Валери Тонг Куонг

Волшебная книга судьбы

Эрику

Жизнь нельзя полюбить, Не отчаявшись жить.

Альбер Камю. «Изнанка и лицо»

Valérie Tong Cuong

L’ARDOISE MAGIQUE

© Editions Stock, 2010

© Хотинская Нина, перевод на русский язык, 2014

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

Волшебная книга судьбы

День, когда я решила жить, был и днем, когда я официально утратила всякий смысл жизни.

Все это произошло в среду утром, с интервалом в сотую долю секунды, как гигантская пощечина судьбы.

За миг до этого я повернулась к Алисе. Она стояла совершенно неподвижно, вцепившись обеими руками в металлические перила. Ее темные волосы лежали конским хвостиком на светлом затылке – такой затылок я всегда мечтала иметь, четко прорисованный, изящный.

Небо было серое, гладкое, ни ветерка. Дорога пуста, лес безмолвен. Молчали и рельсы, тянущиеся к изгибу горизонта; весь мир, казалось, застыл в ожидании.

Я часто спрашивала себя, посмотрим ли мы перед этим друг на друга. Обменяемся ли последним словом, последним жестом.

Но Алиса неотрывно смотрела в невидимую точку прямо перед собой.

И молчала.

Раздался гул, глухой, урчащий, предвещая неотвратимый хаос.

Гул нарастал, стал осязаемым, и темная ревущая громада поезда появилась точно в час, который мы заранее высчитали как освобождение.

Все мои мускулы напряглись так, что казалось, вот-вот лопнут.

Сколько нужно времени, чтобы покрыть пятьсот метров, отделявшие поезд от моста?

Мне хватило, чтобы вдруг подумать, что, в сущности, и у меня могло быть будущее.

И Алиса прыгнула.

* * *

Я бежала изо всех сил, убегая от какофонии, заполонившей все вокруг. Свист, шипение, визг тормозов на металлических рельсах. Бежать, бежать, скрыться, спрятаться, чтобы никто не настиг. Мой оцепеневший мозг отказывался мыслить логически. Обрывки слов, смутные ощущения метались в беспорядке. Алисы больше не было, кожа пошла мурашками, в животе крутило и жгло, в горле пересохло.

Смерть гналась за мной по пятам, но я бежала быстрее.

Я влетела в лесок, понеслась по прогалинам, все же царапаясь о ветки, стирая следы туфель на темной земле, в зарослях мха и сорной травы.

В это время года охотники оставляли лес зверью. Тропинки зарастали, ширилась мелкая поросль.

Что же, и я стала зверем?

Я замедлила бег много позже, когда ногу пронзила невыносимая судорога. Я обессиленно прислонилась к дереву, потом легла на землю, силясь унять колотившееся сердце.

Еще долго мой рассудок отказывался от малейшего усилия. Между тем я знала, что меня ждут вопросы. Что придется проанализировать ситуацию. Понять, что заставило меня вот так бежать.

Но прежде всего успокоиться.

Дыши, Мина, дыши. Тебе страшно, вот и все. Страшно, что тебя осудят, будут показывать пальцами. Страшно, что сочтут трусихой и преступницей. Той, что не прыгнула. Той, что нарушила уговор, – и, что всего хуже, обратного хода нет. Это вопрос чистой логики.

Они все это скажут. Естественно: они понятия не имеют, что было на самом деле. Они скажут, что я убила Алису, потому что я жива. Обвинят меня в том, что это я ее уговорила, увлекла, убедила. Она была так совершенна. У нее было все. Красота, изыск, ум. Деньги. Ее комната с английскими обоями, ее розовый велосипед с плетеной корзиной на руле. С какой стати она положила бы конец столь завидному существованию?

Тогда как у меня были на это все причины. Никто не согласился бы поменяться со мной жизнью. Во всяком случае, на первый взгляд: потому что если бы я могла рассказать, что происходит у меня внутри, в складках моего мозга, в желудочках моего сердца, то, может быть, и нашла бы несколько кандидатов – во мне все кипело, бурлило, неслось вскачь, рвалось наружу, – но в конечном счете слова всегда застревали где-то на уровне гортани, и для всех я была лишь наружностью, малоинтересной девушкой, середнячком во всем, не говоря уже о семье, входившей в число недостатков.

Когда я заговаривала об этом с Алисой, та протестовала, уверяла, что я человек сто́ящий, редкостный, и рано или поздно это проявится, но Алиса обладала всеми мыслимыми достоинствами и по доброте своей часто несла вздор.

Перед такой добротой мне не хватало духу спорить, и я молчала, слушая ее вполуха.

Но теперь Алиса стала лишь облачком рассеянных частиц и алых брызг на траве и на стальном корпусе поезда. Больше она ничего мне не посоветует и не подскажет. Больше она не будет освещать мои дни своим слепящим присутствием.

Теперь мне предстояло обходиться без нее, а ей – без меня, где бы она ни была и куда бы я ни пошла.

* * *

Она появилась, когда мне было шестнадцать. В нашем лицее, где все знали друг друга с детства, кто-то иной раз уходил, но новенькие не приходили никогда: это было событие.

Она вошла в класс в сопровождении директора, и все ученики тотчас смолкли и уставились на нее. Такой красивой девочки не видели в наших местах добрых пятнадцать лет. На ней было зеленое, под цвет глаз, пальто, к животу она прижимала расшитую блестками сумочку, веки были опущены.

Директор легонько подтолкнул ее в спину, и она шагнула вперед.

– Знакомьтесь, это Алиса, ваша новая подруга. Учебный год начался уже довольно давно, и я прошу вас всех помочь ей освоиться.

Пустая формальность, разумеется. Фраза из учебника, призванная успокоить новенькую. Директор достаточно давно руководил лицеем, чтобы знать, что никто не станет ни в чем помогать чужачке, тем более девочке, чьи красота и горделивая осанка оказались прямым оскорблением остальным, еще прежде чем она открыла рот.

Учитель знаком велел ей сесть. Свободных мест было два – одно впереди, у окна, другое в среднем ряду, рядом со мной. Секунду поколебавшись, она пересекла класс и села ко мне под громкий шепоток последних рядов.

Она достала свои вещи, красивый пенал, настоящую перьевую ручку, блокнотик в кожаном переплете – я видела такие в витринах. Обронила одно-единственное слово:

– Привет.

Я не ответила. Она не настаивала, и до конца дня мы не сказали друг другу ни слова. Когда уроки кончились, она ушла очень быстро: я видела, как она садилась в большую машину с тонированными стеклами.

Позже, в автобусе, который вез меня домой, я узнала, уж не помню как, что она – дочь нового директора банка. Этим объяснялись и ее фирменная одежда, и надменный вид; в каком-то смысле мне стало легче. Это была своего рода гарантия, что она не станет искать со мной дружбы.

В тот вечер я долго не могла уснуть. Что-то не давало мне покоя, и я не могла понять что. Смутное чувство, колотье в сердце, что-то между гневом и горем. Мне виделись волосы Алисы, касающиеся ее шеи. Я встала и сорвала со стен все старые постеры, повешенные еще моей кузиной, когда она жила в комнате. Афиши концертов, на которых ни она, ни я не были, закат солнца с надписью большими буквами: «España».

Я оставила фотографию лошадей в галопе, висевшую на двери: наверно, мне смутно помнилось, что это были мои любимые животные, когда я была еще совсем маленькой девочкой, счастливой и беззаботной.

Потом, с пустой головой, я снова легла.

* * *

Сырость пришла внезапно, и вместе с ней – холод. Я смотрела на окружающую растительность, не различая ни малейших ориентиров. Я утратила всякое представление о времени и пространстве. Может быть, я заблужусь, так и буду плутать среди кустов и умру от голода и жажды, как в сказке с плохим концом, исполнив, в конечном счете, свою часть уговора?

В этом были свои преимущества: не задаваться больше вопросами, не ломать голову, и никакой тебе ответственности.

Но все было не так: неужели я отступила перед поездом (сулившим практически мгновенную гибель), чтобы умереть медленной смертью и стать пищей гусеницам и жукам? Было во мне это желание, чувство надежды, этот голод внутри. Словно клещи.

Мне надо было подумать, унять колотящееся сердце.

Я решила сесть и послушать тишину. Вслушивалась, не залает ли где собака, не рявкнет ли мегафон, не взвоет ли полицейская сирена, но лес безмолвствовал, слышались лишь крики птиц. Может быть, меня и не искали. Или никто еще не обнаружил нашего ухода – думали, что я дома, спокойно сижу за тарелкой супа. Или, хуже того, решили, что я тоже погибла, раздавлена на рельсах.

Я встала и принялась лихорадочно обрывать листья, устилая ими землю, пока не получился плотный матрас. Потом я переплела ветви над собой и сделала крышу.

Шалаши мне всегда удавались. С моего приезда сюда я построила их десятки – было где укрываться, когда атмосфера в доме становилась слишком тягостной. Строила я разные убежища для каждого времени года, в зависимости от погоды и доступной растительности. Иногда я даже спала в них, к удовольствию тетки, наверняка втайне надеявшейся, что это кончится пневмонией. Дядя же вовсе не замечал моих исчезновений.

А между тем это он настоял на том, чтобы взять меня в семью, семь лет назад, когда мою мать поместили в больницу. До этого мы виделись раз в год, пятнадцатого августа, на дне рождения бабушки. Мы с матерью приезжали поездом, а он встречал нас на вокзале. Каждый год, следуя незыблемому ритуалу, он останавливался по пути у магазина одежды, с хозяйкой которого был знаком, и покупал мне платье или блузку, в которые я поспешно переодевалась в машине.

– По крайней мере, будешь прилично выглядеть!

Моя мать стискивала зубы, но терпела унижение. Дядя не держал зла: он лишь упреждал колкости своей жены.

Сколько я помню, отношения между ними троими всегда были напряженными, хоть я и не знала, в чем корень ссоры, да и была ли, собственно, ссора. Положение моей матери – незамужняя, пьющая и безработная – оказывалось достаточным поводом для презрения в глазах тетки, больше всего боявшейся за собственную репутацию. Надо сказать, что о себе тетка была очень высокого мнения. Работа секретарши в мэрии на полставки снискала ей восхищение подруг, которые почти все трудились на ближайшей текстильной фабрике. Замуж она вышла за бухгалтера, а ее дочь окончила училище архитектуры интерьера: по общему мнению, она преуспела.

На самом деле тетка была полна разочарований и горечи. Не могла простить моей матери, что та была красивее ее. Не могла простить дяде, что он не поднялся выше по карьерной лестнице. Она не давала ему покоя, требуя, чтобы он просил прибавки к жалованью. Была одержима идеей переезда в зажиточный квартал Мулен, где жили сливки местного общества в роскошных виллах с дивными садами – где жила Алиса. Она часами читала объявления о продаже недвижимости, вырезанные из местной газеты, и пыталась взять ипотечный кредит, которого всегда оказывалось недостаточно.

Мать сама объявила мне, что я буду жить у них. Все пошло очень быстро; в тот день, вернувшись из школы, я нашла ее на полу в кухне: алкогольная кома. Когда мать увезли на «Скорой помощи», в поисках ее страховой карточки я обнаружила письма из банка, неоднократные напоминания о непогашенных задолженностях. Все было сложено в аккуратную стопку и перетянуто бежевой резинкой. Большинство конвертов даже не было вскрыто. Мне больно было видеть эту кипу неприятностей, готовую взорваться, и все потому, что моя мать была одновременно самой наивной и самой непрактичной из женщин, но менять что-либо было поздно.

Обследования выявили запущенный цирроз. Врачи сообщили бабушке, что мать останется в больнице и придется куда-то пристроить меня.

Мать, казалось, смирилась.

– Тебе будет хорошо, Мина. Твой дядя обещал, что у тебя будет своя комната.

– Но Та! Она меня ненавидит, ты же знаешь!

– Она привыкнет, и ты тоже.

– Мама!

Она отвернулась к стене, до сих пор не знаю, из упрямства или от горя, чтобы скрыть слезы. Я крикнула что было сил: «Не хочу туда, хочу остаться с тобой!» – так что сестры всем скопом ринулись в палату, но мать сухо оборвала меня каким-то чужим голосом, металлическим, холодным, злым:

– Не капризничай, Мина.

Тут я поняла, что все кончено, – хоть она и пыталась скрыть это от меня до последнего. Я-то предпочла бы знать, чего мне ожидать, но моя мать в очередной раз сделала все наоборот. Она отсылала меня на враждебную территорию, ловчила, чтобы не пришлось со мной объясняться. В сущности, она была девчонкой, эгоистичной и растерянной, способной мыслить лишь настоящей минутой, расточая оставшееся у нас время, как когда-то социальную помощь – на кино и попкорн. Я ненавидела ее так же сильно, как обожала.

Дядя позвал меня несколько месяцев спустя, однажды вечером, когда я читала у себя в комнате. Он сидел на диване, прямой, как кол, рядом с теткой, вцепившись рукой в подлокотник.

– Мина, у меня плохая новость.

Вот как он преподнес кончину сестры. Он искал слова, но тетка перебила его, чтобы уточнить почти ликующим тоном причину ее смерти. После чего она же перечислила проблемы, которые оставила после себя моя мать.

Мне еще не было четырнадцати. Надо мной вдруг осело небо. Я посмотрела на тетку, затянутую туже некуда в тесный белый жакетик, сколотый на груди кошмарной брошью из розовых стразов. Гостиная с диваном в цветочек. Коллекция безделушек на буфете.

Дядя сидел, уже погрузившись в другие мысли, с успокоенным лицом бухгалтера, успешно закрывшего досье.

* * *

Алиса быстро стала первой ученицей в классе и любимицей учителей. Некоторые завистники, наверное, считали, что все дело в ее влиятельном отце или в том, что она красива. Но она и в самом деле была старательнее, образованнее, аккуратнее, чем мы все, вместе взятые. Ей не требовалось никаких уловок, чтобы покорить преподавательский состав, достаточно было быть собой. Она даже не поднимала руку, отвечала, только когда ее спрашивали, – обычно блестяще, после того, как остальному классу вопрос оказывался не по зубам.

Объективно Алису не в чем было упрекнуть, но мы редко бываем объективны в шестнадцать лет, тем более перед такой степенью совершенства. Не прошло и трех недель, как ей объявили бойкот.

Много позже, когда мы начали общаться, я поняла, что эта изоляция и скрепила нашу дружбу. Ей завидовали, а меня не замечали, она была неограненным алмазом, я – ничтожно малой величиной, в конечном счете нас обеих не хотели и отторгали.

Вот почему в первый день она сразу же направилась ко мне, выбрав место, до тех пор пустовавшее. Вот почему я приняла ее с такой легкостью. Ей незачем было опасаться меня, мне незачем было опасаться ее. Не было ни зависти, ни агрессии, ни соперничества, напротив, совпадение интересов. Мы могли сосуществовать, не заморачиваясь друг другом, лишь только вместе противостоять враждебно настроенному окружению.

Два месяца мы с ней не разговаривали. В нашем молчании не было враждебности: мы просто не нуждались в общении. Из случайно услышанных разговоров я почерпнула об Алисе новую информацию. Теперь я знала, что она живет в большом доме в богатом квартале Мулен рядом с префектурой, играет на пианино, ездит верхом. Ее жизнь была полной противоположностью моей, как будто чья-то ловкая рука, раскинув карты, сдала ей все козыри.

Возвращаясь домой – вернее, туда, где я жила, – я часто мельком думала о ней со странным чувством: вот она вытирает ноги о половик, толкает входную дверь, снимает пальто, кладет портфель – все то же самое и совершенно синхронно с ней проделывала я.

Только до этих пор, разумеется. Потом она найдет приготовленный для нее полдник на столе в оборудованной по последнему слову кухне, ее собака прибежит и будет с визгом тереться о ее ноги, она достанет тетради и примется за уроки, попивая свежевыжатый фруктовый сок, когда стенные часы отобьют пять или шесть часов, смотря в какой день, мелодичным звоном.

Меня же встретит тетка раздраженными жалобами и упреками: я-де сутулюсь, волосы пахнут табачным дымом, посуда плохо помыта и прочее, и прочее – она всегда находила тысячи придирок. Я ничего не отвечу, буду долго мыть руки, а потом поднимусь наверх и затворюсь в своей комнате наедине со своими мыслями.

Алиса нарушила молчание первой однажды вечером, когда мы выходили из лицея. Я ждала автобуса, прислонившись к ограде, чуть поодаль. Народу было много: в тот день уроки во всех классах кончались одновременно. Автобус, обслуживавший несколько школ, пришел уже почти полным. Ученики шумной гурьбой устремились к дверям. Я уже стояла на подножке, и тут какой-то парень толкнул меня, помогая другому забраться. Я не удержалась и упала навзничь. Двери закрылись, автобус укатил. Я села и стала собирать рассыпавшиеся вещи.

Вот тут-то Алиса и заговорила. Она сидела на заднем сиденье машины.

– Садись, – предложила она. – Мы тебя подвезем.

Я посмотрела на нее недоверчиво, но она едва заметно улыбнулась мне, и я подумала: почему бы нет? Все лучше, чем тащиться домой пешком.

На водителе, широкоплечем, надежном, был костюм дороже любого из костюмов моего дяди. Сиденья машины, обитые великолепной бежевой кожей, оказались девственно-чисты. Я так боялась их запачкать, что всю дорогу сидела на краешке, сжав ягодицы, чтобы не соскользнуть.

– Так где ты живешь? – осведомилась Алиса.

– В «Гвоздиках».

– Где-где?

Это был гигантский жилой комплекс за чертой города, между лесом, полями и новой промышленной зоной. Двести пятьдесят домов, похожих как две капли воды, с тесным гаражом и микроскопическим садиком, отделка, некогда с претензией, но со временем обветшавшая, фонтанчики с ангелочками на перекрестках, клумбы гераней (гвоздики просуществовали всего один сезон) и толпа жителей, чьим основным времяпрепровождением было обсуждать дела и поведение соседей.

Из «Гвоздик» можно было выбраться, только имея машину или хотя бы велосипед (и сильные ноги, потому что по дороге в город был подъем, который отпугнул бы и самых мужественных).

– Это большой крюк, – отважилась я.

– Вот и хорошо, – загадочно ответила Алиса.

Весь остаток пути она молчала. У въезда в жилой комплекс, увенчанного огромным щитом с надписью, я попросила остановить машину.

– Я дойду пешком.

Я не хотела, чтобы меня видели с Алисой в этой роскошной машине с шофером, сошедшим прямиком с киноэкрана, из голливудского фильма. Если это дойдет до ушей моей тетки, она вцепится в меня мертвой хваткой.

– Как хочешь, – покладисто согласилась Алиса.

Я думала, что этим все и кончится. Но на следующий день, когда я вышла из ворот лицея, машина стояла на прежнем месте с выключенным мотором. Алиса сидела сзади, стекло было опущено. Она махала мне рукой:

– Мина!

Подходил автобус.

– Мина!

Подбородком она указывала на место рядом с собой. Это было уже неудобно, с какой стати она опять предлагает меня подвезти? Ей больше делать нечего, как терять время на крюки?

Двери автобуса уже открывались. Я поспешила забраться внутрь вместе со всеми и села в конце у окна.

Наклонилась, чтобы разглядеть ее, но машина исчезла.

– Живей, – надсаживался водитель, – пошевеливайтесь, сопляки!

Мальчики перешучивались, обсуждали чемпионат по футболу, девочки, разбившись по парам, тайком показывали друг другу какие-то загадочные вещи. Мне вдруг стало жаль, захотелось выйти, побежать, пересечь пустырь за лицеем и срезать путь, чтобы встретить Алисину машину, остановить ее, забраться, сесть опять на краешек сиденья, вдохнуть запах Алисы, прижаться к ней и, слушая урчание мотора, уснуть, умереть.

– Не грусти, – шепнула Алиса. – Нет повода.

Я вздрогнула. Она была здесь, сидела рядом со мной с сумкой на коленях, держась тонкими руками за спинку переднего сиденья, и спокойно улыбалась.

– Как ты села в автобус? А машина?

– Надоела мне эта тачка.

Я никогда не встречала так называемых баловней, но предположила, что это она и есть: раскрасавица, набитая деньгами под завязку, которая скучает в машине и жалуется на кондиционер (того гляди подхватишь насморк) и тонированные стекла, застящие вид.

Теоретически я должна была ее возненавидеть, но сколько ни пережевывала эти глупые замечания, с каждым днем любила ее все сильнее и сильнее.

С того дня машина больше не появлялась. Алиса возвращалась домой вместе со мной. Автобус объезжал жилой массив и заканчивал свой маршрут в Мулене, ее квартале. Когда я выходила, она прощалась со мной всегда одним и тем же жестом, сжав ладони, что можно было истолковать и как знак ободрения, и как демонстрацию дружбы. Я смотрела ей вслед, пока ее лицо, прильнувшее к стеклу, не превращалось в тень. Потом, когда уже совсем ничего не видела и не слышала, присаживалась на минутку на беленый парапет у дороги, готовясь вернуться в свое одиночество.

Наша дружба крепла месяц за месяцем. Теперь мы встречались в глубине школьного двора на каждой перемене. Она больше не была молчалива, наоборот. Философствовала, наблюдала, комментировала. Рассуждала о смысле жизни, необходимости любви и прочих ученых вопросах. Не язык, а помело. Иногда я ее слушала, но чаще дремала наяву под звук ее голоса, просто наслаждаясь ее присутствием, – ее это раздражало.

Однажды зимним днем она вдруг повернулась ко мне, словно осененная гениальной идеей:

– Можно я зайду к тебе после уроков?

Это было так нелепо, что я не нашлась что ответить.

– Ну что, согласна?

Она смотрела на меня широко раскрытыми светлыми глазами.

– Скажи «да»! Ну же!

Я искала отговорки, пыталась сказать, что это невозможно, немыслимо: она у меня? Грация, совершенство и красота в самом невзрачном, самом вульгарном, самом безобразном месте, которое я когда-либо знала! Но это был напрасный труд. Она приняла решение и знала, как добиться своего.

Когда автобус остановился у «Гвоздик», она, просияв, – само воплощение счастья – поднялась и вышла своей походкой принцессы, ни разу не оглянувшись.

Я сказала:

– Ладно, Алиса, раз уж ты так хочешь, пошли (а мы уже шли). Но обещай мне одну вещь: я не хочу, чтобы ты говорила с моими дядей и тетей, не хочу, чтобы ты даже встретилась с ними, чтобы они смотрели на тебя, трогали, обнимали.

– Какая ты непростая, Мина.

До дома я шла как можно быстрее, чтобы избежать встреч с местными кумушками. Алисе приходилось временами за мной бежать – ноги у нее были подлиннее моих, зато туфли куда менее удобные.

Я и сегодня толком не знаю, почему так хотела ее спрятать, как будто она была чем-то сокровенным, абсолютной тайной, – ведь очевидно, что, представив ее моему окружению, я снискала бы уважение или, по крайней мере, покой.

Алиса прошла за мной в мою комнату. Я ловила ее взгляд, ждала замечаний, удивления, но она ни словом не обмолвилась о доме. Мы сели рядышком на кровать.

– Вот, ты все видела, – бросила я.

Она смотрела в окно.

– Тебе везет, – отозвалась она очень серьезно. – У тебя прямой вид на солнце.

Я жила в самой маленькой комнатушке, в конце коридора, далеко от всех, с окном, выходившим на соседние склады, за которыми начинался лес. Дядя с тетей ухитрились сделать меня изгнанницей прямо в доме: о везении, на мой взгляд, говорить не приходилось. Но Алисе все виделось с точностью до наоборот. Чудесная ориентация, вид на горизонт, гарантированный покой, полная свобода – идеал.

– В моей комнате, – добавила она, – стены оклеены такими дорогими обоями, что мне не разрешают на них ничего вешать. Она прямо над комнатой моих родителей, и музыку мне приходится слушать в наушниках, чтобы им не мешать. Мои вещи такие дорогие, что я должна постоянно проверять, не потерялось ли что, да и мама приходит с инспекцией каждый вечер. А когда я открываю окно, то вижу только состязание роскошных машин на аллеях, обсаженных одними и теми же розовыми кустами: в точности как в американском сериале.

Я смотрела на нее, качая головой.

– Алиса, ты смеешься надо мной или правда пытаешься мне доказать, что я в завидном положении?

Она не успела ответить: в дверь постучали. Нервный стук, характерный звук длинного загнутого ногтя, затвердевшего от многочисленных слоев лака.

– С кем ты разговариваешь, Мина? – спросила тетка своим пронзительным голосом.

Я прижала палец к губам и бросила на Алису умоляющий взгляд.

– Ни с кем. Я репетирую пьесу.

Тетка ушла, пробурчав что-то невнятное; я встала и прильнула ухом к двери. Ее каблуки простучали по ступенькам лестницы. Я повернулась к Алисе, нахмурившись: что за вздорная, в самом деле, была мысль прийти сюда. Что мы теперь будем делать?

Но Алисы в комнате уже не было. Окно было открыто, створка тихонько покачивалась на сквозняке. Я только успела заметить, как колыхнулась туевая изгородь, за которой кончался сад.

* * *

– Мадемуазель?

Чья-то рука похлопала меня по макушке. Усатый малый в резиновых сапогах, куртке цвета хаки, низко надвинутой кепке и с рюкзаком на плече смотрел на меня с подозрением, словно боялся, что я его укушу. Знал ли он про меня, про нас?

– Мадемуазель? С вами все в порядке?

– Все хорошо, спасибо.

Он нахмурился с видом всего лишь раздосадованным: значит, не знал.

– Извините, что спрашиваю, мадемуазель, но сколько вам лет?

– Восемнадцать.

Со вчерашнего дня, но это ни к чему было уточнять.

– Здесь нельзя спать, вы простудитесь насмерть.

Я не удержалась от улыбки: насмерть, как же.

– Я гуляла и заблудилась.

– Я провожу вас, – предложил он. – Вы откуда? Из Сент-Андре? Из Вермилона?

Не знаю, почему это пришло мне в голову, но я ответила: «Из Сент-Андре, квартал Мулен». Он набросил свою куртку мне на плечи, достал большой синий в клеточку носовой платок и вытер мне щеки, заправив волосы за уши. Потом вынул из рюкзака пакетик печенья и угостил меня.

Давно никто не был ко мне так добр. Я поблагодарила. Ни на миг я не испугалась, что он причинит мне зло, что у него худое на уме. Я знала, чувствовала нутром: это славный малый. Очень бережно он помог мне подняться. У меня все болело, ноги затекли, спину ломило. Я совсем обессилела. Он обнял меня за плечи и поддерживал, пока мы выбирались из густого кустарника.

– Знаете, – обронил он меж двух усилий, – повезло вам, что я проходил тут. Надо же, вздумали гулять, так легко одевшись. Утренняя роса, может, и красива, но это убийца.

– Утренняя?

Слабый свет озарял верхушки деревьев. Он протянул мне руку: часы на его запястье показывали шесть.

– Здесь нет сети. Но как только выйдем на опушку, вы сможете позвонить. О вас, наверно, беспокоятся.

– Наверняка, – опять солгала я. – Спасибо вам большое.

Мы шли минут двадцать под заливистые трели птиц.

Чаща вдруг расступилась: мы вышли из леса. Черный пикап, старенький и помятый, стоял на обочине дороги. Малый бросил свой рюкзак на заднее сиденье и распахнул передо мной дверцу: в путь, девушка!

Когда мы подъехали к кварталу, я попросила его остановиться у булочной, сказав, что голодна. Он пожал мне руку и еще раз предупредил:

– В следующий раз будьте осторожнее, ладно?

И уехал.

Рядом, в кафе, откуда исходили бодрящие запахи, продавали сегодняшние газеты. Я пробежала глазами первые полосы в поисках крупного заголовка, но сообщалось только о похищении маленькой англичанки из детского сада и о повышении тарифов на электричество. Сначала меня неприятно кольнуло, что самоубийство девушки (или двух) семнадцати-восемнадцати лет – недостаточное событие для первой полосы местной газеты. Но потом я вспомнила, что однажды сказала мне Алиса, когда я жаловалась на свои невзгоды.

– Что ты себе думаешь, Мина? Ты вправду считаешь, что удары судьбы не касаются буржуа? У нас молчат, вот и все. Обманывают, ловчат, воруют, страдают и умирают, но все молча и с улыбкой. Never complain, never explain[1].

Я еще сомневалась, и она предложила мне странную игру: мы составили список всех трагедий, происходивших в жилом комплексе «Гвоздики». Для начала мой случай (неизвестный отец и мать-алкоголичка, скончавшаяся в тридцать три года), затем мой сосед, садовник, чья жена умерла в родах, и женщина, которая думала, что выиграла в лотерею, но обнаружила, что ее сын купил конфет вместо билета, – после этого она ни с кем не разговаривала и лихорадочно заполняла клеточки, но больше не играла. С тех пор, как закрылся сталелитейный завод, каждый третий житель был безработным. Судебные исполнители приходили регулярно, а заболевших от асбеста уже не считали. Наконец, комплекс построили на месте старого карьера. Тогдашний мэр, подписавший разрешение на строительство в обмен на солидный куш, сидел за решеткой; но что с того, если дома трескались один за другим и ничего нельзя было с этим поделать?

– Все? Теперь моя очередь, – сказала Алиса. – В Мулене красота, тишь и гладь только с виду. Но я знаю семью, в которой мать ушла и не вернулась, узнав в сорок лет, что она приемыш. Есть нотариус, женатый на своей кузине, из-за кровного родства у них родились двое проблемных детей, их крики слышны порой на весь квартал. Директриса больницы сидит на лекарствах, а сын инженера потерял восьмилетнего ребенка – тот утонул в собственном бассейне. Об изменах ходит столько слухов, что мне ночи не хватит пересказать их все. Половина жителей сидят на антидепрессантах, и большинство тратит на психоаналитиков больше, чем на отпуска, от которых они не получают удовольствия, потому что всегда мечтают о том, чего не могут себе позволить. Десяток домов выставлены на продажу после краха на бирже – но не продаются, хотя и потеряли половину цены: кто захочет вкладываться в район, где все прогнило и не утешает даже климат? Продолжать?

На бумаге выходило поровну, я была вынуждена это признать. Но если уж быть несчастным, то лучше все же богатым, чем бедным, разве нет?

– Гм, не скажи, – возразила Алиса. – Главный критерий, тот, что все меняет, – другой. Сравнение ничего не даст.

– Ладно, хорошо, тогда что это за пресловутый критерий?

Но на этот вопрос (а я задавала его ей регулярно) Алиса так и не ответила. Она молчала, а поскольку властной была даже в молчании, мне оставалось лишь смириться.

Теперь, стоя перед кафе, я говорила себе, что надо было настаивать, что слишком много фраз Алиса так и не закончила, слишком много осталось пробелов, а вот теперь все пропало, тайна погибла под колесами локомотива скоростного поезда.

Праздный бармен наблюдал за мной сквозь стекло, вытирая чашки. Худой парень лет двадцати с тонкими усиками, в белой тенниске и огромном синем переднике, на лице написано: «Обслуга». По его взгляду, ощупывавшему меня с головы до ног, я догадывалась, что он думает: нездешняя, залетная пташка. Слишком плохо одета. Что она здесь делает в такой час? Может, пришла искать работу или ждет кого-нибудь, кто прокатил бы ее на машине. А курточка-то грязная, травинки пристали, спала, что ли, на улице? Не дай бог бродяжка, вся клиентура разбежится. Но уж больно молоденькая, и при себе ничего нет. Нужен хотя бы мешок, чтобы бродяжничать. Нет, это не бродяжка, но в кармане у нее ни гроша, точно, читает издали газеты и даже кофе не возьмет, а ведь еле жива, это видно, под глазами круги и ноги подкашиваются.

Инстинктивно я пошарила в кармане. Он был пуст – только удостоверение личности, с которым я никогда не расставалась. Я ушла, не взяв с собой сбережений, которые хранила в коробочке под кроватью. Само собой, такого я не ожидала: оказаться здесь в это утро живехонькой – но без малейшего понятия, что со мной станется, и даже без уверенности, что станется хоть что-то.

Взгляд бармена стал тяжелым: я предпочла удалиться. Я шла вдоль главной дороги, красивой, ровной, с таким блестящим покрытием, что страшно было ступать по нему перепачканными землей ботинками. Я никогда здесь не бывала, но не раз слышала описания: об этом квартале рассказывала тетке одна соседка, приходящая домработница. Дома за цветущими изгородями, идеально ухоженные сады, широкие аллеи, вымощенные светлой плиткой, бело-розовые стены, крашеные деревянные ставни у старых домов, огромные французские окна у ультрасовременных авторских построек, хорошенькие скворечники на деревьях, породистые собаки за оградами. Здесь не теснились, как в «Гвоздиках», где каждое мгновение жизни делили с соседями, так тонки были стены и заборы и малы садики. Здесь же каждая вилла простиралась в трех измерениях, образуя маленькую планету с собственным стилем.

Среди домов я заметила что-то вроде усадьбы с крышей из синей черепицы. На входной двери висела большая табличка с надписью: «Продается». Судя по паутине на ней, эту дверь давно никто не открывал.

Я пошла вдоль стены. За углом перпендикулярная аллея, заросшая одуванчиками, отделяла усадьбу от соседней виллы. Я свернула на эту аллею. Стало сыро, посвежело. Аллея вела ко второму входу, маленькой калитке, на которой висел ржавый замок на простой цепочке с крупными звеньями. Видимо, вход для прислуги. Мне представилась суета слуг в белых передниках, поставщики вина, звонок, вызывающий горничную, крики девочек на качелях – не важно, что картины эти были взяты прямиком из Мопассана, которого мы проходили в лицее.

Вокруг было тихо. Я заметила, что цепочка просто намотана на прутья. Мне понравилась мысль, что тот, кто закрывал дом, нарочно оставил возможность проникнуть в него, видно, надеясь, что усадьба не будет пустовать, хоть и было мало шансов продать ее в скором времени.

Звенья скользнули одно за другим между моими пальцами, и я с ненужной осторожностью положила все в траву. Калитка пронзительно скрипнула, словно вскрикнула.

В саду буйно разрослась сорная трава, захватив и клумбы, и кусты, когда-то, наверное, аккуратно подстриженные. Яблони сгибались под тяжестью плодов, часть которых была уже изгрызена гусеницами и начала гнить. Там и сям увядшие бледные розы тщетно ждали секатора садовника, а в глубине, в огороде, пышно зеленели на грядках помидоры, морковь и редис. Удачная мысль сбежать в конце лета: тут было чем прокормить целую семью месяц-другой. Я набросилась на помидоры, срывая только самые спелые. В другом конце сада, у ограды, прехорошенький домишко смотрел двумя окошками с белыми вязаными занавесочками. Внутри – замка на двери не было – два маленьких раскрашенных стульчика стояли друг против друга у миниатюрного столика. На полке, висевшей на стене, красовался полный набор детской посуды из пожелтевшего фаянса, покрытый толстым слоем пыли. Меня кольнула мысль о девочке, для которой все это было оборудовано: знала ли она, что ее игрушки бросили здесь, как будто никаких воспоминаний с ними не связано, как будто они никому не нужны, тогда как мне они виделись сокровищем!

Я тотчас принялась лихорадочно наводить порядок. Не имея ничего другого под рукой, вместо тряпок я использовала листья бука, еще мокрые от росы, а из сухих веток соорудила веник. В домике было тесно, но все совсем как настоящее, и хватило места, чтобы лечь: этого мне было достаточно для счастья. Впервые с начала моего бегства я вздохнула с облегчением. Мне стало лучше, снизошло умиротворение, чувство, что можно наконец остановиться, никуда не бежать, успокоиться. Странное дело: я всегда была девочкой честной, никогда в жизни не брала чужого, и мне должно было бы быть не по себе в этом запретном месте, мне не принадлежавшем. Однако же, наоборот, в считаные минуты оно стало моей личной территорией.

Мне вспомнилась Алиса и ее определение собственности. Послушать ее, так у нас был один-единственный капитал: разум – или сердце, на выбор, эти два понятия часто смешивались в ее речах. Я поддразнивала ее: сердце – капитал? Да ты хиппушка, Алиса. Или образцовый наивняк, прямиком из сентиментального сериала…

Она не сдавалась:

– Я серьезно, Мина! Ничего больше не должно иметь цены.

Ах, бросьте. Легко играть возвышенную душу, когда есть средства.

– А все остальное, Алиса? Твой великолепный дом? Твоя одежда, твои украшения? Деньги на твоем счету в банке? Не имеет значения?

– Никакого. Все равно это принадлежит моим родителям. И может испариться когда угодно. Стоит отцу неудачно поместить деньги – пфф, всему конец.

– Допустим, но кто этим пользуется? Ты, если я не ошибаюсь.

– Потому что мне пока не хватает мужества обходиться без этого. Уступка. Поверь мне, я этим не горжусь.

Это была поистине невыносимая Алиса, та, которую мне хотелось насадить на зубья ее черепахового гребешка. Тогда, по крайней мере.

– Когда-нибудь, Мина, вот увидишь, я от всего этого освобожусь.

И ей это удалось.

Она сдержала слово и доказала свою искренность: прыгнув, она освободилась, да и сохранила то, что считала своим единственным истинным достоянием, – нематериальную часть собственного существа.

Тело ее разбилось вдребезги, а она была свободна – тогда как я оставалась пленницей.

Абсурд.

Я, которую никто бы не оплакал, я, которой нечего терять и нет ни единого весомого аргумента в пользу моего будущего, – я решила жить.

Было ли у Алисы слишком большое сердце, а у меня маленькое?

Почему я вовсе не испытывала горя после ее самоубийства? Из зависти? От досады?

Если бы можно было все вернуть, насаживать на зубья я бы никого не стала.

Я посмотрела на часы. Половина девятого. В это время мы должны были войти в класс, сесть на свои места, слушать учителя французского. Говорили ли о нас в коридорах? Наши семьи ничего не знали о нашей дружбе. Но остальные? Что они думали о наших пустых стульях? Что им сообщили? Наверное, ничего. Если о смерти Алисы ничего не написали в местной газете, значит, родные намеренно ее скрывали. Они наверняка придумали какую-нибудь болезнь или несчастный случай. Легко: одноклассникам большего и не требовалось, они и так были счастливы, что не стало первой ученицы, на сто километров опередившей всех. Что до меня, в лучшем случае дадут невразумительное объявление о розыске, которым никто не будет всерьез заниматься, поскольку мне исполнилось восемнадцать лет. В лицее мое отсутствие едва заметят и быстро забудут, как меня звали. Тетка будет притворно жаловаться подругам на мой побег: для нее это роскошный повод в очередной раз прослыть жертвой. Она будет заламывать руки, сетуя на мою неблагодарность: «Представляете себе, сбежала, едва восемнадцать стукнуло, а мы-то так о ней заботились, надышаться на нее не могли, – эта девчонка всегда была неслухом, дикаркой, при таком-то воспитании она кончит, как ее мать».

Тетка поспешит освободить комнату от моих вещей и стереть все следы моего пребывания, потому что приемная семья, моя дорогая, это хорошо на время, верно? Но не на всю же жизнь, сколько денег мы на нее угрохали, пора было положить этому конец. Скатертью дорога!

Дядю, я думаю, кольнет чувство вины. Он вспомнит свою сестру, мою мать, – это будет единственный положительный момент. Он задумается раз-другой о том, что со мной сталось, но ни словом не обмолвится об этом жене, чтобы избежать неприятного разговора, и тема (то есть я) не будет больше затрагиваться на протяжении месяцев, а то и лет.

Домик стал чистеньким, опрятным. Я вышла в сад и, хоронясь, обошла владения. Было абсолютно тихо, словно все здесь умерло, – что меня вполне устраивало. Я была так рада найти место, где остановиться, что всю усталость прошлой ночи как рукой сняло. Я чувствовала, что полна энергии, странное чувство, тем более что у меня не было и намека на какие-либо планы на ближайшее будущее. Я села на детский стульчик и задумалась. И внезапно поняла, что мне делать.

* * *

По моей просьбе Алиса часто описывала мне дом, в котором жила. Я могла слушать ее бесконечно.

– Три этажа?! Да он огромный!

– Да ну я же тебе говорила, последний – это чердак, под самой крышей. Сейчас он нежилой. Мои родители планируют сделать там кинозал, когда закончат обустраивать сад.

Кинозал: это был не дом, а мечта. И вот я увижу его своими глазами.

Я аккуратно закрыла калитку, повесила замок и пошла по обсаженной деревьями дороге, уходившей в квартал Мулен. Было тепло, небо ясное, солнце еще бледное; я шла ровным и спокойным шагом минут десять и вдруг, подойдя к кованым воротам, узнала дом. Белые ставни, увитые плющом стены, крылечко, к которому прислонен велосипед. Да, это был он. В точности такой, каким я его себе представляла. С кустами гортензии и посыпанной гравием аллеей, огибавшей небольшой водоем. По газону прыгали воробьи. Птицы! Единственные птицы, которых я видела в «Гвоздиках», были желтоватые цыплята мясника – он приезжал каждую пятницу на своем грузовичке, доставляя товар пенсионерам.

Открылось окно. Я попятилась. Кто это, мать Алисы? Домработница? Отец, который, с учетом обстоятельств, отменил свои деловые встречи?

Сердце у меня отчаянно заколотилось. Она здесь, эта семья, так долго казавшаяся мне идеальной, всего в нескольких метрах. Как они держатся теперь, лишившись Алисы? Что думают о причине ее самоубийства? Оставила ли она им хоть записку?

От всех этих мыслей голова шла кругом, и снова волнами накатывал страх.

Они никогда не поверят, что это была ее идея. Что это она захотела, решила, постановила. Что это она пришла за мной вчера утром, взяла за руку и сказала: сегодня, Мина, придет конец этой жизни, конец сожалениям, конец мукам.

«С днем рождения, Мина».

Я бегом понеслась в обратную сторону. По центральной аллее, по тропе, сорвала цепь с замком и кинулась, не переводя дыхания, в свой домик.

Я не закрыла за собой дверь, даже не оглянулась – опустилась на пол и обхватила голову руками, силясь успокоиться, как делала моя мать, когда ее одолевали страхи. Она сжимала негнущимися руками виски, как тисками, и смотрела в невидимую точку на стене, не шевелясь.

В этой позе она могла оставаться часами. Однажды, когда я была маленькая, лет шести-семи, то спросила ее:

– Чего ты боишься, мама?

Она не ответила: объяснение было бы слишком долгим. Теперь я знаю, что моя мать боялась всего, абсолютно всего, но особенно она боялась больше никогда не узнать любви. Мне бы утешить ее, давать ей больше тепла, ласкать, целовать, мне бы показать ей, какая она красивая. Заставлять ее бывать на людях, надевать юбки с воланами, маечки на бретельках, душиться духами с цветочным ароматом, которые понапрасну выдыхались в шкафчике в ванной. Весь мир бы влюбился! И быть может, это все бы изменило между нами. Но я не смела. Она сидела, опершись локтями о стол, насупившись, иногда дрожа. Потом приступ проходил, она расслаблялась, и если у нее было при себе немного денег, мы шли в кино. С годами ладони-тиски она заменила стаканом белого вина. Потом двумя, потом тремя. Спиртное приводило ее в хорошее настроение, и я долго искренне верила, что это лучшее лекарство.

В восемь лет я сама ходила в магазин за бутылками. Бывало, приносила ей вино на подносе в постель – баловала.

Я в каком-то смысле отравила мою мать.

Конечно же, в этом Алиса со мной не соглашалась.

Но при всей своей исключительности Алиса не была во всем права.

* * *

Так я пролежала, скорчившись, почти до полудня. За окнами стояла все та же тишина. Уличного движения в квартале практически не было, только прислушавшись, изредка можно было уловить шум мотора. Это было слишком. Слишком неподвижно, слишком тихо. Я вышла из своего укрытия, высматривая хоть какое-то движение, признак жизни – но тщетно. И тогда, машинально, я принялась приводить в порядок сад. Выполола сорную траву на клумбах и клевер на газоне, собрала сухие ветки под деревьями, выбросила испорченные фрукты. Все, что увяло или сгнило, я срезала.

Я остановилась, только когда солнце начало клониться к закату. Сад вновь обрел ухоженный вид, как будто на вилле по-прежнему жили. Моя грудь расправилась: в первый раз, сколько себя помню, я испытала гордость. Мои ногти были черны, руки все в земле, но плевать: это произведение искусства было моим.

Я любовалась плодами своих трудов, как вдруг услышала характерный лязг цепочки о железные прутья калитки. Калитка? Я спряталась, как могла, за стволом дуба, втянув живот и ссутулив плечи, как будто это могло помочь мне исчезнуть. Трава приглушала шаги, но я чувствовала совсем близко незнакомое присутствие, угадывала движения. Через несколько минут, не выдержав, я осторожно выглянула из-за ствола. Спиной ко мне голый по пояс мужчина расшнуровывал ботинки.

Я прижалась к стволу, но тут и мужчина, в свою очередь, что-то почувствовал.

– Есть тут кто-нибудь? – позвал он.

Голос был молодой, энергичный.

Я не шелохнулась.

Он же не стоял на месте. Вдруг возник прямо передо мной, и я его тотчас узнала: это был бармен из кафе.

Лицо его смягчилось.

– А, это ты.

Он улыбнулся.

– Я боялся наткнуться на владельцев или на парня из агентства недвижимости – тем более что его-то я хорошо знаю, он каждое утро пьет кофе со сливками у нас в бистро.

Я не могла отвести глаз от его торса. Он поймал мой взгляд и усмехнулся:

– Странно тебе, да?

– Да, немного.

– Вообще-то ничего странного. Я тут переодеваюсь каждый вечер, перед тем как сесть на автобус: не хватало еще, чтобы в моих краях меня видели в прикиде пингвина.

Он показал на кипу одежды и рюкзак, валявшиеся на земле. Я разглядела большой темно-синий передник и белую тенниску.

– Значит, ты тоже это заметила, – продолжал он. – Цепочку, открытую калитку… Скажу сразу, я тут ни при чем. Замок так и висел, когда я пришел сюда в первый раз. Я искал тихое местечко, чтобы переодеться. И никогда ничего здесь не трогал.

Он говорил и одновременно рылся в рюкзаке. Достал черную рубашку с воротником-жабо, узенькие черные брюки, широкий пояс с шипами и сапоги на толстенной подошве. Потом надел на шею ошейник с брелоками в виде черепов.

Парень подмигнул мне.

– Если хозяин меня в этом увидит – вышвырнет за дверь. Мы, готы, мухи не обидим, но, поди знай почему, люди нас боятся – а ведь с тех же самых людей станется доверить все сбережения первому встречному мошеннику, если он явится в костюме и при галстуке.

Я слушала его, это было удивительно; сколько времени я ни с кем по-настоящему не разговаривала? Если, конечно, можно было назвать разговором этот почти монолог: он задавал вопросы и сам же на них отвечал. Чудную мы с ним являли картину. Растерянная девушка, потная, перепачканная землей, и тип, словно вышедший прямиком из фантастического фильма – бывший незадолго до этого идеальным официантом.

Вдруг он прервался и посмотрел мне в лицо. Поколебался, потом, словно решив не спрашивать меня, протянул руку:

– Меня зовут Без-Слез.

– Без чего? Странное имя…

– Без-Слез. Ладно, если хочешь знать, от рождения я Давид, но предпочитаю, чтобы меня звали так. Раз уж мы не на работе…

– Как хочешь.

Честно говоря, мне было плевать, как его зовут. Единственное, чего я боялась, – что он выдаст меня пресловутому типу из агентства недвижимости. Я сделала над собой усилие, чтобы быть любезной. Призналась ему, частично: мне вчера исполнилось восемнадцать, у меня никого нет, и мне некуда идти, я решила пожить в этом домике, и мне очень хочется здесь остаться.

– Ни о чем не беспокойся, я, во всяком случае, тебе не помешаю. И вообще, этот дом продадут не скоро, так что живи сколько хочешь.

– Почему ты так говоришь?

– Нехорошая история здесь произошла.

Я перебила его:

– Умер ребенок, да?

Он озадаченно посмотрел на меня.

– Ты в курсе? Они сразу выставили дом на продажу, но сама понимаешь… Какая семья поселится здесь с детишками после такого? Эта халупа будет висеть на них три ближайших поколения.

Он закончил одеваться. Убрал рабочую одежду в рюкзак.

– Мне пора. А то опоздаю на автобус. Пока, до завтра!

Калитка закрылась. Без-Слез накинул цепочку, помахал мне рукой и скрылся. Мне бы надо было попросить у него что-нибудь, ведь у меня теперь ничего не было. Полотенце, кусочек мыла. Поздно. Он уже в пути, домой, к своим делам, к своей жизни, до меня ему больше нет дела. А я?

Я вдруг осознала всю шаткость моего положения. Последние часы я прожила, не задаваясь вопросом, что будет и как. Я просто бежала, пряталась от действительности, ни о чем не задумывалась. Что же теперь со мной станется? Я сижу в этом саду, как Робинзон на острове, накормлена и занята благодаря щедротам осени и наличию в саду водопроводного крана – по счастью, не перекрытого. При известной сноровке я продержусь несколько недель, если, конечно, погода будет благоприятствовать. А что потом?

Мне вспомнилась моя комната, моя одежда, сложенная в шкафу из белой сосны, принадлежавшем еще кузине, большая картонная коробка, в которой когда-то лежали сапоги моей матери, где я хранила все, что от нее осталось: фотографии, дешевые украшения, записочки, на которых она ставила сердечки резиновым штемпелем из моей детской игры.

Вспомнилась Алиса, которая обнимала меня, когда я открывала эту коробку, такая красивая, такая забавная, такая ласковая и внимательная ко мне, бледной тени, прильнувшей к ней, глубоко-глубоко вдыхавшей ее силу и уверенность, – Алиса, дарительница жизни.

Моя половинка, раздавленная, перемолотая, навсегда потерянная.

Она рассталась со мной без сожалений, как рассталась со всем остальным миром. Ушла красиво, взметнув за собой волосами эфемерную волну между небом и землей.

Она бы все равно прыгнула, даже зная, что я отступлюсь. Ничто бы ее не остановило. Так было предначертано; я говорю это не в свое оправдание, а потому, что я это знала, чувствовала всем нутром.

Это не было равнодушие, это не было отчаяние, это был ее личный расчет, необходимость.

Необратимая цель, мишень.

Остальное стало моим делом.

* * *

Я помню долгие часы в очередях, когда все обходили меня под разными предлогами: я беременна, я спешу на поезд, я просто вышел покурить, надо вернуться на работу через десять минут, дети дома ждут, я тяжело болен, я ветеран войны.

Я помню, что всегда была последней в играх в «музыкальные стулья» и «горячую картошку», первой попадалась в «сеть», но выигрывала в молчанку.

Я помню, как в шестнадцать лет мне остригли волосы, потому что я подцепила вшей.

Я помню, как мечтала быть блондинкой с длинными локонами.

Я помню, как четыре раза была влюблена: в детском саду, в начальной школе, в шестом классе и в третьем, и как слышала вслед смешки, после того как писала записки своим избранникам.

Я помню, как учитель истории забыл меня, когда все ушли на экскурсию, помню, как полдня просидела взаперти в туалете для девочек, потому что никто не заметил, что меня нет.

Я помню слово «отсутствует», то и дело встречавшееся в моих школьных дневниках; не потому что я пропускала уроки – просто учителя подозревали, что мысли мои далеко.

Я помню, как промолчала, хоть мне и хотелось завопить, когда тетка объявила мне, что я не пойду на кремацию матери, во-первых, потому что это слишком тягостное зрелище, а во-вторых, именно на эту дату был назначен экзамен.

* * *

Я спала как убитая, без сновидений, без кошмаров, в слепой и глухой черноте: наконец-то крепкий сон. Разбудил меня ранним утром настойчивый стук. Я не сразу поняла, где я, потом, проморгавшись, вспомнила два последних дня. Алису. Лес. Бегство. Дом.

Это чувство уязвимости.

Я не шелохнулась. Я знала, что это мне не поможет: если кто-то хочет войти, достаточно толкнуть калитку. Но у меня не было сил. Не хотелось говорить, излагать, оправдываться.

Стук прекратился. Я очень медленно сосчитала до ста и, решив, что выждала достаточно, встала. Приподняв занавеску на одном из окошек, я увидела бутылку молока, стоявшую на видном месте.

Бармен, больше некому. Открыв бутылку, я выпила половину. Погода снова стояла прекрасная, как будто осень была на моей стороне. Я потянулась и удивилась, что так свободно дышу. Именно в этот момент я поняла: что-то во мне изменилось. Я больше не боялась. Внутри не было ни страха, ни тяжести.

Убегая позавчера от моста, я думала, что горе и угрызения совести будут копиться, пока не задушат меня, восстановив хоть какую-то логику. Но сегодня утром они, наоборот, с каждым часом как будто рассеивались. А между тем ничего не забылось и не притупилось. Алиса все так же была здесь. Она растворилась во мне, в каждом моем органе, в каждой клеточке, в голове, в сердце, в словах; она жила во мне. Просто чувства мои изменились. От нее и ее ухода во мне осталось лишь одно: эта необъяснимая дружба и какой-то покой. И, каким бы нелепым это ни показалось, я чувствовала себя сильнее.

На мгновение я встревожилась: неужели я ищу разумного объяснения ее смерти? Ищу смысл в том, что объективно было смесью трусости и эгоизма? Одной этой мысли хватило, чтобы омрачить нарождающееся ощущение блаженства. Я безмолвно взывала к Алисе, умоляла ее послать мне ответ, где бы она ни была. Я подняла голову к небу, всматриваясь в тени, легла в траву и поскребла ногтями землю, чтобы открыть ей путь. Пусть она проявится, пусть подаст мне знак, хоть один! Пусть выскажется!

Но Алиса оставила меня наедине с моими бреднями, и так было лучше.

Я сняла с футболки приставший к ней мусор – вчера я соорудила себе матрас из капустных листьев и морковной ботвы. Встряхнула волосами. Было немного неприятно не знать, как я выгляжу. Я никогда не отличалась кокетством, но всегда старалась быть хотя бы чистой. «Приличной», по крайней мере, в глазах дяди и тетки: некоторые замечания я не способна была вынести.

Так, после истории со вшами я решила носить короткую стрижку и подравнивала ее сама, вооружившись кухонными ножницами. Просто и эффективно.

– Как же красиво, – повторяла Алиса, проводя рукой по моему затылку. – А как свободно, наверно, себя чувствуешь с короткими волосами! Я бы тоже хотела постричься. Но моя мама категорически против.

– Она права.

– Права? Вправе решать за меня, что красиво, а что нет?

– Она хочет тебе лучшего.

– Лучшее враг хорошего. Мне так плохо, Мина.

Я не верила своим ушам. Ей так плохо! Плохо иметь волосы куклы, шелковистые, ухоженные, с одного взгляда говорившие, как обеспечена ее жизнь, сбалансировано питание, спокоен сон. Плохо иметь мать, оберегающую ее драгоценную красоту.

Это не могло не обернуться ссорой.

– Уши вянут тебя слушать, Алиса. Да, и, пожалуйста, не употребляй больше слов «свободно» и «красиво» в отношении меня.

– Согласна: при условии, что ты прекратишь думать, будто владеешь истиной в последней инстанции и, как ты думаешь, так и есть.

Вопрос объективности часто вставал между нами. Мы жили в диаметрально противоположных мирах, что давало пищу для жарких споров. Кто прав, кто не прав, что истинно, а что ложно? Стакан наполовину полон или наполовину пуст? Может ли кто-то решать за других, и если да, то по каким критериям избирается высший судия? Существует ли нагая истина, или же истин столько, сколько людей, – и, стало быть, истины нет? Как можно быть уверенным, что данное определение соответствует объективной реальности?

Алиса отстаивала свою точку зрения (в данном случае: нет ничего незыблемого, все определяется ситуацией, взглядом и позицией). С тем большим жаром, что речь шла о ее матери.

– Если бы ты знала, Мина… Всю жизнь она копирует какую-то расплывчатую модель, извлеченную из журналов, которые она читает, и разговоров, которые ведет. Все, что она делает, все, что говорит, все, что предпринимает, ее выбор, ее решения – все становится отражением этой модели. Почему? Она живет лишь через образ, который надеется создать. Она хочет, чтобы о ней думали: «Ах, какая женщина, прекрасная женщина, исключительная женщина, у нее великолепный дом, у нее великолепный брак, у нее великолепная дочь». Чтобы добиться этого результата, она трудится без устали. До изнеможения занимается ремонтом, подбирает гардероб, свой и мой, отслеживает последние тенденции во всех областях. И тут она сильна! Многие ей завидуют. Она всегда выбирает лучшую модель автомобиля, подходящий цвет, потрясающие планы на уик-энд, оригинальную и сногсшибательную благотворительность, хозяйка она незаурядная. О моем отце говорят: как же ему повезло жениться на этой женщине! Бриллиант! Но, в сущности, никто не знает, кто она на самом деле. Ни люди, ни отец, ни я, ни тем более она сама. Она идеальная женщина текущего момента. Непроницаемая глыба хороших манер и хороших идей, почерпнутых в хороших местах. И мало того, мы все в плену ее представлений. Она определяет путь – горе тому, кто с него свернет. Чему она меня научила, что показала? Мир иллюзий. Вся жизнь в притворстве. Этому ты завидуешь?

По-моему, Алиса была так несправедлива! Я не видела никаких иллюзий, только женщину, которая старалась изо всех сил, чтобы жизнь ее семьи походила на рай, тогда как моя мать оставила мне в наследство ад.

– Нет, Мина. Не ад. Твоя мать оставила тебе просто толику человечности. Как это ни больно.

Вот она, вечная проблема с богачами, буржуа, обеспеченными, баловнями. И всегда-то им надо объяснять, отчаявшимся, что им повезло, что они живут настоящей жизнью, истинными ценностями, что невинным воздастся и все такое.

– Вот в чем фокус, а, Алиса? На самом деле жертва – ты. Это ты пытаешься мне объяснить, я правильно поняла?

Она посмотрела на меня своим особенным взглядом, тем, что обезоружил бы и Чингисхана.

– Я ничего не объясняю… Она любила тебя, разве не так?

Стоило ей произнести эти три слова, «она любила тебя», как все вернулось ко мне ударом в живот, в солнечное сплетение, туда, где перехватывает дух и разбивает вдребезги, да, именно туда, где больно и в то же время до того, ну до того хорошо.

Всплыли нежные слова и ласки, запрятанные глубоко-глубоко в моей детской памяти, восторг прикосновений, поцелуи по-эскимосски и поцелуи бабочки. Всплыло воспоминание о недолгом счастье.

Алиса прижала меня к себе, она была теплая, мягкая.

– Вот это и есть главное. Эта вот любовь.

Я долго не могла сказать ни слова, чувствуя, как все вокруг и внутри меня плывет, как рушатся жалкие ориентиры, которые я себе создала. Я уже ни в чем не была уверена насчет моей матери – хотя в том, что касается матери Алисы, на сто процентов придерживалась своей прежней теории.

И вот сегодня, как результат странного уравнения, мы образовали новую и волнующую фигуру: две мертвые и две живые. Одна мать и одна дочь.

Но если Алиса была права, что станется с ее матерью? Если она была права, идеальная семья рухнула в тот миг, когда она бросилась под поезд. Если она была права, в глазах мира – ее мира, мира цензоров, инквизиторов, слухов – ее мать будет отныне антимоделью, той, что довела дочь до самоубийства, той, что ничего не заметила, той, что потерпела крах. От нее, надо думать, все отвернутся. Перечеркнут все восхитительное, что находили в ней. Как же она выживет, лишившись своего пресловутого притворства?

Я прошлась по саду, рассеянно наблюдая за полетом птиц, за ветром в ветвях, не в силах избавиться от этого неотвязного вопроса. И тогда я решила вернуться к дому Алисы. У меня не было плана, не было четкой идеи, просто непреодолимое желание приблизиться к ним.

Когда я подошла, из ворот выезжала серебристо-серая машина, за рулем сидела внушительная фигура. Я вдруг поняла, что до сих пор ни разу не подумала об отце. Поискала в себе какие-то чувства, хоть каплю сострадания, но ничего не почувствовала, как будто он вовсе не играл никакой роли в этой истории, как будто был просто элементом контекста, не имевшим никакого значения. Я лишь попыталась собрать воедино обрывки воспоминаний.

Это было трудно: Алиса почти никогда не говорила об отце, а если все же упоминала, то для того, чтобы попенять за отсутствие. Он много работал, часто уезжал и домой возвращался поздно.

Только однажды мы заговорили о нем, и я доказывала – довольно вяло, – что если хочешь жить в роскоши, приходится кое-чем поступаться. Алиса не поддержала тему. Она понимала, сколь болезнен для меня вопрос об отце. Я о своем ничего не знала: мать ни словом не обмолвилась об их встрече, как я ни упрашивала. Мне пришлось научиться жить с этой недостающей деталью, этим зиянием, и порой я просыпалась от кошмаров; мой отец преступник? насильник? Что он такого страшного натворил, что моя мать не оставила ему ни лица, ни имени?

Это чувство ущемленности достигло апогея, когда пришлось заполнять документы на школьную поездку и, как всегда, ставить прочерк в графах, содержавших сведения об отце. Меня вдруг страшно затошнило, и пришлось выбежать вон из класса, опрокинув по дороге стул. Алиса тотчас прибежала за мной в туалет. Она поддерживала меня, отводя волосы ото рта, а меня все рвало моим отвращением и безысходностью. Она гладила меня, утешала:

– Я знаю, чем тебя рвет, Мина, это твой страх неизвестности, ты воображаешь худшее, но худшее редко бывает там, где его ждешь. Может быть, твоя мать скрывала его имя, потому что он был женат или даже знаменит? Политик? Известный спортсмен? Поди знай, это, наверное, была большая любовь, она обещала ему сохранить тайну… Я уверена, что он замечательный человек. Доказательство – ты унаследовала его гены, его кровь. Ты его дочь, и посмотри, какая ты классная.

– У меня скверный характер, я замкнутая, и во мне нет ничего интересного.

– Вот я и говорю: личность без эксцессов.

Алиса обладала даром снимать боль, даже когда несла вздор и развивала завиральные теории. Она, как никто, умела найти всему объяснение и во всем интерес. Ей удалось доказать мне, что отсутствие отца и безалаберность матери сделали меня в конечном счете более независимой и сильной.

И все же я охотно поменялась бы с ней местами, чтобы жить в теплом гнездышке с обоими родителями – пусть даже у них и есть какие-то недостатки.

* * *

Я приближалась к дому. Мне нужен был наблюдательный пункт, более незаметный, чем вчера. Автобусная остановка на другой стороне улицы показалась мне идеальным местом. Она была сложена из старых камней, с красной черепичной крышей – мало общего с остановками в моих краях, из металла и стекла, часто разбитого и всегда исцарапанного. Прикрепленный к стене резервуар для дождевой воды оказался удобным возвышением, чтобы наблюдать, что происходит за оградой.

Я ждала добрый час, прежде чем она появилась. Женщина лет сорока, блондинка, волосы сколоты небрежным узлом. Высокая, в облегающем платье и туфлях на каблуках. Очень красивая, насколько я могла судить издалека. Она открыла тяжелую дверь дома, вышла на крыльцо и окинула взглядом сад, большие деревья, пестрые цветы, привядшие клумбы.

Думала ли она об Алисе? Искала ли ее в танце листьев на ветру? Надеялась ли увидеть поданный ею знак среди лепестков?

Она вздрогнула и скрестила руки, словно прижала к себе дочь. Плакала ли она? Шептала ли ее имя?

Мне захотелось перебежать улицу, броситься к ней и сказать, что я тоже любила Алису, что она была светом, смыслом, счастьем и ее не хватает в этом мире, как легкого в грудной клетке.

Потом я вспомнила.

Никто не должен был знать, особенно она. Конечно, я могла бы ей много порассказать об Алисе. Могла бы сказать, почему и как она решила прыгнуть. Изложить ей версию фактов ее собственной дочери.

Но зачем, если я не способна была сказать главное: почему она все же прыгнула. Почему смотрела на этот поезд, не дрожа, без единого слова, тогда как я – я отступила.

Если Алиса ошибалась, если мать любила ее чистой, цельной, бескорыстной любовью, мое присутствие было бы как острый нож.

Если же Алиса говорила правду и ее мать так дорожила своим имиджем, я стану идеальной виновницей. Она первая покажет на меня пальцем, будет с пеной у рта утверждать, что я – подстрекательница, воплощение дьявола, ведь благодаря этому ей не в чем будет себя упрекнуть, разве что в том, что не уследила за знакомствами дочери, – но какая мать знает всех одноклассников своего ребенка?

Какова бы ни была гипотеза, лучше было не высовываться.

А женщина все равно ушла в дом. Прежде чем закрыть дверь, поправила растение в одном из огромных глиняных горшков, украшавших крыльцо.

Я много бы дала, чтобы зайти с ней в дом, посидеть в гостиной, посмотреть кухню и вдохнуть ее запахи, потрогать деревянные перила лестницы, зарыться носом в занавески в комнате Алисы, лечь на ее кровать. Но я, конечно, ничего этого не сделала, лишь ждала развития событий.

Около полудня дверь снова открылась, и вышла мать Алисы, одетая иначе. На этот раз на ней были брюки цвета хаки, ботинки и зеленые резиновые перчатки. Она ненадолго скрылась за домом, потом я увидела, как она подстригает секатором кусты. Она работала, пока за воротами не появилась вновь серая машина. Высунулась рука с пультом, ворота открылись, зашуршал гравий, и хлопнула дверца. Мужчина с элегантным кожаным портфелем под мышкой быстрым шагом направился к дому, жена семенила следом. Понятно, приехал домой обедать. Дом безмолвствовал около часа, потом дверь вновь распахнулась, на этот раз с грохотом. Мужчина быстро спустился по ступенькам, а женщина кричала ему вслед:

– Я не могу больше! Ты что, не видишь, что я больше не могу?

Но мужчина не обернулся, сел в машину, тронул с места, высунув руку с пультом, открыл ворота и умчался.

Женщина с яростью швырнула на ступеньки тряпку, которую держала в руке.

Ей было плохо, это уж точно. Она страдала. Она крикнула «Я больше не могу!». Лицо ее осунулось, наверняка она плакала. Она не могла простить мужу этого бесчувствия: как он мог составлять досье и заключать сделки, когда присутствие дочери было еще осязаемо в этих стенах, как он мог хотеть есть или пить, как мог делать что-либо, когда она лишь искала следы Алисы в каждом камне дома, в каждом скрипе половиц, в каждом вздохе ветра, как, наконец, он мог оставить ее одну, ее, мать, в такой момент, одну со следами и отголосками, когда ее наотмашь били воспоминания о дочери, о ее последнем дне, о ее последнем вздохе – ее свитер на стуле, черная резинка для волос, намотанная на черепаховый гребешок, тапочка, забытая под кроватью?

Мать Алисы была одна со своей болью, и я ничем не могла ей помочь.

* * *

Я больше не могла оставаться на своем посту. Этот крик «Я больше не могу!» не давал мне покоя. Я не чувствовала такого бессилия с последнего визита к матери, когда та лежала, исколотая и опутанная трубками, на койке в реанимационном отделении. Изменилась ли погода? Или мое состояние? Мне вдруг стало очень холодно. Я вышла из укрытия, зачем-то тревожно оглядываясь. Всего несколько сотен метров отделяли меня от моего нового дома. Я поспешила, скрестив руки, почти обхватив себя ими, в точности как мать Алисы. Ее одиночество крутило мне нутро. Мне хотелось развернуться, побежать к дому, позвонить в дверь и умолять ее не плакать, сказать ей, что Алиса теперь там, куда она стремилась всей душой, сказать, что она ушла не несчастной, не отчаявшейся, – все эти вещи, которые невозможно слышать, хоть это истинная правда.

– Пора положить всему этому конец, – обронила Алиса сентябрьским утром на школьном дворе.

Ее заявление меня ошеломило. Надо сказать, что я в эту ночь почти не спала: накануне тетка в очередной раз устранила меня, так как принимала гостей. Она установила это правило с моего появления в доме и отказывалась его менять, хоть прошли годы. Когда в доме ждали гостей, мне полагалось поесть в шесть часов, под тем предлогом, что после кухня будет целиком посвящена приготовлению ужина. Затем я должна была уйти в свою комнату и больше не показываться. Поначалу я не возражала. Я была еще мала, и, по мне, было лучше побыть одной, чем сидеть, как в остальные вечера, за столом с дядей и теткой, прямыми, как палки, неодобрительно посматривающими на меня, в тишине, нарушаемой лишь стуком приборов да звуком жевания. Но я росла, и ужинать в час, когда раздают подносы в больницах, стало невыносимо. Я предложила делать себе сандвич и есть его позже, за уроками, но у тетки было и другое правило: никакой еды в комнатах. Посадить же меня за стол с гостями, что было бы логично, ибо речь шла о кузенах и более дальней родне, ей и в голову не приходило.

Эти требования были лишь одним примером из многих. Тетка не скрывала своей неприязни ко мне, которая с годами только росла. Я не была ни ее плотью, ни даже ее кровью. Я слышала, как она жаловалась по телефону: «Эта девчонка мой крест, мое несчастье».

Я не пила, не баловалась наркотиками, нигде не бывала, даже не завела бойфренда. Оценкам моим было далеко до Алисиных, но каждый год я без труда переходила в следующий класс. Я не была ни злой, ни агрессивной. Не бунтовала, предпочитая замыкаться в одиночестве и молчании. Только одно – я поняла это позже – могло восприниматься теткой как обида: когда мы разговаривали, я смотрела ей в глаза.

В сущности, ей не в чем было меня упрекнуть. Злилась она сама на себя за то, что не смогла воспротивиться, когда дядя настоял на том, чтобы взять меня в семью. С тех пор она считала себя ущемленной и не выносила моего лица, моего голоса, моего присутствия, самого моего существования. Я была неразрешимой проблемой: за какие грехи ей досталась такая обуза, когда она должна бы жить в свое удовольствие, после того как вырастила своего ребенка и столько лет боролась за место в жизни и семейный очаг? Я слышала, как она жаловалась, закрывшись в ванной:

– Я-то разве пьющая? Я-то разве безработная? Матери что, она умерла! После нее хоть потоп! А я изволь воспитывать ее чадо и платить за все!

Как ни странно, я ей в глубине души даже сочувствовала. Судьба загнала ее в угол. Сначала эта безумная идея дяди взять меня в семью. Не послушавшись своего инстинкта – отказать наотрез, – тетка согласилась, рассчитывая, что он сам передумает и, переварив кончину сестры, отошлет меня к бабушке. Но та подложила ей свинью, умерев от горя через три месяца после дочери.

Пришлось смириться и кусать локти, считая годы: как назло, с моей стороны не последовало ни единой провинности, ни малейшего кризиса трудного возраста, которые оправдали бы иные меры. Хуже того: тетка вошла в роль жертвы, из тщеславия уверив свое окружение, что приняла меня по доброте душевной, – и, стало быть, оказалась вынуждена держать в себе злобу и ненависть, пожиравшие ее на глазах, отчего становилась еще более нервной, когда мы оставались вдвоем.

Так вот, в тот вечер мы оказались с ней лицом к лицу в кухне, после того как она позвала меня пронзительным криком:

– Минааааааааа!!!

Она указала мне на поднос: суп, ломтик ветчины, тарелка макарон и йогурт. Все это, приготовленное для меня, я имела дерзость оставить нетронутым на столе.

– Ты не поела! Ты же знаешь, мне нужно место для готовки, так что поторопись!

На ней были домашние тапочки и розовый халатик, который она ритуально надевала перед приходом гостей, чтобы не запачкать платье. Длинные обесцвеченные волосы были сколоты простой белой пластмассовой заколкой. Вот это, думаю, и сработало детонатором. Без каблуков и высокого шиньона тетка была на голову ниже меня. Мы стояли, глядя глаза в глаза. Она побледнела от унижения: приподниматься на цыпочки, вытягивать вперед подбородок, чтобы выдержать мой взгляд, было для нее нестерпимо.

Что-то произошло. Я вдруг поняла, что выросла. Или скорее постарела? Я больше не была потерянной девочкой, которую скрепя сердце взяли в дом: я стала взрослой женщиной. Мои кулаки сжались, злые слова просились на язык, но я не смогла; плотину не прорвало, словно я забыла, как говорить, как орать, как выкричать все, что болит внутри, не находя выхода.

Я лишь оттолкнула поднос на середину стола, не отрывая от нее взгляда. В дверях мне все же удалось ей сказать, что я поем позже, – в ее понимании это равнялось первостатейному оскорблению.

На самом деле сам факт, что я восстала, начисто отбил мне аппетит. В ту ночь я без конца ворочалась в постели. Мне снилась Алиса: она держала меня за руку и повторяла: «Мы сильнее, Мина», как говорят малыши на школьном дворе. Сон был радостный, и в лицее мне не терпелось рассказать его. Но когда я увидела подругу у центральной лестницы, лицо у нее было необычно серьезное. «Пора положить всему этому конец», – обронила она, глядя в сторону.

– Положить конец чему, Алиса? – спросила я, и кровь застыла у меня в жилах.

Но она не ответила. Встала и поднялась по ступенькам, как будто меня не было вовсе. Пока я приходила в себя, она уже сидела в классе, зажав в губах карандаш.

– Положить конец чему? – переспросила я шепотом.

Но учитель математики тоже уже сидел на своем месте и строгим взглядом обводил класс. Не время было болтать.

Алиса и бровью не повела, оставив меня мучиться вопросами без ответов.

* * *

– Я думал, ты уже не придешь, – сказал Без-Слез.

Он стоял, прислонясь к стене домика. В штатском, если можно так выразиться, то есть весь в черном, в тяжелых ботинках с пряжками и футболке с надписью «I still exist»[2].

Я остановилась как вкопанная, он улыбнулся.

– Я решил подождать немного, вдруг ты поблизости.

Он достал пачку сигарет, закурил.

Ждать меня? Мне это показалось подозрительным. Он выдохнул облачко дыма.

– Ты ушла из дома, да? Сбежала…

Да кем он себя возомнил?

– Мне восемнадцать лет, и я ни перед кем не обязана отчитываться.

– Может быть, но все-таки ты сбежала.

Я посмотрела на него, пытаясь проанализировать, что могло вызвать в нем такой интерес ко мне. Напрасный труд: я не понимала. А он продолжал улыбаться, как будто курил не табак с капелькой смолы, а что-то другое.

– Чего ты, собственно, хочешь? Или ты работаешь на полставки в социальной помощи?

От чужой заботы я всегда делалась агрессивной. Я по опыту знала, что бескорыстной она бывает редко. Ко мне подходили, только чтобы о чем-то попросить: сделать что-то по дому, дать списать задание в лицее, – общий удел всех невидимок.

Разумеется, кроме Алисы.

– Спокойнее, – сказал Без-Слез. – Я просто подумал, что могу тебе помочь. Вчера не сообразил. Дома потом злился на себя. У тебя ведь нет даже свитера. Ночи холодные, ты, наверно, закоченела?

Мне это казалось все более подозрительным. Я предпочла его предупредить.

– Хоть ты парень, а я девушка, это не значит, что ты обязательно одержишь верх. Я умею драться.

Это, конечно же, была неправда. Я хотела записаться на курсы дзюдо при муниципалитете, но тетка отказала: слишком дорого. Я чувствовала себя слабенькой и иногда, ловя по телевизору трансляцию боксерских матчей, закрывала глаза и воображала, что на ринге – я. Я была непобедима, внушала уважение, носила шорты из золотистого шелка и чемпионский пояс на талии.

Без-Слез рассмеялся.

– Ты так думаешь?

Потом вдруг помрачнел.

– Знала бы ты, сколько раз мне тоже хотелось сбежать.

– Почему?

– Посмотри на меня. И подумай, что ты знаешь об этих местах. Ты многих встречала таких, как я?

Все парни здесь одевались одинаково или почти. Серые или темно-синие свитера с капюшонами, кроссовки и фирменные джинсы; они ходили, поигрывая плечами, что значило «вот это мужчина, настоящий». Здешние парни делились на три клана: те, кто слушал рэп, те, кто слушал все остальное, и те, кто вообще ничего не слушал, потому что был занят онлайн-играми на мощных компьютерах в интернет-кафе. Для других места не было. Так что худого парня с напомаженными волосами и серьгой в ухе, с подвесками в виде черепов, в облегающих брюках и черной кружевной рубашке было действительно трудно представить в этих местах.

Он провел пальцем по своим усикам – этот жест, как я узнала позже, был у него знаком сильной нервозности.

– Мой отец работал мастером на сталелитейном заводе. В прошлом году его сократили после двадцати лет беспорочной службы. Официально он больше не обременен семьей, поэтому оказался первым в списке кандидатов на увольнение. А на самом деле это моя вина.

– Твоя вина?

– Я, видишь ли, не внушаю доверия. Иметь, видишь ли, сына, который одевается, как я, – признак «неблагонадежности». Мы, видишь ли, семейка педиков, а педики работать не умеют. Это не я придумал, так говорят.

– А твой отец, он что говорит?

– Что я его позорю.

Мы помолчали. Он все еще водил пальцем по усикам. Я не удержалась от вопроса:

– Так ты это самое или нет?

– Что?

– Ну, педик… то есть гомосексуалист…

– Я не отрицал, но это чтобы досадить им. На самом деле я предпочитаю девушек.

Снова повисло молчание, потом он смущенно продолжил:

– Вообще-то девушки ли, парни ли, я один уже два года. Но ты не думай, я не жалуюсь, ясно? Меня не напрягает, что я один. Тяжко только сидеть в этом болоте. Сил моих больше нет каждое утро ехать одним и тем же автобусом, слышать одну и ту же чушь, подавая пиво, видеть, как мой город загнивает, потому что не может развиваться. Новые поколения повторяют то, что делали и думали предыдущие, движутся по накатанной, и никто никогда не скажет: «Стоп, остановитесь на пять минут, задумайтесь!» Мне всегда хотелось уехать, бросить все, но так и не хватило пороху. Мне двадцать три года, и я живу с родителями. Сама видишь, как я собой горжусь.

Взгляд его смягчился. Он протянул мне свою куртку.

– Ты замерзла. Возьми.

– А ты?

– Я иду на работу, так что она мне пока не понадобится.

Я набросила куртку на плечи и сразу почувствовала себя лучше.

Он открыл рюкзак, переоделся. Я смотрела на него как зачарованная: эльф, надевающий синий передник.

– Я вернусь через два часа, ты будешь здесь? Дурацкий вопрос: ты будешь здесь. До моего возвращения пораскинь мозгами, что тебе нужно. Составим список.

Я смотрела ему вслед.

Пораскинуть мозгами.

Что мне нужно? Как я буду жить дальше? Чем займу ближайшие дни? От всех этих вопросов голова шла кругом. Чтобы ответить на них, надо было ясно представлять себе мое будущее. А я даже не знала, есть ли оно у меня. Ведь это всего лишь отсрочка. Есть ли смысл заморачиваться, что будет дальше? Почему я чувствую себя такой бессильной, не способной принять малейшее решение?

– Вперед, Мина! – нараспев подбадривала меня Алиса, когда я часами сетовала на судьбу. – Остановиться значит отступить. Двигайся, не стой на месте, решайся, вперед!

Я увязла в Алисе – а может быть, наоборот?

Пора перевернуть страницу. Но как перевернуть страницу, где написано лучшее из того, что со мной случилось?

– Ну что? Ты подумала?

Я вздрогнула. Без-Слез был уже здесь.

– Невероятно, – продолжал он. – Ты в точности на том же месте и в той же позе, что два часа назад. В тебе, наверно, гены йога.

– Я не заметила, как прошло время.

– Гм… это опасно: когда сидишь, глядя в никуда, старишься без молодости и умираешь до срока. Эстетично, но рискованно.

– Заткнись.

Он осекся: я сказала грубость?

В каком-то смысле да.

– Я не могу больше смотреть в никуда, – вздохнула Алиса, сообщив мне о своем решении на школьном дворе. – Мне больше нечего здесь делать, но я знаю, что даже ты этого не поймешь. Только после ты все узнаешь.

Она была совершенно права, сколько я ни анализировала под всеми возможными углами, все равно не могла понять, почему ее жизнь заслуживает подобного вывода. Это была дурная шутка. «Все, Алиса, хватит, юмор у тебя – хоть плачь, но я тебя прощаю, не будем больше об этом, кончено».

– Ценность жизни не сводится к списку того, что имеешь. Она в другом, она невидима. Она – то, что ты есть. Задумывалась ли ты когда-нибудь, какую роль должна сыграть? Какую миссию выполнить? Какую картину восполнить? Какой путь пройти? Я довольна прожитым, я сделала то, что должна была. Отныне моя жизнь будет с каждым днем терять частицу смысла. Поэтому я ее сокращу, и позже ты поймешь: это лучшее, что можно было сделать.

Она была серьезна, черт возьми, так серьезна! У меня кровь стыла в жилах.

– Но мы, Алиса? Это не имеет смысла в твоих глазах? Ты и я? Как я, по-твоему, буду жить без тебя? Где искать свою ценность? Свою роль?

Она вдохнула воздух в мои легкие, запустила, как мотор, мое сердце, она починила меня, она меня любила, утешала, заставляла смеяться – и вот теперь бросала меня, оставляла одну без иных объяснений, кроме «я сделала то, что должна была»!

– Ищи в себе. Я тебе не нужна. И вообще, с сегодняшнего дня мы не будем ездить домой вместе. Ты к себе, я к себе.

– С шофером?

У меня подкосились ноги.

Она поджала губы почти насмешливо: «Брось, не раздувай, смирись, что тебе еще остается!»

Потом открыла книгу, давая понять, что разговор окончен.

– Что не так? – встревожился Без-Слез с серьезным видом. – Ты такая бледная.

Я сама не знала, что на меня нашло, что за тяжесть давила на грудь?

Я просто устала, вымоталась? Или дело в том, как он смотрел на меня, – открыто, пристально, когда другие скользили по мне взглядом, едва замечая?

Я сказала ему правду, все выложила: что не так, Без-Слез? Вся моя жизнь. Моя лучшая подруга покончила с собой по причинам, которые мне не вполне понятны, я должна была умереть вместе с ней – а вот и нет: сижу здесь, в пятистах метрах от ее дома.

Что не так? Что сейчас, когда я с тобой говорю, причины пережить ее не вижу.

Что не так? Что с тех пор, как заскрежетали колеса по железу, я плаваю впотьмах, в грязных водах, в отработанном воздухе, я не хочу двигаться ни вперед, ни назад, я зажата, приклеена, пригвождена к настоящему, как бабочка на булавке коллекционера.

Что не так? Что я не прыгнула.

Что не так? Что она – она прыгнула.

* * *

После заявления Алисы я села в автобус в растерянности. Никогда еще отсутствие не было таким ощутимым. Циклон эмоций бушевал во мне, от гнева до уныния, от чувства брошенности до отчаяния и непонимания. Однако ни на миг мне не пришло в голову уговорить ее передумать. Ее решимость была очевидна, а поведение тем более убедительно, что она не преминула добавить свое кредо, пресловутый критерий свободной воли.

– Какие бы карты ни сдала тебе судьба, у тебя всегда есть крупный козырь: твоя свободная воля.

– Да ну? Стало быть, всегда можно выкрутиться, ага… Как в мультиках: тебя раздавили, но ничего страшного, стоит только захотеть, и ты снова целехонький.

– Не язви, Мина. Я хочу сказать, что ты вправе выбирать видение мира, вещей, событий. Как бы то ни было, все, что ты видишь, – всегда лишь проекция, и ты вольна ее изменить. Ничто не предопределено, вот что я хочу сказать. Логика не имеет веса перед твоей волей. Вывод за тобой, только за тобой, в том числе и в вопросе, что хорошо, а что плохо. Так что да, моя свобода воли – считать, что дарованная мне жизнь, на первый взгляд идеальная, на самом деле тюрьма. Нет добра и зла, нет черного и белого, есть то, что я решаю, анализируя мир при помощи собственных ключей. Я хозяйка своей жизни и каждого своего выбора. Подумай об этом.

Я думала. Почти каждую ночь, когда жила у тетки.

Не в пример Алисе, я ничему не была хозяйкой – лишь безвольно принимала все.

Не в пример Алисе, я четко отличала добро от зла и хорошее от плохого. Временами я злилась на нее за то, что она не понимала, как больно слышать ее разглагольствования. Я даже становилась жестокой.

– Куда как просто теоретизировать в шелках.

Но Алиса не обижалась на такие пустяки. И твердо стояла на своем.

– Скажи, Мина, неужели я не должна размышлять о своей свободе только потому, что ем из дорогого фарфора и у меня на банковском счету больше денег, чем зарабатывает рабочий на конвейере за десять лет?

Она сводила меня с ума. Мне хотелось заорать: «Да, именно так, ты должна прекратить, потому что ты слишком, слишком избалована жизнью, чтобы рассуждать о ней! Оставь это право бедным, обездоленным, рабам, всем тем, чьи страдания одновременно осязаемы и измеримы».

Но я молчала, ибо она не становилась ни глупее, ни бесчувственнее, ни примитивнее любого другого человека, оттого что была богатым и обеспеченным ребенком. Деньги – не гарантия счастья, не залог свободы, я это знала, и дорогая ее сердцу свободная воля существовала вне всяких материальных соображений. Алиса была права. Этот критерий у всех у нас в руках, при всей разнице наших положений.

В тот самый вечер, когда я выходила из автобуса, этот вопрос проник, пробрался между мыслями, овладел мною. Быть может, настало время и мне осуществить эту свободу. Умереть – чтобы быть.

* * *

Без-Слез выслушал меня, не перебивая. Он сел на достаточном расстоянии, чтобы не испугать меня, смотрел мягко, взволнованно. Сопереживал. Я замолчала, чувствуя опустошенность и одновременно облегчение.

– Вот как, значит, – осторожно начал он. – Она жила здесь поблизости?

– В большом доме с кустами гортензии и белыми ставнями.

Он нахмурился, припоминая.

– Есть такой, за поворотом…

– Ее мать – блондинка, очень элегантная, худенькая. Очень красивая.

– Ясно. Я понял. Она приходила в кафе, еще недели не прошло. Спрашивала у хозяина, не знает ли он кого-нибудь в помощь по хозяйству. Ее муж, должно быть, занимает важный пост. Его машина дороже, чем дом моих родителей.

Он снова нахмурился, покачал головой.

– Я не знал, что у них есть дочь. Бедняги… Такого злейшему врагу не пожелаешь…

В глазах у меня защипало от слез.

– Это Алисе первой пришло в голову?

– Да. Но я предложила сделать это вместе с ней в тот же вечер.

– И она согласилась? Сразу же?

Как ни странно, да. Я этого не ожидала. Все последние месяцы она втолковывала мне, что моя жизнь не так уж плоха, тогда как ее – ад. Я говорю вкратце, Без-Слез, но пойми меня, трудно было знать, что у Алисы на уме.

Я думала, что она оборвет меня с первой же фразы, пошлет подальше, скажет, что это ее мысль, ее решение, ее самоубийство. Ее крик в лицо этому миру, который не услышат, если вмешаюсь я. Но нет. Правда, и от радости она не запрыгала. Просто приняла к сведению как дополнительную информацию. «Если ты этого хочешь, почему бы нет», – сказала она. Не разволновалась, не спорила – что глубоко меня тронуло. Она не пошла на сближение, не стала снова ездить со мной в автобусе, нет. Как будто уже пошла своей дорогой. И тот факт, что я шла к той же судьбе параллельным путем, был для нее лишь побочным явлением.

– А ты больше не сомневалась?

Один раз, в самом начале. Мне приснился кошмар, какой – не могу сказать. Я проснулась в поту, до крови расцарапанная, дрожа от страха. Я ничего не помнила, кроме искаженного слезами лица матери и ее страшных криков. Как будто она хотела предостеречь меня. «Не делай этого, Мина, не делай этого!» Я провела остаток ночи, глядя в зеркальце в поисках ответов: уверена ли я, что хочу умереть? Вправду ли это изъявление свободы или скорее безграничной глупости? Импульс, побуждение гордыни, вызов? Я попыталась прикинуть, какое будущее меня ждет, если я все же решу жить. Итог был печальный: я сирота, почти совершеннолетняя, и тетка не преминет указать на дверь, как только мне исполнится восемнадцать и я получу диплом бакалавра. У меня нет ни денег, ни достаточного ума, чтобы учиться там, где мне хочется. Как и многие местные, я буду вкалывать с утра до вечера, чтобы хоть как-то жить, на плохо оплачиваемой и неинтересной работе и, скорее всего, никогда не найду любви. Стоило ли в таких условиях цепляться за жизнь?

– Неправда! – возмутился Без-Слез на этом месте моего рассказа. – Любовь – не точная наука, а условия могут измениться в любой момент! По одному пункту я согласен с твоей подругой: главное – то, что в тебе. Достаточно ли ты любишь этот мир, чтобы дать ему шанс, или предпочитаешь поставить точку? Ты не прыгнула, а я продолжал каждое утро надевать передник. Делаю вывод, что мы с тобой сохранили какую-то надежду.

– Не знаю, – ответила я, вдруг придавленная собственной историей. – Ничего больше не знаю. Все время это ужасное чувство. Я увязла в Алисе, как в зыбучих песках.

Без-Слез подошел ко мне. Я не убежала, даже не отпрянула. Он протягивал мне руку.

– Я могу ошибаться, но мне кажется, я знаю, почему ты чувствуешь себя парализованной.

– Меня бы это удивило.

– Ты приняла решение Алисы скрепя сердце, потому что у тебя не нашлось никаких доводов против. Но ты ее так и не поняла. Ты пошла на принцип, но ты ведь убеждена, что у нее не было весомой причины умереть. Более того, ты думаешь, что, в сущности, у тебя таких причин больше, чем у нее, а между тем ты живешь. То есть уравнение не решено: потому ты и пребываешь в этом промежуточном состоянии.

– Хорошо, – выпалила я. – Я тоже так думаю. Но если мы с тобой правы, единственный выход – тоже умереть. На этот раз по-настоящему.

– Почему бы нет, – ответил Без-Слез, чего я никак не ожидала. – Но не сейчас. Ты уйдешь и никогда не узнаешь ответа. На твоем месте я бы для начала докопался до истины…

– Ты не на моем месте.

– Не спорю. Так поступай как знаешь.

Мы замолчали и оба уставились на свои ботинки.

Потом он начал вызывающе насвистывать, как будто заранее угадал мою реакцию.

– Что ты имеешь в виду под «докопаться до истины»?

Он слегка улыбнулся довольной улыбкой – мне захотелось его ударить.

– Тебе не приходило в голову, что у твоей подруги могла быть другая причина покончить с собой, мотив, о котором ты могла не знать, потому что она не хотела, не смела, даже не находила в себе сил сказать тебе о нем?

– Мотив…

– Сколько раненых, травмированных людей не хотят жить, потому что считают битву заранее проигранной?

– Прекрати. Ты несешь чушь.

– Я только хотел тебе помочь…

– Спасибо, тебе это удалось.

Без-Слез поверг меня в бездну растерянности, затронув вопрос, которым, как ни странно, я никогда не задавалась: вправду ли я знала Алису?

Я знала о ней только то, что она сама захотела мне сказать. Она появилась, и я полюбила ее сразу, инстинктивно. Я не докапывалась, не пытала ее. Она пришла ко мне, и я раскрыла ей объятия. Когда она попросилась ко мне домой, я согласилась, не ожидая ответного приглашения. Я рассказала ей о своем прошлом, она же мне – ничего. Или так мало. Только общие места. Импрессионистическую картину. «О, сказать-то особо нечего, Мина. Ты сама можешь легко представить, избалованное детство, в общем, ничего особенного». Этим я и удовольствовалась. Все у нее казалось таким логичным.

– Посмотрим, поищем, – сказал Без-Слез. – Для начала скажи-ка, какой образ Алисы придет тебе на ум, если тебя попросят составить ее фоторобот?

– Мозг.

Уточню: в постоянном кипении. Непрерывно подвергающий сомнению выводы, сделанные накануне, пренебрегающий общепринятой моралью, ищущий окольных путей. Алиса жила между анализом и рефлексией, тогда как я – между инстинктом и реакцией. Алиса в роли адвоката и прокурора, Алиса, смотрящая вперед, вдаль, а я – ноги увязли, глаза глядят в зеркало заднего вида.

Алиса и ее искусство метафоры, Алиса-сонар, понимающая все с полувзгляда, с полуслова, улавливающая самые тонкие чувства. Алиса – сто миллионов пикселей.

– А фото, у тебя нет ее фото? Или какой-нибудь вещи, которую она тебе дала? Вы никогда не обменивались талисманами? Я знаю, девочки часто это делают.

Ни фото, ни вещи. Мы обменивались только мыслями, этого было достаточно. Мы разговаривали. Доверялись – нет, простите, я доверялась.

Смерть несправедлива. Она стирает черты, которые мы не удосужились запечатлеть. Мне бы хотелось дать Без-Слез подробности, но моя память путала следы и размывала очертания. Как бы то ни было, Алиса была совершенством. К чему терять время, вспоминая точный цвет ее глаз, родинки или тембр голоса?

– Боюсь, ее образ ускользает от меня, Без-Слез. И все остальное тоже. Ты прав, я многого о ней не знаю. Знаю только, что она была прекрасной, лучезарной, умной, отличницей в классе и ее ожидало блестящее будущее. Но я не знаю ни ее истории, ни того, какое зло ей могли причинить.

Какой же я показала себя эгоисткой! Я лишь брала у Алисы то, в чем нуждалась. Ее дружбу, ее доброжелательность, врачевание ран и месть за обиды; глоток кислорода, когда я задыхалась.

А я – что я давала ей? Вялое противоречие, несколько приятных моментов. В остальном я не заглядывала вглубь, убежденная, что такая девочка недоступна несчастью, отказывая ей даже в праве на боль. Хуже того, я не копнула глубже даже тогда, когда она сообщила мне о своих замыслах, предпочтя поспорить по куда более удобному вопросу дорогой ее сердцу свободы воли.

– Не суди себя так сурово, – тихо сказал Без-Слез. – Как знать, понял бы кто-то другой ее страдания? И потом, ты все-таки попробовала ее отговорить, прежде чем предложила прыгнуть вместе с ней. Ты попыталась.

Я попыталась, это правда, но спасти-то я хотела себя. Перспектива смерти Алисы была мне попросту нестерпима. Я не могла смириться с уходом той единственной, что открыто поверила в меня, доказав всем, что я стою больше, чем принято было считать.

Я не хотела возвращаться в прошлое, в свою полужизнь до ее появления. Не хотела возвращаться к прежней Мине с ее одиночеством и ее комплексами, и для этого не побоялась манипулировать Алисой. По крайней мере, попытаться.

– Нет, у меня есть все причины судить себя сурово, – возразила я. – Теперь я знаю, почему пошла с Алисой на мост. Я хотела, чтобы она почувствовала себя ответственной. Думала, что так она откажется от своего замысла. Ради меня.

Я, меня, мне.

Фу.

На мосту я смотрела на нее, уверенная, что она обернется, встретит мой взгляд, пока еще нет поезда, скажет «стоп», и все станет как раньше, запросто, в мгновение ока.

Но Алиса всегда опережала меня. Она знала мои слабости, мои недостатки. Знала, почему я пришла и села рядом с ней.

Она раньше меня знала, что я не прыгну.

Вот почему так мало значения она придала моему якобы решению. Вот почему не дрогнула, стоя на парапете. Она была уже не со мной, она была далеко – там, куда я даже не попыталась за ней последовать.

Мы были вместе, но одиноки в тот день больше, чем когда-либо.

Она, твердая в своем решении, и я, занятая своей жалкой персоной и своими мелочными расчетами.

Она прыгнула.

* * *

Мне пришлось уговаривать Без-Слез уйти. Я узнала о себе столько нового, что мне требовалось побыть в одиночестве и подумать, к тому же и новое знакомство тоже привносило дополнительные вопросы.

Я открылась незнакомому человеку, не раздумывая. Доверилась ему с первой встречи, как доверилась когда-то Алисе, и только ей одной.

А ведь еще три дня назад я бы даже не заговорила с ним.

Но за три дня мой мирок лопнул, и все теперь было иначе.

Без-Слез взял с меня обещание ничего не решать до завтра, опасаясь нового крутого поворота. Между тем, сумей он заглянуть в мои мысли, сразу бы перестал беспокоиться. Я отбросила всякие помыслы о смерти. Наоборот, я была как никогда полна решимости узнать всю правду об Алисе. Выяснить не только истинный мотив ее самоубийства, но и причину, по которой она его от меня скрывала. Алису не воскресить, но, быть может, еще не поздно отдать ей должное.

План родился у меня ночью. Простой, даже слишком легкий. Я вся кипела, поднимаясь на рассвете, закутанная в куртку Без-Слез. Мне нужна была его помощь, и я вышла на угол улицы, рискуя быть замеченной, как будто от этого он мог появиться быстрее.

Наконец он пришел. Наклонился. Поцеловал меня в щеку – и я окаменела от изумления, вдруг вернувшись в былые ночи, к ласкам матери, к песенкам, которые она придумывала на ходу: «Любовь моя, любовь потерянная, сердце мое, сердце покинутое, я люблю тебя, люблю навеки», – напевал мне в ухо ее голос слова, предназначенные моему отцу.

– Мина? Все в порядке?

– Все хорошо. Я просто задумалась.

Из большой спортивной сумки, которую он держал в руках, Без-Слез достал кучу всякой всячины: сухофрукты, печенье разных сортов, шоколад, чипсы, сыр, полный набор туалетных принадлежностей, стиральный порошок и две черные футболки.

– Это мои, но я думаю, тебе подойдут.

Я набросилась на печенье. Эта скромная еда показалась мне вкуснее всего на свете. Он сел рядом со мной.

– Я почитал газеты. Ничего. Ни малейшего намека. Гнусная буржуазия. Прячут и больных, и мертвых.

– Прошло уже несколько дней… Может, было во вчерашних?

– Должно было быть сообщение о смерти, объявление об отпевании.

Отпевание – это мне как-то в голову не приходило. Действительно, я никогда не говорила с Алисой о религии. Ее родители наверняка были католиками. И достаточно упертыми, чтобы считать самоубийство непростительным грехом.

Без-Слез пожал плечами.

– В любом случае не представляю, как они организуют похороны.

Цинично усмехнувшись, он уточнил свою мысль:

– Что там хоронить-то? Куски Алисы? То, что от нее осталось, уж лучше кремировать.

– Без-Слез!!!

– Ладно, не будем о грустном. Если ты предпочитаешь…

– Есть кое-что поважнее. Послушай меня. У меня есть план, Без-Слез. План, который потребует деликатности, тонкости. Несколько рискованный, да, зато он даст наконец ключ к вопросам. В этом плане ты – главная деталь, стержень: мы докопаемся до истины благодаря тебе.

– А как?

– Ты скажешь ее матери, что нашел редкую жемчужину, которую она ищет. Помощницу по хозяйству, молодую, серьезную, ответственную, самостоятельную.

– Ты?! Но ты не справишься!

Еще как. По сравнению с тобой, Без-Слез, я настоящая профессионалка. Научившаяся в пять лет обращаться с веником, в шесть гладить, в восемь шить. Не по обязанности, но по необходимости. Моя мать не делала дома абсолютно ничего. Квартира зарастала грязью и хламом. В раковине копилась посуда, из шкафов вываливалась одежда. Мать не была грязнулей. Ей было просто плевать, вот и все.

Искусству чистоты научила меня бабушка. У нее все было наоборот. В доме хорошо пахло, нигде ни пылинки, и каждая вещь на своем месте. И у меня там было свое место: на большом и глубоком дедовском диване в цветочек. Бабушка рассказывала, что он запрещал на него садиться. Это был трофей, украшение салона, купленный за бешеные деньги, дед не мог позволить его испортить. После его смерти бабушка соблюдала запрет – до моего рождения. Она – сама никогда на нем не сидевшая – укладывала меня там спать после обеда. Почему я только теперь поняла, какой это был подарок?

Предоставив мне почетное место, лучшее в доме, она пыталась компенсировать слабости матери, которая обращалась со мной, как обращалась бы с котенком, осыпая меня поцелуями с утра до вечера, но забывая поменять мне подгузник. Она посылала мне осязаемые сигналы любви, которые я, увы, не всегда принимала, предпочитая ту, что умела любить лишь через слова.

Бабушка обожала меня, как обожала и мою мать, несмотря на вздорность и легкомыслие той, – так, что не смогла ее пережить. Она старалась научить меня всему, что умела сама, чтобы сделать мою жизнь сносной и подготовить к самостоятельности, которой так и не достигла ее дочь. И сегодня, после смерти, она помогала мне, открыв путь, который вел к Алисе.

– Ты должен поручиться за мои качества. Скажи, что я работала у твоих родителей.

– Легко.

Без-Слез записал телефон матери Алисы в блокноте в кафе. Он ушел на работу, пообещав мне сразу же с ней связаться. Воспользовавшись его отсутствием, я принялась приводить себя в порядок. Похолодало, и надо было поторапливаться, чтобы не простудиться. Но мне хотелось быть безукоризненной, когда пробьет мой час. Я постирала носки и нижнее белье и развесила их на крыше домика, чтобы быстрее высохли, – легкий ветерок был очень кстати. Остригла ногти и сколола волосы заколкой, завалявшейся в кармане: мыть голову было слишком сложно. Почистила брюки пучком веток и надела одну из футболок Без-Слез.

Одевшись, я пошла к крану в огороде и посмотрелась в его стальной бок. Выглядела я вполне пристойно.

* * *

Прошло несколько часов, и вот наконец-то! Он вернулся. По его улыбке я поняла, что дело в шляпе.

– Она заходила в кафе… Ты можешь прийти сегодня же вечером, – с гордостью сообщил он. – Но смотри! Тебе придется совершать подвиги. Я так тебя расхваливал, что она встревожилась, как бы ты не нашла другую работу, прежде чем познакомишься с ней.

Он помолчал, задумавшись.

– Мне стало ее жаль. Она, похоже, забивает себе голову бытовыми вопросами, чтобы поменьше думать. Все это время, что мы общались, я хотел заговорить об Алисе, выразить ей свое сочувствие – и, может быть, уловить какой-нибудь знак, ниточку. Но я не смог, слишком тяжело, слишком страшно… Язык не поворачивался…

Я не удержалась от колкости:

– Надо же, не думала, что ты такой чувствительный… Для человека, который зовется Без-Слез, слабовато…

Он помрачнел. Черт побери. Я готова была избить себя за длинный язык. Почему я всегда все порчу своей агрессивностью? Наезжаю на ни в чем не повинных?

Почему я до такой степени нетерпима к чужим слабостям?

– Извини меня. Я обидела единственного человека, готового мне помочь. Я идиотка.

Он покачал головой и поморщился.

– Ну вот, приехали. Единственного человека, готового тебе помочь… В сущности, тебе глубоко плевать, почему твои слова меня задели. Ты только боишься меня потерять, ага… Тебе это ничего не напоминает?

Мне хотелось рвать на себе волосы. Я взяла его за руку и крепко сжала.

– Не знаю, почему я всегда ляпаю не то. Я хотела сказать, мне искренне жаль, что я тебя обидела. Пожалуйста, извини меня. Правда.

Мы помолчали, у обоих стоял ком в горле. Наконец он со вздохом заговорил:

– «Без-Слез» не значит, что я бесчувственный. Я просто поклялся себе никогда больше не плакать.

– Поклялся…

Он улыбнулся недоброй улыбкой.

– Больше ни слезинки, да. Я пролил их слишком много. Тонны понапрасну. Реку слез, чтобы утопить мой стыд. Знаешь что? Я гораздо хуже тебя…

Он начинал меня пугать своими намеками и гримасами.

– Твой стыд?

– Именно так: мой стыд. Потому что, представь себе, Мина, я знал. Я согрешил не как ты, от нехватки интереса или любопытства, но из чистой трусости. Я был свидетелем зла, которое ему причиняли.

– Причиняли зло кому, Без-Слез?

Он ломал руки, едва не сдирая кожу ногтями.

– Кому причиняли зло, ответь же наконец! О ком ты говоришь?

– Я говорю о моем друге Реми – но что значит быть другом в возрасте, когда поступаешь в коллеж? Можно ли говорить о дружбе, если она капитулирует перед опасностью?

Мы спали в интернате в одном дортуаре. Наши кровати стояли рядом. Одна тумбочка на двоих. Мой товарищ, мой кореш, мой лучший друг. Говорят, в интернатах для мальчиков всегда есть козел отпущения. У нас это был он, Реми. Он все терпел. Стискивал зубы. Говорил: я выдержу, вот увидишь, это у них пройдет. «Это» не проходило: его мучили каждый день. Вопрос был не в том, сделают ли они это, но когда именно, в котором часу. А я плакал. Только один-единственный раз я попытался их остановить. В тот день главный деспот сказал мне: «Ты тоже хочешь, Чернявый?»

Тогда я заткнул уши наушниками и накрыл голову подушкой. Я плакал, но больше никогда не протестовал. Реми не жаловался, я не услышал от него ни слова упрека. Он опять стиснул зубы, да, опять, и сказал мне только: «Я на тебя не сержусь, у тебя не было выбора».

У меня был выбор, конечно же, был!

Я просто сдрейфил.

Однажды вечером, когда директор созвал весь персонал на общее собрание, главный деспот пришел пьяный с компанией своих холуев. Они стащили в кухне ром и спирт. Меня заперли в бельевом шкафу на другом конце дортуара и, смеясь, пошли по своим делам. Я снова заткнул уши, но в тот вечер это не помогло. Я слышал шипение, вопли, узнал голос Реми. Я тоже закричал, заколотил в дверь изо всех сил, но ноги у меня были ватные, я чувствовал ужас, панику, этот запах дыма, запах гари, вонь пригоревшего мяса – я до сих пор чувствую ее при каждом вдохе, если б ты знала, Мина.

Прибежали надзиратели с огнетушителями, но Реми уже получил ожоги третьей степени лица и тела, я этого не видел и не знал. Это был несчастный случай – так они потом сказали.

Я так и провел ночь, запертый в шкафу, никому и в голову не пришло меня там искать.

Грудь Без-Слез тяжело вздымалась. Моя тоже, пока я слушала его. Медленные слова, боль.

– Почти три месяца он пробыл в коме. Набравшись мужества, я пришел однажды к нему в больницу, но когда увидел в коридоре его мать, так и не смог с ней заговорить. Я ушел. Его мать… Она была раздавлена.

– А потом?

– Когда его разрешили перевезти, семья уехала из города. Врач в больнице сказал мне, что у него не осталось человеческого лица и что я не должен пытаться его увидеть, лучше сохранить в памяти его прежний образ. Образ – вот и все, что осталось от Реми. Никогда больше у меня не будет слез.

Рассказывая, он скорчился, приняв позу эмбриона. Ветер тихонько колыхал деревья, и листья, кружась, падали вокруг нас.

Моя голова опустилась на его плечо. Я вдруг поняла, почему сразу ему доверилась. Мы были разные, но так похожи в наших мучительных блужданиях.

Так мы сидели долго, как будто от этого робкого соприкосновения рубцевались наши раны.

Потом я встала.

– Пора, мне надо идти.

– Иди, – шепнул он. – Я буду ждать.

* * *

Странное дело, поняла я: на эти несколько минут Без-Слез заставил меня забыть об Алисе, стер ее из моей памяти, как будто его история заняла весь мой мозг.

Я шла по тротуару, глядя на дома, на задернутые занавески, и думала обо всех скрытых за ними тайнах, обо всех детских ранах, обо всех ошибках и затаенных горестях. Можно ли вырасти, избежав ударов?

– Это первородное проклятье, – с улыбкой обронила Алиса в далекий день, когда я жаловалась на судьбу. – Человек обречен страдать, чтобы в полной мере оценить счастье. Кроме мудрых, конечно. Они-то знают, что жизнь – благодать.

Жизнь – благодать? В словах Алисы прозвучала жестокая ирония. Надо ли думать, что ты не была мудра, Алиса, раз свела счеты с жизнью? Какая тайна могла привести тебя к последнему и окончательному решению, если ты положила столько сил, доказывая мне, что жизнь драгоценна и жить стоит?

Мое сердце отчаянно заколотилось, когда я нажала на кнопку звонка. Ее звонок. Ее дом. Эта калитка, на которую я так долго смотрела, сейчас откроется, как, наверно, сотни раз открывалась перед Алисой. Зашуршит гравий под моими подошвами, как шуршал под ее. Ступала ли она на крыльцо сперва правой ногой или левой? Что она чувствовала каждый вечер, возвращаясь из лицея, когда вставляла ключ в замочную скважину?

На какой-то миг возникло искушение отступить. Встреча с ее матерью предстояла нелегкая: придется быть невозмутимой, лгать уверенно. Она не знала меня, но кто поручится, что Алиса никогда ей обо мне не говорила? Если так, ее мать, возможно, узнает меня по описанию.

Входная дверь дрогнула, одна створка распахнулась. Появилась она. Очень прямая, в элегантном платье, с поднятой в знак приветствия рукой.

– Вы Анжелика, не так ли? – крикнула она, привстав на цыпочки, как будто так голос долетит дальше. – Очень мило, что вы пришли так быстро.

Анжелика – это была идея Без-Слез, который считал, что мне из осторожности лучше изменить имя. Он выбрал это, не спросив меня, – и я не знала, колкость это или просто юмор.

Она подошла, протянула пульт. Калитка открылась, и гравий зашуршал, в точности как я себе представляла.

Я шла медленно, оцепенев от волнения. Каждая мелочь говорила мне об Алисе. Гамак поодаль на лужайке – отдыхала ли она в нем после обеда? Чуть облупившаяся краска на окнах – гладила ли она ее кончиками пальцев, открывая ставни? Черно-белая плитка на полу прихожей, по которой она, конечно же, ступала день за днем.

– Входите же, мадемуазель, не стойте!

Она была еще красивее вблизи, только лицо немного осунулось и под глазами залегли круги.

– Вы не представляете, как я рада вас видеть. Моя прежняя домработница переехала на юг. Человека-то найти нетрудно, многие здесь ищут работу. Но вот кого-то, кому можно доверять, – это другое дело. А вас мне рекомендовали…

Я едва слушала ее, пожирая глазами прихожую. Она заметила это и сочла нужным меня успокоить:

– Дом большой, но работы в нем меньше, чем может показаться.

Она выдержала паузу и добавила со вздохом:

– Мой муж часто уезжает. Так что, сами понимаете…

О да, я понимаю. Если б вы знали как. Ваша жизнь, должно быть, кажется вам такой бедной, такой убогой в эти последние дни. Одна в четырех стенах, и следы Алисы на каждом камне, в каждом уголке, на каждом предмете, на клумбах у входа, на мраморной консоли, на старинном зеркале, висящем у лестницы. Одна, муж занят своими делами. Мне, мадам, ваш муж не нравится. Алиса никогда о нем не говорила, видно, ему есть в чем себя упрекнуть. Я хотела бы рассказать вам о своих сомнениях прямо сейчас. Хотела бы сесть с вами и выложить карты на стол, чтобы мы вместе поискали, что не так. Конечно же, это невозможно. Вы не готовы узнать, кто я и что знаю. И в конце концов, вы, быть может, тоже не без греха. Если Алиса не могла простить вам вашего вечного идеального фасада, то не кроется ли под ним нечто невыносимо иное, откуда мне знать.

– Все в порядке? Вы как будто отсутствуете, – встревоженно сказала мать. – Вы, надеюсь, не больны?

– Нет! Просто ваш дом великолепен, мне редко случалось видеть такую красоту.

– А, так-то лучше.

Она улыбнулась мне:

– Я горжусь этим домом. Если б вы знали, в каком состоянии он был, когда мы сюда переехали… Руины… Но довольно болтовни. Сейчас покажу, что вам предстоит делать.

Я прошла следом в гостиную и примыкающую к ней столовую. Не передать, как каждый шаг пронзал мне сердце! На стенах в обеих комнатах висели старинные портреты. Наверняка предки Алисы. Пока ее мать объясняла мне (пыль надо смахивать каждый день, аккуратно, метелкой из перьев), я высматривала знакомые детали: темные волосы, прямой нос, лукавый взгляд.

– Сдвигать кресла и поднимать ковер надо раз в неделю, – продолжала мать. – И конечно, после гостей, но, по правде сказать, мы сейчас редко кого приглашаем.

Я ждала, что она прервется, прислонится к дверному косяку или сядет, и ее прорвет: «Честно говоря, мы редко кого приглашаем, Анжелика, вообще-то никого, да и будем ли еще приглашать, вряд ли, ведь на нас обрушилось самое страшное горе, самая несправедливая трагедия, наша дочь, наша детка, ни за что не догадаетесь, в голове не укладывается такой кошмар, она покончила с собой, наша Алиса, так что гости – нет уж, спасибо, никого не хочу видеть».

Но мать Алисы невозмутимо продолжала показывать мне то особенно хрупкую вазу, то безделушки за стеклом, то шахматную доску. Потом она повела меня в кухню, в точности такую, как в моем представлении – голубой и белый фаянс, плита под старину и большая фарфоровая салатница, полная разноцветных яблок.

– Вы умеете стряпать? – вдруг спросила она. – Меня бы устроило, если бы вы могли готовить нам что-нибудь к ужину. Скажем, через день. – Она вздохнула. – У меня совсем нет на это сил в последнее время.

Я чувствовала, как во мне поднимается безмерное восхищение, до того хорошо она владела собой.

Сколько рецептов она опробовала здесь вместе с дочерью, склонясь над кулинарными книгами? Сколько часов провели они здесь бок о бок, чистя яблоки и облизывая ложки?

– Конечно, я буду готовить. Когда вам угодно, мадам.

Рядом с вами, если можно.

Меся тесто, я буду иногда потихоньку закрывать глаза. Буду красть редкие ощущения, которых у меня никогда не было с моей матерью.

Я так умоляла ее научить меня печь пироги. Она говорила: «Ладно, Мина! Если хочешь, только подожди, одну минутку, я кое-что закончу». И тут же забывала обо мне.

Это был ее фирменный прикол: забывать обо мне. Везде, в любых обстоятельствах. У школы или муниципального спортивного зала, в кафе, куда она заходила выпить стаканчик белого, в ванной, в автобусе, в приемной у врача, в бюро по трудоустройству. Она порхала от мысли к мысли, от места к месту. Была в вечном движении. Приходила в восторг от пустяков, множила планы, которых никогда не выполняла. Каждый раз я попадалась на удочку: мы пойдем гулять в парк, Мина, покатаемся на карусели, перекрасим комнату в розовый цвет, купим красную рыбку, они такие милые, красные рыбки, или ты больше хочешь птичку? Ладно, птичку.

Увидим. Пойдем. Сделаем. Построим, нарисуем, напишем. Подожди. Потерпи. Я почти закончила, еще чуть-чуть, уже вот-вот. Иду, я тебе сказала! Да черт побери! Ты не видишь, что я занята, Мина? Ты не видишь, что у меня есть другие дела, кроме твоего баловства? Я думаю! Ищу решения! Объяснения! Мне-то не десять лет, вот так, мадемуазель! Налей-ка лучше мне выпить, голова болит, тошнит, принеси мне аспирин, подушку, погаси свет, положи руку мне на лоб, детка моя, я тебя люблю, мое сердечко, мне надо поспать, завтра все будет хорошо, вот увидишь, завтра, детка.

А ведь можно было жить иначе. Можно было быть внимательной, близкой, как были вы, мадам. Дело не в деньгах, дело лишь в желании.

– Итак, – подытожила мать Алисы, – с первым этажом, думаю, все ясно, не забудьте про туалет, дверь в конце коридора, да, и умывальная, следите, чтобы полотенца были безукоризненно чистыми, это важно, мало ли кто может неожиданно зайти.

«Я скажу тебе важную вещь, Мина, эй, ты меня слушаешь или считаешь ворон?» – «Да, мама, я тебя слушаю». – «Ты можешь быть одета как замарашка, ты можешь жить в конюшне, но смотри, чтобы на тебе всегда были чистые трусики. Без дыр. Без потертостей, без пятен. Потому что если с тобой что-то случится, если ты упадешь, попадешь под машину, пожарные тебя подберут, и что тогда от тебя останется? Только это! Они скажут: эта девочка была грязнулей».

Уж конечно, тебя пожарные не сочли грязнулей в тот день, когда пришли за тобой. На тебе было красивое платье и белье в тон, только маловато немножко, от спиртного ты начала поправляться. О тебе они подумали только: как жаль, такая красивая женщина, созданная для любви, вот обида-то. Я помню, как один из них провел рукой по твоим волосам и заправил прядь за ухо.

Даже без сознания ты все затмевала. Они тоже обо мне забыли: мне пришлось бежать следом, их красный грузовик уже трогался, они закрывали задние двери, только чудом я проскользнула, запыхавшись, в последнюю секунду.

Не так-то просто было жить рядом с тобой.

– Теперь пойдемте на второй этаж, Анжелика.

Вот здесь хозяйская спальня – наша спальня, если угодно. Входя сюда, снимайте обувь, даже если на вас рабочие шлепанцы. Видите, здесь все белое, от ковра до занавесок. Убирать трудно, согласна, но покой и чистота того стоят. В гардеробе сортируйте одежду по цветам и оттенкам. От светлых к более темным. Вам придется лишь поддерживать установленный порядок, не ошибетесь. Белое и цветное, в принципе, относятся к зрению, но я слышу в них музыку. Поддерживайте гармонию, Анжелика! Как и в ванной. Я люблю, чтобы баночки с кремом стояли по ранжиру и по назначению. И прошу, чтобы полотенца были идеально сложены.

В остальном, я думаю, вы поняли, чего я жду от вас – и от этого дома. Все ясно, не правда ли?

Нет, мадам, не все ясно. Есть еще одна дверь, вот она. Вы ее не открыли. Прошли мимо этой комнаты, не упомянув о ней. Не предложили мне в ней убирать. Вам есть что скрывать?

Она покраснела, почти незаметно, но от меня это не ускользнуло. Вот он, трудный момент. Вот она, черная дыра. Комната Алисы. Она выходит окнами на запад, на сады. Ну же, мадам, колитесь.

– Эта дверь? Конечно. Это гостевая спальня. Но гости у нас останавливаются редко, и я держу там архивы. Так что вам нет необходимости туда входить. Если я решу, что в ней надо убрать, дам вам знать.

Я посмотрела ей прямо в глаза. Я надеялась, что она даст-таки слабину, но она лишь нахмурила брови, словно удивленная моим апломбом. Ничего не показывать, что бы ни случилось, каков бы ни был порог страданий, говорила Алиса. Значит, и мать будет молчать наперекор всему. Она ни словом не обмолвится о драме – во всяком случае, наемной домработнице. Спрячет воспоминание о дочери, как свое личное сокровище, тайное, заповедное. Так она сохраняла достоинство. Урок.

– Когда вы сможете приступить? – спросила она. – Хорошо бы завтра. В девять часов?

– Я приду, мадам.

* * *

Без-Слез приготовил мне сюрприз. Он сходил в магазин, купил фруктов, свежего хлеба, ветчины. Из бистро он принес полбутылки вина и два бокала, две тарелки и красивые бумажные салфетки. Сколько я себя помню, впервые за мной так ухаживали. И впервые чьи-то поступки не казались мне заведомо подозрительными. Впервые я не испытывала потребности анализировать, искать скрытый интерес, ловушку. Наоборот, я чувствовала что-то совсем новое, чему не могла подобрать названия и от чего вздрагивало мое сердце.

Без-Слез смотрел на меня, улыбаясь, довольный произведенным эффектом.

– Садись и рассказывай.

Он протянул мне стакан, но я к нему не притронулась, так мне не терпелось поделиться впечатлениями. Мой отчет ошеломил его.

– Ничего о ней? Правда?

– Ничего.

Не было даже фотографии. Единственный снимок – их свадебный. Он стоял в рамке на журнальном столике в гостиной.

Я знаю, они все упрятали в эту комнату. Она заперта снаружи на засов. На засов! Мне якобы нет необходимости туда входить. Но не важно: я и так представляю себе картину. Одежда сложена в картонные коробки или висит в пластиковых чехлах. Обувь. Косметичка с ее резинками и заколками. Книги, тетради, ручки. Все это, наверное, громоздится кипами до потолка. Покрывает пол, как неподвижное море.

– Ну а мать, она что-нибудь сказала?

– Ни слова. Ну, если можно так выразиться. Потому что все в ней – метафора. Белизна, незапятнанность. Красота. Гармония. Одержимость чистотой. Порядком. У них вкус к пустоте: она называет это строгостью.

Как будто дом должен застыть навеки, стать тайным мавзолеем.

– Я, кажется, начинаю понимать Алису…

– Понимать Алису?

– Ее мать чокнутая. Ты сама сказала слово «одержимость»: она одержима. Как знать, может быть, ее тайна попросту в этом.

Как он мог быть до такой степени слеп?

– Без-Слез! Ты не понимаешь, что ее поведение, наоборот, великолепная аллегория, дань памяти в уважении? Пора бы тебе научиться ставить себя на место других. Сухие глаза – не твоя монополия.

Стыдливость, доведенная до крайности, – разве ты никогда не видел таких примеров? Для некоторых, представь себе, страдания – не повод. Боль не выказывается. О, согласна, это не везде правило. У моих дяди с теткой, например, все наоборот. Стонут, плачутся, рыдают по любому поводу. Этакие жертвы, принесенные на алтарь якобы несправедливой жизни. Хлебом их не корми, дай пожаловаться. Так вот, если выбирать, я, безусловно, предпочитаю сдержанность Алисиной матери. Ей больно, но она молчит, думая, наверное: к чему? Зачем подвергать себя людскому суду и дежурному сочувствию? Пытаться разделить то, что невыразимо? Ты сказал, что она сумасшедшая, а я тебе говорю: она сильная.

Без-Слез задумался, сидя рядом со мной. Он расстелил свою куртку на полу вместо коврика. Он курил сигарету, глубоко затягиваясь и выпуская колечки дыма.

– Допустим. Возможно, что в силу своего воспитания мать молчит. Но есть ведь и другая гипотеза этого молчания. Тайна. Мотив самоубийства Алисы. Подумай: если ее мать знала что-то, о чем ей невозможно заговорить? Что-то ужасное, что заставляет ее молчать? Мы ни в чем не можем быть уверены. Надо искать дальше, Мина.

Я вздрогнула.

– Ты прав. Я не имею права останавливаться. Я докопаюсь до нутра этой женщины и ее дома. Сольюсь со стенами, впитаю их воспоминания. Я стану частью их и в конце концов узнаю правду даже без их признания: меня не обмануть.

Я начну завтра.

* * *

Я прихожу на два часа каждое утро, иногда на три, когда скапливается много глажки – рубашки отца после очередной поездки. Она со мной не разговаривает, но это не важно. Она следует за мной, она рядом. Я постоянно ощущаю плечом ее взгляд. Я мою, драю, кормлю, наглаживаю. Я забочусь о доме, как заботилась бы об Алисе. И чувствую, что ее мать это чувствует. Не сказано ни слова, кроме простых распоряжений: мы выше слов. Каждый мой жест ее утешает. Мы – две потерянные души, блуждающие в одном промежуточном мире.

Без-Слез говорит, что я фантазирую. А я говорю, что он ошибается. Это очевидно, вот и все. Алиса заблуждалась насчет своей матери. Это не та пустышка, которую она мне рисовала. Ее надлом внутри, быть может, незаметен другим, но мне виден с каждым днем все яснее. Ее инстинктивные движения, когда она проходит в некоторых местах, ее нервозность, ее беспрестанные вздохи.

И еще эта манера наблюдать за мной. Мы с Алисой были ровесницами. Она, конечно же, ищет сходство, общие повадки, выражения. Разумеется, она и предположить не может, что мы были так близки, для нее я просто домработница, девушка, не стоящая внимания.

И все же я чувствую, что она начеку. Она следит за мной.

Я хорошо усвоила былые бабушкины уроки. Выжимаю лимон для чистки мрамора и выведения пятен ржавчины с гамака, рву в саду листья мяты и помидоров, чтобы отпугнуть насекомых.

И по-прежнему ни малейшего знака. Отца я не вижу, разве что мельком – иногда он уходит, когда я прихожу. Мне надо войти в ту самую комнату, может быть, я найду там дневник, стихи, рисунок, которые прольют свет, но засов словно дразнит меня, да и будь она открыта, мать всегда следует за мной по пятам.

Что же делать? Иногда я говорю себе, что искать нечего. Что Алиса так скучала, что придумала себе несчастье. Что она действительно была карикатурой на бедную богатую девочку, которую я порой бросала ей в лицо.

А пока дом идеален, я неутомима. Я так усердно работаю, что чувствую, как нарастают мускулы. Подниматься и спускаться по лестнице. Мыть, чистить, протирать. Переносить килограммы книг по искусству, модных журналов. Под конец я каждый день на коленках, зато сыта: мою пищу я черпаю в довольной улыбке матери, когда она протягивает мне конверт.

Ухожу я всегда с неохотой. Как правило, покинув дом, иду пешком до центральной площади на другом конце дороги, где находится несколько магазинчиков. Дальше никогда не захожу: я не готова вернуться в город, тем более к лицею или в «Гвоздики», – одна мысль, что я могу встретить дядю или тетку, приводит меня в ужас. На заработанные деньги я кое-что покупаю – всегда прижимаясь к стенам и опустив глаза. Запасаюсь провизией, прихватываю и всякие вещи для обустройства домика. Я, конечно, знаю, что не смогу оставаться там вечно. Зима меня выгонит, если раньше этого не сделает агент по недвижимости.

Я не дура. В домике или нет, рано или поздно придется начать все с нуля. Вернуться в более официальную жизнь, приручить будущее. Без-Слез говорит мне об этом, мягко, намеками. Твердит, что настоящее смягчает прошлое, что меня не в чем упрекнуть и что я не для того осталась жить, чтобы затвориться в хижине в саду. Намекает, что коль скоро поиски наши не продвигаются, может быть, стоит от них отказаться. Что решить вопрос Алисы – это важно, но еще важнее решить вопрос Мины.

Но я пока откладываю это. Мне некуда спешить. Слушаю, мотаю на ус, а там будет видно. Без-Слез настаивает. Не пасует ни перед какими доводами, уверяет, что если другие махнули на меня рукой, то я сама не имею права этого делать. Что рано или поздно придется принять решение, перевернуть страницу, перейти к следующему этапу, так зачем же терять время?

Это раздражает меня. Что он себе позволяет? Он, как и я, в плену у обстоятельств, хоть и маскирует свою участь притворством. Что сделал он со своей жизнью? Какое будущее уготовил себе, учитель? Какую новую главу начал?

Это кончается ссорами. Так повелось: мы оба успокаиваемся, нападая друг на друга. Иногда он уходит рассерженный. Не оглядывается. Надолго пропадает и не подает признаков жизни. Тогда я терзаюсь страхами. Что, если и его не станет? Что, если я не так важна для него, как он меня убедил? Всплывают мои худшие воспоминания, и я ничего не могу с ними поделать. Я сознаю свою уязвимость. Ругаю себя: будь же честной, Мина. Можешь сколько угодно строить из себя гордячку, но если он решит не возвращаться, ты опять покатишься вниз.

Ты свалишься так глубоко, что больше никто и никогда не различит твоего присутствия.

В сущности, не на это ли я надеюсь? Упасть раз и навсегда и никогда больше не подниматься?

Я совсем запуталась.

Но Без-Слез всегда в конце концов возвращается в домик. Не преминув расставить точки над i.

– Ты хочешь быть одновременно одна и не одна, в настоящем и в прошлом, виноватой и невинной. Хочешь избыть свое горе, но не приемлешь мысли, что можешь быть счастлива. Тебя бы устроил вывод, что тебе не выкарабкаться. Увы, это неверный выбор.

Я чувствую, что он прав. И все же констатировать факты – одно дело, а найти выход – совсем другое.

Я засыпаю, положив голову на его плечо.

* * *

Мать Алисы была удовлетворена. Она позвала меня, чтобы мне это сказать.

– Присядьте, Анжелика.

Мы были в кухне. Сели друг против друга.

– Честно говоря, у меня были кое-какие подозрения на ваш счет. Признаюсь, я даже думала, будто вы воровка.

Я ошеломленно вытаращила глаза.

– Вы рыскали повсюду. Я приняла за вульгарные воровские замашки ваше сознательное отношение к работе. Теперь, понаблюдав за вами достаточно долго, я знаю, что вам можно доверять. Мне хотелось бы поручить вам еще кое-какие дела. До сих пор я платила вам вчерную. Но я ведь могу и нанять вас официально! Скажу вам прямо: по-моему, вы замечательная. Вы мне очень нравитесь.

Я не могла оторвать взгляда от ее замысловатого шиньона, умело подведенных контуром губ, длинных рук. От тонкой кожи в изящном декольте. От округлых, бледно-розовых щек.

Она чеканила каждый слог, изысканно формулируя фразы.

– Я не решалась оставлять вас одну, глупость какая. Теперь по понедельникам и четвергам, на время моих занятий в спортзале, вы будете отвечать за дом, подходить к телефону и открывать ворота. И еще каждую пятницу будете ходить со мной за покупками. Согласны?

Согласна ли? Мне хотелось броситься ей на шею, расцеловать, расплакаться у нее на плече. Вдыхать запах ее духов до потери сознания.

– Конечно, мадам.

В домик я бежала бегом: это была чистая разрядка, животная потребность задохнуться от радости, ощутить, как твердеют ноги и стучит в висках. Мне не терпелось поделиться новостью с Без-Слез, но, увы, я знала, что придется ждать несколько часов: у него в это время самая работа. Я решила пока вымыть голову. Вода в кране была холодная, но ради матери Алисы я бы вынесла и не такое.

Она ценила меня, она мне доверяла. Хотела, чтобы я чувствовала себя свободно в ее красивом доме. Хотела проводить со мной больше времени. Я начала думать, что это Алиса, где бы она ни была сейчас, приближала нас друг к другу. Это была ее воля. Даже ее план.

Без-Слез так не считал. Когда он нашел меня причесанной и принаряженной, смотрящейся в маленькое зеркальце, купленное несколько дней назад, и узнал о предложении матери, предупреждения так и посыпались.

– Ты соображаешь? Ты ведь пошла туда, чтобы узнать больше о самоубийстве Алисы. Нашла ли ты хоть что-нибудь? Нет. А теперь возбудилась, как девчонка на первой вечеринке, оттого, что ее мать взяла тебя под крылышко, – да я и не уверен, что верно выразился, потому что доверить дом на несколько лишних часов приходящей домработнице не свидетельствует, на мой взгляд, о феноменальном интересе.

Смотри, Мина: ты удаляешься от цели. Твое восхищение, твоя внезапная любовь к этой женщине – мне все это странно. А что, если она тобой манипулирует? Что, если ей это зачем-то нужно? Или, может быть, она просто хочет заполнить невыносимую пустоту? А ты и рада. Ты кидаешься, как бык на красную тряпку, не видя противника. Идешь, куда тебя поманили, не задаваясь вопросами. Отсутствие матери играет с тобой злые шутки.

Я онемела. В голове теснились мысли. Неужто правда мать для меня вытеснила дочь? Много дней Алиса жила во мне. Я просыпалась с мыслью, что она уже не проснется, ложилась с мыслью, что она уже не ляжет. Каждый увиденный цветок, каждый услышанный звук отсылали меня к ней: что бы она сказала на моем месте? Что бы сделала? Что бы почувствовала? Но с недавних пор черты ее размывались, образ мерк. Скорбь по ней уступила место лихорадочному чувству, связанному с новыми отношениями. По ночам лицо матери накладывалось на ее лицо, затмевая его.

– Остынь, – заключил Без-Слез. – Принимай факты как есть и не фантазируй. Не стремись занять место, которое тебе не принадлежит и вряд ли будет когда-нибудь предложено, как бы ты ни надеялась.

Он посмотрел мне прямо в глаза, словно хотел разбудить меня, встряхнуть, заставить реагировать. Субъективность, объективность. Алиса была не так далеко. Где же во всем этом истина? Вижу ли я лишь то, что хочу видеть? А мать Алисы – играет ли она в опасную игру? Пытается ли докопаться до меня, как я пытаюсь докопаться до нее? Что она знает, что думает обо мне, об этой ситуации? А я – не обожгу ли я крылышки, давая волю сердцу в каждый свой приход?

«Место, которое тебе не принадлежит», – повторял Без-Слез.

Пыталась ли я присвоить жизнь Алисы, раз уж она не захотела жить?

– Пора тебе внести ясность, Мина. Представь на минутку, что ты еще ближе с ней сойдешься. Что из хозяйки и прислуги вы станете подругами и в вашей дружбе не будет ничего порочного, ничего извращенного. Что же произойдет в тот день, когда она узнает о тебе правду? Она почувствует себя преданной, обманутой. Возненавидит тебя. Сочтет гнусной лгуньей и решит, что ты в ответе за смерть ее дочери. Она припишет тебе самые коварные замыслы и выставит за дверь. Хорош результат?

Серьезно, Мина, так продолжаться не может. Раскинь мозгами. Ты поклялась раскрыть тайну. Давай же, действуй, разведывай, ищи, а когда дело будет сделано, когда ты найдешь то, за чем пришла, уходи, не теряя ни секунды. Ты по жизни не домработница, не подменный ребенок, не компаньонка. Сведи счеты и возьми свою жизнь в собственные руки.

– Хорошо, – солгала я.

* * *

Снова вернулись кошмары. А ведь их не было, с тех пор как я начала работать у родителей Алисы. Мне снилось ночами, будто я просыпаюсь в постели Алисы, в мягкой постели с периной и огромными подушками. Мне снилось, будто я открываю окно, и чудесный сад раскидывается перед моими глазами, залитый солнцем. Мне снилось, будто чья-то рука осторожно касается моего лба. Мне снилось, будто мои волосы отросли и окутывают мое голое тело шелковистыми доспехами. Мне снилось, будто я – счастливый зародыш, уютно скорчившийся в животе матери, и луч света манит меня выйти наружу. Каждый вечер я засыпала, почти желая погрузиться в этот мир грез. Неудобства домика значения не имели. Я больше не ощущала ни ломоты, ни заноз и открывала глаза с чувством, что накопила достаточно сил, чтобы противостоять любым испытаниям.

Но кошмары вернулись. В тот самый день, когда состоялось последнее объяснение с Без-Слез. Не было больше ни зародышей, ни тепла, ни света. Теперь во сне я была пригвождена к полу перед большим зеркалом. Я видела в нем туманное, зыбкое отражение, призрака, черт которого было не различить. И чем больше я на него смотрела, отчаянно щурясь, чтобы уловить детали, тем больше оно отдалялось. Сердце мое бешено колотилось, дыхание сбивалось, страх нарастал, странный накатывающий страх, не смерти, но потери себя, и я просыпалась, задыхаясь, в слезах, дрожа, как лань, преследуемая сворой собак, моля о спасении, о помощи, о протянутой руке!

Под глазами у меня залегли черные круги, щеки ввалились. Мать Алисы встревожилась: вы, наверно, слишком много работаете, Анжелика. У вас еще много мест, кроме нас?

Я потеряла аппетит. Без-Слез тормошил меня: так продолжаться не может, Мина, ищи, что хотела, ты обещала, быстрее! Но я не знала, как. Несколько раз, пользуясь отсутствием матери, я подходила к комнате. Внимательно осмотрела засов, заглянула под дверь (что ничего не дало). Можно было попробовать стянуть связку ключей, когда она была занята со своим тренером по гимнастике. На целый час она закрывалась с ним в гостиной.

Но я не могла. Что-то необъяснимое удерживало меня, какой-то сигнал тревоги внутри вопил: «Берегись, Мина, не надо, не входи в эту комнату, это опасно, это рискованно, ты можешь найти там что-то такое, что обожжет тебя навсегда, ты окажешься в точке невозврата, взвесь, подумай, ты уверена, что игра стоит свеч?»

Я ходила по кругу. Приподнимала картины, ковры, искала – и не искала. Хуже того, меня начали преследовать видения, я слышала голос Алисы.

– Уходи! – шелестела она. – Тебе здесь нечего делать. Это не твое место.

Но появлялась мать, потная, в черных шортах и кремовой маечке, с красивой повязкой на лбу и графином в руке: я выжала слишком много апельсинов, выпейте соку, Анжелика. Как же вы скверно выглядите, в самом деле, надеюсь, вы не подцепили какой-нибудь вирус, эпидемия начинается, не пугайте меня, надеюсь, вы моете руки, когда приходите, не правда ли, Анжелика?

Я пила апельсиновый сок и снова была как загипнотизированная: мысль о том, чтобы покинуть этот дом, казалась мне невыносимой.

* * *

Едва Без-Слез появляется в этот вечер, я бросаюсь в его объятия:

– Скажи мне, помоги мне, что со мной происходит?

– Происходит то, что ты все спутала. Происходит то, что я просил тебя действовать, а ты и не собираешься. Ты вообще думаешь хоть иногда обо мне?

– О тебе?

– Уже сколько недель я тебя выслушиваю, я тебя сношу – во всех смыслах слова. Ты была такая потерянная, и я хотел тебе помочь.

– Ты мне помог.

– Сначала, может быть. Теперь уже нет. Нельзя помочь человеку, который сам себе не помогает. А я? – настаивает он.

– Ты?

Он смотрит на меня долгим взглядом, вздыхает.

– Ты так занята своими призраками, что больше ничего не видишь…

– Ничего?

Он берет мою руку в свою. Большим пальцем гладит мне ладонь. Вид у него усталый.

– Я-то живой.

Я молчу, я чувствую, что он готов открыться, боюсь его перебить. Я прижимаюсь к нему теснее, мне нравится запах его шеи, чернота его волос, ласковые нотки в его голосе. Но я не могу ему об этом сказать.

Он молчит. Так мы и сидим рядом, закутанные в толстые свитера, ни о чем не думая, погрузившись в меланхолию.

* * *

Я слишком поздно поняла, что натворила. Накануне Без-Слез был особенно молчалив. В последние несколько дней он говорил все реже, уходил все раньше. Я понимала, что это не от скуки. Ему было неловко, не по себе: он не знал, что делать с нами. Я испугалась, что он уйдет. Бросит меня, потому что я не способна действовать. Не повесит себе на шею ad vitam aeternam[3] девушку, зажатую между прошлым, с которым она не желает расстаться, и настоящим, в котором не умеет жить. Его терпение имело предел.

Впервые я поняла, что чувствую к нему что-то новое, незнакомое – любовь, хоть это слово мне было безумно трудно произнести даже мысленно. Не детская влюбленность, как те, что я без успеха испробовала в прошлом, а глубокое чувство, отзывавшееся пустотой в животе и наполнявшее меня дурманящим теплом, от которого сладко екало сердце.

Впервые мне подумалось, что я рискую потерять единственного и незаменимого. И даже не последствия, от которых мне предстоит страдать, леденили кровь, хоть его присутствие и неоценимая поддержка стали мне необходимы: впервые я беспокоилась, что плохо поступила с ним. Он открылся мне. Не побоялся показаться жалким. Обнаружив свое несовершенство, он возродил, восстановил во мне принцип человечности. Он был самым чутким, самым благородным из всех, кого я знала, но и самым изломанным. Я могла бы вернуть ему то, что он мне дал. Могла бы, в свою очередь, подставить ему плечо. Вместо этого я предоставила ему биться в одиночку. Он думал, что вдвоем, вместе, объединившись, мы сможем избыть наши горести, но то была иллюзия: по моей вине мы остались на параллельных путях. Я сделала то, что ненавидела. Растоптала предложенный шанс. Не увидела выхода, как лошадь, упирающаяся перед препятствием.

И вот в тот день, закончив работу в доме Алисы, я решила сделать Без-Слез сюрприз. Я наверстаю упущенное. Скажу ему, какое место он занимает в моей жизни. Стану для него тем, чем он стал для меня. Признаюсь ему, что я его люблю.

Я быстро шла по дороге, срывая на ходу полевые цветы у оград. Ноги чуть дрожали, я мысленно повторяла фразы, слова, которые скажу, когда увижусь с ним. Обдумывала свою тактику в зависимости от того, будет ли он один или с клиентами. Я предвкушала радость этого нежданного чуда: мне хотелось быть счастливой с ним.

Дойдя до круглой площади, где располагалось кафе, я на минутку остановилась, чтобы поправить волосы, сколотые простыми заколками. Мне хотелось ему понравиться, навести для него красоту. На мне была черная футболка и черные джинсы – все его (я очень похудела, и мы обнаружили, что даже его узкие брюки мне теперь впору). Мне хотелось быть для него красивой – хоть я и сомневалась, что это возможно.

Через окно я увидела мужскую фигуру за барной стойкой – низенькую, коренастую. Это был не он, и мне бы встревожиться, ведь Без-Слез говорил мне, что почти весь день работает один, но я словно ослепла, не желая видеть ничего плохого. Я толкнула дверь, фигура обернулась: лысый мужчина лет пятидесяти, насвистывая, вытирал стаканы; на нем был такой же передник, как у Без-Слез.

– Что вам угодно?

Странно было произнести настоящее имя Без-Слез. Но пришлось.

– Я ищу Давида.

Мужчина нахмурился.

– А, Давид. Сам бы хотел знать, где он…

– Он не приходил на работу?

– На час, с утра. Если это называется работой, мадемуазель. Пришел, ушел и оставил своего патрона в дерьме. Как будто у меня других дел нет.

Он витал в облаках, ваш Давид. Опрокинул две бутылки молока, перепутал заказы, вздумал протирать стулья и банкетки – поди знай зачем, – а потом и вовсе свалил, не объяснив, куда, и не сказав, на сколько. Мсье считает, что не обязан передо мной отчитываться. Мсье считает, что может все себе позволить под тем предлогом, что всегда был безупречен. Зарвался, скажу я вам… но, если честно, я намерен закрыть глаза на этот раз, потому что люблю этого парня, и он это знает, уж поверьте мне! И пользуется этим, но до сих пор, что правда, то правда, ни на минуту не опаздывал, ни крошки не оставлял на столах, ни сантима не прикарманил, ни слова поперек не сказал. Такое нечасто встретишь, поверьте мне. Мог бы все-таки хоть позвонить. Но нет: с утра так и не давал о себе знать… А вы, кстати, здешняя? Он ваш дружок? Я спрашиваю, потому что он в последние дни неважно выглядит. Может, приболел или проблема какая серьезная, вы не в курсе, что с ним стряслось? Я звонил ему домой, но там ничего не знают, в общем, так мне сказали, сами знаете, люди здесь неразговорчивы.

Он смотрел на меня, раскрыв рот, склонив голову набок, словно этим мог мне помочь открыть ему какую-нибудь правду о Без-Слез.

Я-то в курсе, мсье, но вы об этом не узнаете. Без-Слез плохо, это факт. И думаю, я отчасти в этом виновата, так что вряд ли скажу вам больше; я лучше попытаюсь его найти – если еще не поздно, ибо, по моему опыту, события имеют обыкновение оборачиваться к худшему, не успеешь и глазом моргнуть.

– Мадемуазель, кстати, как вас зовут? Мадемуазель?

Я притворилась, будто не слышу. Впрочем, я уже повернулась к нему спиной. Я бежала в обратную сторону, чтобы скорее добраться до домика. Если не случилось страшного, Без-Слез рано или поздно придет туда ко мне: связана его проблема со мной или нет, он не может оставить меня без прощального слова и объяснения.

В домике, забившись в уголок, я стала перебирать все возможные гипотезы. Без-Слез разочаровался в нашей дружбе. Он все сделал, чтобы помочь мне понять Алису, он указал мне путь, а я не пожелала последовать за ним. Винил ли он себя за то, что не вдохнул в меня силы на это? Считал ли он, не спасший своего друга из трусости, что во второй раз потерпел крах, не сумев мотивировать меня? Какие раны наносит бессилие?

Я вспоминала его первые слова, когда мы встретились. Он восхищался мной тогда, ведь я ушла, бросив все. Он корил себя, что так и не набрался мужества это сделать.

Быть может, теперь он решил, что настал его час.

* * *

Я просыпаюсь от его присутствия. Я так долго ждала его, что задремала. Который час? Два, три часа пополудни? Осень спутала карты времени. Больше не сориентируешься, как летом, по прямому солнцу и теням.

Он стоит в дверном проеме. Смотрит на меня, скрестив руки на груди, чуть расставив ноги. У него необычное выражение лица, я еще не могу его истолковать, но оно меня пугает. Гнев, может быть, презрение. В руке он держит папку.

Мне хочется с ним заговорить, спросить, но голос пропал: я нема, как и он. Что я могла такого сказать? Что сделать? Какой упрек бросит он мне в лицо? Он вне себя, это единственное, в чем я сейчас уверена.

Было ли непростительной ошибкой идти в кафе? Нарушила ли я планы, о которых не знала?

Как этот парень, выказывавший мне столько внимания, уважения, нежности, может смотреть так холодно, так сурово, даже злобно? Как эти руки, в объятия которых я готова была броситься, не прошло и часу, могут быть такими жесткими, негнущимися?

Он медленно снимает резинку. Его глаза не отрываются от меня, челюсти стиснуты, и мне вдруг становится холодно, очень холодно, я дорого бы дала, чтобы заговорить, но какая-то часть моего мозга, похоже, игнорирует сигналы другой, и я, застыв, как статуя, жду, когда же он откроет рот.

Он молчит. Вынимает из папки пластиковый файл, подходит ближе и, достав из него два снимка, кладет их на видное место, на картонку, служащую мне столом.

Это две мои последние школьные фотографии.

Я в предпоследнем ряду. Алисы не вижу. Где же она была в тот день? Болела? Я роюсь в памяти. Думать трудно. Но я и не успеваю: он взрывается. Выплескивается.

– Что ты на это скажешь, Мина? А? Что ты на это скажешь? Давай, я слушаю! Я жду твоих объяснений! Признаюсь, мне любопытно. Что ты еще выдумаешь? Да, нелегко это будет.

Где она, твоя Алиса? Твоя дорогая Алиса? Давай, покажи мне, какая она красивая, какие у нее чудесные волосы, какая стать, какой открытый взгляд, это она справа от тебя? Или она слева?

Справа от меня – высокий рыжий парень. Слева – маленькая брюнетка в очках. Алисы нет, это точно, ни в верхнем ряду, ни среди тех, что присели впереди, вытянув шеи. Алисы нет на этой фотографии. Я пытаюсь сосредоточиться, не могу вспомнить, когда же нас снимали?

Алисы не было в классе. Алиса отсутствовала.

Хотя бы голос вернулся, уже что-то. Но в остальном, внутри, плоховато.

– Ее не было в классе в тот день. Не помню. Кажется, она болела. Откуда у тебя эти фотографии, кто их тебе дал? Что ты выведываешь?

– Ее в тот день не было в классе, – повторяет он, чеканя каждый слог, – о да, конечно же, не было. И быть не могло.

Ее не было в классе, маленькая лгунья, потому что ее никогда там не было. Нет никакой Алисы в твоем классе, ни на фотографиях, ни в списках учеников, я их видел, ни вообще во всем лицее.

Я ничего не понимаю. На санскрите он говорит, что ли? Алиса? Алисы не было в моем классе? Он спятил? Что он еще придумает? Вот, значит, как он меня поддерживает. Как подставляет мне плечо. Он подозревает меня во лжи? Кровь стынет в жилах, мне больно, больно повсюду, сердце отказывается биться, я это чувствую, спину скрутило, Алиса!

– Заведующий учебной частью думает, что ты сумасшедшая, Мина, но я так не считаю. Я думаю, ты просто с приветом. Скажу честно, не знаю теперь, жаль мне тебя или ты мне противна.

Заведующий учебной частью, понятно. Этот мерзавец, который никогда меня не любил, никогда не защищал на школьном совете, писал в моем дневнике комментарии одни других злее, типа «не справляется с событиями» или «постоянно витает в облаках»; по какому праву он опять вмешивается в мою жизнь? Скажи мне, что это дурной сон, Без-Слез, скажи, что ты мне веришь, что хотя бы сомневаешься, что ни на секунду не поверил его слову против моего, почему же ты не отвечаешь?

Я встаю и толкаю его, ноги подкашиваются, но я держусь, мне надо выйти.

– Идем, – говорю я ему, – идем со мной, посмотрим, была ли Алиса, потребуем бумаги, найдем доказательства.

Я бегу, следует ли он за мной? Я не знаю, я бегу к ее дому, вот увидим, была ли Алиса в лицее, увидим, кто прав, кто говорит правду, я бегу, и вот я уже у ворот. Ее мать как раз здесь, собирается уходить, бедная мать, я заранее извиняюсь.

– Простите, я причиню вам боль, мадам, вы не были к этому готовы, конечно же, к такому вторжению, но, мадам, у меня нет выбора, надо поговорить об Алисе.

Она пытается остановить меня.

– Алиса? Какая Алиса? Что вы здесь делаете в этот час? Кого вы имеете в виду, куда же вы? Что с вами случилось?

Но я не останавливаюсь, бегу в гостиную, достаю ключ от комнаты из левого выдвижного ящика книжного шкафа, конечно, я знаю, что вы держите его там, я не дура, я все замечаю, я не воспользовалась этим ключом, потому что я так уважала вас, я вас любила, мадам, представьте себе, я знаю, какое везение иметь такую мать, я бегу по лестнице, слышу за спиной шаги, слышу, как она окликает Без-Слез, так он тоже здесь? Значит, он бежал за мной? Наконец я у двери, вставляю ключ в засов, вот сейчас все выяснится, раз уж это нужно, чтобы убедить тебя, что я не чокнутая, не сумасшедшая, что бы тебе ни наплели, и пусть кто-то останется недоволен, пусть момент не самый удачный: я открываю дверь.

Комната почти пуста. Старенький диван, накрытый белым пледом. Письменный стол с кожаным бюваром, стул. Обои со сценами охоты. Бежевый ковер.

В углу у окна – большой сейф.

Никаких следов Алисы. Ни одежды, ни вещей. Ничего, как будто ее и не было. Ее стерли, в буквальном смысле слова. Изничтожили. Зачем они это сделали? Как можно быть такими бессердечными? К каким чудовищам я попала? О, Алиса, я начинаю тебя понимать.

Я оборачиваюсь. Они смотрят на меня, остолбенев. Я набрасываюсь на мать:

– Что вы сделали, что вы сделали с Алисой?

– Я позову полицию, – скрежещет она. – Вы хотели нас обокрасть, не так ли? Мне надо было послушаться своего чутья, а я послушалась сердца, идиотка.

– Не надо, – просит Без-Слез. – Я вам все объясню, обещаю. Сейчас я уведу ее отсюда, и мы поговорим.

У меня кружится голова. Я ничего больше не понимаю. Ничего не слышу. Долетают только обрывочные звуки. Поговорим – но о чем?

Без-Слез выволакивает меня на улицу. Я дрожу, мне все холоднее, все страшнее. Что со мной?

Он тоже дрожит. Тащит меня за руку все дальше, потом вдруг грубо встряхивает и срывается, орет:

– Алисы нет, ЕЕ НЕТ В ПРИРОДЕ!

Я совсем застыла, пытаюсь реагировать, хочу, чтобы черный занавес опустился над сценой, чтобы все это было лишь спектаклем, я хочу вернуться назад, к Алисе, чтобы она пришла мне на помощь, защитила меня, сказала им всем, что они ошибаются, но это же невозможно, Алиса умерла, а Без-Слез задыхается, требует, хочет знать, что я знаю, до какой степени я лгу и кому: всем? ему? себе? Он кричит, что я должна сказать, объясниться, сейчас, немедленно, признаться, расколоться, потому что не было никакой тайны, не было никакого самоубийства и эта женщина ничья не мать, я все выдумала, сочинила, нафантазировала, это уж слишком, и его голос вдруг становится глуше, или это я отключаюсь?

Я куда-то соскальзываю, и тьма окутывает меня спасительным небытием.

Осколки моей истории.

Алиса. Моя Алиса.

* * *

Я очнулась в тихой комнате с огромным окном, в которое были видны желто-рыжие деревья. Я была одна, привязанная за правую руку к кровати. Я попыталась встать, но к горлу подкатила неодолимая тошнота. Понадобилось несколько минут, чтобы я смогла шевельнуться.

Последнее, что я еще помнила, было лицо Без-Слез. Его выражение, то ли испуганное, то ли растерянное. Я так устала.

Вошел мужчина, улыбнулся мне:

– Как вы себя чувствуете, Мина?

Как вы хотите, чтобы я себя чувствовала? Я лежу здесь, потому что, кажется, сошла с ума. Надо думать, он был прав, заведующий учебной частью. Иначе зачем бы меня поместили сюда?

– Вы не сумасшедшая, – говорит мужчина, продолжая улыбаться.

Да? Вы, может быть, просто не в курсе, доктор. Без-Слез сжалился надо мной и скрыл правду. Он сбагрил меня сюда, не уточнив, что я мифоманка, выдумщица, опасная извращенка. И вообще, если я не сумасшедшая, почему меня привязали к кровати?

Для вашего же блага, и только. Вы были так слабы. Изнурены. Могли упасть. И потом, буду с вами откровенен – потому что нам с вами предстоит сотрудничество, – нельзя было рисковать, что вы уйдете от нас, прежде чем мы все проясним. Вы прошли такой путь, было бы жаль, если бы это оказалось впустую.

Мы с вами вместе сложим кусочки пазла. Детство, конечно же, и все остальное. Тяготы и удары. Пули в спину. Неудачи и разочарования.

Мы отделим не правду от лжи – вопрос не в этом, – но главное от лишнего. Вы увидите, что скоро вам станет лучше. Потому что, повторяю вам, Мина, вы не сумасшедшая. В крайнем случае – большой ребенок: именно дети обычно выдумывают себе несуществующего друга, когда действительность слишком тягостна и им не с кем ее разделить.

Этот друг помогает им найти силы, когда они думают, что все потеряно.

Он подсказывает то, что им необходимо услышать, но что они сами не способны сформулировать.

Он излечивает от чувства вины и от всех несправедливостей.

К нему взывают, как к последней надежде, когда нет выхода.

Он – единственный, кто может спасти вам жизнь.

Ему кроят историю по мерке – по нашей мерке. Он – наша поддержка и опора. Он учит нас тому, что мы должны знать. Помогает нам правильно видеть. Появляется в нужный момент, никогда не подводит, ведет нас в верном направлении, показывает нам, что есть в нас прекрасного. А потом, если он хорошо нам послужил, мы перестаем в нем нуждаться.

Тогда мы его устраняем. Стираем с волшебной доски.

Алиса, раздавленная под колесами скоростного поезда.

Значит, Без-Слез был прав: я все выдумала.

Мужчина смотрит на меня доброжелательно: подведите итог. Вернитесь в прошлое. Восстановите партитуру.

Мама. Бабушка. Дядя, тетка. Горе, боль, обездоленность. Невозможное уравнение. Ненависть к себе.

Восстановите партитуру, Мина.

Я прохожу все заново с самого начала. До появления Алисы.

– Она научила меня жить.

– Вы научились. Еще не совсем. И последняя ступенька будет самой трудной.

Вам понадобится немного времени. Придется пережить утрату, это неизбежно. Мы подержим вас здесь несколько дней. Пока вы приведете в порядок ваши мысли. И сможете посмотреть в будущее.

Потому что отныне вы одна у руля, Мина.

* * *

Они продержали меня три недели. Три недели, чтобы восстановить мое прошлое. Три недели, чтобы пережить вторую смерть Алисы. Вторую и последнюю. Алиса навсегда во мне. Она – это я. Об этом никто не знает, но я тайком разговариваю с ней. Быть может, никогда не было Алисы из плоти и крови, но это не важно: она существует, на свой лад – на мой лад. Навсегда.

Мало-помалу я поставила на место все кусочки пазла, как просил врач. Все стало очевидным, связным, логичным. Каждая фраза, произнесенная Алисой, каждое ее появление или исчезновение. Ее уроки. Наши споры. Наш смех. Наши разговоры обо всем. Наши выдумки. Моменты утешения и созерцания.

Она появилась, когда я готова была на все махнуть рукой, видя в себе лишь никчемное и вредное создание. С ней я научилась терпеть себя, ценить себя, даже любить себя. Она стала моим костылем, моим двигателем, моим светочем. А потом дала мне знать, что пора продолжать без нее.

Удивительно, какие только ресурсы не найдет человеческое существо, когда речь идет о выживании, сказал доктор.

Я позвонила тетке. Она привезла чемодан с моими вещами и попросила прощения. Я ничего не ответила. Эту черту характера не смогла во мне исправить даже Алиса: я не забываю так легко зла, которое мне причинили.

Я передала извинения даме из Мулена. Как я могла не увидеть, что она – всего лишь несчастная женщина, смертельно скучающая в своем роскошном доме, постоянно недовольная банально отсутствующим мужем и утешающаяся выдуманными делами и судорожным шопингом? Я ее здорово напугала, но не виню себя, думаю, мое вторжение скрасило ее унылые будни хоть какими-то событиями, о которых она поспешит рассказать следующей домработнице.

Наконец, я собрала документы, необходимые, чтобы начать новую жизнь. Есть дотации, стипендии, перспективы; мне восемнадцать лет, я не лучше, но и не хуже других. Прошлое, правда, ниже среднего, зато будущее, быть может, выше. Теперь я знаю, что все в моих руках. У меня есть выбор. Я могу решать. Могу быть субъективной и устанавливать собственные правила. Это моя свободная воля.

Мне осталось еще только одно дело.

* * *

Я ждала его на улице. Стояла так, чтобы он меня не видел. Я не хотела мешать ему работать. Пусть знает, что я его уважаю. Он выйдет в семь часов, наведя в баре порядок, как каждую пятницу. Опустит железную штору и запрет дверь, со своим неизменным рюкзачком на спине. Он, наверно, отпрянет, увидев меня. Может быть, даже отвернется. Мне неизвестно, знает ли он правду. Справлялся ли он обо мне? Сказали ли ему, что я не сумасшедшая? Что я лишь защищалась? Противостояла невзгодам? Отчаянию? Что все это, конечно же, странно. Что можно до бесконечности строить гипотезы о природе Алисы, хоть медицинский консилиум и признал, что это мой вымысел. Что можно увидеть в ней, в числе прочего, душу, мою душу, пыль жизни или даже своего рода чистую энергию. Но что, по крайней мере, все врачи, занимавшиеся моим случаем, сошлись на предназначении Алисы. На ее необходимости.

Быть может, Без-Слез отвернется от меня, но тогда я его догоню. Я не отпущу его, прежде чем он узнает хотя бы это: я никогда ему не лгала. Я хочу сказать ему, как он занял, сам того не зная, место, оставшееся пустым после Алисы. Мою нерастраченную любовь, желание расти вместе. С той лишь разницей, что на этот раз я готова к взаимности. Я больше не буду брать, не отдавая. Ты мне, я тебе – если он согласится.

Темнело, повсюду зажигались огни. Скрипнула дверь, сердце мое екнуло, дыхание перехватило. Но он не вышел. Вместо него появился лысый тип, которого я видела в прошлый раз.

– Смотри-ка, – сказал он, – вот и вы наконец. Я все думал, увижу ли вас когда-нибудь. Он сказал мне: может быть, но не наверняка. А уж когда – и вовсе тайна…

Он достал из кармана бумажник и вынул маленький конверт.

– Он оставил это для вас. Знаете, нам в кафе его не хватает. Это серьезный парень. Но он давно хотел уйти, предупреждал меня. Молодость…

Я взяла конверт.

– Спасибо, мсье.

* * *

Скромный многоквартирный дом. Фасады давно нуждаются в покраске. На балконах висят бельевые веревки, пустые цветочные горшки ждут будущей весны.

Из соседних квартир просачиваются голоса, звуки работающего телевизора, детский смех.

В голове у меня пусто, никаких мыслей.

Дверь открывается. Он, конечно же, весь в черном.

Темные глаза, страдальческий взгляд, сплетенные руки.

Я опускаю голову на его плечо.

Его руки смыкаются вокруг меня.

Провидение

На правах рекламы

Я залетела случайно, через шесть месяцев после того, как его взяли на работу. Узнав новость, он поцеловал меня в лоб, собрал свои карандаши и свернул карту. Потом долго сидел у окна, глядя на горизонт. Я дрожала от страха. Ведь я обещала ему, что мы будем счастливы. Просила его довериться мне. Он согласился, кивнув. В течение последующих недель был со мной нежным, внимательным. Приносил фрукты, конфеты, цветы. Я перестала дрожать.

Около половины третьего того десятого июня схватки стали невыносимыми. Акушерка извинилась: все анестезиологи были заняты. Я едва слышала ее голос, без анестезии я могла обойтись, но без него, без моей любви, моей половинки, моей жизни? Я уставилась на дверь родильного зала, обращалась к Поло, терпеливому ребенку, дескать, твой отец в пути, но акушерка это мнение не разделяла: «Давайте, тужьтесь, мадам, я уже вижу его, он готов, надо ему помочь выйти, вдохните поглубже и тужьтесь!»

Когда Поло издал свой первый крик, медсестра посмотрела на часы. Пятнадцать часов двадцать пять минут. «Какой чудесный малыш, мадам, вы можете гордиться. Даже совсем не помятый, идеальный вес и лежал как надо: просто совершенство».

Умоляю тебя, открой эту дверь, покажись сейчас на пороге, ну пожалуйста, мы тебя ждем, ждем только тебя, плевать на остальной мир, Поло похож на тебя, как я тебе и предсказывала, нос тонкий, но не слишком, губы полненькие, потрясающие ямочки, обожаемая плоть от плоти твоей.

Вошла вторая медсестра с конвертом в руке. Конечно, я поняла.

– Это вам, письмо от папы, – сказала она, улыбаясь как сообщница.

Мое сердце сжалось, заставив меня вскрикнуть.

– Вам больно? Не беспокойтесь, – попыталась утешить меня акушерка. – Это просто незначительная реакция, я проверила, все на месте, лучше расслабьтесь и прочитайте ваше письмо.

Мое письмо.

Все, что мне осталось от тебя. Три слова и запятая: «Прости, и мужайся».

Я стиснула бумагу так сильно, что след на ладони остался до вечера.

Звуки в родильном зале стихли. Акушерка села рядом, взяла меня за руку, подыскивая слова.

Холодная вечность. Мои синие вены выпирают из-под кожи, колют мне глаза. «Прости, и мужайся». Почему запятая? Мужайся, Марилу. «Чудесный ребенок. Возьмите его на руки, мадам, осторожно прижмите к себе, это главное, кожа к коже, только это имеет значение, вы сами увидите, поймете, какой он сильный, прямо пышет здоровьем, настоящий маленький король роддома».

Найти силы. Представить себе, что однажды сумею жить без чувства, что я – всего лишь обломок самой себя. Найти силы лгать себе, сказать себе, что ты, Поло, самое главное в моей жизни, единственное существо, которое имеет значение: в конце концов, со временем это станет правдой.

А теперь – держаться.

Он забрал все свои вещи. Даже свое грязное белье унес с собой. Снял наши фотографии со стены. Вычистил умывальник и ванну, сменил простыни. От него не осталось даже волоска. В автомастерской ничего не знали, он никого не предупредил о своем уходе.

Я подурнела. Сразу же. Лицо осунулось. Кожа поблекла. Я красилась, чтобы обмануть людей, но никто не обманывался. Огорченные взгляды тех, кто попадался мне навстречу. Сочувствующие записочки в почтовом ящике.

Держаться.

Я пела колыбельные Поло, глотая успокаивающие таблетки, мы засыпали вместе в моей постели. Кожа к коже: сохранить это. В следующий месяц я решила переехать. Мы обосновались в другом предместье, с такими же серыми, покрытыми граффити домами, такими же супермаркетами, такими же крытыми автобусными остановками с растрескавшимися стеклами. И с такими же соседями, или почти, – правда, тут все же было одно значительное преимущество: они ничего не знали о моем прошлом и плевать на него хотели. Поло я рассказывала, что его отец был альпинистом и исчез во время восхождения на северный склон Эвереста. Наверное, лучше было ему сказать, что он погиб, но у меня язык не повернулся. Ошибка.

– Если он исчез, значит, его могут найти.

– Знаешь, Поло, в последний раз, когда его видел один человек, это было на семи тысячах семистах метрах высоты, и погода ужасно испортилась.

– Тем более: если этот последний человек выжил, то разве и он не мог?

Как-то под вечер, около пяти часов (Поло тогда был в четвертом классе), мне позвонил школьный психолог.

– Дорогая мадам, поверьте, я сожалею, что приходится коснуться этой темы, но Поло рассказал мне об этой трагедии в горах. Ужасно, но вообще-то есть правило № 1: не позволять ребенку мечтать о невозможном. Ведь его отец не вернется, не так ли?

– Нет, не вернется.

– Тогда придется сказать ему правду. Ваш Поло, мадам, воображает, что человеческое существо могло выжить и продержаться девять лет в какой-нибудь трещине. Что его отец, возможно, обнаружил параллельный мир. Что легенда о йети не лишена оснований. Хуже того: что глобальное потепление и таяние льдов могут подарить нам чудо. Простите, что говорю напрямик, дорогая мадам, но пора взять на себя ответственность.

В день его десятилетия я все ему рассказала. Поло ответил:

– Я так и думал.

Мы договорились, что больше не будем об этом упоминать, во всяком случае, не раньше, чем пройдет много времени, чтобы не причинять друг другу боль.

– Мама!

Он в дверях. Улыбается. Надеж держит его за плечо. На нем шорты и футболка, волосы взъерошены. На ней костюм в косую клетку с большой позолоченной брошью в виде цветка, а волосы подхвачены серым обручем: я ее едва узнала. Никогда не видела ее иначе как в свитере или в халате, с конским хвостом на затылке. Я попыталась пошутить:

– Я еще не умерла, тебе незачем было одеваться так торжественно.

Она насупилась, ища ответ, но опоздала: Поло бросился мне на шею.

– Ну как ты?

– Ничего серьезного, со мной все в порядке.

– Мамочка, ты, должно быть, испугалась…

Я стискиваю его в объятиях. И снова убеждаюсь, как хорошо и сладостно, что ты у меня есть, мой Поло. Время опять застывает, и мое сердце отогревается.

– У вас славный мальчуган, – сказал мужчина рядом со мной.

– А вы тоже там были? – спросил Поло.

– О, нет, со мной все гораздо глупее, я свалился с велосипеда. С таким парнем, как ты, такое наверняка не случилось бы.

– Все это ужасно, – отрезала Надеж. – Сама теперь видишь, Марилу, как ты была права. У твоего босса рыльце-то оказалось в пушку. Иначе с чего бы его взорвали, а? – Она взяла меня за руку.

– Все-таки тебе чертовски повезло.

Захватывающе краткий итог моей жизни, но я согласна: тут есть над чем поразмыслить.

– Поло, сходи за моими вещами, пожалуйста, мне нужна моя сумка. И еще возьми бутылку воды в автомате.

– Иду, мам.

– День какой-то странный, – бросила Надеж задумчиво. – Хотя в гороскопах я ничего особенного не видела.

Поло уже возвращался, сгибаясь под тяжестью моей сумки.

– Там журналист хочет с тобой поговорить. Он с оператором.

– С ума сойти, – сказала Надеж. – Тебя покажут по телевизору!

– Меня бы это удивило. Я была в лифте и ничего не видела. Они не за тем охотятся.

– Вы шутите, – вмешался мужчина в костюме. – Вы же единственная, кто в состоянии говорить. Они от вас не отстанут. Столько жертв: тут самое главное интерес публики.

Я протянула ему таблетку и бутылку с водой.

– Это не очень сильное, но, может, станет легче.

– Спасибо, – сказал мужчина. – Уже ободряет, когда кто-то заботится о моем состоянии.

– Так что мне сказать журналисту, мам? – настаивал Поло. – Медсестра говорит, что тебе самой решать, чувствуешь ли ты себя способной.

– Скажи им, что я устала.

В этот момент в зал вошла помощница медсестры и направилась к женщине в инвалидном кресле.

– Врач сейчас вас осмотрит. Потом можете уйти.

– Не слишком-то вы торопились, – проворчала та. – Если бы я выставила счет больнице по моему часовому тарифу за все то время, что я тут прождала, это бы ее разорило.

Повернувшись к нам, она коротко кивнула на прощание, и помощница медсестры покатила ее к выходу.

Мужчина в костюме приподнялся на каталке, чтобы выпить таблетку.

– А чем, собственно, занималась ваша лавочка?

– Финансовое обеспечение компаний, покупка предприятий. Знаете, я была всего лишь секретаршей.

– Ассистенткой, – решила поправить меня Надеж. – Работала за четверых, а платили как стажерке. Классика жанра.

Поло вздрогнул. Я испепелила Надеж взглядом. Она съежилась.

– Нет ничего ценнее, чем хорошая секретарша, – сказал мужчина. – Труднее всего подобрать. Можешь гордиться своей мамой, Поло, – ты позволишь мне называть тебя по имени? Меня зовут Том.

Он говорил все медленнее, словно каждое слово требовало от него нового усилия.

– Том – это имя героя, – вдруг заявил категорично Поло.

– Вот как? – удивился мужчина. – Однако не вижу в нем ничего особенного. Интересно, что навело тебя на эту мысль?

– Том Джоуд, – ответил Поло, пожав плечами, словно речь шла о чем-то само собой разумевшемся.

– Том… как? – спросила Надеж, нахмурившись. – Я знаю Тома Круза, но этого что-то не припомню.

– Я тоже, – улыбнулся мужчина. – Это персонаж манги[4]? Какой-нибудь видеоигры? Баскетболист?

– Да нет же, – пробормотал Поло смущенно. – Это герой «Гроздьев гнева».

Мужчина аж подпрыгнул.

– «Гроздья гнева»? Сколько же тебе лет, Поло? Одиннадцать, двенадцать? И ты уже читаешь Стейнбека?

Я почувствовала, как мои легкие раздулись от гордости. Ну да, он читает, мой Поло. Стейнбека, Гюго, Бодлера, Рембо, Ромена Гари и кучу других, чьи имена я забыла. Каждый вечер, после отбоя. Делает вид, будто верит, что я не замечаю свет карманного фонарика под его одеялом, а я делаю вид, будто верю, что он мирно спит. По пятницам ходит в библиотеку и возвращается с двумя-тремя книгами, которые проглатывает за выходные. Он пытался и меня приохотить, но это не мой конек. Мне хватает своей собственной истории, у меня больше нет сил вникать в чужие.

Мужчина улыбнулся. Улыбка мягкая и при этом какая-то беззащитная.

– Знаете что? Этот ребенок…

Он не закончил фразу. Его лицо вдруг побледнело, голова запрокинулась назад, и он потерял сознание. Я не смогла сдержать вскрик.

– Не беспокойся, мама, – сказал Поло, словно взяв на себя ответственность. – Я схожу за кем-нибудь.

Привалившись к стене с несвежей покраской, Надеж таращила глаза.

– Вот черт, только бы он не помер на наших глазах!

– Ты была права, – заключила я. – Этот день и в самом деле странный.

Dear Prudence

Лицо Версини, когда я вошла в помещение. Он практически вздрогнул. Мне не показалось, нет, он действительно вздрогнул, увидев меня. Хочу вам сказать, что первого же, кто заговорит со мной о паранойе, я засуну в котел, проткну себе нос костью, приготовлю рагу и съем. Ну да, когда зовешься Прюданс Мане, когда у тебя докторат и партнерство в консультационной фирме, ничто априори не указывает, что ты черная.

Я знаю их слишком хорошо, эти отведенные взгляды, эти неловкие попытки скрыть свое удивление, потому что, о, разумеется, такая реакция далека от политкорректной.

Я их знаю, предвижу, жду, но так и не смогла привыкнуть. Я борюсь, сопротивляюсь, отлично понимаю, что, поддаваясь этим мрачным мыслям, наказываю саму себя. Тщетно. Весь день заглядываю в подставленные зеркала. Подстерегаю оскорбление. Ты черная, Прюданс. Для всех этих белых, с которыми приходится сталкиваться, ты происходишь из рода рабов. И тут не важна ни твоя красота, ни твой ум, ни твоя обязательность, ни твой профессионализм. Ты черная, значит, второсортная. Из мира недочеловеков, который располагается где-то между животным и растительным.

– Значит, вы, э…

– Прюданс Мане. Рада наконец познакомиться с вами.

Бедная Орлеан, которая так старается верить в волшебные сказки. Готова все забыть под тем предлогом, что рабство было искуплено как преступление против человечества. У нее только одно слово на языке – терпимость. Орлеан и понятия не имеет о величайшем жульничестве двадцатого века. Я-то от этого задыхаюсь. Не верю в добрые чувства. Я смотрю на факты, цифры, констатирую, что средняя продолжительность жизни чернокожего ниже, чем у белого, наблюдаю повседневную унизительность нашей жизни. Лицемерие благомыслящих. Их постоянную заботу. Я чувствую, что взрываюсь, но чего ради? Надо держаться. У меня только одна цель: пройти через эту жизнь как можно скорее. Остается лишь расставить несколько точек над «i», как только представится случай.

Обращаясь к Версини, я смотрю ему прямо в глаза. Я довольна собой. Досье солидно. Все элементы сходятся в одну точку. Распечатка платежей, переплетение счетов. Месяцы тщательных исследований, беспощадного анализа. Ночей, которые я потратила на изучение самых темных и наименее известных из легальных механизмов, на выслеживание юридических неясностей, на создание смысла, теорий, на вынесение заключений, которые почти невозможно оспорить. Я излагаю, утверждаю, развиваю, доказываю. Он слушает. Качает головой. Гладит себе подбородок, выпивает стакан воды.

Закончив, я протягиваю ему досье с определенной гордостью: вот схема, какой ее можно воссоздать, дорогой мсье. Мы готовы к последнему раунду.

– Хорошо, – говорит Версини, выслушав мои доводы. – Это большая работа, неоспоримо.

Он не опустил глаза ни на долю секунды. Наши взгляды встречаются в молчаливой схватке, точная цель которой мне не известна. Я слегка улыбаюсь: невозможно контролировать чувство удовлетворения, которое я испытываю в этот миг, сидя напротив этого человека, развалившегося в своем огромном кожаном кресле, в помещении, претенциозная обстановка которого буквально кричит об успехе. Этот человек только что меня поздравил, но он всего лишь воздал мне должное.

– И тем не менее, – продолжает он.

– Да?

– Кое-что меня беспокоит. Вы говорили – я приведу ваши собственные слова – о заключениях, которые почти невозможно оспорить. Почти – вот что весьма досадно.

Едва различимый оскал застывает в уголках его губ, выдавая напряжение. Я скорее должна бы сказать, его кровожадность: ему только что представили железобетонное досье, а этот господин Версини весьма досадует.

– Мсье, я весьма сожалею, но невозможно сделать лучше.

– Это и в самом деле достойно сожалений. Кто работал над этим досье? Клара?

– Я, мсье. Я могу особо развить любой пункт, ответить на все ваши вопросы. Мы говорим о наших методах.

Он хмурится.

– Моя дорогая, – бросает он снисходительным тоном, – чтобы получить гарантии, я крайне дорого плачу вашей фирме. Так что я задам вам всего один, совершенно ясный вопрос: вот этим… – Он хлопает рукой по оранжевой обложке, – устранить подозрения, которыми обременен мой банк?

Так. Значит, плохо дело. Его глаза жестко буравят меня. Я облекаюсь в броню, но слишком поздно. Тебя задели, Прюданс.

– Остаются кое-какие темные места. Перед судьей нам придется положиться на силу нашего убеждения, мсье, но это ведь часть нашей работы. Настал момент довериться нам.

– Мне не нравится ваш подход, – говорит Версини. – Вы здесь не для того, чтобы выявлять темные места или делать выводы о том, что известно лишь приблизительно. Если вам нечего добавить, встреча закончена. Я позвоню Кларе в конце дня.

Он встает и выходит. Я видела его фото в многочисленных газетных вырезках, которые подкрепляют мое досье: Версини награждает министр экономики, Версини на ступенях Дворца правосудия, Версини на новом открытии знаменитого звездного ресторана. Но вживую, во плоти, так сказать, встретилась с ним впервые. Впрочем, во плоти – верное определение, он весьма дороден. Дела явно пошли ему впрок. Он прославился тем, что владеет одним из лучших винных погребов в мире. Частный банк, которым он управляет, держит права на многие знаменитые марки вин, финансирует престижный сорт шампанского и известный коньяк, цена одной бутылки которого равна полугодовой зарплате рабочего.

Клара была так горда, заполучив это дело. Прежде Версини никогда не обращался к сторонней фирме. У него есть свои собственные юристы, свои цепные псы, ценимые за их свирепость. Его трижды проверяли, и трижды он отмывался от любого подозрения.

– Но на этот раз, Прюданс, все серьезно, – предупредила Клара. – Чтобы выбраться из этой грязи, ему нужны самые лучшие, а самые лучшие – это мы. Это ты. Ты лучшая.

Комплименты были мне безразличны, но само дело представлялось заманчивым.

– А сама-то ты, Клара, что об этом думаешь? Он в чем-то замешан?

– Важно не мое мнение, а только то, что подумает судья. Но благодаря тебе судья подумает, что он невиннее ягненка.

Она заметила мой недоверчивый взгляд.

– Да нет же, конечно, не замешан. Я с мафиозными организациями не работаю. Впрочем, у судьи нет никаких доказательств на руках.

Нет никаких доказательств, зато есть твердое убеждение, которое он едва скрывает. Дело ему поручили всего несколько дней назад, с предыдущим судьей – в данном случае с предыдущей, это была женщина – неожиданно случился инфаркт. Нового я не знаю. Знаю только, что он молод и в первый раз получил такое важное дело. И тем более опасное: он захочет сделать себе имя любой ценой. «Реальпром» – золотое дно для того, кто хочет пробиться в высшую лигу: туманная деятельность, целая сеть в наиболее сомнительных офшорных зонах, подозрение в связях с крупной преступностью, гипотеза о подкупе политиков. И в довершение картины – поддержка большого частного банка, до сих пор известного своим могуществом и скрытностью. Версини.

Нелегко это распутать, отделить правду ото лжи.

– Видишь ли, – обронила Клара, отдавая мне стопку документов, – реальность такова, что в этой стране не прощают успеха. Когда отец Версини основал в сорок седьмом «Лексис-банк», он был всего лишь бухгалтером в Галереях моды, так что сама понимаешь.

Да, понимаю. Он даже внушает мне симпатию, этот Версини. Люди, которых судят по родословной, мне нестерпимы, понимаешь это, Клара?

Я с головой окунулась в это дело, полная решимости защитить своего клиента от злокозненных нападок. Мне надо было стать его щитом, его бронежилетом, его страховкой от всех рисков. Если кто-то поклялся его погубить, они обломают себе зубы. Я выявлю все слабые места обвинения. Изобличу злонамеренность и шаткость выдвинутых доводов. Отмету подозрения.

Я потратила значительную энергию. Ночи напролет сравнивала финансовые потоки, изучала выписки со счетов, номера запросов и переводов. Битва Версини стала моей битвой, его победа станет моей победой. Можно представить себе, с каким удовольствием я узнала, что буду лично представлять плоды своего труда.

Но вот сегодня, после того как я в течение двух часов подробно излагала Версини механизм его защиты, он презрел мои труды, вытер ноги о мои заключения, бросив унизительное «я позвоню Кларе в конце дня».

И даже не дал себе труда попрощаться со мной. Всего лишь неопределенно кивнул, прежде чем выйти, видимо, сочтя этот жест вполне достаточным по отношению к чернокожей шестерке, которая к тому же имела дерзость не предложить ему окончательного решения вопроса, который вообще невозможно разрешить.

Я сложила свои вещи, закрыла авторучку. Посмотрела еще раз на ценную обшивку стен, на толстый ковер, на картины мастеров. Даже стол тут казался произведением искусства, настолько его дерево было красивым и тяжелым, форма – оригинальной, а патина – совершенной. Под руководством Версини-сына банк вырос в пять раз. Было из-за чего привлечь внимание придирчивого судьи, тем более что «Лексис», уже располагавший активным представительством на Каймановых островах, недавно открыл еще два филиала, один в Москве, другой на архипелаге Тонга, и одновременно их клиентом стал филиал «Реальпрома», чья деятельность была по меньшей мере подозрительной.

Конечно, финансировать предприятие и заведовать его счетами не обязательно предполагает стопроцентное знание природы его коммерческих операций. Для банка иметь одно-два пристанища в налоговом раю – просто часть профессии, а что касается Версини, то он обходил закон и пользовался офшорами по правилам. Короче говоря, преследования, целью которых он стал, были необоснованными и клеветническими, по крайней мере, именно это я и пыталась самонадеянно доказать вплоть до этой унизительной встречи.

Тем не менее ситуация только что изменилась. Я уже не была уверена, что должна держаться за это дело. Требовалось срочно переговорить с Кларой.

Я схватила свой телефон, но в тот момент, когда набирала ее номер, включилась голосовая почта. Голос Клары в состоянии крайнего раздражения: «Представь себе, – проскрипела она не совсем своим голосом, – я все еще в больнице, меня против моей воли удерживают в жутком приемном покое. Тут народу, как сельдей в бочке. А эти идиоты не хотят ничего слышать и не позволяют мне покинуть больницу без сопровождающего, хотя у меня уже ни малейшего симптома. Забери меня отсюда. Заезжай сразу же после встречи с Версини. Весь этот бардак из-за чертова теракта. Действуй быстро, Прюданс, или в этот раз я сама все тут взорву!»

Теракт? Я тотчас же подключилась к Интернету. Сообщалось о взрыве: кто его устроил, пока неясно, но в деловом здании уничтожен целый этаж, человек тридцать пострадавших, большинство погибли на месте, а остальные тяжело ранены.

Я содрогнулась. Жизнь и смерть, прямо сейчас. Давай, Прюданс, мчись в больницу, немедленно, философствовать некогда. Лучше забрать Клару и попробовать как-то справиться с упрямством Версини. И уж потом настанет время поразмыслить обо всем этом. Отступить назад, чтобы увидеть перспективу, проанализировать события этого странного дня, за время которого ты последовательно хотела уволиться, потом воспользовалась столь долгожданной возможностью представить плоды своего труда и в конце концов получила наихудшее оскорбление за свою карьеру. Которое некоторым образом отсылает тебя к первому побуждению.

Я оставила машину совсем неподалеку. Буду в больнице самое большее через четверть часа.

В тот день, когда я сказала Антонену «да» по дороге на урок математики, я поджидала его на выходе из коллежа со смесью стыда и счастья – у меня колотилось сердце, ноги дрожали. Но Антонен-красавец, Антонен великолепный прошел мимо, глядя на свои ботинки и не проронив ни слова. Было пять часов пополудни. Я сама была виновата: не ответила достаточно быстро, и он наверняка выбрал другую.

В тот роковой день, вернувшись домой, я долго смотрелась в зеркало, чтобы оценить свою стойкость. Сколько времени я смогу выдерживать взгляд обесчестившей себя девчонки, которая не побоялась отдать самое драгоценное из того, что имела, ради нескольких крошек признательности, ради существования, по крайней мере физического, ради того, чтобы в лучшем случае понять: у нее была удручающая возможность подарить удовольствие тем, кто считал ее недотрогой.

В одиннадцать лет грудь не единственный развившийся орган: случается, что мозг и сердце уже в состоянии испытать на себе силу таких жестоких понятий, как несчастье и неизбежность.

В одиннадцать лет можно плакать, не пролив ни одной слезинки, так что я направилась к окну гостиной с совершенно сухими глазами. Я подумала мельком о маме и молча попросила у нее прощения, за то, что так ее покидаю – думая, что ей будет лучше иметь мертвую, но достойную дочь, чем живую и отвратительную. Потом я подумала о тебе, дорогой дедушка. И у тебя тоже попросила прощения, потому что боялась твоих упреков, когда мы встретимся там, в далеком и неизвестном. Тебе не понравилось бы узнать, каким пропащим ребенком я стала. Тебе не понравилось бы также узнать, что я приняла решение, которое мне самой не нравится. И все же я была уверена только в том, что ты будешь меня любить по-прежнему: прижмешь меня к своему сердцу и зашепчешь мне на ухо утешительные слова поэта.

Я подошла к окну. Мы жили на пятом этаже, что позволяло надеяться на быстрый конец. Перешагнув через ограждение, я упала вниз с ошеломляющей быстротой и так же просто, как камешек, брошенный с моста. У подножия нашего дома был разбит неухоженный цветник, пытавшийся немного оживить грязно-белые стены. Я успела увидеть смешение красок, несущуюся навстречу радугу, а потом получила чудовищный удар кулаком, выбивший из меня дух – беззвучный грохот, миг облегчения.

Мама не обмолвилась ни словом о том, что говорилось в коллеже, а я никогда не спрашивала. Когда я очнулась через четыре месяца, ее кожа и волосы были ужасного, одинакового серого цвета. Она сказала, что мы переехали. Мне понадобился еще один год восстановления в специализированном центре, чтобы увидеть нашу новую квартиру. Она оказалась светлой, веселой и была расположена на нижнем этаже, вровень с садом, в скромном доме западного предместья. Мебель была новая. Мама повесила на стенах десятки моих детских фотографий. Она говорила, пела, суетилась, одержимая срочной потребностью занять все пространство, каждое мгновение, теряясь при одной мысли о том, что я могу снова попытаться положить конец своей жизни. Но чем больше она смеялась, предлагала погулять, выдумывала, чем бы меня занять, устраивала мне нежные ловушки, только бы увидеть, как я улыбаюсь, тем больше я чувствовала себя ничтожеством. У меня было чувство, что я воплощаю саму идею невезения: пять этажей, а я даже уйти не сумела как следует.

Каждый день приходил учитель, чтобы снова приохотить меня к учебе. «Вы настоящее маленькое чудо, – бормотал он. – Пять этажей не так уж высоко, но все-таки задаешься вопросом, не устроены ли чернокожие иначе, чем белые. Разве не общеизвестно, что вы более гибкие?»

Мама пользовалась его присутствием, чтобы выйти из дома за покупками, выполнить кое-какие внешние обязательства. Я старалась сосредоточиться на математике и прочих уроках: хотя бы во время работы мозг переставал мусолить мое отчаяние. При таком подходе я вскоре стала непобедимой. Вернувшись к традиционной школьной программе, я сразу же заняла первое место в классе, чтобы уже никогда его не уступать. По крайней мере, добилась одного: благодаря моим школьным успехам мама вновь обрела хоть немного спокойствия. Снова стала подкрашиваться, ходить в парикмахерскую, со вкусом одеваться. В редкие моменты, расчувствовавшись, обнимала меня, обхватив правой рукой за затылок, и плакала, прижавшись щекой. Потом вытирала слезы: «Это глупо, доченька, но видишь ли, я такая чувствительная, что плачу, даже сама не зная почему. Только скажи мне, что с тобой все хорошо». – «Все хорошо, мама, клянусь тебе». Мы обе деликатно лгали друг другу.

Правда была грубее. Моя жизнь остановилась в одиннадцать лет, да и как могло быть иначе? Под этими столь затасканными словами «моя жизнь» я понимаю мою настоящую жизнь, ту, которую желали мне все, кто меня любил, ту, о которой я сама мечтала в детстве, – наполненную любовью, желанием, большими чувствами, приключениями, справедливыми битвами. Я упустила свою физическую смерть, но пришла к смерти духовной. Отныне я выживала исключительно ради того, чтобы уберечь маму от худшего страдания, нежели то, что она уже испытала.

Она уже не меняла эту последнюю квартиру. Еще и сегодня возделывает там свой крошечный кусочек сада, выращивает розы с мудреными названиями и какие-то безвестные цветы, которые ставит у меня дома, когда уверена, что меня там нет.

Войдя в больницу, чтобы забрать оттуда Клару, я ненадолго остановилась. Мне ни разу не доводилось переступать порог подобного заведения со времени того несчастного случая. Точнее, автомобильной аварии – такова была официальная версия, требовалось ведь чем-то объяснить впечатляющие шрамы у меня на руках и ногах. Из-за многочисленных переломов мне сделали десятки операций. Мой скелет держится благодаря куче маленьких металлических штуковин, из-за которых звенят рамки металлоискателей в аэропорту; они не дадут мне забыться и в том маловероятном случае, если крик моих ран попытается стать глуше.

Вход перекрывало множество микроавтобусов со спутниковыми антеннами. Перед стеклянными дверьми теснилась плотная толпа операторов и фотографов. Отовсюду неслись телефонные звонки, перемежаясь гудками машин, перекликавшимися голосами и урчанием моторов.

Я инстинктивно втянула голову в плечи, чтобы пробиться сквозь это столпотворение. В холле тоже царила сутолока. Повсюду сновали люди в белых халатах, сбегали по лестницам, хлопали дверьми. Регистратуру осаждали журналисты и семьи пациентов. Было бесполезно надеяться на помощь среди этого хаоса. Я попыталась набрать номер Клары – тщетно, сеть была недоступна. Тогда я устремилась в главный коридор, загроможденный каталками, на которых лежали старики с пустым взглядом, встревоженные дети, беременные женщины с осунувшимися лицами.

Судя по табличкам, приемный покой располагался несколько дальше. Когда я уже собиралась туда войти, двери резко распахнулись. «Дорогу!» – крикнул санитар-гигант, толкая навстречу мне каталку с барьерчиками безопасности. Я едва успела заметить искаженное болью лицо мужчины и яркое пятно крови на белой простыне.

Я просунула голову в дверь. В глубине какая-то женщина, полусидя на носилках, гладила мальчика по голове. Другая женщина, немного вульгарная, но миловидная, вырядившаяся в клетчатый костюм, держала ее за руку. Вокруг них несколько человек, устроившись прямо на полу, читали или болтали между собой. Клары тут не было. Я обратилась к женщине в костюме.

– Извините, я ищу кое-кого, вы не знаете, есть ли тут другой приемный покой?

– Вся больница сейчас приемный покой, – ответила женщина.

– Если вы насчет «Реальпрома», – прервал ее мальчик, – я думаю, что в регистратуре есть специальная стойка.

Я вздрогнула.

– «Реальпром»?

Мальчуган нахмурился.

– Ну да, «Реальпром».

Вмешалась женщина на носилках.

– Эта дама тут не обязательно из-за взрыва, Поло.

«Реальпром». Не может быть. Нет, в такое я не могу поверить. Ты плохо поняла, Прюданс.

– Простите, этот взрыв… вы говорите о недавнем взрыве в деловом здании?

– Так и есть, это «Реальпром» взорвался.

– Его офис, – уточняет мальчуган и внезапно выпячивает грудь со странной гордостью. – А с ней ничего. Почти ничего. Она единственная уцелевшая! Это моя мама.

– Замолчи, Поло, – отрезала женщина, краснея. – Извините, мадам, я сожалею, если у вас там был кто-то, впрочем, никто ни в чем не уверен, врачи еще работают…

– Нет, я здесь не из-за взрыва, я вообще-то даже не знала, что речь идет о «Реальпроме»… Только видите ли… Я работаю над одним довольно щекотливым делом, которое касается как раз «Реальпрома».

– О, – сказала женщина на носилках. – Знаете, меня это совсем не удивляет, с господином Фаркасом дела всегда щекотливые.

– Так вы работаете с Грегуаром Фаркасом? Прямо с ним самим?

– Я была его секретаршей, – ответила женщина. – Выходит, вам он тоже известен. Наверное, надо вам сказать… и надеюсь, что вы не были близки… Он погиб.

Она казалась одновременно смущенной и довольной.

– Нет, мы не были близки. Я руковожу консультационной фирмой, которая сейчас работает на банк «Реальпрома», «Лексис». Точнее, соруковожу как партнер.

– Так, значит, вы адвокат или что-то в этом роде, да?

– А я что говорила? Этот мир чертовски тесен, – прокомментировала женщина в клетчатом костюме.

И в тот миг, когда она заканчивала свою фразу, я вдруг в первый раз осознала, что никто из людей в этом зале не нахмурился, услышав мою должность. Да, казалось, что в этом приемном покое с поблекшими стенами быть чернокожей ничуть не удивительнее, чем блондинкой или рыжей.

– А скажите, как называется ваша фирма? – продолжила секретарша Фаркаса задумчиво.

– «Протек Консалтинг», – ответила я. – Она вам тоже знакома?

– Даже очень хорошо. Одна из ваших сотрудниц запрашивала кое-какие документы несколько недель назад. Я сама этим занималась. Ее звали…

– Виктуар. Вы наверняка имели дело с Виктуар Мильтон.

– Точно, мадемуазель Мильтон. А знаете что? – продолжила секретарша Фаркаса. – Можно сказать, что вы удачно зашли.

– Простите?

– Кроме меня, все погибли или тяжело ранены – теперь-то я могу вам это сказать, раз вы не родственница. С теми, кто пришел на заседание, то же самое, мертвы или едва лучше. Представляете? Все разнесло в пыль. От помещений не осталось ничего, от служащих немногим больше. Нет больше «Реальпрома».

Ее руки задрожали.

– Наверное, это было для вас шоком.

– Да, но только… – продолжила женщина, – я не знаю, как мне быть. Не знаю, к кому обратиться, и еще меньше, что со мной самой будет. Может, вы сможете мне помочь?

– Почему бы и нет, – сказала я с некоторой осторожностью, поскольку мне было чем заняться и помимо того, чтобы разыгрывать из себя добрую самаритянку.

– У меня в сумке договоры. Я не знаю, насчет чего они, но господин Фаркас придавал им огромное значение. Это было приготовлено для сегодняшней встречи.

Ее голос дрогнул. Она подавила позыв к рвоте.

– Отчасти благодаря этим бумагам я и осталась жива. Понятия не имею, что с ними делать. Так что, если бы вы согласились ими заняться… Может, дать им какой-то ход, предупредить людей, конечно, в том же «Лексисе», ладно? Я оставлю себе одну копию, а вы возьмете остальное.

Она снова прервалась.

– Скажите, я могу вам довериться? Ведь должен кто-нибудь этим заняться. Да, похоже, могу. Это же видно, правда, Поло? Вообще-то меня зовут Марилу Михайлович, немного сложновато выговорить. А это Поло, мой сын. У вас найдется визитная карточка? Какая-нибудь бумага с «шапкой», бланк? Это для проформы, ладно? Сам Господь мне вас послал, так что не будем усложнять себе жизнь.

Я внимательно за ней наблюдала. Было в ней что-то глубокое и при этом патетичное, уставшая красота, человечность. И красивое имя.

– Поло, – продолжила Марилу. – Дай-ка мне мои вещи.

Мальчуган поднял с пола большую сумку и поставил ее на носилки.

Я протянула визитную карточку его матери.

– Меня зовут Прюданс Мане. Тут мои координаты. Насчет документов не беспокойтесь, я постараюсь, чтобы они дошли до тех, кто имеет на них право. И напишу вам расписку, чтобы подтвердить, что вы мне их передали.

– Как хотите.

Я приготовилась ответить, но тут дверь открылась. Вошла медсестра.

– Госпожа Михайлович? Там журналист спрашивает, может ли он теперь взять у вас интервью. Как вы себя чувствуете?

– Лучше. Да, теперь может, – ответила Марилу.

Она повернулась к своей подруге: «Надеж, ты останешься с Поло?» Потом ко мне: «Тут пять папок плюс приложения. Они все одинаковые, сами увидите, различаются только имена в сопроводительных записках. Оставьте мне одну, а остальные забирайте. Поло вам даст мои координаты – на будущее. Идет?»

– Да, конечно. Я вам завтра позвоню.

Медсестра толкнула каталку к выходу: «Поехали!»

Мальчуган помог мне вытащить папки из сумки. Я его поблагодарила.

– Мадам, – окликнул он меня, когда я тоже собралась покинуть приемный покой.

– Да?

– Не бросайте ее, ладно?

Он был красив. Я дала бы ему лет одиннадцать, может, двенадцать. Мое сердце на мгновение сжалось.

– Ей понадобится помощь. А адвокат – это супер.

Не знаю, посредством какой странной механики моя рука вдруг сама по себе легла на его плечо. Не знаю также, как я смогла ему улыбнуться, я хочу сказать, так улыбнуться – изнутри.

– Не беспокойся, Поло. Я ее не брошу.

Было полшестого. Я почувствовала, как у меня запылало лицо. Лучше было уйти. И к тому же надо было разыскать Клару.

Royal Albert Hall

Хуже всего было даже не то, что я оказался приемным ребенком (хотя новость и застигла меня врасплох), а то, что это было известно всем.

Сначала я испытал острую боль, смешанную с бешеной злобой. Я молча проклинал их всех, одного за другим, – мать, отца, сестру, шурина, племянника, пока мое сердце не успокоилось. Потом поразмыслил. Минуту, две. И когда толкнул дверь и расцеловал тех, кто составлял на бумаге мою единственную семью, был уже сверхъестественно спокоен. Почувствовали ли они, какой ледяной плевок коснулся их щек? Дан, быть может. Он вздрогнул.

– Рад тебя видеть, – солгал мой шурин. – Похоже, ты в форме, несмотря ни на что.

Клелия возвела глаза к небу. Как давно она разлюбила своего мужа? Не припомню, чтобы хоть когда-нибудь видел ее нежной с ним. Всякий раз, когда он раскрывает рот, она смотрит на него с презрением. Часто обрывает. Без конца вздыхает. Не лишает себя удовольствия унизить его на людях, с наслаждением прохаживается на его счет, стоит ему отвернуться, обожает расставлять ему ловушки. За словом она в карман не лезет и любит быть на переднем плане. Наверняка она и преподавательницей-то коллежа стала, чтобы обеспечить себе внимательную и покорную аудиторию. Бедные дети, отданные ее пылкой жестокости, тому, что она называет «творческим подходом к наказаниям». Такой же извращенной и циничной она была и со мной в продолжение всего нашего детства – ей доставались лучшие места, лучшие куски, а она выбрасывала мои вещи, воровала сбережения и, хуже того, рылась в комнате наших родителей, а потом обвиняла меня.

Однако все эти годы я прощал ей, что она была такой. Упрямо находил ей оправдания, дескать, она слишком молодая, еще незрелая, слишком слабая, слишком закомплексованная. Я так любил свою мать, а мать восторгалась ею: это уже было достаточно веской причиной. Я совершал над собой насилие.

А мама беспрестанно напоминала мне мою миссию: защищать сестру от всего и всех. Умереть за нее, если понадобится. Ты ее старший брат, Альбер, это не пустяк. Защищай ее от врагов. Оберегай от завистников. Она такая светлая, остроумная, смышленая, исключительная. Весь свет будет завидовать такой удаче.

А ты, Альбер…

А я, конечно.

Почему я сам не нашел в себе силы освободиться от этого несправедливого договора? Зачем понадобилась эта трагедия?

Когда мне исполнилось семнадцать лет – ей тогда было двенадцать, – родители отправили нас в летний лагерь. Мы с Клелией терпеть не могли проводить время вместе, но у нас не было выбора. Погода стояла великолепная, перед отправлением инструктор пообещал собравшимся семьям, что нас ждет незабываемое лето. И пока я садился в автобус, мама все еще твердила, чтобы я присматривал за Клелией. Тискала ее в объятиях, а меня всего лишь потрепала по щеке. До свидания, дети, будьте осторожны, ладно? Развлекитесь хорошенько.

Лагерь располагался у реки. Атмосфера там была веселой. Природа – прекрасной. Клелия нашла себе подружек своего возраста, а я нашел Ингвара. Он плохо говорил по-французски, потому что еще три месяца назад жил в Швеции. Нескладный, худой, как спичка, с огромным ртом и лошадиными зубами. Но широченная счастливая улыбка, не сходившая с лица этого парня, заставила всех его полюбить – начиная с меня. Скоро нас было уже не разлить водой. Он научил меня некоторым шведским словам: solsken, smaskig, broder. Мы смеялись. Шведский звучал в моих ушах какой-то абракадаброй из мультика. Протекли первые счастливые недели. Я чувствовал себя лучше, чем дома, свободнее, уже не таким одиноким. У Ингвара был ножик с резной рукояткой, и однажды мы смешали нашу кровь: брат, broder. Он подарил мне этот нож. Будущее вдруг стало выглядеть по-новому.

В лагере было чем заняться. Некоторые занятия были обязательными, другие факультативными. Я отказался от каноэ, потому что Ингвар не умел плавать. Мы играли в шахматы, записались на стрельбу из лука. Он помогал мне строить замысловатые хижины, которые восхищали остальных. Я рисовал планы, он высказывал свое мнение. Я был прямолинеен, а он удивлял своей фантазией – вместе мы создавали настоящие чудеса из ветвей, мха, камней и тростника.

А потом настало то августовское утро: даже солнце казалось более лучистым, чем в другие дни. Директор лагеря собрал нас всех и объявил хорошую новость: сегодня забег по полосе препятствий. В лесу. А на это все были добровольцами. Нам повезло, и мы это знали: лесные полосы препятствий в то время нигде больше не существовали. Это была гордость лагеря, изюминка, то, ради чего дети съезжались сюда со всех концов страны. «Готовы к большому приключению? Тогда – начали!» – весело крикнул директор. Свора завопила от радости и бросилась к линии старта, которая находилась совсем неподалеку, возле столетнего дуба. «Счастливого пути!» – напутствовали повар и завхоз, по традиции проводившие нас до самой кромки леса. Клелия и Ингвар оказались прямо впереди меня. Случай: колонна составилась самопроизвольно. «Обожаю бегать по лесу!» – говорит Ингвар со своим чудовищным акцентом. Он чувствует себя тут непринужденнее, чем белка. Прыгает с ветки на ветку, огибает препятствия, закручивая свое бесконечное тело вокруг стволов. Можно подумать, что он резиновый. Время от времени оборачивается, чтобы проверить, поспеваю ли я за ним, но я не так проворен, как он, и пыхчу, когда приходится карабкаться по веревочной лесенке. В нескольких метрах над моей головой порхает Клелия, танцует среди листвы, презрительно поглядывает на меня свысока, а меня мотает из стороны в сторону, я больно стукаюсь о ствол и обдираю себе кожу. «Туда! И туда!» – кричит мне Ингвар, показывая жестами, за что ухватиться и как правильнее это сделать. Наконец, я достигаю сетки, на которой уже висят со смехом дети младше меня – как паучки в своей паутине. Клелия взвизгивает с напускным испугом и следит за тем, чтобы выглядеть как можно лучше – она влюблена в одного из инструкторов. Ингвар улыбается. Я пересчитываю свои ссадины. «Go, – говорит Ингвар, – еще не конец!» И акробатические трюки продолжаются, вплоть до бревенчатого моста, перекинутого через реку. Возбуждение достигает своего предела. Водовороты под нашими ногами тут и там закручиваются в шумные спирали. Ингвар поглаживает свое ухо: «Музззика, Альбер!» Вода поет, рычит, бормочет, то разбиваясь о берег, то оглушая себя в вихревом потоке, то стихая меж двух препятствий. Позади меня топают девчонки, оглушительно распевая какой-то припев. Я успеваю подумать, какое же это лето ласковое, невероятное, великолепное, но равновесие так хрупко – равновесие моста, жизни, – довольно всего доли секунды, чтобы все это рухнуло, развалилось на части, исчезло: зелень деревьев, серый цвет скал, синева воды… Мои ноги теряют опору, тело скользит, я пытаюсь за что-нибудь зацепиться, но руки хватают только пустоту. Господи, Ингвар!

Мост рушится, стряхнув с себя детей в реку, и оттуда вздымается безумный фонтан.

Странный пробел. Едва десять секунд.

Я оглушен, холод реки бьет меня по вискам, хватает за сердце. Я нахлебался воды, коснулся дна, но душит меня не страх, а тревога, я изо всех сил отталкиваюсь от илистого дна, и вот я на поверхности, справа от меня кричит мое имя Клелия, слева Ингвар, не кричит, у него закрыты глаза, скрюченные пальцы вцепились в камень, он борется с течением. Я в пяти-шести метрах от него, но чувствую его усилия, сосредоточенность и старание выжить лучше, чем если бы речь шла обо мне самом.

– Альбер, помоги! – истошно вопит Клелия.

Она хорошая пловчиха. Течение сильное, но она вполне способна сама с ним справиться. Многие дети уже выбрались на берег.

– Помоги мне, Альбер! – опять кричит Клелия. – Я водоворотов боюсь!

Мне хватило бы пяти взмахов, чтобы я добрался до Ингвара, одного посреди реки. Но мама просила меня оберегать Клелию.

Нырнув в ее сторону, я стараюсь лгать себе. Держись, Ингвар. Я исполню свой долг и вернусь за тобой. Ты сильный. Я здесь, broder.

Клелия на берегу и уже занята расчесыванием своих промокших волос. Крики инструкторов: Ингвар! Клокочущая, пустынная река. Я ныряю. Мои открытые глаза обжигает взбаламученной грязью. Кожу хлещут водоросли. Ингвар! Ингвар! Чья-то рука хватает меня за лодыжку. Это один из инструкторов, он взбешен.

– Вылезай из воды, Альбер!

Я отказываюсь, отбиваюсь, я не вернусь без Ингвара, ни за что, но инструктор сильнее и хватает меня за волосы: «Проклятье, Альбер, ты не считаешь, что нам и без того хватает неприятностей?»

Тело Ингвара нашли через две недели, в нескольких километрах оттуда – лицо опухло, руки-ноги вывернуты. Я узнал это из газет: мы вернулись домой в тот же самый день, когда разыгралась драма. Обвинили директора летнего лагеря, проектировщика моста и того, кто должен был содержать его в исправности, а также мэра и других. На фотографиях все они выглядели искренне сокрушенными. Меня никто не упоминал. Никто не показывал на меня пальцем. Я не существовал. Единственный свидетель моей слабости погиб. Ингвар погиб.

Жизнь продолжилась с того места, где я ее оставил, с начала лета. Я вошел в свою тюрьму.

– Здравствуй, дядя Альбер, – говорит Дан.

Он указывает на серебряный поднос, на котором кофейный сервиз, апельсиновый сок и печенье.

– Я взял на себя смелость попросить это. Налить тебе кофе?

– Нет, спасибо, Дан. Я ценю твою заботу, поверь мне.

Его взгляд меняется. Он обеспокоен. Ему не понравилась моя реплика, а может, эта чуточка горькой иронии за моей улыбкой. Клелия тоже кривится. Воцаряется молчание. Двадцать, тридцать секунд, нескончаемая пауза. Любо-дорого видеть их замешательство. Каждый, должно быть, теряется в предположениях. Я смотрю на них долгим испытующим взглядом, переводя его с одного на другого. Колени Клелии начинают подрагивать под юбкой ее элегантного костюма. Входит нотариус с толстой папкой в руках. Он еще не знает, что все это уже не имеет никакого смысла. Он считает, что может уладить дело за полчаса и по завершении дела получить прекрасный чек. Он пожимает мне руку с неподдельной теплотой.

– Ну что ж, – говорит он, – думаю, мы все в сборе?

– Несомненно, мэтр.

Он садится. Его кожаное кресло так просторно, что ему трудно заполнить его целиком.

– Итак, дамы-господа, мы собрались сегодня по просьбе господина Фёна, который пожелал решить вопрос о наследовании.

Лица проясняются. Клелия подавляет улыбку. Ясно как божий день. Вот и добрались, думает она. Он таки выплюнет свое состояние. Немного терпения, и все будет улажено, оно наше, а дальше – жизнь в замке, икра ложками, шикарные бутики, круизы в каюте первого класса.

И пока им сводит животы от возбуждения, мой мозг напряженно работает. Я должен сделать это быстро. Проявить изобретательность. Пришла пора показать, что ты архитектор, Альбер. Учти поля силы, степень сопротивления, рассчитай риск образования трещин. Цель – полное уничтожение здания.

– Так я передам вам слово, господин Фён?

– Благодарю, мэтр.

Еще несколько секунд. Полюбоваться на эти три полуоткрытых рта, послушать прерывистое дыхание.

И наконец:

– Мэтр, для начала прошу прощения за то, что из-за меня ваша работа пошла насмарку.

Представьте себе, мои дорогие, что я внес последнее изменение. Совсем новое, совсем свежее, только что с пылу с жару.

Нотариус хмурится.

– Насмарку? В каком смысле, господин Фён? До какой степени?

– До такой степени, мэтр, что все выбрасываем и начинаем заново.

Я поворачиваюсь к своей семье.

– Клелия, Фредерик, я прекрасно знаю, что вы рассчитываете на мою скорую кончину, чтобы поправить свои дела.

– Да ладно тебе, что ты выдумываешь! – протестует мой шурин. – Мы искренне огорчены тем, что случилось.

– Умолкни, – обрывает его Клелия с досадой. – Дай ему продолжить.

– Я не хочу вас разочаровывать. Поэтому решил оставить вам после своей смерти ежемесячную ренту в пятьсот евро.

– Минуточку, – встревает нотариус, чьи глаза готовы вылезти из орбит, – вы сказали пятьсот евро? Понимаете ли вы под этим ренту в пятьсот евро на двоих или же для каждого?

– Само собой, рента в пятьсот евро для моей сестры.

– Хорошо, – говорит нотариус, делая пометку в своем блокноте. – Еще что-нибудь?

– Выплата ренты будет обременена обязательством.

Клелия смертельно бледнеет. Ее ногти впиваются в кожу подлокотников. Фредерик ошарашен. Дан напряжен. Нотариус вздыхает.

– Клелия, ты должна будешь приезжать в Швецию каждый год, семнадцатого августа, чтобы поклониться могиле Ингвара, поддерживать ее в порядке, класть на нее свежие цветы. Ты займешься этим лично и в присутствии судебного исполнителя. Твои издержки на поездку будут оплачены. В случае пренебрежения этими обязанностями выплата ренты тотчас же прекратится. Это отмечено, мэтр?

– Отмечено, господин Фён. Дальше?

– Дан, в сущности, ты неплохой парень, но тебе еще нужно многому научиться. Я подумал о тебе. Хочу сделать тебе небольшой подарок, но деньги, полученные в слишком юном возрасте, становятся источником проблем. Ты можешь утратить смысл усилия. Забыть свои принципы. Я хочу помочь тебе стать мужчиной.

Забавно, как ты вдруг делаешься похож на свою мать, Дан. Твое лицо становится таким же жестким, как и у нее. Ты готов вскочить со своего стула, не так ли? Но ты себя контролируешь, чувствуешь, что не надо, не сейчас. Не ты ведь сдаешь карты.

– Так вот, что я решил для тебя, мой мальчик. Я оставляю тебе кругленькую сумму в пятьдесят тысяч евро. Однако ты получишь ее только по смерти твоей матери. Таким образом, я буду уверен, что ты приобретешь необходимую зрелость, чтобы распорядиться этими деньгами с умом.

– Это… Это… – бормочет Клелия, кусая себе губы, чтобы не произнести слово, которое могло бы положить конец нашей беседе.

– Моя дорогая сестра, вы оба вправе отказаться от предложения, если оно вас не устраивает.

Эта фраза – маленькое удовольствие, которое я доставляю себе. Мы оба знаем, Клелия, что ты не откажешься. Ведь ты уже подсчитала: пятьсот евро в месяц это шесть тысяч евро в год, то есть шестьдесят тысяч за десять лет. А ты амбициозна и весьма рассчитываешь прожить по меньшей мере два десятка.

– Господин Фён, – опять прерывает меня нотариус с сомнением, – если позволите, я подытожу: мы имеем пятьдесят тысяч евро для мсье, пятьсот евро в месяц для мадам. А касательно… э… хм… в общем…

– Остатка кубышки? В ближайшие дни вы получите инструкции. Мне еще надо подумать. Как бы то ни было, с господами, присутствующими здесь сегодня, мы покончили.

– Превосходно, – отвечает нотариус. – Я сейчас же оформлю эту часть.

Дан и его родители обмениваются взглядами, в которых пылает холодный гнев. Тем не менее никто из троих не осмеливается как-то реагировать – из опасения потерять и то малое, что получили. Крохи по сравнению с величиной моего состояния, но сама по себе это кругленькая сумма. Я встаю и пожимаю руку стряпчему.

– Еще раз сожалею, что внес изменения в последнюю минуту. Мы скоро увидимся.

– Пожалуйста, господин Фён, я в вашем распоряжении.

Потом я поворачиваюсь к троице:

– Не думаю, что у нас будет случай еще раз увидеться, так что предпочитаю попрощаться.

И выхожу из комнаты, не услышав звука их голосов.

Выйдя из конторы, я пошел куда глаза глядят. Моя жизнь подкатывала к горлу, душила своей темной частью, слишком резко вытащенной на свет. Эта зияющая пустота, изводившая меня так давно, наконец прояснилась: я был приемным ребенком. Хуже того, ребенком, о котором сожалели. И презирали настолько, что даже не сочли нужным сказать ему правду, хотя все остальные ее знали.

По крайней мере, теперь разъяснилось множество обидных замечаний, оскорблений, придирок. А также безумная любовь, которую питали мои родители к сестре, не имевшей ни души, ни достоинства, ни ума, но которая была их собственной плотью и кровью. Была на них похожа. Каждое событие, каждая подробность вдруг облеклась новым смыслом. Малый интерес матери к моим домашним заданиям, моим друзьям, моим поступкам, хотя она буквально ловила все, что скажет или сделает Клелия. Ее категоричные утверждения о мальчиках, которым незачем хорошо одеваться (я донашивал рубашки моего отца) и что они, разумеется, гораздо выносливее девочек (чтобы вымыть в одиночку гараж, пока Клелия болтала по телефону с подружками).

А эти мои вечные расспросы: от кого я мог унаследовать свои черные глаза? Эту вызывающую волосатость? Эту коренастость?

– Твоя прабабушка вышла замуж за грека.

– За грека? А где она его встретила?

– Откуда нам знать. Ты уже надоел своими вопросами.

Те, кто претендовал на роль моих родителей, умышленно держали меня в потемках. Неужели возможно быть такими трусливыми и эгоистичными одновременно?

После их гибели в автомобильной катастрофе мы с Клелией разъехались. Помню, как я плакал, лаская семейные фотографии. Мы переворошили все, разобрали бумаги, но я не заметил ничего необычного. Ни одного официального документа, ни одного письма, ни какого-либо сувенира в обувной коробке. Ничего. Очевидно, всякий след моего усыновления был стерт. И это пожизненно обрекало меня на невосполнимую пустоту, тем более что с исчезновением родителей не осталось ни члена семьи, ни родственника, ни друга, никого, кто мог бы сообщить хоть какую-то подробность.

Только Клелия наверняка располагала кое-какими ключами. Но она и слышать ничего не хотела, так что я в конце концов предпочел остаться в неведении.

Я сел на скамейку. Господи. Сердце лихорадочно колотилось, пьяное от вопросов и сомнений. Ну, полно, Альбер. Смирись со своим явным одиночеством, прими его. Видишь, как быстро обрушился твой мирок? Ты пытался оставить след? Отныне сам знаешь, что это ни к чему. След, который неизвестно откуда взялся, толпу не тронет.

Мне понадобился еще час, чтобы понять, что эта неожиданная новость была лучшим, что со мной могло случиться – иначе я завершил бы свою жизнь, погрязнув во лжи и заблуждении. Вместо этого над моим прошлым приподнялась завеса. Теперь я анализировал свою малую пригодность к счастью, этот инстинктивный страх оказаться брошенным, что сделало меня в итоге циничным и вполне искушенным старым холостяком. Так не было ли это наилучшим прощальным подарком?

Пора возвращаться. Я встал со скамейки и включил телефон, чтобы вызвать такси. Через мгновение буду у себя дома. Вытянусь на белом диване с первым стаканом скотча, потом с другим, пока не провалюсь в сон. Перестану наконец думать об этом, мусолить, пережевывать, ворошить, перебирать. Баю-бай, Альбер.

Телефон завибрировал: у вас новое сообщение, сегодня, в пятнадцать часов пятьдесят минут. Дрожащий голос Мартена: «Я только что получил последние результаты. Приезжай как можно скорее. Обнимаю тебя».

Обнимаю тебя? Никогда Мартен не проявлял такой лиричности. По крайней мере, это заслуживало прояснения. О да, я отлично понял, Мартен, история подходит к концу, и насколько я тебя знаю, ты в отчаянном положении, не понимаешь, как объявить, что мне осталось жить уже не год, а шесть месяцев, три месяца, неделю. Зверь в конце концов сожрет меня раньше, чем предполагалось. И ты злишься на себя за то, что пообещал мне слишком много. С тревогой ожидаешь моей реакции. Боишься, что я взбунтуюсь, приду в ужас, взорвусь. Мой бедный друг, если бы ты знал, что я и без того уже разорван в клочья.

Это был час окончания уроков в школах. Десятки ребятишек с рюкзаками на спине высыпали на улицы, шли, держась за руки своих мам или скакали вприпрыжку, озорничали, обменивались полдниками, улыбались будущему. Девочки в юбках, мальчики в шортах до колен бежали за голубями, чтобы вспугнуть их. Было так жарко. Вдруг мне стало страшно. Не начал ли я уже разлагаться? Приходи как можно скорее, сказал Мартен. Что такого ужасного обнаружил он на рентгеновских снимках?

Я опустил глаза – чтобы не встречаться с взглядом какого-нибудь малыша – и ускорил шаг. На следующем перекрестке ожидала целая вереница такси. Я прыгнул в первую же подвернувшуюся машину, направление – больница, пожалуйста.

У таксистки, женщины лет пятидесяти с обесцвеченными волосами, был довольно угрюмый вид.

– Туда сегодня много вызовов было. Надо еще посмотреть, как лучше ехать, по бульвару или через мост. Вам куда точно надо? – спросила она.

– В отделение «Скорой помощи», конечно: разве вы не видите, что я умираю?

Женщина резко затормозила.

– Что? Так вам же неотложка нужна, мсье, а не такси!

– Да полно вам, я пошутил. Высадите меня у главного входа.

– Ну и шуточки у вас, – вздохнула женщина, – перепугали меня. Вообще-то надо признаться, что для умирающего вы выглядите до странности неплохо.

– Что ж, я вас за язык не тянул.

– В любом случае, – прокомментировала она, – я вечно нарываюсь на каких-нибудь психов. Так почему бы тогда и не тип, который собрался окочуриться? Знаете, что я насчет жмуриков и «Скорой помощи» думаю? Наверное, пересяду на катафалк. Там, по крайней мере, болтовней не достают и платят вперед.

– В таком случае, – заключил я, – оставьте мне вашу карточку. Может так случиться, что мы вскоре еще разок увидимся.

Мы добрались до места. Я протянул ей пачку банкнот.

– Оставьте себе все. Это вам поможет с вашим маленьким предприятием.

– Но… – начала было она.

Автоматические двери уже раскрылись. Я вошел в больницу.

– Спасибо, мсье! – крикнула таксистка вдогонку. – И к тому же…

Двери за мной закрылись. Я не услышал продолжения ее фразы.

Ground Control to Major Tom

Санитары с трудом толкали каталку. Лавировали между спешившими куда-то коллегами и скопившимися тут носилками, пробивались сквозь журналистов и толпу ошалевших людей, которые цеплялись за их халаты и называли какое-нибудь имя – плача и крича. В этом-то коридоре я и оценил всю серьезность ситуации – и моей собственной, и всех прочих, поскольку и то, и другое оказалось тесно связано.

– Вы в порядке, мсье? Вы еще с нами, а? – беспрестанно повторял высокий чернокожий санитар напротив меня. – Давайте, говорите что-нибудь, надо оставаться в сознании.

Мне было так холодно, я чувствовал себя так плохо, таким уставшим, измочаленным, и не понимал, то ли это мое тело заставляет меня так мучиться, то ли, скорее, мое эго и душа.

– Думаете, это серьезно?

– Нет, – ответил санитар. – Вообще-то я совсем ничего не думаю. Вы все-таки потеряли сознание в приемном покое «Скорой помощи». Но вам уже лучше, да? Это как-то связано со взрывом?

– Никак. Я упал с велосипеда.

В его взгляде промелькнуло разочарование. Конечно, возиться с заурядным пациентом не так захватывающе, как со всеми этими ребятами, которых разнесло в клочья перед их компьютерами.

– Это я из-за ран на вашей голове… Осколки стекла – это же классика, когда окна выбивает взрывной волной, они втыкаются повсюду, в голову тоже… В общем, значит, это не ваш случай…

Он вздохнул и призвал меня в свидетели:

– Вы хотя бы представляете? Встали себе люди сегодня утром, спокойно выпили кофе, привели себя в порядок, может, даже насвистывали или думали о фильме, на который хотели пойти в эти выходные, спустились в метро, доехали до работы, уселись за своим столом, как и каждый день, открыли свои папки, и тут – бум!

Да, представляю. Я тоже встал сегодня утром, чувствуя себя в полной форме, я был влюблен, готовился сделать предложение своей возлюбленной, съел превосходного омара на завтрак, занялся любовью за кофе, потом оседлал велосипед, столкнулся с собакой и – бум! Моя жизнь полетела к чертям.

Ладно, я не погиб. Всего лишь невидимая сторона сердца перестала биться. Зачем, Либби? Зачем было мне лгать? Ты вовсе не была обязана разыгрывать из себя ревнивицу или безоговорочно влюбленную. Если бы ты была искренней с самого начала, мы смогли бы полюбить друг друга как-нибудь по-другому, не приплетая сюда будущее. Но тебе этого было недостаточно. Ты хотела полностью обладать мной, каковы бы ни были последствия. Тебе плевать на других. Впрочем, я отнюдь не первый, о, нет. И до меня в твоем списке были многочисленные жертвы, и отнюдь не ничтожные. Они тоже поверили в твою честность, прежде чем узнали, что уже не интересны тебе, что обмануты, заменены, отодвинуты в сторону, выброшены и незаметно исчезли, без шума, ничего не требуя, не развязывая войну.

Я согрешил из гордыни. Ты сказала, что со мной все по-другому. Что я другой. Сказала, что предыдущие не дотягивали до моего уровня. Что они сами виноваты, потому что оказались не способны тебя удержать. Тебе удалось внушить мне, что я был единственным, кто по-настоящему что-то для тебя значил, что рядом со мной даже владыка мира показался бы пресным и неинтересным – ты так и сказала. И я оказался так глуп. Так жалок. Хотя мог бы догадаться. Ведь были доказательства. Наглядные свидетельства. Твоя любовь к деньгам, к комфорту. Твоя манера добиваться всего, никогда ничего не давая взамен. Тебе бы лицедейкой быть, Либби. Никто, кроме тебя, не умеет так хорошо изображать искренность. Никто другой, кроме тебя, не умеет так обещать. Будущее с тобой перехлестывает через край, вот в этом твоя сильная сторона: тем, кто боится пустоты, ты живописуешь царство, откуда скука навсегда изгнана.

Я тебе поверил. Обожал тебя. Захваливал. Боготворил. Воображал нас мужем и женой. Воображал нас старичками: ты и я, идеальная пара. Я думал, что нашел ответ на все свои вопросы. Я жил, узнавал, пытался что-то постичь, только чтобы прийти к тебе. Все мои предыдущие влюбленности были всего лишь черновиками, ты стала шедевром.

Отныне я знаю, что все это было не более чем иллюзией, проекцией, фантазией. Мы никогда не были парой. Ты живешь только настоящим. Ты берешь. Воруешь. Поглощаешь. Наполняешь себя другими. Ты просто удовлетворяешь свои потребности. Утоляешь свои желания. Внутри тебя негромкий голосок наверняка напоминает тебе, что годы проходят, что твое тело увянет и твоя обольстительность выдохнется. Что дальновиднее на чем-нибудь остановиться. Иначе твое место займут другие женщины – более молодые, более свежие, более хитрые.

Но ты заставляешь умолкнуть этот тихий голосок: там будет видно. Дескать, ты еще подумаешь. И отодвигаешь срок платежа, снова принимаешься за свои интриги. Но ты ошиблась. Только что потеряла хорошую лошадку. Через год или через пять, десять лет однажды ничем не примечательным утром ты посмотришь вокруг себя и обнаружишь пустыню. Бум. Твоя жизнь тоже взорвется, Либби.

– Нашелся доктор, чтобы вас осмотреть, – объявил санитар, въезжая в небольшое помещение. – А я тем временем промою вам раны. Этот красивый молодой человек – ваш сын?

– Нет, – сказал голосок Поло, – я просто знакомый.

Я с трудом повернул голову. Он стоял рядом, скрестив руки, серьезный, как Папа Римский. Глупо, но при виде этого мальчугана мне полегчало.

– Что ты здесь делаешь, Поло? Ты ведь должен быть со своей мамой?

– Она говорит с журналистом.

Он указал подбородком на санитара.

– Это я его позвал, когда увидел, что у вас дело пошло слишком круто.

– Позвал – слабовато сказано, – уточнил санитар. – Он меня нашел в общем приемном покое и дотащил до отделения «Скорой помощи». Хваткий мальчуган. Упрямый. Я и подумал, что это ваш.

– Мне так не повезло.

Я посмотрел на Поло.

– Твой отец очень бы тобой гордился.

– У меня нет отца, – отозвался Поло.

Он отвернулся к стене. Ну и кретин же ты, Том. Вечно попадаешь впросак, где только можно. Надо сказать, что жизнь довольно плохо устроена. Этот замечательный малыш растет без отца, а у меня есть сын, никчемный оболтус двадцати семи лет, который общается со мной только ради того, чтобы заполучить приглашение на Каннский фестиваль или представить мне счета для оплаты.

Я частично несу за это ответственность: насколько помню, я с самого раннего детства чудовищно его баловал. Хуже того, позволил его матери сделать из него тряпку. Под предлогом защиты она сознательно оберегала его от любого усилия. Быть может, желая забыть, что мы с ней отдалялись друг от друга с каждым годом, она и замкнулась с Натаном в непроницаемом пузыре, чуть ли не слилась с ним воедино. В результате, перебрав вагоны частных преподавателей, на которых ушла уйма денег, но так и не сдав экзамены на бакалавра, мой сын теперь либо валяется на диване, либо кутит в модных ночных кабаках, где бутылку шампанского продают по цене скутера. Это меня бесит: ну можно ли, под тем предлогом, что живешь в роскоши, ни черта не делать? Иногда я в приступе раздражения звоню ему и пытаюсь растормошить: Натан, пора подумать о своем будущем.

Но он не позволяет мне вывести себя из равновесия. Утверждает, что работает больше, чем я думаю.

– Что я хочу, так это поднять свое дело. Ночной клуб. Есть такая мыслишка.

Потом, через какое-то время:

– Ладно, не вышло. Хочу открыть свою фирму, заняться недвижимостью. У меня уже и клиенты есть.

Еще позже:

– На самом деле у меня суперплан с другом из Китая. Недорогие авторские украшения.

Всякий раз он этим пользуется, чтобы вытягивать у меня деньги. И я всякий раз плачу. Иногда немного спорю. Но тогда:

– Лучше сразу скажи, что отказываешься мне помочь. Думаешь, так просто начать свой бизнес?

Я предложил взять его в свою компанию. Доверил бы его Джине, большому профессионалу, которая работает со мной уже пятнадцать лет. Она бы его обтесала, придала ему немного твердости, но он, разумеется, отклонил предложение. Язык-то у него неплохо подвешен: он, дескать, не хочет, чтобы его считали «папенькиным сынком», не выносит рамок системы, ему требуется независимость, это вопрос характера. Я-то подозреваю, что он просто уже подсчитал: после моей смерти ему вполне хватит ренты на широкую жизнь. Однако моя смерть, статистически и учитывая мой стиль жизни, уровень потребления спиртного и две пачки сигарет в день, должна случиться, когда ему будет около сорока лет. Подход циничный, но вполне обоснованный. А до тех пор он тянет время, как может, «держит меня под рукой» – одно из его любимых выражений. Если я начинаю давить сильнее и угрожаю лишить его средств на эту жизнь, он касается чувствительной струны.

– Слушай, я изо всех сил стараюсь найти свой путь, но объясни, ты-то сам как пробился без помощи дедушкиных денег?

– В твоем возрасте я уже давно зарабатывал себе на жизнь.

– Надо думать, тогда это было легче. А знаешь что? Ведь всегда легче почувствовать себя сильнее, когда у тебя есть отец, который помогает тебе вечером делать задания по математике. Я же не видел тебя все свое детство, и ты хочешь, чтобы я тащил двойную ношу?

В одном пункте он прав: я родился счастливчиком. Полноценная семья с большим доходом, хорошее образование, хорошие знакомства, эффективные связи, хорошие люди в нужный момент. Я очень быстро взобрался по лестнице социального успеха. И все же, был ли я счастлив? Роясь в памяти, я ищу моменты настоящей радости, моменты полноты бытия в своей взрослой жизни, и мне трудно их отыскать. Конечно, мне были доступны всевозможные удовольствия. Я бываю в лучших ресторанах, одеваюсь у известных кутюрье, спал с самыми красивыми женщинами, моделями, актрисами, журналистками, живу в великолепной квартире с засаженной деревьями террасой, из-за которой мне завидует полгорода. Я продюсировал фильмы, которые получали самые престижные призы или сорвали джекпот, добившись ошеломляющего кассового успеха. Но я не знаю, на что похожа большая любовь, а что касается дружбы, то ни в чем не уверен. Только два момента моей жизни могу ассоциировать с чувством настоящего счастья: это рождение Натана и еще когда мне неожиданно удалось, используя свои связи на самом высоком уровне, сначала вытащить из Китая, а потом натурализовать и довести до золотой пальмовой ветви одного режиссера-диссидента.

С тех пор Натан стал тем, кто он есть. А китайский режиссер-диссидент живет в Голливуде и снимает крупнобюджетные фильмы, но не отказался от своей борьбы: я узнал, что основная часть его доходов идет на подпольное оппозиционное движение в Китае – так что честь спасена, и мне еще есть на что надеяться в человеке.

В палату бодрым шагом вошел какой-то тип лет сорока в белом халате и с гигантскими очками на носу.

– Так, поторопимся, мой пациент это он?

– Да, доктор, этот мсье.

Санитар помог мне снять одежду и напялить халат. Я чувствовал себя одинаково слабым и смешным.

– Что с ним? – спросил врач, моя руки.

– Упал с велосипеда, – ответил санитар.

– Ба, тогда это не должно быть слишком серьезно; вам хоть известно, что мы тут немножко заняты? Ладно, посмотрим.

Он склонился надо мной. Нахмурился. Провел рукой по моим волосам, осмотрел череп и ногу.

– Повреждения неглубокие. Как вы себя чувствуете?

– Очень уставшим. И в животе болит. Я потею, что странно, потому что мне холодно, пощупайте, я весь ледяной. Мне довольно плохо, доктор.

Доктор осмотрел мой живот, стал прощупывать.

– Тут больно? А тут?

– Болезненно.

– Хм… Хм…

– А в чем дело? – спросил Поло. – Почему вы хмыкаете?

– Отвезите-ка его на УЗИ, – сказал врач санитару.

– Прямо сейчас?

– Да, прямо сейчас. Я их предупрежу. И будьте любезны, не теряйте время, это надо сделать как можно скорее.

Он повернулся ко мне.

– Мы сделаем дополнительное обследование. У вас признаки… Короче, как произошло падение? Вы стукнулись о тротуар? Упали на проезжую часть?

Я летел как на облаке, доктор. Считал подсолнухи, это было в час или два пополудни, нет, это было сто лет назад, другая история, другой Том. Столкнулся с какой-то белокурой девицей, дурой с виду, которая вела пса на поводке, и, совершив планирующий полет, приземлился на северную сторону реальности. С тех пор я стараюсь держаться, но мне плохо, доктор, и я все ломаю голову, что бы со мной стало, если бы не этот несчастный случай. Что ответила бы Либби, увидев кольцо и подсолнухи? Опять солгала бы? Попросила бы Алину стать нашим свидетелем?

В голову лезут тысячи вопросов о финансовых последствиях моего предыдущего развода. У нее тоже имелся развод в багаже, прибыльный, но недостаточно на ее вкус. Узнав, что именно получила моя бывшая жена, она пережевывала это часами. Наконец, ей хватило смелости признаться:

– Я была слишком молода. Развестись раньше сорока лет – глупость. Судьи считают, что еще вся жизнь впереди. Этот козел дешево отделался.

И Либби рассказала с некоторой гордостью, что «этот козел» много месяцев лежал в психиатрии, ах нет, простите, прошел курс лечения отдыхом. Сейчас, то есть спустя пятнадцать лет, он все еще наблюдается у врачей из-за глубокой депрессии, и его продолжают преследовать профессиональные неудачи. Он так и не женился снова. Меня это должно было насторожить, но я был ослеплен гордыней. И я позволил Либби расписывать со смаком, какой ущерб она нанесла своей былой любви. Мне было лестно слышать, как она унижает своих прежних возлюбленных. Я забавлялся их несчастьем. Теперь-то я знаю, что стоил не больше ее: имеешь ту женщину, которую заслуживаешь.

Врач вышел из палаты с озабоченным видом.

– Поехали, – объявил санитар. – Малыш, не подержишь эту дверь?

Боль в моем животе ширилась.

– УЗИ в соседнем здании. Надеюсь, все будет в порядке.

Какая-то запыхавшаяся женщина появилась за мной, отстранив Поло.

– Том, Том, как ты?

Алина?

– Что ты тут делаешь?

– Вы его жена? – спросил Поло.

Они шли широким шагом – санитар впереди, толкая каталку, Поло, цепляясь за металлические прутья ограждения, Алина, прижимая свою сумочку к груди.

– Нет. Собственно, я…

Она не закончила.

– Это подруга, Поло.

– Я зашла узнать, как ты. Знаешь, Либби, вся эта ложь… В общем, хочу сказать… что все кончено. Я хотела, чтобы ты это знал. Что ты и я… в общем… я и она…

Она вдруг обратилась к санитару.

– А почему вы так торопитесь, у него какая-то проблема?

– За меня не беспокойся, все будет в порядке, – солгал я.

– Ты такой бледный… Знаешь, меня эта история тоже убила… Не могла себе представить…

– Ладно, – сказал Поло. – Раз вы теперь не один, я вернусь, посмотрю, как там мама.

– А куда конкретно вы его везете? – настаивала Алина.

– На УЗИ. Надо сделать эхограмму.

– Я с вами, – заявила Алина.

Я не был уверен, что оценил ее жест, но у меня не было сил с ней спорить.

– Удачи, – бросил Поло, исчезая.

– Пока, Поло, – ответил я.

Когда он повернулся к нам спиной, у меня необъяснимо защемило сердце.

– Красивый ребенок, – сказала Алина.

– Он уже Стейнбека читает…

– Нет больше поколений, – заключил санитар. – Все идет слишком быстро. Скоро нам понадобится специальное образование, чтобы угнаться за нашими детьми.

Однажды утром, весной, когда солнце заливало комнату, мы лежали – голова к голове, кожа к коже, сердце к сердцу, темные пряди на белой простыне, и пение птиц доносилось из широко распахнутых окон – я признался Либби на ухо, что я всегда мечтал иметь маленькую девочку.

Она пожала плечами.

– У меня никогда не будет ребенка. Родить ребенка эгоистично. Доставляешь себе удовольствие, играешь с куклой, а потом бросаешь его в этот дерьмовый мир – прекрасный подарочек!

Но ее правда была не в этом. Гораздо позже, как-то вечером, когда она вернулась пьяная с какого-то светского коктейля и сказала мне с усмешкой:

– Посмотри на мой живот, Том. Посмотри на эту шелковистую, упругую кожу, натянутую как раз там, где нужно. Никакие малявки не испоганят этот живот.

Она прижала палец к моим губам:

– Обещай, Том, это останется между нами, ладно? Я политически некорректна, ты сам прекрасно знаешь, но признайся, что тебе это нравится – нравится, что я твоя бесстыжая любовница, твоя идеальная возлюбленная, твое порочное совершенство?

Гниль в тебе самой, Либби. В твоем сердце, в твоем мозгу, в каждой твоей частице, материальной или нематериальной. В сущности, может, это что-то вроде инстинкта сохранения рода подсказало тебе не воспроизводить себя. А может, какое-нибудь божество решило вмешаться, чтобы ребенок не рос среди лжи и манипуляций – твоей личной системы ценностей.

– Мне привратница сказала, в какую больницу ты поехал, – рассказала Алина, когда меня привезли на УЗИ. – Представляешь? Она плакала в своей каморке. Сказала, что это по ее вине.

– Она мне очень нравится.

– Мне тоже.

– Вам придется оставить нас, мадам, – объявил врач.

Алина подобрала свою сумочку.

– Буду ждать тебя за дверью, Том.

Специалистом по УЗИ оказалась молодая женщина – лет тридцати, миловидная, зеленоглазая, светло-русая и ласковая с виду. Она ощупала мой живот, намазанный гелем.

– Тут у вас все довольно твердо, – прокомментировала она.

Моя кожа изменила цвет. Она начала водить зондом.

– После обследования надо будет взять у вас кровь на анализ. Это быстро. Затем снова увидитесь с доктором Гранже.

– Гранже?

– Это тот, кто затребовал эхограмму брюшной полости.

– А.

Пока она водила зондом туда-сюда, выражение ее лица стало другим. Она сощурилась.

– Нашли что-нибудь?

– Секундочку, пожалуйста.

Она какое-то время пристально вглядывалась в экран, потом отложила зонд.

– Извините, я скоро вернусь.

За что, собственно, извинить? За то, что оставила меня одного наедине с этой непонятной машиной? За то, что была такой ласковой и при этом такой напряженной? Почему мне так холодно? Я чувствовал, что становлюсь все тяжелее, почти тестообразным. Мне вдруг показалась, что в комнате стало темнее. Что происходит? На мой счет ошиблись. Приняли меня за одного из ребят, пострадавших от взрыва, перепутали наши судьбы, эй, барышня, вернитесь, я всего-навсего свалился с велосипеда, это не может быть так уж серьезно, я уже потерял сегодня женщину своей судьбы, вы не считаете, что с меня хватит?

Она вернулась.

– Вас отвезут на сканирование: похоже, в брюшной полости есть разрыв с внутренним кровотечением. Я не скрываю от вас, что это довольно серьезно, но вы оказались в нужном месте и в хороших руках, так что не раскисайте, ладно?

Ну что ж, Том, вот ты и вляпался. В фильмах, которые я продюсирую, внутренние кровотечения редко хорошо кончаются. В реальности и того хуже. Принцесса Диана? Арафат? Брюс Ли? Наполеон? Можно сколько угодно разглагольствовать о причинах, а результат – вот он, внутреннее кровотечение.

Молодая женщина продолжает свои объяснения, но говорит на слишком мудреном медицинском жаргоне, я не понимаю ничего, слова становятся все туманнее, меня это тревожит все сильнее: собственно, разрыв чего?

– Есть одна пустяковая проблемка, мы сейчас проверим.

Она не отвечает, занята, что-то царапает в большом белом блокноте. Входит другая молодая женщина, толкая перед собой маленькую тележку. «Я пришла взять кровь на анализ, вы свою группу знаете, мсье?» В комнате все вертится, как и в моей голове. Да, знаю: нулевая группа, резус отрицательный. Она огорченно качает головой. Ну что ж, постараемся что-нибудь с этим сделать.

В прошлом году мне пришлось пройти полное медицинское обследование для страховки: я покупал виллу в Каннах. Чистое безумие, чуть ли не за пять миллионов евро, но надо было видеть всю эту красоту, флорентийский стиль, пять спален, каждая с отдельной ванной, оборудованной джакузи, внутренний лифт, бассейн и роскошный вид на мыс Антиб. Я был совершенно здоров, ни малейшего темного пятнышка в легких, разве что за уровнем холестерина стоило последить, но у кого в моем возрасте нет этой проблемы? Единственная тень на полотне, по словам моего терапевта, это группа крови. «Нулевая, резус отрицательный – тут вы соригинальничали, старина. Или, скорее, прокололись. Но, в общем, пугаться не стоит, обычно у них есть запасы для редких групп».

Я бы хотел, чтобы мне сказали, что предусмотрено на сегодня: что нормально, что ненормально?

Я бы хотел, чтобы мне сказали, что я буду делать на этой сказочной вилле, один в бассейне.

Я бы хотел, чтобы мне сказали, как стереть из памяти три последних года. Как перезапустить программу. Больше никакой Либби, никакого велосипеда. Другие проблемы, другие испытания: я не прошу невозможного. Но только не эти.

Санитар снова уложил меня на каталку. С помощью подручного. Целых двое – это уже серьезно. Алина все еще была в коридоре, когда мы поехали по нему в обратную сторону, на сканирование. Она попыталась пошутить: ей уже наверняка сказали, а иначе почему у нее такая удрученная физиономия?

– Все будет в порядке, Том. Хочешь, чтобы я предупредила кого-нибудь?

Нет, никого, спасибо. Спасибо за заботу. С тех пор как я обнаружил тебя в объятиях Либби, никого не осталось. Не думай, будто я злюсь на тебя, Алина. Это просто констатация, сто раз виденная история, история типа, у которого было столько друзей, а он в конце концов заметил, что не осталось ни одного. Предупредить кого, зачем? В этот час Натан готовится к своей очередной вечеринке в стиле блям-блям, моя бывшая жена красит себе ногти, болтая по телефону со сварливой подружкой, коллеги заняты своими делами на факультете, компаньон говорит о съемках с ответственным за кино на телевизионном канале. Им всем есть чем заняться, все лучше, чем держать меня за руку.

У Алины глаза полны слез.

– Ты слишком сентиментальна.

Что, впрочем, и объясняет это.

– Я останусь с тобой, – бормочет она, пока коридоры сменяют друг друга.

Внезапно боль усиливается. Хочется пить. Срочно. Мои веки падают, живот как деревянный, я паяц, кукла. Я отказываюсь терять сознание. Борись, Том, борись! Вокруг меня хлопают двери, воздух леденит, взгляд затуманивается, у меня уже нет сил, я слышу Алину:

– Ты выкарабкаешься, Том…

А что, речь уже о выживании?

Наступает тишина. Последний образ, всплывающий в мозгу, это белокурая девица с псом на поводке, которая вопит: «Мудила Том!» Я содрогаюсь, и на меня падает черная простыня.

Примечания

1

Никогда не жалуйся, никогда не объясняй (англ.).

2

Я еще существую (англ.).

3

Навечно (лат.).

4

Японские комиксы.

Content

Валери Тонг Куонг
Волшебная книга судьбы

Волшебная книга судьбы

Провидение

Dear Prudence

Royal Albert Hall

Ground Control to Major Tom

Примечания