле в самом начале весны. Земля еще холодная. Нужно обезуметь от страсти, чтобы прийти сюда с девушкой, вместо того чтобы найти сарай или овин с соломой.

Ему надо попрощаться с двумя и убить одну, сказал он себе, потом он сможет уехать, сведя счеты с прошлым, насколько это бывает возможным. Он решил, что отправится в Эрлонд, где его народ обосновался на земле англсинов. Это достаточно далеко, там есть земля, которую можно получить, место, где можно осесть и неплохо зажить. У него была зима, чтобы подумать о возможностях. Эта возможность казалась наиболее приемлемой.

Он услышал, как треснула ветка. Не под его ногой.

Он замер, вынул меч. Пока у него не было желания убивать, но…

— Да пребудет с тобой мир Фуллы, Берн Торкельсон.

Когда все, что тебе осталось помнить в течение полного событий года, — это голос в темноте и этот голос принадлежит тому, кто спас тебе жизнь, ты его помнишь.

Он остался на месте. Она вышла из-за деревьев. У нее не было факела. Он сглотнул.

— Как твоя нога? — спросил он.

— Теперь на ней всего лишь шрам. Спасибо, чтоспросил.

— Она… она все еще посылает тебя караулить в холодные ночи?

— Йорд? Нет. Йорд умерла.

Сердце его глухо стукнуло. Он все еще не видел ее, но этот голос запечатлелся в нем. Он не сознавал до этого мгновения, насколько прочно.

— Как? Что…

— Я сделала так, что ее убили. За нас обоих.

Слова прозвучали равнодушно, ни намека на эмоции в ее голосе. Одной задачей меньше для него сегодня ночью. Он пытался найти слова.

— Как ты…

— …Это сделала? Одна из молодых женщин поселка рассказала новому правителю, как вёльва использовала магию, чтобы заставить невинного юношу украсть коня у того, кого она всегда ненавидела.

Он все еще держал в руке меч. Кажется, это глупо. Он вложил меч в ножны. Усиленно соображал. Ему это хорошо удавалось.

— А юноша?

— Отправился в Йормсвик после того, как чары покинули его. Хотел завоевать славу, смыть с себя позор. И он это сделал.

Он боролся с совершенно неожиданным желанием улыбнуться.

— А молодая женщина? Ota впервые заколебалась.

— Она стала вёльвой острова Рабади.

Желание улыбнуться пропало так же внезапно, как появилось. Он не мог бы выразить словами почему. Прочистил горло. Сказал:

— Значит, это ее великая и славная судьба.

После еще одной паузы, молчания в темноте, он услышал, как она сказала, оставаясь тенью, силуэтом в ночи:

— По правде сказать, не такую судьбу она бы выбрала, если бы была… другая дорога.

Берн обнаружил, что ему надо набрать в грудь воздуха, чтобы заговорить. Сердце его сильно билось, как недавно в Кампьересе.

— В самом деле? А захотела бы она… уехать с острова, построить другую жизнь?

Голос собеседницы зазвучал мягче, стал не таким уверенным. «Как мой», — подумал Берн.

— Возможно, захотела бы. Если бы кто-нибудь увез ее. Эта жизнь… ее можно построить и здесь. Другую жизнь. Здесь, на острове.

Он покачал головой. Пытался заставить себя дышать нормально. По-видимому, он немного лучше знает мир, чем она. По крайней мере, в этом вопросе.

— Я так не думаю. Если она была вёльвой, ей будет слишком трудно жить здесь… обычной жизнью. Слишком большой властью она обладала. Это слишком маленький остров. Та, что станет вёльвой после, не захочет видеть ее здесь.

— Следующая вёльва может дать разрешение, освободить от власти, — возразила она. — Такое случалось.

Он об этом не знал, надо полагать, она знала.

— Зачем ей это делать?

Она несколько секунд подождала. Потом сказала:

— Подумай.

Он подумал и понял. Почувствовал покалывание в затылке. Иногда это означало, что полумир, духи, где-то близко. Иногда это означало нечто другое.

— О, — сказал Берн. — Понимаю.

Она осознала с каким-то восторгом, что он действительно понял. Она не привыкла к мужчинам, которые так быстро соображают. И сказала все еще осторожно:

— Твоя мать попросила меня встретить тебя дома, сказать, что она ждет в поселке, если ты захочешь ее увидеть. И передать тебе, что дверь сарая снова нуждается в починке.

Он молчал, впитывая все это.

— Я умею это делать, — ответил Берн. — Откуда ты знаешь, что она сломана?

— Мы вместе ходили в тот дом, — ответила девушка. — В дом твоего отца. Его можно… опять купить. Если хочешь.

Он посмотрел на нее. Всего лишь тень. Нельзя быть слабым. Это опасно на этой земле. Но ведь разрешено чувствовать изумление, не так ли? Один человек прошел по миру, неся только свое имя. Некоторые оставляли его после себя, после сожжения на холме или у моря. Большинству это не удавалось. Были другие способы прожить дни, отпущенные тебе богами. Он произнес про себя имя отца.

— Я никогда тебя не видел, — сказал он девушке.

— Знаю. В поселке горит свет, — ответила она. — Она ждет. Пойдем?

Они пошли туда вдвоем. Идти было недалеко. Он увидел памятный камень в поле, за ним серый свет. Светает, понял он, скоро взойдет солнце над Винмарком, и над морем, и на острове.

* * *

Дальше к западу, несколько позже, также должен был наступить еще более серый и ветреный рассвет.

Ему по-прежнему нравилось держать окно открытым ночью, несмотря на то что общепринятая мудрость считала это безумием. Сейнион Льюэртский иногда думал, что если что-то слишком настойчиво выдают за мудрость, то этому необходимо бросить вызов.

Но он не поэтому открывал окно. За этим не стояла какая-то глубокая мысль. Он просто слишком привык к запаху ночного воздуха после стольких лет перемещений с места на место. С другой стороны, думал он, лежа без сна, один, в удобной комнате в Эсферте, минувший год изменил его в одном отношении.

Он был вполне счастлив, что лежит на перине из гусиного пуха, а не под открытым небом на голой земле в ветреную ночь. Другие стали бы это отрицать, некоторые яростно (у них были на это свои причины), но он знал, что постарел в промежутке между этой весной и прошлой. Пусть он не спит, сон ускользает от него, но ему удобно на этой постели, и он доволен (с опаской, всегда с опаской!) тем, как разворачиваются события на северных землях Джада.

Он провел здесь зиму, как и обещал, и собирается домой, к своему народу, теперь, когда к ним снова пришла весна. И поедет он не один. Король и королева англсинов поплывут на запад, в Кадир (демонстрируя свой новый флот всему миру), и повезут свою младшую дочь в Сингаэль.

Он этого хотел — чего-то вроде этого — так сильно и так долго. Алун аб Оуин, за которого она выйдет замуж, и это можно назвать только счастьем, был наследником своей провинции, а теперь и героем в Арберте, а в своем Льюэрте Сейнион сам легко справится. Это может иметь такие большие последствия.

Бог был к ним добр, гораздо добрее, чем они заслужили. Это лежит, в сердце всех учений, не так ли? Ты надеешься прожить хорошую и благочестивую жизнь, но милость Джада может простираться над тобой, подобно крыльям, по причинам, которые никому из людей не дано понять.

Точно так же, думал он, когда ночь за окном начала поворачивать к утру (в комнату проникло дуновение ветра) и к тому, что оно принесет, — точно так же ни один человек не может надеяться понять, почему приходят потери, почему горюет душа, что у него отняли.

Ожидая восхода солнца, лежа в одиночестве, как все эти долгие годы, он вспоминал любовь, и вспоминал смерть, и видел мысленным взором могилу на берегу западного моря за его часовней и домом. Ты живешь в мире, пробуешь на вкус печаль и радость, и сингаэли всегда чувствуют одновременно и то и другое.

Еще один порыв ветра влетел в комнату. Предрассветный ветер. Скоро Сейнион отправится домой. Будет сидеть возле могилы и смотреть на море. Наступает утро, бог возвращается. Уже почти пора вставать и идти на молитву. Кровать очень мягкая. Почти пора, но темнота еще не рассеялась, свет еще придет, он может немного побыть с воспоминаниями. Это необходимо, это разрешено.

* * *

Закончим, когда закончится ночь.

Я не знаю, не знаю,

О чем беседуют люди,

Когда юность их покидает,

Когда смертные смертных любят.

Мне не ясно, не ясно:

Землю, родной роднее,

Смертные любят страстно,

Всей землею владея.

Почему на могилах плачут,

В слезах и сердечной стуже,

И не могут, не могут иначе,

И другой им не нужен, не нужен.

Над конусом мира летая,

Видя звезды, планеты,

И я различья не знаю

Между тьмою и светом.

Это печаль земная,

Которую пьет человек,

Но я ее не узнаю

За мой бесконечный век.

С. Льюис

Content

Гай Гэвриел Кей
ПЕСНЬ ДЛЯ АРБОННЫ
ПОСЛЕДНИЙ СВЕТ СОЛНЦА

ПЕСНЬ ДЛЯ АРБОННЫ

ПРОЛОГ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ВЕСНА

Глава 1

Глава 2

Глава 3

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ЛЕТНЕЕ СОЛНЦЕСТОЯНИЕ

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ ОСЕНЬ

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ ЗИМА

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

ПОСЛЕДНИЙ СВЕТ СОЛНЦА

ЧАСТЬ I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

ЧАСТЬ II

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

ЧАСТЬ III

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17