Таммара Веббер

Просто вдвоем

Посвящается Дж. В. К.

В детстве мне иногда казалось, что ты мой ангел-хранитель. Теперь я повзрослела и знаю точно: так и есть.

Tammara Webber

BREAKABLE

Copyright © 2014 bу Tammara Webber

All rights reserved

© М. Николенко, перевод, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2015

Издательство АЗБУКА®

Глава 1

Лэндон

Восемь лет назад

Я вздрогнул и проснулся от крика:

– Медсестра! Скорее сюда! – Надо мной склонилось женское лицо. Это была Синди Хеллер, мамина лучшая подруга. – Лэндон, мой хороший, ты цел. С тобой все в порядке. Ш-ш-ш… Все в порядке.

Я в порядке? Но где я?

Почувствовав прикосновение холодных пальцев к руке, я попытался сфокусировать взгляд. Глаза у Синди были красные и мокрые. Она добела закусила дрожавшую губу. Лицо казалось помятым, как бумага, которую туго скомкали, а потом разгладили.

Рядом я увидел Чарльза, мужа Синди. Он ободряюще приобнял ее, и она тут же обмякла. Наверное, упала бы без его поддержки.

Чарльз положил теплую ладонь мне на руку, а потом сжал мои пальцы.

– Ты в безопасности, сынок, – сипло сказал он, глядя на меня покрасневшими, как у Синди, глазами. – Папа скоро будет. Уже едет.

В ногах моей кровати нарисовалась медсестра с огромным шприцем. Я хотел отпрянуть, но она воткнула иглу не в меня, а в мешок, висевший на металлической стойке. От него тянулся прозрачный шнур, другой конец которого был подсоединен ко мне – я это почувствовал, как только в вену начало поступать впрыснутое медсестрой вещество. В меня будто выстрелили транквилизатором.

Выстрел.

Мама.

– Мама! – пробормотал я. Язык не слушался, а глаза норовили закрыться. – Мама! Мама!

Синди еще сильнее прикусила губу, но все-таки не смогла не расплакаться. Слезы хлынули у нее из глаз и потекли по щекам. Я перестал чувствовать ее прикосновение. Она уткнулась лбом в грудь мужа и закрыла ладонью рот, безуспешно пытаясь подавить всхлипывания.

Пальцы Чарльза на моей руке ощущались все слабее и слабее, в глазах поплыл туман.

– Лэндон, тебе нужно поспать. Папа постарается приехать как можно скорее, а я пока побуду здесь. Я никуда не уйду.

Расплывающееся лицо человека, произнесшего эти слова, стало совсем неразличимым, и мои веки сомкнулись. Во сне я продолжал кричать: «Мама! Мама! Мамочка…» – хотя и знал, что она меня уже не услышит, даже если я буду выть громче реактивного двигателя.

Лукас

Если на курс записалось сто восемьдесят девять человек, то редко случается, чтобы уже в первый день занятий кто-то выделился из массы. И все-таки это бывает. Когда студент сразу выпадает из стаи, виной тому обычно какая-нибудь скверная привычка: например, он задает глупые вопросы или разговаривает на лекции (и ему наплевать на предостерегающие взгляды профессора), слишком пахуч или громко храпит. Или, что меня особенно бесит, ведет себя как наглый мажор.

Я не удивился, когда в первую же неделю осеннего семестра увидел в аудитории именно такого парня. У себя в школе этот тип наверняка был божком, которого со всех сторон ублажали, и здесь, в колледже, он тоже ждет всеобщего обожания – и не напрасно. Уже вступил в какое-то студенческое общество. Одевается с нарочитой небрежностью, но дорого. Салонная стрижка, самодовольная улыбка, идеальные зубы. При нем симпатичная девушка. Выбрал типично мажорские основные дисциплины: экономику, политологию, финансы.

Я сразу почувствовал к нему неприязнь. Наверное, неправильно судить о людях по внешности, но сомневаюсь, чтобы мое мнение много для него значило. На лекции он был внимателен, задавал умные вопросы, и я подумал, что ему вряд ли понадобятся дополнительные семинары, которые я проводил по курсу доктора Хеллера. Правда, большую часть группы иногда образуют именно сильные студенты, и у меня имелись все шансы увидеть этого парня на своих занятиях.

За год до этого я только начал работать ассистентом преподавателя и потому слушал лекции доктора Хеллера очень внимательно. В свое время я сдал его предмет на отлично, но с тех пор прошло время, а экономика не стоит на месте. Мне не хотелось, чтобы на семинарах студенты ставили меня в тупик. Теперь я вел дополнительные занятия уже третий семестр подряд, а лекции посещал по четвертому кругу. Я уже не видел необходимости торчать в аудитории вместе со всем курсом, но это входило в мои обязанности. Потерять легкий заработок я не хотел.

Итак, я сидел в последнем ряду и там, чтобы не задремать и не сверзиться со стула, выполнял задания по основной специальности да набрасывал идеи проектов. За ходом лекции я следил краем уха (лишь бы знать, о чем говорить на семинаре), а на свою бессмысленную антипатию к снобу-второкурснику старался не обращать ни малейшего внимания. Он сидел в середине второго ряда. Его девушка всегда была под боком, как неизменный аксессуар. К концу второй недели я заметил, что все чаще и чаще поглядываю на нее.

Еще в раннем детстве моим излюбленным способом отвлечься или даже убежать от проблем стало рисование. Моя мама была художницей. Не знаю, считала ли она, что у меня есть способности, но ей нравилось мое увлечение, и я, благодаря ее поддержке, много практиковался. К пяти-шести годам я привык выражать свое отношение к миру при помощи карандаша и бумаги. Это стало своеобразной формой медитации.

Поступив в колледж, я принялся рисовать главным образом здания и детали машин, что было отчасти объяснимо, поскольку я учился на инженера-механика. Но даже в свободное от занятий время я почти не изображал людей. Мне не хотелось.

До тех пор, пока я не встретил ее.

Входя в аудиторию, они с тем парнем иногда держались за руки. При этом он выглядел так, будто сжимал поводок, а не пальцы любимой девушки. Перед началом занятия он разговаривал с такими же мажорами или теми, кто мечтал попасть в избранный круг. Болтал о футболе, политике, музыке, о церемонии приема в «братья» и о предстоящих вечеринках. Студентки искоса на него посматривали, а он делал вид, будто игнорировал их.

Пока этот сноб занимался всем подряд, кроме своей девушки, я начал замечать, что, наоборот, не видел вокруг себя никого, кроме нее. Она, конечно, показалась мне очень симпатичной, но в университете, где учатся тридцать тысяч человек, много красавиц. Если бы не моя неприязнь к тому парню, я мог бы не обратить на нее внимания.

Поняв, что она мне нравится, я стал бороться с этим чувством, но тщетно. Во всей аудитории меня интересовала только она. Особенно завораживали ее руки – точнее, пальцы.

На лекциях она рассеянно улыбалась, изредка тихо разговаривала со своим мажором или с другими студентами. Не то чтобы она казалась несчастной, но взгляд ее иногда становился отсутствующим, как будто мысли блуждали где-то далеко. В такие минуты ее пальцы беззвучно наигрывали что-то на воображаемом инструменте.

Сначала я принял эту привычку за проявление нервозности. Например, дочка Хеллера Карли отродясь не сидела спокойно и вечно барабанила ногтями по столу или подошвой по полу, вихляла коленками и без умолку болтала. Она успокаивалась, только когда гладила моего кота Фрэнсиса.

Но эта девушка, в отличие от Карли, перебирала пальцами невозмутимо, методично, размеренно. Со своего места в последнем ряду слева я мог изучать ее профиль. Наблюдая за тем, как она почти незаметно поднимала и опускала подбородок, я понял, что означали движущиеся пальцы и отсутствующий взгляд: в такие моменты девушка слышала музыку. И наигрывала ее.

Мне показалось, что я в жизни не видел такого чуда.

* * *

Вместе с другими материалами для семинаров Хеллер дал мне схему рассадки студентов в аудитории. Усевшись дома на диван, я принялся ее изучать. Мажора, судя по его каракулям, звали Кеннеди. Как только я увидел аккуратные буквы в соседней клетке, у меня вырвалось: «Ни фига себе!» Там было написано «Джеки»[1].

Джеки и Кеннеди?

Не мог же он встречаться с ней из-за имени?! Было бы уж слишком тупо!

Я вспомнил, как в конце одного из занятий этот Кеннеди протянул девушке свою домашнюю работу и сказал: «Передашь, детка? Спасибо». Сверкнув фирменной улыбкой, он вернулся к разговору о границах издевательств, допустимых в ходе «прописки» младших членов «братства». Джеки закатила глаза, взяла у него листок и стала спускаться по проходу.

Нет, вполне возможно, что он встречается с ней как раз из-за имени.

Я прикоснулся к надписи, которую она оставила в своей клеточке. Каждая буква была по-женски округлой. Даже у «i» были наклон и хвостик. Хотя точка оставалась точкой. Она не превратилась ни в разомкнутое кольцо, ни в сердечко. И когда парень назвал Джеки «деткой», она закатила глаза. Может, он не совсем безнадежно запудрил ей мозг?

Черт, и о чем я только думал! Девушка училась на курсе, где я преподавал. Мне полагалось считать ее запретным плодом как минимум до конца семестра, а это с ума сойти как долго, ведь началась только вторая неделя занятий.

Да я и не смог бы к ней прикоснуться, даже будь она доступна… но она была недоступна.

Мне захотелось узнать, как долго они встречаются. В списке оба значились как второкурсники. Выходит, что в худшем случае их отношения длились уже год.

Я сделал то, что делают в таких случаях все любопытствующие: поискал Джеки в Сети и нашел закрытый профиль. Черт!

Ну а его страничка была открыта – читайте на здоровье.

Кеннеди Мур. Встречается с Джеки Уоллес. Как долго – не сказано, зато есть фотографии, причем не только прошлогодние, но и более ранние. Открывая их одну за другой, я все сильнее бесился без всякой на то причины.

Лето перед поступлением в колледж. Школьный выпускной. Лыжная прогулка на весенних каникулах. Вечеринка-сюрприз по случаю восемнадцатилетия Джеки. Групповая фотография оркестра, в котором было больше народу, чем во всей моей школе. Крупный снимок Джеки в оркестровой униформе и колпаке Санта-Клауса, но без инструмента, так что не поймешь, на чем она играет.

День благодарения дома. Он и она веселятся с друзьями на школьном футбольном поле: дело, судя по всему, происходило в престижном пригороде. Прошлогодние летние каникулы. Бал первокурсников. Еще одно Рождество.

Их самый старый совместный снимок был сделан на осеннем карнавале почти три года назад.

Они встречаются три года. Три года! У меня это в голове не укладывалось.

Вой под дверью известил меня о том, что Фрэнсис вернулся домой после приключений, которыми занимал себя в перерыве между ужином и сном. Как и полагалось воспитанному двуногому соседу по жилью, я отложил ноутбук и пошел встречать кота. Как только я отворил дверь, он сел на коврик за порогом и начал лизать лапу.

– Ну и долго мне еще мерзнуть? – спросил я.

Фрэнсис встал, как будто бы пожав плечами, и лениво потянулся, но пулей рванул в комнату, стоило мне сделать вид, что я собираюсь захлопнуть дверь у него перед носом. Не успел я ее запереть, как меня позвали: «Лукас!» Пришлось открыть снова.

Карли уже поднялась до середины деревянной лестницы, которая вела к моему жилищу, располагавшемуся над гаражом Хеллеров. Было уже поздно. С прошлой весны она ко мне неровно дышала, и это создавало постоянную неловкость. Я притворялся, будто не замечаю ее долгих взглядов и непрерывного хихиканья. Надеялся, что скоро все пройдет. Как бы не так! Я знал Карли с самого ее рождения. К ней и к сыновьям Хеллеров я относился как к сестре и братьям или кузенам – отчасти поскольку ни тех ни других у меня не было. К тому же она была младше меня на пять лет, совсем ребенок. Меньше всего мне хотелось ее обидеть.

Я вышел на порог:

– Привет, Карли. Разве тебе еще не пора спать?

Она наморщила носик и сердито нахмурилась:

– Хм! Вообще-то, мне шестнадцать лет, а не шесть.

Когда Карли добралась до верхней ступеньки и шагнула на маленькую площадку, куда полукругом падал свет, я заметил, что пришла она не с пустыми руками.

– Я испекла печенье. Подумала, вдруг ты захочешь.

– Здорово, спасибо.

Я взял тарелку, но с места не двинулся.

Она переступила с ноги на ногу и, спрятав руки в карманы шорт, спросила:

– Лукас?

– Да? – откликнулся я, а про себя подумал: «Вот дерьмо!»

– А ты не собираешься… начать с кем-нибудь встречаться? Или, может быть, у тебя уже есть девушка, но ты ее сюда не приводишь, или что-то скрываешь?

Я сглотнул, чтобы не рассмеяться.

– Ты имеешь в виду ориентацию? Отвечаю: нет. Будь я геем, я бы давно вам сказал.

Как ни странно, вопрос оказался проще, чем тот, которого я боялся.

– Я так и думала. То есть я хотела сказать, что ты немного не похож на других.

Я повел бровью:

– Ты имеешь в виду лабрет? На губе?

Она кивнула.

– И татушки. – Опомнившись, Карли посмотрела на меня расширенными глазами. – Ой, нет, я просто хотела сказать, что у тебя была своя причина их сделать. Особенно некоторые… – Она закрыла глаза. – Боже, я такая глупая! Извини…

– Все нормально, Карли, не беспокойся. – Удерживаясь, чтобы не посмотреть на татуировки у себя на запястьях, я прикусил металлическое колечко, вдетое в нижнюю губу. – Спасибо за печенье.

Она шумно выдохнула:

– Пожалуйста. Спокойной ночи, Лукас.

Поскольку разговора о девушке удалось избежать, я тоже издал вздох облегчения.

– Спокойной ночи.

Из всех Хеллеров только Карли называла меня Лукасом. Поступив в колледж и уехав из дома три года назад, я захотел поменять в своей жизни абсолютно все. В качестве второго имени мама дала мне свою девичью фамилию – Лукас. Многие люди пользуются вторыми именами, и, что облегчает дело, для этого не нужно никаких бумажных процедур.

Отец отказался звать меня Лукасом, но это меня не особенно смутило: ведь я у него больше не жил, а когда приезжал на каникулы, он почти все время молчал. Родители и оба брата Карли то и дело называли меня по-старому. Не нарочно. Просто больше восемнадцати лет я был для них Лэндоном. Обычно я их не поправлял. Дело ясное: привычка и все такое…

Ну а всем новым людям я представлялся как Лукас. Мне хотелось, чтобы Лэндон исчез навсегда. Перестал существовать.

Я бы должен был догадаться, что все окажется не так просто.

Глава 2

Лэндон

После детского сада меня отдали в маленькую частную школу под Вашингтоном. Все дети там носили форму: девочки – белые блузки с перламутровыми пуговицами, клетчатые юбки в складку и кофты, а пацаны – накрахмаленные оксфордские рубашки, брюки со стрелками и блейзеры. Наши любимые учителя сквозь пальцы смотрели на неуставные шарфики и цветные шнурки, а также на отсутствие кофт и блейзеров, но те, кто построже, отбирали контрабандные предметы и только закатывали глаза, если мы говорили, что плетеные браслеты и блестящие заколки выражают нашу индивидуальность.

Виктора Эванса отстранили от занятий после того, как он отказался снять с себя кожаный собачий ошейник: мол, первая поправка к Конституции предоставляет нам гражданские свободы, а в школьном уставе про ошейники, строго говоря, ничего не написано. После этого администрация стала воевать с нами еще решительнее.

Внешне мы все были на одно лицо, но то, что внутри, важнее, а внутренне я стал совершенно другим человеком, когда вернулся в класс после двухнедельного отсутствия. Я не прошел проверку. Дал обещание и не сдержал его. Пусть внешне я остался прежним, между мной и другими детьми выросла стена.

Мне разрешили наверстать пропуски, как если бы я не ходил в школу из-за тяжелого гриппа, да и вообще я начал чувствовать «особое отношение» ко мне: учителя, которые раньше придирались, хлопали меня по плечу и говорили, что я еще успею всех догнать. Я получал хорошие оценки за дерьмовые сочинения. Когда я не успевал доделать лабораторную, мне давали дополнительное время, а когда проваливал экзамен – предлагали пересдачу.

Что до моих одноклассников, то некоторые из них знали меня с пяти лет, и вот теперь все они бормотали соболезнования, а после неловко замолкали. Никто больше не просил меня помочь с домашкой по алгебре и не приглашал домой поиграть в приставку. Мальчишки не спихивали с парты мои учебники, когда я отворачивался, и не дразнились, когда клубу «Вашингтон редскинз» удавалось разгромить мою любимую команду. Шутки о сексе обрывались на полуслове, как только я входил.

За мной постоянно наблюдали: в классе, в коридоре, на собраниях и во время обеда. Все шушукались, прикрывая рты рукой, качали головами и таращились на меня так, будто считали слепым. Будто я был очень похожей, но жутковатой восковой копией прежнего себя.

Никто не смотрел мне в глаза, словно потеря матери была заразной болезнью.

Однажды на уроке американской истории у мистера Фергюсона в классе стало жарко, и я, не подумав, закатал рукава. Не успел я опомниться, как от стола к столу полетел шепоток. «На запястьях?» – прошипела Сьюзи Гэмин, прежде чем на нее шикнули.

Я опустил рукава и застегнул манжеты, но это не помогло. Сорвавшиеся слова умножились, они превратились в оползень, камнепад, и его было уже не остановить.

На следующий день я надел на левую руку часы на толстом ремешке, натиравшем не до конца зажившую кожу, а на правую – несколько силиконовых браслетов, ношение которых директор недавно строго-настрого запретил. Они стали частью моей повседневной формы.

Никто не заставлял меня их снять, никто ничего не говорил, но все пялились в надежде увидеть то, что скрывалось под ними.

* * *

Вещи, которые исчезли из моей жизни:

1. Хоккей. Я начал играть в шесть лет вскоре после того, как папа впервые взял меня на матч «Вашингтон кэпиталз». Мама была не в восторге от моего увлечения, но особо не возражала – возможно, потому, что так укреплялась связь между мной и отцом. Или просто потому, что я очень любил эту игру.

Вообще-то, я правша, но стоило мне зашнуровать коньки и занять свое место в левом крыле, как со мной происходила странная перемена. Орудуя клюшкой, я мог с равным успехом пользоваться обеими руками и в два счета перестраивался, чтобы выбить шайбу из угла или отправить ее в ворота, прежде чем обескураженный противник успевал отреагировать. Моя команда не всегда побеждала, но в последний год мы дошли до финала, и я, перейдя в восьмой класс, не сомневался, что в новом сезоне мы выиграем чемпионат. Тогда казалось, что в моей жизни не могло произойти более важного события.

2. Работа на уроке. Я больше не поднимал руку, а учителя меня не спрашивали. Очень простой расклад.

3. Сон. Я, разумеется, спал, но постоянно просыпался. Меня мучили кошмары. Как правило, эти сцены не были связаны с моей реальной жизнью. Чаще всего мне снилось, что я падаю: с неба, с крыши дома, с моста, со скалы. Размахиваю руками, как будто это крылья ветряной мельницы, отчаянно сучу ногами в воздухе. А иногда я видел медведей, акул или хищных динозавров. Порой же мне снилось, что я тону.

Единственное не менялось: я всегда был один.

Лукас

В жаркие дни я скучал по пляжу, который начинался прямо за дверью отцовского дома. Хотя там душно, а по неровному и заросшему травой песку неудобно ходить, море есть море. Его прохладные волны всегда бьются о берег и бормочут, как будто зовут тебя.

Последние три года я жил в четырех часах езды от побережья, и, если у меня возникало желание погрузиться в какой-нибудь водоем, я мог выбрать между бассейном Хеллеров и озером, но всяко забыть про уединение.

У озера вечно колготились толпы туристов и местных жителей, а бассейн с лета оккупировали одноклассницы Карли: каникулы заканчивались, а они все балдели на лежаках. Мне меньше всего хотелось видеть стайку красоток, которым до совершеннолетия как до неба и которые пытались завлечь меня в свои сети лишь потому, что поблизости не было другого самца из тех, что не годились им в отцы. Коул, к большому неудовольствию Карли, все лето занимал умы девиц, но две недели назад он уехал в Университет Дьюка (пошел по стопам своей мамы), а Кейлебу было всего одиннадцать. Подружкам старшей сестры он казался таким же маленьким, какими они представлялись мне.

Аналогии девчонки не уловили.

За последние несколько лет моя кожа заметно посветлела, и татуировки выделились еще ярче. Самые первые из них в свое время появились на запястьях. Это были сложные узоры, которые я придумал сам. Благодаря им, а также проколотой губе и отросшим темным волосам я стал больше похож на любителя депрессивной музыки и всякой чернухи, чем на того пляжного подростка, каким я был, когда на моем теле появились первые картинки и пирсинг.

В старших классах я проколол себе все, что можно, и начал носить не только лабрет, но и ушную заклепку. В брови появилась штанга, в сосок я продел кольцо. Отцу это страшно не нравилось, а директриса местной школы даже уверяла, что пирсинг свидетельствует о склонности к девиантному поведению и антиобщественной позиции. Мне было влом спорить.

Уехав из дома, я повынимал все, кроме лабрета – самой заметной штуковины.

Я ждал, что Хеллер спросит, почему я ее оставил, но он не спросил. Наверное, он знал, какой будет ответ: моя жизнь развивалась категорически неправильно, и я не собирался встраиваться в общий поток. Для нормальных людей этот лабрет был сигналом не приближаться. Я сам соорудил барьер, который оповещал всех о том, что боли я не боялся. Она меня даже манила.

Занятия шли уже две недели. Вопреки своим принципам (вернее, тому, что от них осталось) я разглядывал Джеки Уоллес. Ее темно-русые волосы чуть ниже плеч либо падали мягкими волнами, либо она собирала их в пучок или хвостик (в последнем случае ее можно было принять за ровесницу Карли). Большие глаза светились безоблачной васильковой голубизной. Когда Джеки сердилась или о чем-то глубоко задумывалась, ее брови смыкались над переносицей, а когда она бывала спокойна, они выгибались высокими дугами (мне даже стало любопытно, что же с ними происходит в момент удивления). Джеки была среднего роста. Стройная, но не сухощавая.

Ногти у нее были коротко остриженные, ненакрашенные, и я никогда не видел, чтобы она их грызла. Наверное, длинными ногтями ей было бы неудобно исполнять те симфонии, которые звучат у нее в голове. Мне хотелось подключить к ней наушники и услышать то, что слышала она, когда беззвучно перебирала пальцами в воздухе. Я пытался угадать, на каком же инструменте она играет, хотя даже на слух вряд ли сумел бы отличить альт от виолончели.

Говорят, что человек искусства должен быть художником во всем. Это справедливо по отношению к людям вроде моей мамы, но не ко всем. Например, когда я был младше, наши знакомые считали, что я просто обязан заниматься музыкой или живописью и писать стихи. Но мои творческие способности проявлялись только в одном – в рисовании. Больше ни в чем. Зато даже татуировки являлись моими же карандашными рисунками, перенесенными с бумаги на кожу.

Одолев нудную главу о калибровке датчиков, которая была нужна для лабораторной, я сунул учебник в рюкзак и достал блокнот. До конца лекции Хеллера осталось пятнадцать минут. Мой взгляд снова остановился на Джеки Уоллес: она сидела несколькими рядами ниже, подперев рукой подбородок. Пальцы сами собой потянулись за карандашом, и, прежде чем я успел опомниться, набросок был готов. На бумаге я не мог передать, как Джеки перебирала струны невидимого инструмента, поэтому «поймал» ее в тот момент, когда она просто слушала лекцию (или делала вид).

– Наверное, те из вас, для кого мой предмет не является основным, задаются вопросом: зачем нам вообще нужна эта экономика? – сказал Хеллер.

Я вздохнул, потому что заранее знал ответ. Весь курс лекций я успел выучить наизусть.

– Экономика нужна затем, чтобы вы, когда останетесь без работы, хотя бы поняли, почему это произошло.

Как и следовало ожидать, по аудитории пробежал недовольный гул. Я сам еле удержался, чтобы не закатить глаза, в четвертый раз выслушав одну и ту же остроту. Но Джеки улыбнулась (со своего места я видел ее щеку и уголок рта).

Значит, ей нравились бородатые шутки.

А парень ее был из тех, кто разочарованно заныл.

* * *

На тот же день был назначен мой семинар. Первый за семестр. Недели две после начала учебы большинство студентов и в ус не дует, даже если у них уже появляются «хвосты». Поэтому я не ждал, что на моем дополнительном занятии соберется толпа. Я вообще не был уверен, придет ли на него хоть кто-нибудь.

Когда я только начал работать ассистентом у Хеллера, на первый семинар семестра явилась всего одна студентка – соседка той, с кем я переспал двумя неделями раньше. Саму ту девушку я почти не помнил, хотя мы и провели вместе пару часов. А вот подружку узнал сразу, потому что над кроватью у нее красовалась доска, вся увешанная эксгибиционистскими фотками, и они меня немного… отвлекали. Казалось, что я занимаюсь сексом в присутствии полуголых зрительниц. Было дико неловко. Интересно, что эта нимфоманка делала со своими фотографиями, когда к ней приезжали родители? Завешивала их таблицей Менделеева или портретом Эйнштейна?

Итак, на своем первом занятии я чертил графики, объясняя разницу между смещением кривой спроса вниз и падением спроса одной-единственной студентке, которая даже не подозревала о том, что я видел ее топлес. Я не мог смотреть ей в глаза, да и вообще не мог на нее смотреть, а больше было не на кого. В общем, хоть сквозь землю провались.

Ну а на этот раз ко мне пришли четыре человека, и все они очень удивились тому, что их так мало. Ни Кеннеди Мура, ни Джеки Уоллес среди них не оказалось. Я почувствовал одновременно облегчение и разочарование, хотя и то и другое было совершенно безосновательно.

– Я работаю ассистентом доктора Хеллера уже третий семестр, – сказал я, обратившись к своим слушателям, которые расселись за первыми столами в крошечной аудитории. На меня сосредоточенно уставились четыре пары глаз. – В прошлом году все, кто посещал мои дополнительные семинары весь семестр два или три раза в неделю, получили на экзамене А или В.

Глаза слушателей расширились. Судя по всему, ребята решили, что я волшебник. Не ввел ли я их в заблуждение? Если честно, то на мои занятия чаще всего ходили круглые отличники. Такие студенты пропускают лекции и семинары только по случаю срочной операции или чьей-нибудь смерти, все читают от корки до корки, знают ответы на вопросы в конце каждого параграфа и делают все дополнительные задания. Учеба для них главное, и в большинстве своем они вполне справились бы с курсом экономики без моей помощи.

Как бы то ни было, эти статистические данные помогли мне не остаться без работы, и я воспользовался возможностью ими блеснуть.

Каждую неделю мои ассистентские обязанности отнимали у меня около пятнадцати часов, включая сами семинары, а также подготовку к ним, присутствие на лекциях и индивидуальные консультации, которые я проводил очно и по электронке. То, что я за это получал, покрывало четверть стоимости моего обучения. Две другие мои работы приносили больше денег (я следил за порядком на университетской парковке и стоял за прилавком в кафетерии «Старбакс»), но помогать Хеллеру было как-то спокойнее.

Во всяком случае, пока я не встретил ее.

Глава 3

Лэндон

Отец как будто не замечал, что я бросил хоккей. А еще он не замечал, что я отдалился от друзей и замкнулся в себе. Он только каждый день присылал за мной в школу водителя, да и то потому, что я сам, выходя из машины в первое утро после похорон, спросил, как мне добраться домой.

Глаза отец прятал под солнечными очками, и я не видел той боли, которая обжигала его каждый раз, когда он сталкивался с тем, что мамы больше нет и кто-то другой должен делать те вещи, которые всегда делала она. Именно она забирала меня из школы, потому что оттуда до дома было двадцать пять минут езды на машине или на метро, куда мне до сих пор не разрешали спускаться одному, а потом еще и несколько кварталов пешком.

Я хотел предложить: «Мне уже тринадцать, я вполне смогу добраться сам», – но отец сказал:

– Я… пришлю за тобой шофера. Ты ведь освобождаешься в три?

– В половине четвертого, – поправил я, закидывая на плечо рюкзак и выходя из машины. Я почувствовал, как внутри меня закипает злоба, и с трудом ее подавил.

В то время года по утрам уже бывало прохладно, хотя еще и не настолько, чтобы изо рта валил пар. Дети, которых привезли пораньше, болтались у крыльца в ожидании первого звонка, а кто-то еще только вылезал из родительских машин. Ни те ни другие не торопились войти в здание. Как только я появился, все головы повернулись в мою сторону. Родители вместо того, чтобы поскорее отъехать, продолжали стоять у обочины. Их глаза были похожи на десятки маленьких лампочек.

– Лэндон? – Я обернулся на голос отца, смутно надеясь, что он позовет меня обратно в машину и отвезет домой или к себе на работу. Я бы обрадовался чему угодно, лишь бы не оставаться здесь. – У тебя есть ключи от дома? – Я кивнул. – За тобой приедут к половине четвертого. Я вернусь рано. Самое позднее в половине шестого. – На скулах у него проступили желваки. – Как только войдешь в дом, закройся на замок. И проверь окна.

Я еще раз кивнул и захлопнул дверцу. Отец бросил на меня взгляд через стекло, и у меня снова перехватило дыхание от безумной мысли, что он, может быть, все-таки разрешит мне не оставаться здесь. Но он поднял на прощание руку и уехал.

Про хоккей я ему ничего не сказал. Просто бросил занятия. Когда мне наконец позвонил тренер, я отказался вернуться в команду. Тот возразил, что тренировки, возможно, помогут мне отвлечься и что я могу не переживать, если потерял форму, – постепенно я все наверстаю. Ребята будут рады меня поддержать. Кто-то из них даже предложил нарисовать на наших шлемах или вышить на рукавах мамины инициалы. Я слушал молча. Ждал, когда же тренер поймет, что я не стану с ним спорить. Но и на тренировку не приду.

Не знаю, продолжал ли отец платить за хоккей, или ему перестали посылать счета. Мне было наплевать.

* * *

До того кошмарного дня (теперь все делилось для меня на «до» и «после») мне нравилась одна девочка. Ее звали Есения. С конца прошлого учебного года мы с ней не виделись, хотя и перебросились за лето несколькими эсэмэсками, а еще обменивались загадочными фразами в социальных сетях. Это было все равно что флиртовать друг с другом при помощи семафора. «Клевое фото! Супер! Особенно глаза» – так она написала, когда я выложил снимок, который мама сделала на пляже возле дедушкиного дома. Я стоял на закате у кромки моря.

По поводу этой фотографии я получил десяток комментариев, но Есения была единственной, чьи отзывы меня действительно интересовали. И это сообщение оказалось самым смелым из всего, что мы друг другу сказали.

За лето я вырос, чему ужасно обрадовался, потому что в седьмом классе мы с Есенией были примерно одинаковые, а девчонки придают таким вещам большое значение: хотят носить каблуки и при этом не быть выше кавалера. Я прибавил три дюйма и не собирался на этом останавливаться. Ведь у отца рост шесть футов с лишним – больше, чем у обоих моих дедов.

Есения была единственной дочерью посла Сальвадора – красивой смуглой девочкой с блестящими, коротко остриженными черными волосами. Во время обеда ее огромные карие глаза следили за мной с другого конца столовой. Семья Есении жила в особняке за Дюпон-Серкл[2]. После каникул я уговорил маму разрешить мне одному съездить туда на метро, но все не мог набраться храбрости, чтобы напроситься к Есении в гости.

На второй неделе занятий я наконец-то улучил момент, когда она была одна, без своих многочисленных подруг, – для тринадцатилетних девочек такие минуты довольно редки, – и на одном дыхании выпалил заготовленный текст:

– Привет! Сходим в субботу в кино?

Есения удивленно заморгала. Наверное, заметила мои три дюйма. Она была самой высокой девочкой в параллели, и некоторые мальчишки смотрели на нее снизу вверх.

– Со мной, – уточнил я, видя, что она не спешит с ответом.

– Э-э… – Есения переступила с ноги на ногу, зажав книги под мышкой. Сердце у меня забилось: «Черт! Черт! Черт!» Наконец она сказала: – Честно говоря, мне пока не разрешают гулять с мальчиками.

Хм! Теперь пришла моя очередь неловко переминаться:

– Ну тогда, может, мы… посмотрим какой-нибудь фильм у меня дома?

Подумав, она ответила:

– Ладно, конечно. Я тебе напишу.

Я почувствовал себя так, будто меня окунули в холодную воду, резко выдернули, а потом поцеловали, но только кивнул, изображая невозмутимость. Я пригласил девушку на свидание. Оказывается, не так-то это и сложно!

В конце коридора появились подружки Есении. Они стали звать ее, с любопытством поглядывая на меня. «Привет, Лэндон!» – крикнула одна из них.

Я с улыбкой ответил на приветствие и пошел в свой класс, держа руки в карманах. «Да! Да! Да! Да!» – беззвучно твердил я, как будто забросил шайбу, которая влетела в ворота, проскочив прямо под наколенником вратаря. До субботы оставалось всего пять дней.

Через двадцать четыре часа для меня наступило «после».

Лукас

– Сволочь!

Я стиснул зубы, чтобы не ответить: «Да не может быть! До тебя мне никто такого не говорил!» – и продолжил оформлять квитанцию на штраф. Слава богу, я ее уже почти заполнил.

Мне бывает жалко водителей, у которых время парковки заканчивается за секунду до того, как они возвращаются в машину. Мне бывает жаль их, когда они неправильно паркуются, потому что указатели расставлены непонятно. Но я никогда не жалею студентов, которые внаглую встают под табличкой: «Только для преподавателей!»

Поняв, что ее внешность и предсказуемое восклицание не работают (я не порвал квитанцию и даже не поднял глаз), девушка решила попробовать иначе:

– Ну пожалуйста! Меня не было всего минут десять! Честное слово!

Да, да, как бы не так!

Я протянул ей квитанцию. Она скрестила руки на груди и с вызовом уставилась на меня. Я пожал плечами, вложил бумажку в конверт и сунул его под «дворник».

Возвращаясь к двухместной машинке, на которой передвигался по стоянке, я услышал:

– Сын похотливой макаки!

Так-так! А вот это уже что-то новое. Неплохо, миз[3] Голубой Мини-Купер!

Боже мой! Пожалуй, деньги, которые я получал, не возмещали мне морального ущерба от подобных оскорблений. Само собой, я работал на парковке не ради престижа. И не ради удовольствия запихивать волосы под форменную полиэстеровую фуражку, в которой в жаркие дни (то есть большую часть года) я чувствовал себя так, будто на голове у меня пожар. Еще перед сменой мне приходилось вынимать лабрет из губы (к счастью, прокол уже несколько лет как зажил) и ставить вместо него бесцветный «гвоздик». Форма, которую я носил на дежурстве, представляла собой полную противоположность тому, что висело в моем платяном шкафу.

Благодаря такому моему «преображению» студенты (иногда даже те из них, с кем я бок о бок сидел в аудитории) не узнавали меня, когда я портил им настроение своими штрафами.

– Извините, молодой человек!

Так меня обычно подзывали бабушки студентов, но на сей раз я узнал голос профессора, которому прошлой весной сдавал термодинамику. Вот черт! Засовывая блокнот с бланками в карман, я взмолился, чтобы мистер Новенький Мерседес, которому я оставил квитанцию на штраф за то, что он занял сразу два парковочных места в заднем ряду, не оказался моим профессором. Я не ожидал от доктора Азиза такого разгильдяйства, но за рулем люди иногда ведут себя очень странно, превращаясь из солидных законопослушных граждан в отвязных придурков.

– Да, сэр? – откликнулся я, собравшись с духом.

– Не поможете мне завестись?

Он дышал так, будто только что на спринтерской скорости перебежал футбольное поле.

– Конечно, садитесь. Где ваша машина? – спросил я, проигнорировав девушку в «мини-купере», которая показала мне средний палец, проезжая мимо нас.

Доктор Азиз промолчал, но, судя по поднятым бровям, его озадачил жест, ставший для меня таким привычным. Профессор сел на пассажирское место и, поискав несуществующий ремень, взялся обеими руками за панель.

– Через два ряда отсюда, – указал он, – зеленый «таурус».

Я притормозил на повороте, чтобы доктор Азиз не слетел с кресла. Мне подумалось, что, будь я в своей обычной, менее уязвимой ипостаси, я не позволил бы показывать мне палец посреди стоянки. Но, патрулируя кампус в этой дурацкой форме, я превращался в ходячую мишень для оскорблений.

Когда машина профессора завелась, я отсоединил провода и захлопнул капот:

– Аккумулятор нужно зарядить или заменить. Эта коробка не дает полной зарядки.

Я знал, что мой преподаватель не нуждается в подобных советах, но сказал так, поскольку считал себя неузнаваемым. Оказалось, зря.

– Да, да, мистер Максфилд, не беспокойтесь, я догадываюсь, – рассмеялся он, все еще тяжело дыша. – А знаете? Хорошо, что я вас встретил. Сегодня утром я как раз вспоминал своих студентов прошлых лет. Собираюсь предложить нескольким вашим сокурсникам поучаствовать в исследовательском проекте, который запускают в этом семестре. Он будет посвящен разработке прочных мягких материалов, устойчивых к термодинамическому воздействию, для использования в фармакологии и тканевой инженерии.

Я знал об этом проекте. В прошлом месяце он обсуждался на заседании клуба «Тау-бета-пи», причем с таким энтузиазмом, на какой способны только инженеры-«ботаники».

– Вы ведь уже на четвертом курсе, верно?

Я был настолько ошарашен, что не смог ничего сказать и лишь кивнул.

– Хм… Нас интересуют в первую очередь младшекурсники, потому что они пробудут в университете дольше. – Доктор Азиз усмехнулся каким-то своим мыслям и, скривив губы, посмотрел на меня. – В любом случае, запускать проект должны очень сильные студенты, и если вам это интересно, то вы, вероятно, нам очень пригодитесь. Это будет отражено во вкладыше в диплом. Кроме того, мы получили грант и сможем платить тем, кто пройдет отбор, небольшую стипендию.

Ни фига себе! Я наконец-то вышел из ступора:

– Да, конечно, мне это очень интересно.

– Хорошо. Тогда напишите мне сегодня по электронной почте, и я пришлю бланк для официальной заявки. Правда, должен вас предупредить, что количество мест ограничено. А желающих будет, я думаю, немало. – Здесь профессор не ошибся: некоторые из моих однокурсников запросто толкнули бы меня под поезд, лишь бы их отобрали для участия в этом проекте. – Но я полагаю, – и доктор Азиз заговорщицки улыбнулся, – что вы будете одним из главных претендентов.

* * *

В день первой контрольной у Хеллера мне разрешили не присутствовать в аудитории. Я сдуру вышел на дежурство в чужую смену, вместо того чтобы подольше поспать, как делают нормальные студенты, у которых отменили первую пару. Я совершенно разучился распоряжаться свободным временем, и, если между учебой, работой и общественной деятельностью возникало «окно», я заполнял его опять же работой.

В семь утра неожиданно набежавшие тучи заслонили восходившее солнце, грянул гром, и на округу обрушился ливень. Хорошо, что не пришлось мокнуть на мотоцикле: Хеллер подбросил меня до кампуса на своей машине. Я помог ему донести до кабинета ящик с книгами и после того, как мы договорились о планах на день, вышел на улицу через боковую дверь.

Пока я был в здании, выглянуло солнце. Дождь на какое-то время перестал, хотя крупные капли еще срывались с деревьев и карнизов за шиворот студентам, которые семенили по лужам и перепрыгивали через ручейки. Низкие серые облака предвещали скорое и обильное продолжение дождя. В моем распоряжении было от силы пять минут, чтобы добраться сухим до полицейского отделения кампуса.

Я знал, что если дождь зарядит на весь день (а именно это обещали синоптики), то мне не придется патрулировать парковку: меня оставят в помещении отвечать на звонки и перебирать бумаги. У лейтенанта Фейрфакса был вечный завал с документами. Я почти не сомневался в том, что сам он к ним вообще не притрагивался и дожидался ненастных дней, чтобы спихнуть весь этот геморрой на меня. А мне, как ни странно, торчать в кабинете нравилось еще меньше, чем воевать с раздраженными студентами и преподавателями на стоянке.

И я весь день не увижу Джеки Уоллес.

Я постарался отогнать эту мысль, надел темные очки и придержал дверь для трех девиц, которые прошли мимо меня, ни на секунду не прервав своего разговора, как будто я был лакеем или роботом, специально поставленным для того, чтобы открывать им двери. Черт бы побрал эту униформу!

И тут я все-таки увидел Джеки: она шлепала по лужам галошами в ромашках. Я замер, как статуя, продолжая держать дверь, хотя девушка была еще далеко и меня не замечала. Она, похоже, вообще ничего вокруг себя не видела. Я знал, что она направлялась именно сюда, поскольку через минуту у нее начиналась контрольная по экономике. Кеннеди Мура поблизости видно не было.

Дергая плечом, чтобы поправить сползающий рюкзак, Джеки принялась воевать с зонтиком (такой же расцветки, как и галоши). Судя по тому, что она явилась на занятия с опозданием и без своего парня, чего раньше не случалось, да еще и явно нервничала, утро у нее не задалось. «Черт!» – пробормотала Джеки, встряхивая зонт, который никак не хотел закрываться.

Когда после сотого нажатия кнопки он наконец сложился, она подняла глаза и увидела, что я держал для нее дверь.

Волосы у Джеки были влажные, ресницы склеились – значит она попала под дождь, когда шла от общежития к машине или от парковки к корпусу. Я чуть не потерял сознание от близости ее мокрого ненакрашенного лица, от ее красивых глаз. Она пахла жимолостью. Я сразу узнал этот запах, потому что жимолость оплетала маленький домик на нашем заднем дворе, где мама устроила себе мастерскую. Летом, особенно при открытых окнах, трубчатые цветки наполняли комнату сладковатым ароматом. Мама готовилась к осенней выставке, а я сидел тут же за исцарапанным столом и рисовал героев компьютерных игр, или каких-нибудь жучков, или детали неработающего устройства, которое папа разрешил мне растерзать.

Когда Джеки увидела меня, ее хмурая гримаса, адресованная своенравному зонтику, сменилась удивленной улыбкой.

– Спасибо, – сказала она и шмыгнула в открытую дверь.

– Не за что, – ответил я, но она уже убежала.

На занятие по предмету, который я преподавал. К парню, который был ее недостоин.

Я очень, очень давно не позволял себе несбыточных грез.

Глава 4

Лэндон

После моего возвращения из больницы отец взял резак и принялся отдирать от пола супружеской спальни окровавленное ковровое покрытие. Потом он включил циклевочную машинку и, даже не надев маску, начал скоблить доски, пока не проделал посреди комнаты яму. Пыль поднималась дымными клубами, окутывая все вокруг, включая самого папу.

Я сидел в холле, вжавшись в стену и заткнув уши, чтобы не слышать горя и ярости своего отца. Меня тошнило от воя машинки, который смешивался с хриплым ревом. Этот шум и эти слезы были абсолютно никому не нужны, потому что не могли вернуть маму. Когда мотор затих, я осторожно подошел к двери и заглянул внутрь. Отец, плача и кашляя, стоял на коленях над ненавистным пятном, которое побледнело, но так и не исчезло.

В день похорон я проснулся от шагов в коридоре: папа ходил взад-вперед мимо моей двери. В комнате было еще темно, я лежал не шевелясь и почти не дышал. По звуку можно было понять, что в родительской спальне открывались и закрывались створки шкафов, выдвигались и задвигались ящики комода. Потом в коридоре опять послышались шаги. Это повторялось снова и снова. Через час дверь в комнату родителей захлопнулась.

Отец перебрался на первый этаж. По негласной договоренности та страшная спальня с тех пор оставалась запертой и никто туда больше не входил.

* * *

Синди часто заглядывала проведать нас с отцом. Приносила еду, пыталась подбодрить. Обычно с ней приходил Чарльз или Коул – их старший сын, который вечно все говорил не так (не важно, что другие произносили то же самое).

– Жалко твою маму, – сказал он, усаживаясь рядом на мою кровать и беря в руку пульт.

Я кивнул и уставился в экран: мы с Коулом наперегонки понеслись по какой-то известной улице (ее названия я не вспомнил), круша мусорные баки, деревья и встречные машины. Изредка нам попадался неудачливый пешеход. Я старался объезжать людей, а Коул специально в них целил, особенно если за игрой наблюдала маленькая Карли. Каждый раз, когда его автомобиль выезжал на обочину и сбивал скейтбордиста, она принималась голосить: «Ты убил ребенка! Ты убил ребенка нарочно!»

Я прощал Коулу и эти выходки, и слова, которые он повторял за другими, потому что ему было десять лет и он держался со мной так же, как раньше. Из всех, кого я знал, он один не поменял своего отношения ко мне.

Однажды утром я вышел из комнаты и спустился по лестнице, услышав приглушенные голоса внизу. Синди и папа пили кофе на кухне. Говорили они тихо, и тем не менее в коридоре все было прекрасно слышно:

– Рэй, ему нужна помощь.

Я сразу понял, что речь идет обо мне. Синди всегда шутила, что охотно обменяла бы двух своих родных сестер на мою маму, которая была ей сестрой настоящей. Поэтому и ко мне она относилась как тетушка, которая знает племянника с первого дня его жизни, обращается с ним как со своим питомцем и во всем норовит поучаствовать.

Отец довольно долго молчал, а потом ответил:

– У Лэндона богатое воображение, ты же знаешь. Он, черт возьми, только и делает, что рисует. Не думаю, что из-за нескольких набросков нужно вести его к мозгоправу…

– Рэй, я наблюдала за твоим ребенком – за вашим с Роуз ребенком – с тех самых пор, как он впервые взял в руки карандаш. Конечно же, я знаю, что он всегда так самовыражался. Но точно тебе говорю: то, что он рисует сейчас, – это совсем другое. Это пугает…

– А чего ты ждала, черт возьми? – прошипел отец. Теперь замолчать пришлось Синди. Он вздохнул: – Извини, Син. Но… мы сами во всем разберемся. Нам не хочется говорить на эту тему. Когда я думаю о той ночи… – Он осекся. – Я не стану заставлять его об этом разговаривать.

За словами отца я расслышал то, о чем он умолчал: ему не хотелось выслушивать мой рассказ о случившемся.

Но он был прав. Мне действительно не хотелось об этом разговаривать.

– Рэй, он замыкается в себе. Он почти все время молчит. – В голосе Синди послышались слезы.

– Ему тринадцать лет. В этом возрасте многие бывают неразговорчивы.

– Если бы он и раньше так себя вел, я бы согласилась, что все нормально. Но это не его случай. Он был веселым и общительным мальчиком. Я смотрела на него и на Роуз и надеялась, что, может быть, и у меня вырастут сыновья, которые в тринадцать лет не перестанут разговаривать со мной, смеяться и целовать меня, уходя в школу. Нынешнее состояние ненормально для Лэндона, и возраст тут ни при чем.

Папа снова вздохнул:

– Его мать умерла. Откуда взяться нормальному поведению? – (Синди шмыгнула носом, и я понял, что она плачет.) – Давай не будем больше об этом. Я очень ценю вашу с Чарльзом поддержку… но я просто не могу…

– Может, я подыщу хорошего доктора и сама отведу Лэндона к нему, а ты не участвуй, если не хочешь…

– Нет. Пока не надо. Дай ему время.

– Но…

– Синди.

Мне была хорошо знакома эта отцовская интонация, означавшая «я все сказал». Когда мне хотелось чего-то запретного, решающее «нет» всегда оставалось за папой. Он говорил: «Лэндон» – и хмурил брови. После этого я понимал, что спорить бессмысленно.

* * *

Максфилды и Хеллеры праздновали День благодарения вместе еще до моего рождения. Эту традицию никогда не нарушали, несмотря на то что после защиты диссертаций пути моего отца и Чарльза разошлись: папа решил уйти из университета и работать в правительственной организации, а Хеллер получил место на кафедре в Джорджтауне. Когда я родился, обе семьи поселились в пределах вашингтонской кольцевой в двадцати минутах езды друг от друга: они в Арлингтоне, мы в Александрии.

В тот год День благодарения должен был праздноваться у нас. Но планы изменились. Мы с отцом сели в машину и поехали к Хеллерам, мысленно проклиная рождественские песенки, которые звучали по радио. Ни он, ни я не пошевелились, чтобы переключить канал.

Мама любила праздники. Всякие. Сопутствующий им коммерческий бум ее не раздражал. В феврале она пекла печенье в форме сердечек; в июле, охая и ахая, восторгалась фейерверками; затем подхватывала рождественские мелодии, звучавшие в эфире, даже если до Рождества оставалось еще много недель. Теперь я стискивал зубы при мысли о том, что больше не услышу ее голос. У меня подводило живот: организм отказывался принимать ужин, который нам предстояло без мамы разделить с Хеллерами.

Я ехал на переднем сиденье. В мешке, который лежал у меня в ногах, был баллон взбитых сливок. На коленях я держал полуфабрикатный тыквенный пирог. Он у нас подгорел и после того, как папа обрезал черные корки, стал выглядеть так, будто его обкусали ворвавшиеся в дом белки. Еще никогда Максфилды не оскорбляли праздничный стол таким убогим подношением.

Мне хватило ума оставить эти соображения при себе.

Ужин оказался съедобным, но все сидели грустные и молчаливые, пока Кейлеб (ему на тот момент не исполнилось и четырех, и столовые приборы он считал излишеством) не продырявил пирог и не слизнул с пальца тыквенную начинку со взбитыми сливками.

– Кейлеб, возьми вилочку, – мягко проговорила Синди в четвертый или пятый раз за вечер.

Но когда подвиг младшего брата повторил Коул, она закатила глаза и одернула его уже менее ласково. Я невольно улыбнулся при виде двух юных Хеллеров, с довольным видом обсасывавших пальцы. Карли подавила смешок.

– Чего? – откликнулся Коул с притворным недоумением, продолжая как ни в чем не бывало слизывать взбитые сливки.

– Чего? – повторил Кейлеб, хихикая, а потом оглядел собравшихся, вынул изо рта липкий палец и ни с того ни с сего прокартавил: – Где Уоуз?

Все застыли. Не получив ответа, он заплакал.

– Где Уоуз? – взвыл он.

Наверное, он только сейчас понял, что, если родители говорят о ком-то «отправился на небеса», ты никогда больше не увидишь этого человека.

Мой желудок предательски скрутило. Я вскочил со стула и бросился в гостевую ванную. Мне вспомнилась та ночь. Мамины крики, которые невозможно забыть. То, как кричал я сам, пока не перешел на хрип. Как слезы кончились, потому что я был уже не в состоянии плакать. Как мало от меня оказалось толку в тот самый миг, когда маме была нужна моя помощь.

Все, что я съел за ужином, отправилось в унитаз, но и после этого пустой желудок продолжал содрогаться от спазмов под аккомпанемент моих всхлипываний.

Через месяц отец уволился с работы, продал наш дом, и мы переехали к моему деду на берег Мексиканского залива. Туда, куда папа раньше надеялся не возвращаться.

Лукас

Примерно раз в неделю я ужинал с Хеллерами. Иногда Чарльз устраивал барбекю, а иногда Синди готовила огромный противень лазаньи. Друзья моих родителей всегда старались держаться так, чтобы я чувствовал себя членом семьи. На секунду-другую мне действительно удавалось представить, что я их сын, старший брат их детей.

Но каждый раз я возвращался в реальный мир, где у меня не было родни, за исключением мужчины, который жил в сотнях миль от меня и не мог смотреть мне в глаза, потому что я напоминал ему о той ночи, когда он потерял единственного любимого человека.

Я умел готовить, но мое меню состояло из самых примитивных блюд. Большинству из них меня научил дед. Он сам был прост, и вкусы у него были простые. Иногда мне казалось, что если я стану таким, как он, то больше ничего и не надо.

Сидя за столом с Хеллерами, я предвкушал предстоявший завуалированный допрос. Синди очень интересовалась моей личной жизнью (как ей казалось, ненавязчиво), и это передалось ее дочери. Не удивлюсь, если Карли была подослана ко мне, чтобы разузнать, почему у меня нет девушки: потому ли, что я тайный гомосексуалист, или по какой-то другой причине. Эта девчонка была истинной дочкой своей мамы и не раздумывая вмешивалась в чужие дела, когда, по ее мнению, в ней очень нуждались. Иногда она подбиралась к цели ближе, чем мне бы хотелось.

Я не сердился на Синди и Карли за попытки меня разговорить. Просто беседовать, как правило, было совершенно не о чем. Я только учился и работал. Иногда ездил в центр города послушать местный оркестр. Каждый месяц посещал заседания студенческого клуба «Тау-бета-пи», а потом снова учился и работал.

У меня даже в мыслях не было привести в свою комнату над хеллеровским гаражом Джеки Уоллес, студентку Чарльза – и мою, кстати, тоже, – хотя она уже не просто приковывала мой взгляд на лекциях, но и пробралась в мои осознанные и неосознанные фантазии.

В то утро она снилась мне, когда зазвонил будильник. Сон был до мелочей правдоподобным и совершенно непристойным.

Мы не были знакомы, но это не помешало мне представить, что она знала, кто я такой. И не уменьшило моего разочарования, когда я окончательно проснулся и понял, где реальность, а где сон.

Я нарочно пришел на экономику с опозданием, проскользнул на свое место, вынул учебник по программированию и заставил себя читать (и неоднократно перечитывать) главу о передаточных функциях. Лишь бы не сходить с ума, видя, как Джеки Уоллес заправляет за ухо прядь волос или размеренно водит пальцами по бедру.

Итак, в моей жизни не происходило решительно ничего такого, о чем можно было поведать Хеллерам за ужином.

Когда я пришел, оказалось, что на этот раз в центре внимания был вовсе не я. Сначала это меня обрадовало, но потом я заметил неладное: Карли, которая, несмотря на хрупкую фигурку, всегда отличалась отменным аппетитом, вяло ковырялась вилкой в тарелке. Из уважения к принципам дочери, которая отказывалась есть «то, у чего есть глаза», Синди всегда готовила для нее отдельную порцию лазаньи без мяса. Это было любимое блюдо Карли, но сейчас она почти не ела.

Старшие Хеллеры встревоженно переглянулись. Я тоже забеспокоился.

– Как дела в команде, Карли? По-прежнему собираетесь играть за универ? – спросил Чарльз, притворяясь, будто все было в порядке.

Глаза Карли наполнились слезами.

– Я больше не хочу, – сказала она, отодвинула тарелку с почти нетронутой едой и побежала к себе. Дверь ее комнаты захлопнулась, но тонкая древесина не помешала рыданиям хозяйки распространиться по всему дому.

– Я надеру задницу этому придурку, – прорычал Чарльз.

Кейлеб вытаращил глаза. До сих пор ему внушали, что слово «задница» в их семье не приветствуется.

– Поверь, я разделяю твои чувства, но разве это что-нибудь решит?

Синди отставила свою тарелку на гранитную столешницу и направилась к лестнице, ведущей в спальню дочери.

– Может, и ничего, зато мне чертовски полегчает, – пробормотал Чарльз.

Горестные причитания Карли стали громче, когда Синди открыла дверь ее комнаты. Мы трое поморщились.

– Рассталась с парнем? – спросил я.

Я не следил за личной жизнью Карли, но дело было явно не в волейболе.

Чарльз кивнул:

– Он переметнулся к одной из ее подружек. Двойной удар в сердце.

Вот свинья! Я видел его только один раз, когда он зашел за Карли перед дискотекой. Сунул ей в руку орхидею, и они сфотографировались. Он позировал с самодовольным видом, а она стояла, широко раскрыв глаза от непритворной радости. Я вспомнил Кеннеди Мура… а значит, и Джеки Уоллес. Вот черт!

– Скотство! – заметил Кейлеб, дожевывая макароны. – Пап, когда соберешься надрать ему задницу, зови меня. Нанесем ему двойной удар по яйцам.

Хеллер-старший фыркнул:

– Постарайся, чтобы мама от тебя такого не слышала. А то она надерет задницу тебе, а заодно и мне.

Сделав сыну мягкое внушение, Чарльз поднял кулак, и они в знак солидарности соприкоснулись костяшками.

Я всегда определял для себя зависть как желание получить что-то такое, что есть у другого. Например, девушку Кеннеди Мура. Она была только одна. Стань она моей – перестала бы быть его.

То, что я испытывал, наблюдая, как Чарльз общался со своими детьми, тоже было, наверное, своеобразной завистью. Только Коул, Карли и Кейлеб благополучно делили между собой его как отца. И мать они делили. Если бы я тоже родился Хеллером, никто из них не остался бы обделенным родительской заботой.

Я был невыразимо благодарен Карли и ребятам за то, что они не ревновали ко мне родителей. Но, как бы часто мы ни воображали себя одной семьей, Синди не была моей матерью, а Чарльз не был моим отцом. Они не могли дать мне то, что я давно потерял, хотя и очень старались.

Рыдания, доносившиеся сверху, затихли. В промежутках между успокаивающим бормотанием Синди и прерывистыми ответными репликами мы слышали только тихие всхлипывания. Кейлеб ухмылкой поддержал еще одно замечание Чарльза о бывшем ухажере Карли, которому, если ему дороги яйца, следовало держаться подальше от мужчин Хеллеров.

Неся тарелку к раковине, я подавил зависть, которую не имел права испытывать, при помощи единственного доступного мне оружия – стыда.

«Старик, ты остаешься за хозяина. Береги маму».

* * *

Я никогда не осуждал людей за желание быть частью коллектива. Сам я старался держаться подальше от студенческих «братств» (за исключением профессиональных сообществ, где можно было завязать сотрудничество с будущими коллегами), но понимал, что остальные не обязаны вести себя так же, и относился к этому спокойно.

Тем не менее меня раздражали студенты, которые даже одеться утром не могут, чтобы не засвидетельствовать свою клубную принадлежность на какой-нибудь части собственного тела. Девица, болтавшая с Кеннеди Муром перед занятием, была из таких. Каждый раз, когда я видел эту куклу, название общества, куда она намеревалась вступить, гордо красовалось у нее на футболке, штанах, шортах, куртке или даже на туфлях. Сегодня она выправила хвостик шелковистых волос из-под бейсболки с заветными буквами.

Кеннеди Мур бросил взгляд по сторонам, когда фанатка клуба «Дзета-тау-альфа»[4] что-то сказала, подавшись вперед и положив руку ему на плечо. На меня он внимания не обратил, как, впрочем, и на остальных присутствующих. Судя по всему, искал Джеки. И нашел. Я заметил ее секундой раньше: она стояла к нему спиной в другом конце аудитории. Смеялась с подружкой и слышать его не могла.

Мур снял с плеча руку своей поклонницы, но задержал ее пальцы дольше необходимого. Раньше я слышал, как она разговаривала с Джеки. Может, они и не были близко знакомы, но, думаю, эта девица понимала, что поступает не совсем хорошо. Подойдя ближе, я смог разобрать их с Муром диалог.

– Не надо, Айви, – сказал он, косясь на Джеки, – ты же знаешь: у меня есть девушка.

В его голосе прозвучала нотка досады. Досады! Сукин сын. Девушка тоже бросила взгляд в сторону Джеки, после чего опять, хлопая ресницами, уставилась на Мура:

– Жаль.

Я был не лучшего мнения об этом типе, считал его недостойным девушки, которую сам не мог выкинуть из головы. И все же я надеялся, что он окажется лучше, чем я о нем думал, и отбреет эту Айви с ее сожалениями.

Но нет. Окинув ее раздевающим взглядом, он пробормотал:

– Я тебе не подхожу: ты такая лапочка, а я иногда бываю кобелем.

У Айви загорелись глаза:

– Мм… Это классно!

Я резко повернулся, вошел в аудиторию и бросил рюкзак на пол. Убеждая себя в том, что услышанное меня не касалось, я сжимал и разжимал кулаки, которые так и чесались исколошматить Кеннеди Мура. Имея такую девушку, как Джеки Уоллес, и пользуясь ее преданностью, этот везучий засранец не должен был даже смотреть на других женщин, не говоря уж о том, чтобы заигрывать с ними.

Через пять минут он вошел в аудиторию вместе с Джеки. Когда они спускались по проходу, его рука лежала у нее на талии. Айви шмыгнула на свое место чуть в стороне и одним рядом выше. Ее взгляд задержался на Муре. Как только Джеки наклонилась, чтобы достать книги из сумки, он улыбнулся через плечо. Мордашка Айви моментально стала сладкой, как сахарин.

Я достал из-за уха карандаш и уставился в свой блокнот. Заштриховывая скейтбордиста, которого набросал утром, я всячески убеждал себя в том, что не вызывало сомнений: сердце Джеки Уоллес принадлежало не мне и я не имел права защищать ее от подлых подруг и неверных бойфрендов. То, что касалось ее, не касалось меня.

Я перевернул в блокноте несколько страниц, чтобы взглянуть на портрет Джеки, второй по счету. Я не удержался и набросал его во время дежурства в полиции, в тот самый дождливый день. Все утро я прокручивал в мозгу ее мягкое «спасибо», вспоминал ее улыбку. Чувствуя, что не могу выкинуть из головы это лицо, я позволил себе его нарисовать. Но бумага и карандаш не помогли мне отделаться от воспоминаний о ясно-голубых глазах, которые были так близко и смотрели так дружелюбно. Обычно, когда на мне эта долбаная форма, меня награждают совсем другими взглядами.

Я вернулся к незаконченному наброску со скейтбордистом, но через несколько минут снова допустил ошибку, посмотрев вперед и вниз: туда, где трижды в неделю сидела она, не подозревая о том, что я за ней наблюдаю. Не зная о борьбе, которую я вел сам с собой, стараясь ее не замечать. Не думая о моем существовании.

Ее пальцы ритмично касались колена: раз, два, три, раз, два, три… Если бы я сидел рядом, я подставил бы ей ладонь, чтобы она втерла мне в кожу ту музыку, которая звучала у нее в голове. Но Мур взял ее за руку и остановил.

– Перестань, – буркнул он.

– Извини, – смущенно ответила она, складывая руки на коленях.

Я стиснул зубы и стал сосредоточенно дышать через нос. Тупая скотина! Хорошо, что на вечер у меня была назначена спарринг-тренировка. Назрела потребность кого-нибудь ударить. Со всей дури.

Глава 5

Лэндон

Странно, что отец и дед плохо ладили друг с другом. Ведь это, можно сказать, был один человек, родившийся дважды с промежутком в тридцать лет. До переезда в дедушкин дом я этого не замечал – вероятно, потому, что папа всегда старался убежать от того, кем он был или мог стать. Он вырос здесь, в этом доме, на этом пляже, но не говорил нараспев, как дед. По речи в нем вообще невозможно было угадать провинциала. Видимо, он специально над этим работал.

Дедушка бросил школу в четырнадцать лет, чтобы рыбачить вместе с моим прадедом, но отец получил аттестат, в восемнадцатилетнем возрасте уехал из дома, поступил в университет и вышел оттуда со степенью доктора философии[5] по экономике. В городке его вроде бы и знали, но он отсутствовал больше двадцати лет, и теперь, если куда-нибудь заходил, ему не удавалось найти компанию. Люди держались в стороне от него, а он – от них. Целыми днями работал на лодке с дедом. Я думал о том, как они проводили бок о бок по много часов подряд, не говоря друг другу ни слова, и мне казалось, что однажды папа окажется на дедовом месте, а я на его. Так бы и вышло, если бы я продолжал прежнюю жизнь.

Накануне переезда отец избавился от всех своих дорогих костюмов, кроме одного. Мы оставили всю мебель и электронику, посуду и кухонную утварь, литературу по экономике, финансам и бухучету. Я взял с собой большую часть своего гардероба, видеоигры, кое-какие книги и все блокноты с набросками. Из моих вещей мне было разрешено забрать все, что угодно, – лишь бы это влезло в машину. Синди сложила в коробки альбомы и рамки с фотографиями, а мамины работы завернула в оберточную бумагу и щедро перемотала скотчем. Несколько картин они с Чарльзом взяли себе.

Раньше мы бывали у дедушки только летом. Я ночевал в спальном мешке на веранде или на старом, пахнущем сыростью диване в гостиной. Кроме этой гостиной, в доме было только две комнаты, кухня и ванная. Но я совершенно не задумывался о том, где меня поселят, пока мы не прибыли на место. Произошло это за два дня до Рождества.

В углу, на шатком столике у окна, стояла метровая искусственная елка. Выглядела она скорее убого, чем празднично. Из украшений были только немигающие разноцветные лампочки, несколько леденцов-тросточек в целлофановых обертках, десяток блестящих колокольчиков и восемь войлочных рамок с моими фотографиями от детского сада до седьмого класса.

Звезды не было. Ангела тоже. Макушка голая, а внизу вместо подарков только пластиковая подставка на голом полу.

При маме мы всегда покупали большую живую елку на специальной ферме в двадцати милях от города. Я выбирал деревце, родители платили, а потом его срубали и привязывали на крыше нашей машины. Оно нависало над лобовым и над задним стеклами, напоминая мне ракету. Наша последняя елка оказалась такой высокой, что папа прилаживал звезду и украшал верхние ветки мерцающими белыми фонариками, стоя на стремянке.

Снизу мама укутывала ствол красивой тканью с золотой тесьмой и вышитыми надписями: «С Рождеством!», «Веселых праздников!», «Хо-хо-хо!» Под елкой была гора подарков, и на большинстве коробок висел ярлычок «Лэндону».

Меня баловали, и я, пожалуй, понимал это, но не парился на сей счет: все дети, которых я знал, были немного испорченными.

Дедушка выхватил у меня из рук чемодан и зашагал в сторону кухни. Тут только я задумался о том, где будет моя комната.

Дед открыл дверь кладовки. Точнее, бывшей кладовки. Нижние полки он убрал и каким-то невероятным образом втиснул туда каркасную кровать, которая заняла почти все пространство от одной стены до другой. С потолка на цепочке свисала люстра с тремя лампочками – такие обычно вешают на кухне. Собственно говоря, эта штуковина и висела на кухне, когда я был здесь в последний раз, то есть несколько месяцев назад. В угол при входе дед впихнул самый узкий в мире комод. Но даже при его исключительной компактности я должен был закрывать дверь, когда хотел выдвинуть какой-нибудь ящик. Окна не было.

Итак, я превратился в Гарри Поттера, за исключением того, что мне было тринадцать лет, я не умел колдовать и моя дальнейшая жизнь, какой бы я ее себе ни рисовал, не имела определенной цели.

– Хозяйничай тут как хочешь. Все равно тебе здесь только спать да хранить барахло. Ты не обязан все время тут торчать.

Очевидно, люди дедушкиного возраста многое забывают. Если бы он помнил себя тринадцатилетним, он бы знал, что подростки не просто спят в своих комнатах. Они в них живут.

Дедушка был здравомыслящим человеком. Мама говорила о нем:

– Он как твой папа. Для них мир черно-белый.

– Тогда почему они всегда друг на друга сердятся? – спрашивал я.

– Они не сердятся. Просто не могут договориться, где белое, а где черное. И вечно спорят о том, что посередине.

Отец считал, что разочаровал деда, отказавшись от рыболовецкого промысла и уехав из городка. Но мне кажется, что дело было не в этом. Может, дедушка просто хотел, чтобы ему дали возможность распоряжаться своей жизнью по собственному усмотрению и не судили о нем как о недостаточно хорошем или малообразованном человеке.

– То есть они спорят из-за серого?

– Скорее из-за других цветов. То, что на черно-белых фотографиях выходит серым, на самом деле может быть зеленой травой, розовым шарфиком или желтым цветком. Думаю, иногда папа и дедушка не видят, сколько всего помещается между черным и белым, – отвечала мама и улыбалась. – Может быть, у них проблемы с восприятием цвета. Как у меня с математикой.

Я кивал, но мне хорошо давалось и то и другое. Поэтому я не совсем понимал смысл маминых слов.

* * *

Лежа на своей новой кровати, я таращился на три свечеобразные лампочки единственного осветительного прибора, который имелся в моей микроскопической конуре. Шнур с выключателем сползал по стене у входа. Металлические части люстры так окислились, что мне оставалось только догадываться, как она должна была выглядеть. Может, когда-то она блестела – лет пятьдесят назад. Наверное, эта вещь требовала ухода и не предназначалась для использования при такой влажности, вблизи океана.

Я расставил руки и дотронулся сразу до двух стен, а потянувшись назад, достал третью. Четвертую стену почти полностью занимала дверь, обрамленная узкими деревянными досками с боков и сверху.

Поднявшись на колени, я прополз вдоль одной из оставленных дедом узких полок и нащупал айпод, лежавший рядом со стопкой блокнотов. Несколько месяцев назад здесь хранились банки и жестянки с консервами, крупы и макароны в коробках, головки сыра. У двери стояли корзины с картошкой и луком. В моей новой комнате все еще витал соответствующий запах, хотя сами овощи куда-то убрали – наверное, в шкаф на кухне.

Я сунул в уши «капельки» и отыскал в меню альбом группы, о существовании которой узнал незадолго до отъезда из Александрии. Это были местные ребята, иногда выступавшие на университетском радио, и я думал, что неплохо было бы сходить послушать их живьем. Теперь мне не грозило их увидеть: ведь даже если бы они прославились и начали гастролировать, они бы точно не приехали в эту дыру. Сюда вообще никто не приезжал.

Я понятия не имел, куда подевались коробки с елочными украшениями, которые мама каждый год вытаскивала из подвальной кладовой. Не знал, что стало с гирляндами, зелеными венками, бархатными носочками и предрождественским календарем с крошечными открывающимися окошками.

Подарков я не ждал, но дедушка преподнес мне карманный нож с перламутровой рукояткой и лезвием длиннее моего среднего пальца – судя по всему, старый, но в хорошем состоянии и убийственно остро заточенный. Отец, позабыв купить что-нибудь к главному празднику года, сунул мне несколько бумажек. Я не глядя запихал их одну за другой в кошелек, несколько раз повторив «спасибо». Дед вытащил из одного буфета древнюю вафельницу со смесью для приготовления вафель, а из другого – пластиковую бутылку кленового сиропа.

Так прошло мое первое Рождество без мамы.

* * *

С лета я еще немного подрос, но продолжал носить старую одежду. В парикмахерскую тоже не заглядывал. Честно говоря, меня совершенно не волновал мой внешний вид до тех пор, пока не пришлось идти в новую школу.

В городке имелось одно начальное, одно младшее среднее и одно старшее среднее учебное заведение. Адрес у них был общий. Картина сложилась примерно такая же, как дома – точнее, в том месте, которое я привык считать своим домом. Как и в моей прежней частной школе, здешние дети знали друг друга всю или почти всю свою жизнь. В таких коллективах к новеньким относятся с недоверием, пока они не превращаются в друзей или изгоев. Я знал это и раньше, но именно сейчас впервые прочувствовал на собственной шкуре.

Футболки сидели на мне нормально, чего нельзя было сказать о джинсах. Обувь стала такой тесной, что большие пальцы приходилось поджимать. Рукава куртки и джемперов не доходили до запястий. Я растянул трикотажные манжеты так, что они превратились в огромные вислогубые пасти.

Я продолжал носить часы с широким ремешком и резиновые браслеты, радуясь, что в новой школе они не запрещены. Учителя сразу записали меня в малолетние преступники и не давали поблажек замкнутому и, возможно, психически неуравновешенному новичку, одетому не по росту, полгода не стриженному и не желавшему работать на уроках.

Дети в большинстве своем воспринимали меня так же, как и преподаватели.

В классе я садился туда, куда мне велели, и по возможности старался ничего не делать. На перемене расхаживал вдоль стены, глядя в пол. Если меня обзывали или «случайно» толкали, не обращал внимания. Иногда, конечно, мне хотелось ответить. Вспоминались хоккейные матчи, когда я запросто размазывал по акриловому бортику того, кто ударил товарища по команде или что-то не то сморозил. Стоя же не на льду, а на твердой земле, я мог сломать обидчику нос или вывихнуть плечо, прежде чем тот успел бы опомниться.

Но тогда все бы поняли, что мне не насрать на их оскорбления. Поэтому я не реагировал.

В столовой я сидел за столиком для отверженных вместе с двумя другими парнями из моего класса, Риком и Бойсом, и семиклассницей Перл. Плюхнувшись на свое место, она принималась читать, пряча за книгой очки и всклокоченную копну темных волос. Соседи по столу не были расположены со мной беседовать, но они, по крайней мере, не обзывались и не швырялись едой, так что я мог молча прожевать свой обед, а после сидеть с карандашом и блокнотом, который теперь всегда носил с собой. Держать его в ящике раздевалки было ненадежно. Комбинации цифр, открывавшие замки, считались секретными, но узнать чужой код мог кто угодно.

Когда наступил мой четырнадцатый день рождения, позади остались две учебные недели в новой школе. Предстояло вытерпеть еще четыре месяца. Осенью я переходил в старшие классы, но не надеялся, что мое положение изменится к лучшему. Иногда я стоял на покосившемся заднем крыльце дедушкиного дома, смотрел на воду и думал, сколько человеку нужно времени, чтобы утонуть, и какие при этом бывают ощущения.

Как и в Рождество, я проснулся, не рассчитывая на подарки. Я вообще не был уверен, что про мой день рождения вспомнят, и твердо решил никому о нем не напоминать.

Приоткрыв дверь своей кладовки, я уловил запах жареного мяса и корицы. Чаще всего отец с дедом уходили раньше, чем я вставал. Я вылезал из своего кокона, шел в ванную, которая была у нас одна на троих, потом отправлялся в школу. В январе на побережье становилось прохладно, но я привык к совсем другой зиме. На мой вопрос о том, идет ли здесь снег, дедушка расхохотался и ответил: «Раз в сто лет – обязательно. Смотри не проморгай!»

Я скучал по зимнему пейзажу за окном. Зато теперь мне не приходилось пробираться по слежавшимся сугробам, мерзнуть на пронизывающем ветру и постоянно утирать слезы, набегающие на глаза, чтобы защитить их от мороза.

Отца дома не было, но дедушка хлопотал на кухне: раскладывал по двум тарелкам гренки и нарезанные сосиски. Обычно я завтракал хлопьями с холодным молоком или разогревал в микроволновке готовую овсянку. Поэтому при виде такой роскоши я, едва пробормотав сонное «спасибо», сразу же схватил вилку и принялся за дело.

– Думаю, сегодня мы с тобой немного потратимся, – сказал дед. Я оторвал глаза от тарелки, продолжая жевать тост. – В этих коротких штанах ты смахиваешь на пугало. Или у вас, молодежи, такая мода? Я в этом ни черта не понимаю.

Он приподнял одну бровь и выжидающе посмотрел на меня. Я покачал головой, сообразив, что сегодня четверг.

– Школа…

Дед махнул рукой:

– Подумаешь! Один денек они там вполне без тебя обойдутся. – («Они вообще прекрасно без меня обойдутся», – подумал я.) – Звякну и скажу, что ты приболел. И мы с тобой прибарахлимся. – Несколько секунд мы молча ели, потом он добавил: – Может, хочешь еще и постричься по случаю дня рождения?

Я снова покачал головой, сдержав улыбку. Дедушка страдальчески вздохнул и, потрогав свою голову с остатками серебристой растительности, сказал:

– Ну и правильно. Будь у меня волосы, я бы тоже ими щеголял.

Мы вернулись из магазина с несколькими парами поношенных джинсов и брюк, видавшими виды кроссовками и ковбойскими ботинками, а также выцветшим черным джемпером с капюшоном. Ни одно из наших приобретений не стоило больше пяти баксов, но все пришлось мне впору.

В наше отсутствие отец вернулся домой и снова ушел, оставив на моей кровати маленький чемоданчик с набором угольных карандашей разной твердости, двумя стерками, наждачным бруском и точилкой. Чемоданчик я узнал: он был мамин. Под ним лежала упаковка хорошей плотной бумаги: такие листы мама давала мне для рисунков, которые я хотел повесить на стену.

Я вынул из рюкзака свой потрепанный блокнот и открыл его на странице, где была нарисована чайка, сидящая на дедушкиной лодке. Оставшуюся часть своего дня рождения я провел, пробуя новые карандаши на этом наброске. Я повторил его и наложил штрих так, что птица вышла немного зловещей. Мне даже вспомнилось стихотворение Эдгара По, которое мы проходили осенью, когда я только вышел в школу после похорон.

Там ворон мучил парня, который сходил с ума из-за того, что потерял любимого человека. Все должны были написать сочинение по этому стихотворению, но ко мне подошла учительница и, сверля меня глазами, сказала: «Ты можешь выбрать другое произведение», – хотя я не просил ее заменить задание.

Я выбрал стихи Эмили Дикинсон о равновесии хорошего и плохого в нашей жизни. Я прожил тринадцать счастливых лет. Неужели теперь, чтобы за них расплатиться, я должен вытерпеть еще тринадцать горьких?

Лукас

Через неделю или две после начала занятий посещаемость лекций начинает падать, особенно если курс объемный, такой как история или экономика. Этот семестр не стал исключением. В те дни, на которые не была заранее назначена самостоятельная или контрольная, в аудитории появлялись пустые места. Но Джеки (как и ее кавалер – мне пришлось это нехотя признать) не пропускала занятий. Пока не настала девятая неделя.

На фоне безупречной посещаемости в предыдущие два месяца первый пропуск выглядел неожиданным, а второй, последовавший сразу за первым, – неслучайным.

Дома, решив немного передохнуть от занятий, я проверил статус Кеннеди Мура в социальной сети. Теперь он преподносил себя как свободного человека. Джеки свой профиль вообще удалила или временно деактивировала.

Черт возьми! Да они расстались!

Откровенно радуясь разрыву чужих отношений, я чувствовал себя полным дерьмом, но угрызения совести не помешали мне сделать еще один логический шаг: если Джеки стала пропускать лекции, то, может быть, она подумывает бросить экономику? Тогда она уже не будет считаться моей студенткой!

Когда его бывшая девушка не пришла в третий раз, Мур уже в открытую зафлиртовал с однокурсницами, которые неделями увивались вокруг него. Пришло время промежуточной аттестации. Джеки пропустила и ее. Я заглядывал в систему, ожидая сообщения о том, что миз Уоллес отказывается от курса экономики, но ничего такого не появлялось. Если студент передумал ходить на занятия и не заявил об этом официально до конца месяца, он автоматически получал по предмету F.

Это, конечно же, меня не касалось, и все-таки я не хотел, чтобы Джеки испортила себе диплом, вдобавок к тому, что мог отмочить Мур, разорвав трехлетние отношения. Целую неделю я разглядывал всех девушек, отдаленно напоминавших ее, и каждый раз это была не она. Я уже начал бояться, что никогда больше не увижу Джеки Уоллес.

Фрэнсис смерил меня негодующим взглядом, когда я согнал его с жужжащего телефона. Звонил Джозеф – штатный сотрудник университетской техслужбы. Время от времени он подбрасывал мне дополнительную работу. Иногда она оформлялась официально, а иногда нет, но я не привередничал и соглашался в любом случае.

– Привет, старина.

– Чува-а-ак, ты как сегодня… что делаешь? – промычал Джозеф.

Я покачал головой: «Опять обдолбанный». Мой знакомый любил побаловаться «веществами», особенно если ему удавалось неплохо подзаработать у какого-нибудь щедрого профессора, замотавшегося администратора или заказчика, который сам был не прочь «полетать».

– Занимаюсь. А что?

Воспользовавшись тем, что я отвлекся, Фрэнсис накрыл своей мохнатой двадцатифунтовой тушей мой учебник и полтетради с конспектами. Я преспокойно его стряхнул. Он отомстил мне, сбросив с дивана мою ручку.

– В пятницу вечером? Чувак, завязывай с этим! – Джозеф не одобрял чрезмерного усердия в работе и учебе и, видимо, считал своим долгом периодически мне об этом напоминать, хотя и знал, что я неисправим. – Ты жить вообще собираешься?

– Обязательно, – пообещал я. – Когда закончу университет.

Тяжело вздохнув, Джозеф перешел к цели своего звонка:

– У меня к тебе… предложение.

Если я и мог назвать кого-то своим закадычным другом, то им, пожалуй, стал Джозеф, что было, наверное, довольно странно, поскольку нас объединяли всего две вещи: почти одинаковые музыкальные вкусы и непреодолимое стремление делить все вокруг на разряды и категории.

Прошлой весной он заметил меня на концерте. Без церемоний подошел и протянул руку:

– Привет, я Джозеф Дилл. Ты, часом, не в кампусе работаешь?

– Да, в кампусе…

Пока мы жали друг другу руки, я пытался определить, кто он такой. На моем курсе не учится. Для преподавателя, пожалуй, молод. Может, кто-нибудь из старших студентов Хеллера?

– Университетский коп, верно?

Джозеф произнес это без вызова, но и особого уважения в его голосе я тоже не расслышал. Чертова работа! Давно бы бросил ее, не покрывай зарплата при десятичасовой занятости почти половину стоимости моего обучения.

– Э-э-э… Не совсем, – ответил я. – Просто выписываю квитанции на парковке. Совмещаю с учебой, но эту идиотскую форму все равно приходится носить.

– А-а… – протянул Джозеф, окидывая меня оценивающим взглядом, – так ты студент…

Несмотря на малую площадь кампуса, студенты редко общаются с теми, кто отвечает за хозяйственную часть. Джозеф перешел эту границу.

– Техслужба, – весело сказал он, тыча пальцем себе в грудь. – Может, по пивку? Обсудим, почему такие клевые ребята, как мы, ходят на концерты в одиночку?

Я улыбнулся, но мне вдруг пришло в голову, что новому знакомому, вероятно, нужна от меня не только беседа. Мой внутренний радар, настроенный на геев, подавал отчаянные сигналы.

– Тебе ведь уже можно пить? – спросил Джозеф.

– Ну да…

Я сказал себе, что ничего особенного в нынешней ситуации нет. Не сложнее, чем отшить девушку, если она не нравится или нет настроения, а уж в этом я за три года натренировался.

– Вот и классно.

Заплатив за две бутылки пива, Джозеф открыл их, передал одну мне и задумчиво отпил из своей. Я осторожно поблагодарил за угощение. Не хотелось отбривать человека, пока он не дал для этого повод. Между тем Джозеф пришел в своих размышлениях к какому-то выводу и, поковыряв наклейку на бутылке, заговорил:

– Мой бойфренд играет в мюзиклах. Но, черт возьми, лучше мне удирать от стада голодных зомби, чем еще раз смотреть «Богему»[6]. Он, слава богу, и без меня всегда найдет, с кем пойти на это дерьмо. А мои музыкальные вкусы, знаешь ли, мало кто разделяет в нашем кругу.

При этих словах Джозеф испытующе на меня посмотрел. Я облегченно вздохнул и улыбнулся: да, этот чувак уместнее выглядел бы в байкерском баре, чем на бродвейском шоу. В памяти всплыла полузабытая картинка: отец неловко застыл возле мамы на одном из ее вернисажей. Шампанскому, которое шипело у него в бокале, он всегда предпочитал виски со льдом, а искусству – спортивные матчи по телевизору. Но он любил маму и поддерживал ее.

– Не то чтобы знаю, но могу себе представить, – ответил я.

Рот Джозефа растянулся в улыбке. С тех пор мы дружили. Итак, теперь у него было ко мне какое-то предложение.

– Ладно, – сказал я. – Выкладывай.

– Ты ведь это… шаришь в починке кондиционеров?

– Ага.

В последний год учебы в школе я подрабатывал в фирме «Хендриксон электрик». Ездил со своим старым боссом на профилактические и аварийные вызовы, но мне никогда не приходилось самостоятельно определять причину поломки. Прощаясь со мной, Хендриксон так охарактеризовал мой уровень владения ремеслом: «Теперь ты знаешь о кондиционерах достаточно, чтобы натворить бед».

– Тогда выручай. У меня тут срочный вызов в общагу, а я совсем забыл, что уже занят. К тому же я… не в форме.

– Да неужели?

– Угу. Мне никак нельзя управлять тяжелым транспортом. Типа моего грузовика.

– Что верно, то верно.

– Если возьмешься, внакладе не останешься. Мне за вечерние вызовы платят сверхурочные. Ты получаешь бабки, меня не увольняют – всем хорошо!

Честно говоря, мне не улыбалось ехать в общагу и ковыряться в электроприборе, который я не факт что смогу починить. Приятнее было спокойно посидеть дома.

– Э-э… У меня нет нужных инструментов…

– Заходи ко мне, возьми мой грузовик. Там в ящике все есть. Удостоверение эти тупицы у тебя не попросят. Им нужно только, чтобы кондиционер работал. Чего им так приспичило, я не знаю. На улице вроде не жарко. Наверно, у них вечеринка или что-то такое.

Я вздохнул. Мне не хотелось, чтобы Джозеф в таком состоянии сел за руль и попал в аварию или вылетел с работы за явку на вызов обдолбанным. Да и от дополнительного заработка я всегда старался не отказываться.

– О’кей, старик. Когда ехать?

– Хм… Сейчас.

По телефону Джозеф умолчал о том, что мне придется надеть форменную рубашку с его именем, вышитым на груди темно-синими нитками.

– Может, у них закончился фреон или непорядок с проводкой, – предположил он, хлопнув меня по плечу и сунув мне в руки ключи от своего грузовика. – Будут проблемы – звони. Я ведь под кайфом, а не в коме.

Все оказалось именно так, как обещал Джозеф: в общаге наметилась тусовка, и никто даже глазом не моргнул, когда я явился в униформе с чужого плеча. Один из ребят мне открыл и показал, что при включении кондиционера температура в помещении не менялась. Дело действительно оказалось в проводке. Устройство прослужило уже двадцать лет, и работать ему осталось недолго, но на какое-то время его можно было реанимировать.

– Ну слава богу! – Диджей, вице-президент «братишек», с облегчением вздохнул и прикрыл глаза. – Мы так запарились с этой вечеринкой! На завтра обещали нормальную погоду, но фиг его знает, как будет на самом деле?

– Конечно, – согласился я, складывая инструменты в коробку.

– Спасибо, что приехал, Джозеф.

– Всегда пожалуйста, – откликнулся я чуть позже, чем надо, поскольку не сразу сообразил, что разговаривают со мной.

На пороге Диджей протянул мне сложенную двадцатидолларовую бумажку. Я отмахнулся:

– Не надо, старик, я за это получаю зарплату.

Настоящий Джозеф платил мне пятьдесят баксов за час работы, а дополнительно рисковать я не хотел. Диджей на секунду нахмурился: видимо, не привык, чтобы «синий воротничок»[7] отказывался от чаевых.

– Ну раз так, то, может, придешь на вечеринку? Завтра мы празднуем Хеллоуин.

«Оно и видно», – подумал я. Все вокруг было увешано искусственной паутиной и черными лампочками. Мебель в самой большой комнате расставили вдоль стен, чтобы освободить в середине место для танцев.

– Формально это тусовка для студентов, но те, кто не член нашего общества, тоже допускаются. По возрасту ты подходишь, так что заглядывай к нам, если будешь свободен.

С трудом сдержав усмешку, я сказал:

– Спасибо, обязательно.

А про себя подумал: «Спасибо, ни за что».

Но тут в дальнем конце холла показались два парня, одним из которых был Кеннеди Мур. До меня вдруг дошло: он из этих «братишек». Значит, Джеки тоже может прийти на вечеринку, даже если они расстались.

Черт! Похоже было, что я приду.

* * *

Я заметил Джеки, как только она вошла. Я долго не терял ее из виду, несмотря на темноту и толпешник. На ней было блестящее красное платье. На макушке торчали острые рожки, тоже красные. С пояса свисал раздвоенный хвост, раскачивавшийся при ходьбе и во время танцев.

Гладкие голые ноги Джеки казались длиннее. Как подсказало мне знание геометрии, этот эффект был создан при помощи короткой юбки и красных туфель на невероятно высоких каблуках. Но никакая математика не смогла притупить моих чувств, когда я снова увидел Джеки Уоллес, да еще в таком умопомрачительном наряде. Судя по числу желавших потанцевать с ней, ее прикид подействовал не только на меня. Но она либо не понимала, что заводит парней, либо не хотела понимать. В девяти случаях из десяти она отрицательно мотала головой.

От своего бывшего (они с Муром поссорились – теперь я в этом не сомневался) Джеки держалась подальше. Они стали как два полюса: он ухлестывал за девицами в одном конце комнаты, а она старалась не замечать его из другого угла.

Я придумал и тут же отбросил по меньшей мере двадцать фраз для начала разговора:

«Привет, я видел тебя на лекциях по экономике! Кстати, ты перестала на них ходить. Надеюсь, ты решила их бросить, и я могу с чистой совестью тебя куда-нибудь пригласить». Блестяще. И она, конечно же, не отшатнется от меня, как от психа.

«Теперь красный – мой любимый цвет». По́шло.

«Я могу за десять секунд извлечь квадратный корень из любого числа. Например, из номера твоего телефона». Еще хуже.

«Впервые в жизни мне отчаянно хочется пойти к черту». Нет.

«Здесь просто жарко или дело в тебе?» О господи! Нет!

А на танцполе какая-то бухая парочка развлекала всех до нелепости откровенными па. За битый час я впервые увидел, как Джеки улыбнулась. Вдруг мне закрыла обзор девчонка с кошачьими ушками и нарисованными усами. Она возникла прямо передо мной и посмотрела на меня поверх своего бокала. Когда я вопросительно приподнял бровь, спросила:

– Мы не встречались на экономике?

Один из танцоров налетел на нее, и содержимое стакана плеснуло ей в лицо. Она пошатнулась, но я вовремя придержал ее за руку. Обернувшись, «кошка» завизжала:

– Смотри, куда прешь, дура!

Хотя толкнул ее парень, а девушка была ни при чем.

Когда мордашка с нарисованными усиками снова уставилась на меня, уродливый оскал бесследно испарился. «Кошка» мило улыбалась, как будто за последние десять секунд ничего не произошло. Мне стало не по себе.

– Так о чем я говорила? – Она бочком подошла ко мне еще ближе, и я выпустил ее руку. – Ах да, экономика. С этим… как его?

Пока собеседница щелкала пальцами, пытаясь вспомнить фамилию своего преподавателя, я смотрел поверх ее головы на Джеки, которая танцевала с парнем в длинном черном плаще. Она что-то сказала, он рассмеялся, показав длинные пластиковые клыки. Сегодня в общаге собралось человек шесть вампиров.

– Мистер Келлер – так его зовут? – проговорила «кошка».

– Доктор Хеллер.

Девица снова улыбнулась:

– Да-да, он самый. – Она ткнула мне в грудь ногтем в серебристых блестках. – Ты сидишь на последнем ряду. И не слушаешь. Ай-ай-ай…

Ура! Появился повод выпутаться из этого разговора.

– Вообще-то, я исполняю обязанности ассистента кафедры экономики.

– Чего-чего?

Бог мой! Я стиснул зубы и уставился в пол.

– Я помощник преподавателя.

– Упс…

«Кошка» назвала свое имя, которое я тут же забыл, и разразилась гневным монологом в адрес девчонки, что ее якобы толкнула. Я не знал обеих и совершенно не интересовался их кровной враждой. Наверняка они поругались либо из-за парня, либо из-за шмоток. В любом случае мне было наплевать.

Когда я снова отыскал взглядом Джеки, она уже закинула на плечо свою сумку и направлялась к задней двери, которая вела на парковку, общую для нескольких корпусов. Я, конечно, никого не выслеживал, но все-таки именно ради Джеки пришел на эту вечеринку. После ее ухода мне нечего было здесь делать. Хорошо, что я не попытался заговорить или потанцевать с ней: теперь я мог, не привлекая внимания, просто выйти следом и направиться домой.

Только вот мотоцикл я втиснул между двумя машинами перед главным входом. Поэтому уходить через запасной было не совсем логично.

Парень-вампир тоже направился к задней двери. Он бросил плащ на спинку стула, а клыки выплюнул и сунул в карман. Вымелся сразу после Джеки – не суетливо, но и не прогулочным шагом. Мне показалось, что он целенаправленно шел куда-то. Или к кому-то.

Глава 6

Лэндон

«Миссис Салли Ингрэм» – гласила надпись, вытравленная черным на блестящей медной табличке. Имя звучало приятно, да и сама хозяйка кабинета произвела на меня впечатление довольно милой женщины, когда как директор школы выступила перед нами на общеобязательном вводном собрании. Я видел ее издалека. Но внешность оказалась обманчивой.

Я, сгорбившись, уселся на жесткий виниловый стул перед массивным директорским столом. Это был целый деревянный бастион, сооруженный, очевидно, для защиты его владелицы от резких движений собеседника. Я даже не представлял, как такую громадину протиснули в дверь. Наверное, по частям – иначе она застряла бы.

Миссис Ингрэм неторопливо перебирала бумаги, как будто я не сидел перед ней в ожидании ответа на вопрос, почему меня вызвали в первый же день моей учебы в старшей школе. Очки были сдвинуты на кончик носа – как у моего отца, когда он разбирал или перепроверял счета (единственная привычка из прошлой жизни, сохранившаяся у него за восемь месяцев после переезда).

Поначалу у них с дедушкой шли споры и взаимные обвинения: папа возмущался дедовой безалаберностью по части планирования работы и ведения документации рыболовного предприятия, которое кормило его тридцать лет, – а этот последний факт был уже дедушкиным коронным аргументом. Наконец стороны пришли к соглашению, и отец взял финансовые вопросы на себя. Записывая цифры в бухгалтерскую книгу или перенося их оттуда в свой ноутбук, он мог обронить крепкое словцо и иногда, сбросив очки, так яростно теребил переносицу, что я удивлялся, как у него не пойдет от этого кровь. Новая отцовская «контора» состояла из буфета, с трудом уместившегося в коридорчике между кухней и гостиной. Вместо посуды на полках лежали гроссбухи. С потолка свисала голая лампочка. Папино рабочее место в вашингтонском офисе или у нас дома, в Александрии, выглядело несколько иначе…

Миссис Ингрэм прокашлялась и, сняв очки, уставилась на меня. Глаза у нее были змеиные: маленькие, как бусины, темные, близко посаженные. Мне захотелось нарисовать ее в образе дракона, который хищным взглядом парализует жертву. Это был мой первый учебный день. Я еще не сделал ничего такого, что могло разозлить директора. Я вообще не собирался никого злить. Просто хотел, чтобы меня оставили в покое, и до сих пор, как правило, этого добивался.

– Лэндон Максфилд. – Директриса произнесла последнее слово так, будто боялась испачкаться.

Я сощурился, не сумев скрыть своих чувств: мне не нравилось, когда кто бы то ни было выказывал пренебрежение к фамилии деда.

Миссис Ингрэм оперлась на локти и сложила пальцы пирамидкой.

– Я наслышана о вас и решила, что нам пора познакомиться, поскольку теперь вы находитесь в моем доме.

Я озадаченно моргнул: «Она обо мне наслышана? Откуда? Кто и что ей наговорил?»

– Как видите, печальная слава о ваших первых успехах в стенах этого образцового учебного заведения опережает вас. – Она невозмутимо постукивала кончиками пальцев, как будто у нас с ней текла безобидная вводная беседа. – Как директор школы я имею правило отслеживать все возможные… дефекты, прежде чем они распространятся в среде учащихся. Это, если позволите, превентивная мера. Я понятно выражаюсь?

Миссис Ингрэм насмешливо улыбнулась, едва приподняв уголки плотно сомкнутых губ. Не иначе, она ждала, что я не пойму из ее монолога ни единого слова. Но она не учла, какую школу я посещал до недавнего времени и какими родителями воспитывался. К сожалению, я понял все, что она сказала и о чем подумала. В ушах у меня застучало, и я впился ногтями себе в ладони, подавляя слезы обиды. С глазами на мокром месте я бы выглядел слабаком.

– То есть вы считаете, что я… порчу других учеников?

Эти слова царапнули мне горло, выдав то, что я пытался скрыть. Но директриса, похоже, не обратила внимания на мой дрогнувший голос. Она была слишком удивлена: ее руки опустились на стол, а глаза расширились, не утратив при этом своего сходства с бусинами. Я в жизни не видел такой жуткой тетки.

– Давайте не будем торопить события, мистер Максфилд. Я лишь хотела убедиться, что вам знакомо понятие нулевой толерантности.

Я стиснул зубы. Директриса поднялась со своего кресла. Я тоже встал: мне не хотелось, чтобы она смотрела на меня сверху вниз.

– Просто соблюдайте правила, пока находитесь в моем доме… Иначе заработаете пинок под зад и вылетите пулей, мистер.

Мне угрожали исключением в первый же день учебы? Я решил больше не показывать директрисе, что я понял, а чего – нет. Она была из тех людей, которые сначала стреляют, потом спрашивают. А то и вовсе обходятся без вопросов.

Я коротко кивнул, и мне позволили удалиться.

Со смерти моей мамы прошло триста тридцать девять дней.

Мне чудилось, что пролетели годы. Или часы.

Лукас

Я стоял неподвижно и смотрел на заднюю дверь. Мой рассудок боролся с желанием, которое казалось непреодолимым.

Возможно, это был мой единственный шанс поговорить с Джеки Уоллес. С тех пор как она перестала ходить на экономику, я ни разу ее не видел – ни в кампусе, ни за его пределами.

Но что, черт возьми, я мог ей сказать?

К тому же возник этот парень, который вышел следом за ней. Она его явно знала. Возможно, они решили встретиться подальше от любопытных глаз. Может быть, он, как и я, ждал удобного случая и, в отличие от меня, воспользовался им, не тратя времени на бессмысленные душевные метания.

А может, она просто решила уйти пораньше, и он тоже. Обычное совпадение.

Может быть, я теряю драгоценные секунды, стоя столбом?

Бездействие взбесило моего внутреннего подростка: «Хорош страдать фигней! Иди за ней и скажи что-нибудь! Что угодно, черт подери!»

Сперва я решил представиться Джеки как ассистент преподавателя по экономике: заметил, дескать, что она пропустила несколько лекций и промежуточный зачет, но официально не отказалась от курса… И поэтому выследил ее ночью на парковке? Мне повезет, если я не получу коленом в пах, прежде чем успею объясниться.

Так или иначе, у Джеки осталось три дня на то, чтобы вычеркнуть себя из списка. Значит, я мог хотя бы помешать ей испортить диплом. При этой мысли я наконец-то отклеился от стены, заткнув на полуслове полупьяную курицу, которая считала, что у нас с ней завязалась беседа.

Шагая к задней двери, я говорил себе: если увижу, что Джеки Уоллес болтает или занимается чем-то похуже с этим тупицей-вампиром, – обогну здание, сяду на мотоцикл и забуду о ее существовании.

Ну конечно! Все картины, которые ты целых девять недель себе рисовал, просто возьмут и сами собой растворятся. Жди!

Заткнись.

Выйдя на крыльцо, я испугался, что уже упустил ее из виду. На ночь было объявлено штормовое предупреждение. Сильный ветер сбивал облака в кучу, и тени, густея, поглощали немногочисленные островки света. Я не заметил бы Джеки, не зажгись вдруг экран ее телефона. Она направлялась в дальний конец стоянки, петляя между припаркованными машинами, и на ходу набирала кому-то сообщение. Между нами маячила фигура дружка-вампира, который откровенно шел за ней по пятам. Этот идиот не окликнул ее – хотел, наверное, выскочить из ниоткуда и напугать девчонку до потери памяти.

Я глубоко вздохнул, скатился по ступенькам и медленно пошел в сторону Джеки, готовый в любой момент повернуть.

Процентов на девяносто пять я был уверен, что мне не стоило приходить на эту вечеринку.

Дойдя до последнего ряда, Джеки открыла дверцу грузовичка с блестящим темным кузовом. Интересно. Я не представлял ее за рулем пикапа. Скорее мог бы подумать, что она ездит на маленькой спортивной машине или компактном хетчбэке. Приятель-вампир подошел к ней. Распахнутая дверца заслонила обоих. Я толком не видел их, да и не хотел любоваться чужими засосами.

Пора было поворачивать. Но мне не давало покоя то, что вампир, приближаясь к Джеки, ее не окликнул. В лучшем случае он просто любил пугать женщин на безлюдных парковках. В худшем…

Она вскрикнула. Всего один раз. И тут же умолкла.

Я замер. А через секунду побежал.

В последние три-четыре года я редко давал волю своему темпераменту, поскольку слишком хорошо знал, каковы могут быть последствия. Но я слетел с катушек, когда увидел, как этот тип всей тушей придавил Джеки к сиденью грузовичка, а она плакала и просила его прекратить. Никакие доводы рассудка не помешали бы тому, что теперь должно было произойти, если бы я не унялся.

А униматься я не собирался.

Схватив урода за рубашку обеими руками, я выдернул его из грузовичка. Он был пьян. Напившись до такого состояния, дебилы начинают казаться себе крутыми: «Я просто супер! Сяду за руль, и никаких проблем!» Промычать слово или два он еще мог, но дать отпор свидетелю его скотства – нет.

Я знал, что делал.

Я собирался его убить, оставив мысли о последствиях на потом. Я относился к этому не как к идее или предположению, а как к решенному делу. Для меня он был уже покойником.

Мои первые два удара оказались для него полнейшей неожиданностью. Он застыл с запрокинутой головой. Как это так? Хищник в считаные секунды превратился в жертву!

Дерись со мной, мразь! Ну! Дай мне сдачи!

Наконец он махнул кулаком в футе от моей головы и потерял равновесие. Я врезал ему еще дважды, почувствовав, как руки разогрелись от хлынувшего в кровь адреналина. Узкая полоска лунного света скользнула по рядам машин, и я на миг различил черно-белую картинку: из носа этой скотины хлынула темная струя. «Давай-давай, истекай кровью!» – с наслаждением подумал я.

Утершись рукавом, он уставился на расплывшееся по ткани пятно, а потом набычился и рванулся вперед.

Апперкот правой в подбородок, удар левым локтем в череп – и негодяй рухнул с разинутым ртом. Он до того отупел от спиртного, что даже не попытался убежать. Ударившись о кузов грузовичка, он повалился на меня. Я схватил его за плечи и так засветил коленом в челюсть, что чуть не вытряхнул ему остатки мозгов. И он еще легко отделался, ведь я мог схватить его и за горло.

Он упал, закинув руки за голову и подтянув колени к груди. «Ну же, подымайся! Вставай, черт подери!» – мысленно повторял я, наклоняясь, чтобы поднять его и снова сбить с ног. Но в этот момент сквозь красный туман в моем мозгу пробился слабый звук.

Я поднял глаза и посмотрел в грузовичок: Джеки съежилась в дальнем конце кузова. Ее грудь подымалась и опускалась от частого и мелкого дыхания. В позе и взгляде этого смертельно напуганного существа читалась ненависть и к тому, кто лежал на асфальте, и, вероятно, ко мне. Готов поклясться, что я, хоть это было невозможно, слышал ее сердцебиение и чувствовал запах ее страха. Мои руки были в крови. Я медленно вытер их о джинсы и шагнул к пикапу, стараясь не делать резких движений.

У нее не дрогнул ни единый мускул. Она только посмотрела на меня расширенными глазами.

– Ты в порядке? – Это были первые слова, сказанные мною девушке, на которую я неделями смотрел, которую рисовал, о которой мечтал.

Она не ответила и даже не кивнула. Шок. Она была в состоянии шока. Очень медленно вынув из кармана телефон, я сказал:

– Сейчас наберу девять-один-один.

Ответа снова не последовало. Прежде чем звонить, я спросил, нужна ли ей медицинская помощь или вызвать только полицию. Я ведь не знал, что он успел натворить, пока я бежал через парковку. Брюки были на месте, хотя и расстегнутые, но можно наделать бед и руками. Меня снова чуть не накрыло красной пеленой. Мне захотелось, чтобы он сдох, а не просто скулил и корчился у моих ног.

– Не звони, – проговорила Джеки так тихо, что я с трудом ее расслышал.

Сначала я подумал, что она отказывалась от «скорой», но ей не была нужна и полиция. Я удивленно спросил:

– По-моему, этот гад только что пытался тебя изнасиловать, и ты не хочешь вызвать полицию? – Она вздрогнула. Мне захотелось вытащить ее из машины и встряхнуть. – Или, может быть, я зря вас побеспокоил?

Провалиться бы мне со своей горячностью! Черт бы ее побрал! Зачем я это сказал?!

Ее глаза заблестели от слез, и мне захотелось врезать себе по губам. Я заставил себя дышать медленнее: нужно было успокоиться. Ради нее. Только ради нее.

Она покачала головой и сказала, что просто хочет домой. Мой мозг выдал сотню доводов против, но я приехал в кампус не вчера и догадывался, чем обернется дело: «братишки» встанут за мерзавца стеной и кто-нибудь из них под присягой заявит, будто Джеки пошла с ним по собственной воле. Она окажется презренной тварью, пытавшейся навредить студенческому союзу, в котором состоит ее бывший. Ее объявят лгуньей, провокаторшей и шлюхой. Администрация университета захочет все замять. Поскольку изнасилование не состоялось, показания потерпевшей сочтут неубедительными. Подонок отделается предупреждением, а она превратится в изгоя.

Я мог бы выступить свидетелем. Но однажды, еще в школе, я угодил в полицию за драку, а теперь вот размазал по асфальту этого негодяя. Ловкий адвокат добьется, чтобы меня самого арестовали за нападение, и тогда мои показания обратятся в ничто.

Говнюк зашевелился и прорычал какое-то ругательство. Я расправил плечи и медленно задышал: вдох – выдох, вдох – выдох, – сдерживая себя, чтобы не раздавить ему каблуком башку, а ботинок у меня будь здоров. Из этой сволочи вытекло слишком мало крови, чтобы насытить моего внутреннего зверя.

Хотя дело оставалось за малым.

Я сосредоточился на дыхании Джеки – слабом, в едином ритме с моим. Она дрожала, но не плакала. Пока. Не знаю, что бы я сделал при виде ее слез.

– Ладно. Я тебя отвезу.

Не успел я договорить, как она отказалась.

Сколько еще потрясений выпадет на мою долю? Похоже, придется выяснить.

Теперь вот я должен был позволить ей уехать одной. Ладно. Я наклонился и поднял ключи, которые вместе с другими вещами валялись на полу. Сумка лежала опрокинутая – наверно, упала, когда этот урод втолкнул Джеки в машину.

С ума сойти! Впервые в жизни мне захотелось очутиться под градом ударов: я нуждался в предлоге, любом предлоге, чтобы его прикончить.

Рывком подавшись ко мне, Джеки потянулась за ключами. Я посмотрел на ее тонкие пальцы. Те самые пальцы, которые два месяца разглядывал издалека. Сейчас они дрожали.

– Тебе нельзя ехать одной, – возразил я.

Это ее смутило, и я поспешил выложить свои аргументы: во-первых, трясущиеся руки – уже серьезная причина не садиться за руль. Во-вторых, я все-таки не был уверен, что ей не нужна медицинская помощь. В-третьих, она, наверное, выпила, хотя я не видел ее ни с бокалом, ни с бутылкой. Джеки нахмурилась и негодующе ответила:

– Я не пила! Сегодня я должна быть за рулем, чтобы развезти ребят по домам.

Я не должен был оглядываться через плечо и спрашивать, где же эти самые ребята, которых она развозит. Не должен был упрекать ее – пусть даже справедливо – за то, что она шла через парковку одна и не смотрела по сторонам. И уж мне всяко нельзя было намекать, что она повела себя безответственно, так как этим я сделал бы ее виноватой в случившемся. Всего этого я не должен был говорить, но почему-то сказал. Хотя и знал, кто виноват на самом деле. Тот, кто окровавленной тушей валялся у меня под ногами и стонал так, будто рассчитывал на наше участие.

– То есть это моя вина, что он на меня напал? – яростно выпалила Джеки. – Что мне от общаги до машины нельзя дойти, чтобы кто-нибудь из вас не попытался меня изнасиловать?

Кто-нибудь из вас.

– Кто-нибудь из вас? По-твоему, я то же самое, что этот кусок дерьма? – Я указал на парня, которого пару минут назад уложил на обе лопатки, и почувствовал сильнейшее негодование, мгновенно вскипевшее внутри, как реактив в пробирке. – У меня с ним нет ничего общего.

Я почти физически почувствовал, как эти мои слова, неприязненные слова уязвленного самолюбия, повисли между мной и Джеки. Ее взгляд скользнул по моим губам – и по лабрету. Я заметил, что она сглотнула страх, скрывая его.

Я злился не на нее. И бояться она должна была не меня, но я сам настраивал ее против себя.

Джеки снова протянула руку и попросила ключи. Голос у нее дрожал, но глаза решительно смотрели мне в лицо. Я не ожидал увидеть столько смелости во взгляде девушки, на которую только что напали. Я был для нее очередным мужчиной, который пытался заставить ее сделать что-то, чего она делать не хотела.

Кто-нибудь из вас…

Она ошибалась, но не во всем. Чувство, охватившее меня при этой мысли, было не из приятных.

– Ты живешь здесь, в кампусе? – спросил я ласково, как она и заслуживала.

Право выбора оставалось за ней. То, что я ее спас, не давало мне оснований ей указывать. Я должен был отпустить ее одну, даже если очень не хотел. И все-таки я еще раз осторожно попросил:

– Давай я тебя довезу, а потом вернусь сюда пешком и уеду к себе.

К моему огромному облегчению, Джеки кивнула. Она принялась собирать с пола грузовичка свои вещи, я бросился помогать. Меня кольнула неоправданная ревность, когда я подобрал упакованный презерватив.

Джеки отдернула руку, как будто я протянул ей скорпиона, а не безобидный целлофановый квадратик, и сказала, что это не ее.

Значит, он все продумал до мелочей? Хотел добиться своего, не оставив улик?

Не оборачиваться! Не смотреть на него!

Проигнорировав доводы рассудка, я оглянулся проверить, лежит ли эта дрянь по-прежнему на земле. Лежит. Наверное, я что-то пробормотал о его намерении выйти сухим из воды. Мне стало жаль, что Джеки отказалась вызвать полицию: такие детали могли счесть доказательством осознанности и преднамеренности его действий. Не знаю, сказал ли я это вслух. Может, и сказал, но она не ответила. Я сунул презерватив в карман, на миг задумавшись, прожует ли измельчитель бумаги резину. Дома я собирался провести этот опыт.

И представить себе эту вещь надетой на того, кто ее обронил.

Я забрался в грузовичок, захлопнул дверцу и включил зажигание.

– Точно не хочешь вызвать полицию?

Я был убежден, что Джеки должна решить сама, и тем не менее спросил еще раз. С минуту она молча смотрела через лобовое стекло на освещенные окна общаги, где шла вечеринка, а потом ответила:

– Точно.

Я кивнул и дал задний ход. Фары осветили обидчика Джеки. То, что он от меня получил, казалось мне пустяком. Я с трудом заставил себя выехать со стоянки, вместо того чтобы рвануть вперед и расплющить его колесами.

Я впервые за долгие годы ощущал себя таким кровожадным.

Не отрывая глаз от дороги, я изображал спокойствие, чтобы и вправду остыть. По моему опыту, этот прием работал, хотя и медленно. На перекрестке я спросил, к какому общежитию ехать, и, получив ответ, повернул направо. Теперь, когда все было позади, ее дрожащий голос стал совсем слабым.

Я старался, чтобы мое присутствие было максимально ненавязчивым, и только краем глаза посматривал на Джеки, пока она пыталась взять себя в руки. Вся она сжалась, как от холода, хотя ночь была до неприличия теплой для октября. По ее телу волнами пробегала дрожь: так оно освобождалось от напряжения, а рассудок пытался переварить недавнюю опасность.

Я хотел протянуть руку и дотронуться до Джеки, но не сделал этого.

Все могло бы кончиться намного, намного хуже.

Но я ни за что ей об этом не скажу.

Припарковавшись возле общежития, я запер машину, передал Джеки ключи и прошел вместе с ней к боковому входу. Ее все еще трясло, и мне было нелегко совладать со своими руками: очень хотелось обнять ее и утешить, но сейчас она вряд ли обрадовалась бы прикосновению незнакомца. Для меня она успела стать неповторимой и прекрасной, а я был для нее чужим.

Она даже не знала, как меня зовут.

Догадавшись, что Джеки будет трудно трясущимися руками просунуть карточку в паз пропускного устройства, я вызвался помочь. Может быть, проводить ее прямо до комнаты? Или это покажется ей новой угрозой? То, что Джеки не побоялась подпустить меня к порогу своего общежития, уже было чудом.

Передавая мне карточку, она бросила взгляд на костяшки моих пальцев и охнула:

– Господи! Да ты поранился!

Нет, это в основном его кровь.

Тоже мне утешение!

Я вернул карточку и посмотрел Джеки в лицо. Сейчас оно было ярко освещено потолочным плафоном. Позволив взгляду то, чего не мог разрешить рукам, я обвел им дорожки от слез и ободки расплывшейся туши. Мне хотелось разгладить подушечками пальцев тревожную складку на лбу этой девушки, прижать ее к груди и успокоить своим сердцебиением.

– Ты точно в порядке?

Глаза Джеки тут же снова повлажнели. Я сжал кулаки. Не трогать ее!

– Да, все нормально, – сказала она, отводя взгляд.

Врушка!

О том, что с ней произошло, она могла рассказать подруге. Соседке по комнате. Тому, кого знала и кому доверяла. Я понимал, что у меня не было оснований претендовать на доверие Джеки. Я выполнил свою задачу и мог жалеть только о том, что не сделал лучше. Быстрее. Я не сразу пошел за Джеки. Теперь это казалось мне непростительным.

Я спросил, не нужно ли позвать к ней кого-нибудь. Может, соседку. Она покачала головой и просочилась в дверь, постаравшись не прикоснуться ко мне даже краем одежды. Еще одно подтверждение тому, насколько чужим я был.

Я смотрел, как она поднималась по лестнице, постукивая каблуками по плиткам. Блестящий раздвоенный «хвост» нелепо вихлялся, сама она словно одеревенела. Рожки давно потерялись.

– Джеки! – Я окликнул ее осторожно, чтобы не напугать. Она обернулась, взявшись за перила, и вопросительно на меня посмотрела. – Ты ни в чем не виновата.

Джеки закусила губу, сдерживая нахлынувшие чувства, и кивнула. А потом, перехватив перила, заспешила наверх. Я развернулся и вышел. В тот момент я даже не сомневался: эта короткая фраза – последнее, что мне суждено было сказать Джеки Уоллес.

Пожалуй, я выбрал правильные слова для прощания.

Глава 7

Лэндон

Бойс Уинн, с которым мы раньше сидели за столом для отверженных, стал моим наказанием. Правда, скажи я ему такое, он вряд ли бы понял и, скорее всего, приложил бы к обещанию размазать меня по стенке какое-нибудь ругательство. То есть сделал бы то же самое, что и в ответ на мое молчание.

Что бы ни утверждали взрослые, ты только подливаешь масла в огонь, отвечая на оскорбления словами, когда не можешь ударить: доставала видит, что сумел тебя задеть. Я не собирался развлекать Уинна словесной перепалкой. Директриса пообещала мне «нулевую толерантность», а он вполне мог осуществить ее угрозу насчет «пинка под зад», которым должно было сопровождаться мое отчисление. Этот угрюмый верзила постоянно отирался среди ребят из выпускного класса: они его терпели, потому что, по слухам, он приторговывал бухлом, наркотой и крадеными запчастями. Тем, кто был старше, Уинн не угрожал. Он гнобил только тех, кого считал мелкими и слабыми.

Например, меня.

Места в столовой не закреплялись за старшеклассниками. Заплатив за обед, нужно было очень быстро решить, куда сесть. Последствия неудачного выбора могли оказаться плачевными.

В плохую погоду изгои вроде меня ели за столиками во дворе, а в хорошую, наоборот, оставались в помещении, предоставляя греться на солнышке жлобам вроде Кларка Ричардса (младшего сына предпринимателя, которого мой дед ненавидел) и оторвам вроде его блондинистой подружки Мелоди Доувер.

Ненастные дни выдавались редко. Иногда, конечно, мог пойти дождь или град, порой поднимался сильный ветер или объявляли о возможном торнадо. Но чаще бывало тепло и солнечно, даже зимой. Поэтому обычно мне приходилось обедать в закрытом помещении. Я старался найти безопасное место в конце стола, где не было никого из компании Ричардса или Уинна.

Но если кому-нибудь хотелось поразвлечься, меня находили, несмотря на все мои ухищрения.

Пример первый. Чужой поднос с едой легко «задеть» так, что он перелетит через стол и шмякнется на пол, забрызгав все вокруг. Фокус проделывается с непроницаемым видом, не обязательно даже замедлять шаг.

Узнав это на собственном опыте, я начал брать вместо горячих блюд на подносе воду в бутылках и сомнительной свежести сэндвичи, завернутые в фольгу.

Пример второй. Не знаю, кто изобрел раздевалки со шкафчиками, но только идиоту придет в голову нагромоздить железобетонные конструкции в несколько рядов, которые заслоняют от учителя все, что происходит за ними. Однажды из моей ячейки пропали поношенные кеды и камуфляжные штаны. Я не настолько спятил, чтобы назвать имена воров. Поэтому тренер лишь предложил мне подыскать себе какую-нибудь одежонку в корзине с забытыми вещами. Несло из нее так, будто там кто-то умер и теперь разлагался.

На следующем уроке от меня в буквальном смысле несло дерьмом. Все девчонки морщили носы и пересаживались от меня подальше, а пацаны острили: «Ты воняешь, Максфилд! Скажи своему хозяину, чтобы почаще окатывал тебя из шланга!» – и так далее.

Дома я поспешно сбросил вонючие обноски и сжег их после того, как чуть не сварился под горячим душем.

Заняв у отца пять баксов, я попросил деда по новой сходить со мной в секонд-хенд. Там я откопал почти новые кроссовки, которые стоили семь долларов.

– Смотри, я знаю, где ты живешь, – сказал дедушка, протягивая мне недостающую двушку.

После этого случая я перестал переодеваться перед физкультурой. Тренер Питерсон объявлял мне выговоры, пока не плюнул, поняв, что это бессмысленно.

Уинна мне приходилось терпеть на трех предметах: физкультуре, географии и автомеханике.

– Марш мыть руки! – гаркнул мистер Сильва.

У него был громоподобный голос, заглушавший и шум моторов, и звяканье металлических инструментов, и музыку в стиле кантри, и разговоры, которые обычно сводились к следующим темам: 1) машины и их отдельные части; 2) девушки и их отдельные части.

Болтовня эта была сравнительно невинной, хотя все население городка во главе с мамашами моих одноклассников грозилось вымыть нам рты абразивным мылом, при помощи которого мы оттирали от рук машинное масло и копоть.

Я прекрасно понимал, что пацаны просто трепались, но иногда их слова казались мне не просто оборотами речи. Некоторые фразы звучали для меня напоминанием о том кошмаре, который я всячески старался забыть. Стоя в очереди к умывальнику, я сжал перепачканные руки в кулаки, когда услышал позади себя разговор с участием Уинна:

– Чувак, у нее буфера как арбузы!

Содрогнувшись от его гнусного мычания, я представил себе жест, который он при этом сделал.

– Да, я бы с ней перепихнулся, – оба друга загоготали, – да только она не дает.

– Пока не дает, Томпсон, пока. Я ее быстро научу.

Я пялился прямо перед собой. По краям поле зрения уже застилал туман.

– Ща-а-с! Жди! Да ты днем с огнем не отыщешь телку, которая с тобой переспит!

– А при чем тут, на фиг, день? Этим занимаются ночью, чувак! В темноте она будет умолять, чтобы я не останавливался!

Томпсон усмехнулся:

– Серьезно, братан, не такая уж она шебутная. На тебя точно не клюнет.

– Ну, тогда я ее изнасилую…

Не успев сообразить, что со мной происходит, я развернулся, и мой кулак впечатался в челюсть Бойса Уинна. Тот откинул голову и выпучил от неожиданности глаза. Я инстинктивно понял, что останавливаться поздно, но пацаны уже обступили нас, и их возбужденные крики «Бей! Вали его!» меня как будто парализовали. Уинн, наоборот, всем телом подался вперед, готовясь повалить меня на цементный пол.

Однако не успели мы шевельнуться, как между нами с Бойсом возник Сильва. Он схватил нас обоих за руки выше локтя и обездвижил.

– Какого черта вы творите, придурки?! Соревнуетесь, кого быстрей отчислят? – Я продолжал смотреть на Уинна, а он отвечал мне взглядом, в котором ясно читалось желание убить. Кровь тонкой струйкой текла из его разбитой губы. – Что тут у вас произошло, Уинн? – рявкнул Сильва, встряхнув Бойса со всей мощью, на какую способны разъяренные двести пятьдесят фунтов живого веса.

Уинн сощурился, не сводя с меня глаз, но, вместо того чтобы воспользоваться возможностью отомстить, пожал плечами, изображая равнодушие:

– Ничего, мистер Сильва. Все нормально.

Сильва перевел грозный взгляд на меня. Бойс медленно поднял свободную руку и вытер кровь тыльной стороной ладони. От избытка адреналина по мне пробежала дрожь.

– А ты что скажешь, Максфилд? Что это было? Отвечай!

Я покачал головой и повторил слова Уинна:

– Ничего. Все нормально.

Заскрежетав зубами, Сильва воззрился на потолок, как будто надеялся, что рифленые панели разверзнутся и оттуда высунется сам Господь Бог, который укажет, какой каре нас подвергнуть. Не дождавшись ответа свыше, учитель еще раз рванул меня и Бойса за руки, чуть не выдернув их из суставов.

– Никаких. Разборок. В моей. Мастерской. Вам ясно, мужчины? – Последнее слово Сильва произнес, как плюнул, дав понять, что считал нас кем угодно, только не мужчинами. Мы кивнули, но он не ослабил хватки. – Может, мне Баду рассказать?

Уинн замотал головой, вытаращив глаза. Я не знал, кто такой этот Бад, но он явно держал в страхе парня, которого боялась вся школа.

Прозвенел звонок, и мои одноклассники запоздало бросились к огромным алюминиевым раковинам. Сильва отпустил нас с Бойсом, скрестил могучие руки на мускулистой груди и проводил нас буравящим взглядом, который чувствовался затылком. Я взял рюкзак и направился к боковой двери, а Уинн с двумя дружками вышел через переднюю.

Как я и подозревал, этим дело не закончилось.

* * *

Те, кто не уехал из городка на Рождество, стали свидетелями беспрецедентного события: улицы, курортные отели с пальмами и пляж с лодками накрыло пятнадцатисантиметровым слоем снега.

В Александрии зима начиналась в декабре и продолжалась до марта. Все это время мы терпели неожиданные ливни, слякоть под ногами и периодические снегопады. Сугробы, собиравшиеся по углам парковок, постепенно таяли и становились серыми, если их вовремя не сгребали бульдозерами в грузовики и не вывозили за город. К февралю всех уже мутило от необходимости мерзнуть на холодном ветру, соскребать наледь с лобового стекла, расчищать дорожки и просыпаться под рев снегоуборочной техники.

А здесь снег если и выпадал, то в виде легкого напыления. Слой, поддававшийся измерению, внушал благоговейный трепет, а шесть дюймов и вовсе предстали чудом. Люди охали и ахали, качали головами. Дети лепили снеговиков, надев на руки носки (перчаток и варежек не было ни у кого), и делали «ангелов», лежа на снегу и ездя по нему руками.

Чтобы окончательно испортить нам настроение сразу после каникул, учительница географии, миссис Дюмон, придумала для нас командный проект.

– В свете нашего рождественского чуда мы должны чудесно и поработать. Нам предстоит изучить последствия климатического сдвига для людей и окружающей среды.

На втором уроке первого учебного дня полугодия ее бодрый тон звучал неуместно. Возвращению в школу никто не радовался, и после двух недель сна и ничегонеделанья нас было не расшевелить наигранным педагогическим энтузиазмом.

– Прежде чем приступить к делу и выяснить, как люди приспосабливаются к неожиданным климатическим изменениям, мы разобьемся на пары. Я пущу по классу шапку, из который каждый вытянет букву.

Миссис Дюмон расплылась в улыбке, как будто мысль о том, что напарников выберет случай, могла подсластить пилюлю. Мы дружно застонали. Она же, ничуть не смутившись, пустила по рядам перевернутую бейсболку со школьной эмблемой (как ни странно, это была рыба). Мелоди Доувер, сидевшая за первой партой, вытащила полоску бумаги и передала кепку дальше. Я сидел в конце того же ряда. Когда настала моя очередь, я вытянул привычную для себя букву F.

Бейсболка обошла весь класс, и Дюмон скомандовала, перекрывая гул:

– Теперь те, кому достались одинаковые буквы, садятся вместе. Так вы проведете три недели, а по окончании этого срока каждая пара защитит свой проект перед всем классом!

Такая перспектива меня не грела. Когда прошлой весной мне поручили сделать доклад, я отказался. Устные выступления стали моим больным местом: я не мог говорить на публике сам, и мне было больно смотреть на чужие попытки.

Я уже подумывал подняться с места и выйти за дверь, когда с противоположного конца класса послышалось:

– О’кей, красотули, у кого F?

Я замер: Бойс. Уинн. Черт бы его побрал.

Он встал и принялся выхватывать бумажки у всех подряд, желая опознать напарника.

– У тебя F? У кого эта гребаная F?

Географичка нахмурилась:

– Мистер Уинн!

Бойс пожал плечами:

– Не могу найти моего напарника, миссис Дюмон. – Он посмотрел на Мелоди, и глаза у него заблестели. – Это ты?

Мелоди покачала головой и презрительно усмехнулась. Уинн выхватил у нее бумажку, но она тут же ее отняла, вздернула подбородок и отрезала:

– Нет. Я с Кларком.

Кларк, ухажер Мелоди, уже сидел рядом с ней. Им даже не пришлось пересаживаться. Значит, мне достался проклятый Бойс Уинн, а мистеру Кларку Ричардсу – его собственная симпатичная подружка. Ничего удивительного.

– Нет, нет, нет! Так не пойдет! – встрепенулась учительница, уставившись на Мелоди. – Вы не можете работать со своим… э-э… другом. Мне бы хотелось, чтобы в нашей общественной среде тоже произошли некоторые сдвиги. Устроим, так сказать, миграционную диффузию. – Пока все пытались переварить последние слова миссис Дюмон, она отдала Уинну бумажку Мелоди, а Мелоди – бумажку Уинна. – Ну вот. Теперь, Кларк, вы будете работать с Бойсом. Секундочку, сейчас я раздам распечатки.

Очевидно, она решила, что листок с заданием смягчит досаду бычка, которому вместо телки подсунули бугая.

– Да какого… – Кларк осекся. – Почему мы с Мел не можем работать вместе?

Миссис Дюмон мило улыбнулась, похлопала его по плечу и, проигнорировав вопрос, завела прежнюю песню:

– Так кому же досталась буква F?

Я чуть приподнял руку и тут же оказался под прицелом четырех пар глаз. Улыбнулась только миссис Дюмон:

– Идите сюда, Лэндон. Ближайшие три недели вы будете сидеть на месте Кларка.

Лицо Ричардса перекосилось так, будто училка сказала, что ближайшие три недели я буду спать с его подружкой.

– Вот это облом, Ричардс!

Сказав это, Бойс взглядом пригвоздил меня к стене. То, что я невольно оказался в паре с чужой девушкой, не сулило мне ничего хорошего. Я закинул на плечо рюкзак и поплелся по проходу с таким видом, словно меня приговорили к смертельной инъекции, а не попросили сесть с клевой девчонкой, которая однажды мне даже приснилась.

Пока Дюмон раздавала листки, моя новая соседка достала тетрадь на спирали и приготовилась разделить наши обязанности: проведя по краю учебника, как по линейке, жирную черту посреди страницы, она написала «Мелоди» слева, «Лэндон» – справа и подчеркнула оба слова.

– Могу нарисовать карты, – тихо предложил я.

Мелоди выпрямилась, как аршин проглотила, и поджала губки. Я ее раздражал. Супер.

Начав печатными буквами писать под моим именем слово «карты», она вдруг остановилась и подняла на меня большие светло-зеленые глаза:

– А ты… умеешь рисовать? Если нет, то я лучше сама.

Я ответил ей не менее пристальным взглядом:

– Да.

Не дождавшись от меня более развернутого ответа, она закатила глаза и пробормотала:

– Хорошо. Мне нужна приличная оценка.

Мы обменялись номерами телефонов и адресами, хотя Мелоди ясно дала понять, что готова встречаться со мной только в школе или в родительском доме: претенциозный особняк Доуверов находился неподалеку от дедушкиного дома, тоже на побережье.

– Ах да, Максфилд. Кларк говорил… – Мелоди вдруг замолчала, вероятно заметив, как я помрачнел.

Кларк был сыном Джона Ричардса, крупнейшего в нашем городке строителя жилых кварталов и курортных комплексов. Несколько лет назад он донимал деда, чтобы тот продал свою «шикарную» недвижимость на первой береговой линии. Конфликт достиг апогея, когда Ричардс, по дедовым словам, попытался уговорить муниципальные власти воспользоваться правом на принудительное отчуждение частной собственности: дескать, лачуга Максфилда уродует город, а его рыболовецкий промысел – лишь прикрытие для темных делишек. Прямо на заседании городского совета дед сказал, куда Ричардс может засунуть свою кляузу. С тех пор как финансовую сторону семейного бизнеса взял на себя мой отец, попытки запугать деда прекратились, но враждебность по отношению к нам только окрепла.

В том, что Мелоди осеклась и кашлянула, можно было усмотреть известную деликатность.

– Хм… В общем, позвони мне вечером, когда я вернусь с танцев.

Танцы. Интересно, что такие девчонки, как Мелоди, надевают в танцкласс? Мое воображение мигом нарисовало несколько интересных картинок. Я покрутил резиновый браслет на запястье.

– …кей.

– Часов в восемь?

– …кей, – повторил я.

Мелоди закатила глаза. Опять. Едва прозвенел звонок, она бросилась к своему Кларку. Закидывая руку ей на плечо, он послал мне уничтожающий взгляд. Проходя мимо моей парты следом за ним, Бойс толкнул меня, заставив снова сесть.

– Ты, урод, – прорычал он, – если дотронешься до нее, Ричардс тебя прикончит.

До сих пор я и не собирался прикасаться к Мелоди, но теперь, как ни странно, мне этого захотелось.

Лукас

За четыре часа сна мой мозг перезагрузился. Во всяком случае, ко мне вернулась назойливая мысль, которая напрочь вылетела у меня из головы в субботу вечером: если Джеки не хочет заработать F по экономике, она должна вычеркнуть себя из списка, и на это у нее был ровно один день. Послезавтра перестанут принимать заявления.

Вероятность встретить ее сегодня была крайне мала. Оставалось одно: я мог написать ей как ассистент преподавателя и вежливо напомнить о необходимости отказаться от занятий по экономике: «Уважаемый студент! Вероятно, Вы забыли сделать кое-что очень важное…»

Правда, до сих пор никто в кампусе не получал таких зловещих посланий. Администрация университета не рассылала индивидуальных предупреждений – по крайней мере, подобного рода. Вся важная информация выкладывалась на сайтах кафедр или пряталась в окнах, которые студент, регистрируясь в системе, обычно пролистывает не читая и жмет на кнопку «Принять условия».

Повсеместно считалось, что учащиеся высшего учебного заведения в состоянии самостоятельно следить за своим графиком. Потому что они взрослые люди. Формально.

Миз Уоллес,

я ассистирую доктору Хеллеру в преподавании курса «Введение в экономику», который Вы перестали посещать – об этом свидетельствуют записи в журнале, а также тот факт, что Вы не присутствовали на промежуточной аттестации. В связи с этим я хочу напомнить Вам о том, что в случае прекращения посещения занятий студенты не исключаются из списка автоматически: необходимо самостоятельно заявить об отказе от курса. На сайте университета Вы найдете формы заявления и инструкции по их заполнению. Ссылки приложены ниже.

Обращаю Ваше внимание на то, что срок исключения учащихся из списков истекает ЗАВТРА.

С уважением,

Л. Максфилд

Я нажал «Сохранить» и захлопнул ноутбук, решив отправить письмо позднее, когда добавлю ссылки. Перед парой нужно было еще заскочить в «Старбакс» и сдать продленную санитарную карточку, без которой меня не допустили бы до вечерней смены. А Джеки, наверное, уже ушла на какие-нибудь утренние занятия. Но ничего страшного, время еще было.

– Привет, Лукас, – сказала Гвен, стирая с прилавка маленькую капельку кофе. По утрам понедельника эта девушка имела обыкновение улыбаться так, как не умел никто из моих знакомых. По крайней мере, не Ив (еще одна сотрудница «Старбакса», за которой я вообще не замечал улыбок). – Ты не раздумал подменить меня вечером?

Я кивнул, беря чашку кофе:

– Приду сразу после семинара. Он заканчивается в два.

– Ты просто прелесть! – просияла она, идя за мной в контору. – Я вернусь, как обещала, и ты успеешь на свою лабораторку.

Невольно улыбнувшись в ответ, я достал с полки свою папку. Нужно было вложить в файл ксерокопию карточки и оставить соответствующую записку менеджеру.

– Надо найти тебе девушку, – выпалила Гвен ни с того ни с сего.

Я чуть не подавился кофе. Она постучала мне по спине. Вновь обретя дар речи, я промямлил:

– Э-э… Спасибо, но у меня и так все в порядке.

Поведя белесой бровью, Гвен без слов дала понять, что думала об этом моем заявлении.

– Ты хороший парень, Лукас. – Наверно, у меня на лице возникла тень сомнения, и Гвен покачала головой. – Поверь, я крупный специалист по выявлению подонков. Ты к этой категории не относишься.

* * *

Кеннеди Мур, как всегда, был в центре внимания. Смеялся, понятия не имея о тех чувствах, что двумя днями раньше пережила девушка, с которой он три года встречался. Вероятно, он даже дружил с тем, о ком я подумать не мог без того, чтобы не успокаивать себя заклинаниями из тхеквондо.

Я сел на свое место в последнем ряду и вытащил книгу (на следующей паре предстоял тест, и мне нужно было подготовиться). В ожидании момента, когда Хеллер войдет, а Мур и компания сядут и заткнутся, я яростно черкал на полях: интересно, что думали о моих художествах люди, к которым учебники попадали после меня? Чаще всего я просто рассеянно чертил бессмысленные узоры. Иногда рисовал то, о чем говорилось в тексте, и редко, очень редко, – лица и части человеческого тела.

Хеллер, вошедший в аудиторию через переднюю дверь, вывел меня из ленивой задумчивости. С тех пор как Джеки перестала бывать на лекциях, они казались мне особенно скучными. Материал я знал вдоль и поперек. Шутки и анекдоты Хеллера – тоже. То, что он оживлял занятия историями из личного опыта, было просто здорово, но меня они, мягко говоря, перестали забавлять, поскольку я слушал их уже по четвертому кругу.

– Подождем, пока все не сядут, и начнем, – сказал Чарльз.

Насколько я мог видеть со своего наблюдательного пункта на верхотуре, все уже сидели, но Хеллер явно к кому-то обращался…

О господи! Я выпучил глаза. Ничего другого мне не оставалось – только таращиться.

В нескольких футах от меня, у задней двери, стояла Джеки. Щеки у нее порозовели, расширенные глаза смотрели на Хеллера. Через секунду ее как будто подтолкнули: она побежала вниз по ступенькам и, спустившись на три ряда, села на свободное место. Единственное, если не считать того, что было рядом со мной.

Может быть, она не заметила его. Или меня.

Может, заметила.

Но зачем она вообще пришла?

Хорошо, что раньше я уже трижды прослушал лекцию, и моя неспособность сосредоточиться на словах Хеллера не должна была отразиться на семинаре. Я слышал только невнятные звуки и видел на доске какие-то линии. Похоже было, что Джеки улавливала не многим больше, хотя ее невнимание, наверное, было совсем другого рода, нежели мой шок от нашей неожиданной встречи. Чтобы не смотреть все время в затылок своему бывшему кавалеру, она отрешенно глазела то на доску (даже если Хеллер ничего не чертил), то на страницу спиральной тетради, на которой за целую лекцию так и не появилось ни одной строчки.

«Она пришла сказать, что бросает курс», – решил я, наконец-то успокоившись. Конечно, она принесла заявление. Не успела поговорить с Хеллером до начала занятия и теперь ждет, когда он освободится, чтобы подписать бумагу. После лекции, как будто подтверждая мою догадку, она направилась к кафедре (а Мур прошествовал по центральному проходу, даже не заметив ее). Обменявшись с Хеллером несколькими приглушенными фразами, Джеки подождала, когда он ответит на вопросы двух других студентов, а после вышла из аудитории следом за ним.

По идее, теперь я мог расслабиться: отпала необходимость брать на себя ответственность за нее и отправлять письмо.

Но я лишился и возможности видеть Джеки.

Откуда взялось у меня это чувство, будто я, позволив ей уйти из моей жизни, потеряю что-то невосполнимое?

Но вместо ответа рождался другой вопрос: «А разве у меня есть выбор?»

* * *

Как и на вечеринке у «братишек», я заметил Джеки, как только она вошла. В ней скрывалась тайная сила, на которую я немедленно отзывался всем существом. Удивившись силе этого магнитного поля, я задумался, чувствую ли его в одиночку или она тоже ощущает притяжение, постепенно продвигаясь в очереди к моему месту за стойкой.

С ней была симпатичная рыжеволосая девушка, чье лицо показалось мне смутно знакомым. Они вместе приехали на вечеринку: Джеки в красном костюме чертика, а подружка – наряженной волком, который состоял из мохнатых ушей, пушистого хвоста, облегающего трико и… старушечьих очков на кончике носа. Я обратил на нее внимание, когда к ней подбежал какой-то парень (в джинсах и красной накидке с капюшоном, но без рубашки), подхватил ее на руки и буквально вынес на танцпол.

В дождливые дни на переменах никому не хотелось покидать кампус, и в нашем «Старбаксе» наступал аншлаг: очередь огибала обе витрины, обвивалась вокруг столиков, все места за которыми были заняты, и исчезала где-то у дверей. В ближайшее время рассчитывать на отдых не приходилось. Зевать было некогда, и все-таки я отвлекался: с каждым шагом Джеки подходила ко мне на дюйм ближе.

Ее подружка выглянула из-за спин, оценила очередь и, видимо, решила, что стоять бессмысленно. Я подумал, что они обе уйдут, но рыженькая приобняла Джеки и вышла из кафетерия одна.

Джеки не заметила меня. Похоже, она вообще ни на чем не сосредотачивалась и просто блуждала взглядом по лицам или рассеянно смотрела в окно. Ее губы сложились в печальную прямую линию, разительно не похожую на ту улыбку, которую я по памяти перенес в свой блокнот, когда шел дождь. Сейчас мне было больно смотреть на Джеки. Казалось, что мое сердце отзывалось на ее состояние, вместо того чтобы выполнять свое основное предназначение: поддерживать во мне жизнь. Она достала телефон и пару минут просматривала не то сообщения, не то Интернет. Потом снова принялась бесцельно озираться, мелкими шажками продвигаясь вперед за высоким парнем, который закрыл меня от нее, и я был ему благодарен. Я по наитию понял, что если Джеки поднимет глаза и увидит меня, то развернется и уйдет.

Наконец этот парень сделал заказ, расплатился и перешел к стойке выдачи.

– Следующий, – мягко сказал я, отвлекая Джеки от раздумий.

Ее губы разомкнулись, но те слова, которые она хотела сказать, какими бы они ни были, так и не прозвучали. К щекам прихлынула кровь. Я посмотрел ей в глаза. Теперь, с близкого расстояния, стало заметно, что они слегка покраснели, как будто Джеки недавно плакала. Но ведь не из-за Хеллера? Тот, бывало, обходился со студентами очень круто, но я не мог представить, чтобы он довел до слез девушку, которая всего-навсего бросила его курс.

Мое сердце, привязанное к сердцу Джеки, сжалось. Для нее я всегда буду ассоциироваться с событиями той ночи, и с этим ничего не поделаешь. Я пугаю ее или только вызываю тяжелые воспоминания – так или иначе, ей неприятно меня видеть. И как я мог ее упрекнуть?

Девушка, стоявшая следующей, нетерпеливо кашлянула.

– Будете что-нибудь заказывать? – Этим вопросом я вернул Джеки в сегодняшний день.

Мне хотелось, чтобы она прочла мои мысли: «Все закончилось. Мы уже не там, и здесь его нет».

Джеки ответила измененным глухим голосом, но я все понял, записал заказ на стакане вместе с именем и передал Ив. Мне вдруг пришло в голову, что в субботу ночью я назвал ее Джеки, хотя мы не были знакомы. После этого уже не стоило изображать внезапную забывчивость.

Подняв глаза, я увидел, что она смотрит на мою правую руку, обмотанную тонким слоем бинта. Как я тогда и сказал, кровь на мне принадлежала в основном тому уроду. Но не только ему. Дома, приводя себя в порядок, я понял, до чего же здорово ему врезал, раз ухитрился содрать кожу с костяшек обоих кулаков. Я обрадовался при виде ссадин. Они подтверждали, что я дал подонку хороший отпор. Он неспроста повалился и не скоро поднялся.

Я пробил заказ Джеки, и она протянула мне карточку – ту самую, которую я взял у нее, чтобы открыть дверь общежития. Улыбающаяся девушка под слоем прозрачного пластика была мало похожа на настоящую Джеки, какой я видел ее в последние дни.

– Как дела? Все в порядке?

Только произнеся эти слова, я понял, что она может усмотреть в них скрытый смысл. Вот черт.

– Да, все нормально.

Голос Джеки все еще дрожал. Когда я передавал ей карту и чек, пальцы нечаянно задели ее руку. Джеки отпрянула, как от огня. Я вспомнил, как позапрошлой ночью она старательно маневрировала, чтобы не дотронуться до меня в дверях.

Она боялась прикоснуться только ко мне или к мужчинам вообще?

Я хотел быть тем, кому она позволила бы себя утешить. От меня она получила бы заботу и уважение, которых не видела ни от неудавшегося насильника, ни, честно говоря, от своего бывшего.

Но я не мог стать таковым, и мечтать об этом было идиотизмом.

– Спасибо, – сказала она, посмотрев на меня смущенно и настороженно.

Девушка, стоявшая за Джеки, подошла к ней чуть не вплотную и выкрикнула свой заказ из-за ее плеча, не дождавшись моего вопроса. Под таким напором Джеки быстро стушевалась: сейчас ей был неприятен любой телесный контакт.

Осадив нетерпеливую клиентку, я принял у нее заказ и напомнил себе, что я был на работе, где дел невпроворот, и, как бы мне ни хотелось, чтобы все эти люди исчезли, приходилось терпеть.

Я еще раз встретился с Джеки взглядом, прежде чем ее поглотила толпа у стойки выдачи, где Ив блистала своим мастерством, с потрясающей скоростью принимая и передавая чашки и злобно щурясь, если кто-нибудь ее дергал. Забрав свой кофе, Джеки ушла, даже не обернувшись. Я же задался мыслью, сколько еще буду смотреть ей в спину и думать, что вижу ее в последний раз.

Глава 8

Лэндон

День начался фигово, а продолжение оказалось еще хуже: промозглым утром выйдя из дому, на полпути в школу, я угодил в грозу, хотя синоптики не обещали ничего подобного. Воздух был вязок, и одежда сперва висела на мне теплыми и сырыми пластами, но в следующую минуту налетели тучи, и до самой школы меня поливало как из ведра.

Ворвавшись в двойные двери, я проклял себя за то, что не повернул домой, как только начался ливень. Даже нырни я в океан в одежде и обуви, я бы и то не вымок сильнее. С волос капало, как из неисправного крана. С джемпера и джинсов текли ручьи, в кедах хлюпало. При ходьбе они противно скрипели.

Черт бы побрал мою глупость и, да-да, мое неукротимое желание пойти в школу, возникшее впервые за последние полтора года по милости Мелоди Доувер.

Первые две недели мы вместе работали над нашим проектом в школе после уроков. «Вместе» в данном случае означало «сидя рядом». Мы почти не разговаривали, в чем, конечно, была виновата не только она.

Телефон у меня был, а компьютера не было, поэтому Мелоди написала в своей колонке: «PowerPoint». Пока мы порознь читали о типах климата и их географическом распределении, я начал набрасывать карты, а она накачала картинок из Интернета. В конце концов мы должны были объединиться, чтобы написать общий текст и подготовить презентацию.

Накануне Мелоди с явной неохотой пригласила меня к себе домой. Перед тем как идти, я принял душ и переоделся. Холодный сухой ветер с залива трепал страницы блокнота с набросками карт, норовя вырвать мою работу из рук, разметать ее в клочья и швырнуть в воду. Волосы моментально сбились чуть не в колтун. Я надвинул капюшон и, съежившись, пошел вдоль пляжа: блокнот под мышкой, руки в карманах. В этот момент я ненавидел миссис Дюмон вместе с Мелоди Доувер и тем гадом, который сделал географию обязательным предметом в девятом классе.

Мелоди встретила меня в розовых тренировочных штанах и махровых белых носках.

– Привет. Хочешь колы или еще чего-нибудь?

Не дождавшись ответа, она закрыла за мной дверь и направилась вглубь дома. Я пошел за ней, удивленно поведя бровью при виде слова «pink»[8], непонятно зачем крупно вышитого у нее на заднице. Пялясь на стройные, плавно покачивающиеся бедра хозяйки, я прошел по коридору на кухню, которая оказалась не меньше, чем все жилище моего деда. Мелоди нагнулась, чтобы взять с нижней полки огромного холодильника две банки газировки. Я замер, с чего-то вдруг очень полюбив слово «pink».

Подведя меня к гранитной столешнице и протянув мне жестянку, Мелоди поместила свой идеальный зад на обтянутый кожей высокий стул. Дождавшись приглашения, я сел на соседний и, пока она открывала свой ноутбук, попытался сосредоточиться. Сейчас география интересовала меня даже меньше, чем обычно, хотя до сих пор я считал, что это уже невозможно.

Мелоди что-то говорила, но я ничего не понимал. Наверное, ветер выдул мне последние мозги. Или дело было в слове «pink».

– Лэндон?

– А?

– Давай посмотрим на твои карты, – предложила она тоном, в котором можно было расслышать что угодно, только не радостное нетерпение. Я открыл блокнот, и у нее отвисла челюсть: – Боже мой!

– Что такое?

Взмахнув ресницами, Мелоди перевернула лист.

– Вау! Да ты… художник? – Я облегченно вздохнул и пожал плечами. Мелоди открыла следующую страницу. – Боже мой! – повторила она. – Как здорово! А это крошечные человечки? И деревья? Ух ты!

Медленно пролистав все карты и дойдя до конца, Мелоди сделала то, чего я не ожидал: открыла самую первую страницу. Я потянулся за блокнотом. Мне не хотелось грубо вырывать его из рук, но и показывать рисунки, которые до сих пор никто не видел, я тоже боялся.

– Хм… Карт больше нет…

Мелоди приоткрыла рот и покачала головой, как будто не верила глазам. Чувствуя, что лицо у меня горит, я следил за движениями ее пальцев, перелистывавших страницы: вот чайка чистит перья, а вот дедушка спит в своем любимом кресле.

Я опустил руку и стал ждать. Наконец Мелоди просмотрела все рисунки и вернулась к первой карте.

– Нарисуй и меня.

Я моргнул и кашлянул, а она слегка покраснела.

– Э-э… Конечно.

– Кто это? – спросил женский голос, напугавший нас обоих.

Мы отпрянули друг от друга, и я чуть не свалился со стула. Мелоди на секунду стиснула зубы, но тон ее был сама кротость:

– Это Лэндон, мама. Мы с ним работаем над проектом по географии.

Миссис Доувер оглядела меня, и я сразу застеснялся своей поношенной одежды, растрепанных волос, дешевых часов на одной руке и выцветшей серой банданы, которую повязывал на другую.

– Вот как? – Миссис Доувер вскинула брови и снова перевела на Мелоди такие же, как у той, светло-зеленые глаза. – Я думала, ты ходишь на географию с Кларком.

– Миссис Дюмон сама назначила напарников, – сказала Мелоди с легким намеком на вызов и в то же время как бы оправдываясь: я, мол, не виновата, что оказалась с ним в паре.

– Хм… Ну хорошо. Я буду напротив, у себя в кабинете. Дай знать, если что-то понадобится.

Миссис Доувер быстро развернулась и исчезла в дверном проеме, который был виден с наших мест. Мелоди закатила глаза, но на этот раз ее раздражение вызвал не я:

– О господи! Она такая заноза в заднице! Предки задолбали!

Я улыбнулся, она улыбнулась в ответ, и сердце у меня забилось неровно. Черт возьми! Она была классная, но до чего же не годилась мне в подружки, всерьез и надолго связавшись с другим!

Мы проработали над нашим проектом еще два часа. За это время она пять раз обменялась эсэмэсками с Кларком, а два раза ей позвонили. Мать являлась с проверкой каждые пятнадцать-двадцать минут. Наконец Мелоди проводила меня до двери и, пока я застегивал куртку, сказала, предварительно оглянувшись:

– Так, может… в следующий раз я к тебе зайду? – Ее голос стал тихим и мягким. Этот смелый замысел должен был остаться между нами. – И мама не будет нас дергать. Или твоя еще хуже? Но вообще-то, дальше, по-моему, уже некуда.

Я с усилием сглотнул и покачал головой:

– Нет. В смысле, да, конечно, приходи.

Получалось, я только что пригласил Мелоди Доувер к себе домой? Где у меня нет даже нормальной комнаты? Я что же, полный кретин? Да, да и да! Но отступать было поздно. И теперь я не мог отделаться от мысли, что Мелоди будет сидеть у меня в спальне, то есть на моей кровати, поскольку больше там сидеть было негде.

Долгожданным утром я вскочил с постели при первом писке телефонного будильника. Неожиданный ливень заставил меня ускорить и без того быстрый шаг, так что за десять минут до первого звонка я уже стоял у школы. Обычно учеников не пускали в здание раньше времени, но шел дождь, и, если бы нас заставили мокнуть за закрытыми дверями, это было бы совсем уж откровенным свинством со стороны школьной администрации.

Скрип моих подошв о линолеум гулко разносился по пустым коридорам, и я, даже не оборачиваясь, догадывался, что оставлял за собой дорожку мокрых следов. Мои собственные скрипучие шаги заглушали остальные звуки; вдобавок я был погружен в мысли о предстоявшем уроке географии, и все это ослабило мой, вообще-то, довольно развитый инстинкт самосохранения.

– Окунулся в океан, Максфилд, или просто обоссался?

Я не остановился и не обернулся, но и не побежал. Хищные животные и жадные до власти никчемные люди всегда бросаются догонять убегающих.

Этот гад схватился за мой рюкзак. Я мог бы выскользнуть из лямки и рвануть вперед, но что-то помешало мне опуститься настолько низко. Я резко повернулся к нему лицом. Конечно же, с флангов его прикрывали два приятеля. Вымок он почти так же, как и я.

– Чего надо, Уинн?

Я произнес это спокойнее, чем на самом деле себя чувствовал. Сердце колотилось, но я не дрожал.

– Чего мне надо? – Бойс сделал шаг ко мне, по-прежнему держа лямку рюкзака. Жилы на шее набухли, а ноздри раздувались, как у быка, готового броситься на красную тряпку. – Мне нужно рассчитаться с тобой за тот маленький косяк в мастерской. Я заставлю тебя мотать кровавые сопли и визжать от боли, как тебе, сука, и полагается.

Не дождешься! Я сощурился:

– Может, ты мне и пустишь кровь, но визжать – это для бакланов вроде тебя, которые даже подраться не могут без своих шавок.

Я кивком указал на приятелей Уинна. Они ощерились. Один зарычал. В этот момент из-за угла показалась учительница. Она замедлила шаг, словно оценивая обстановку, прежде чем решить, что делать.

Уинн выпустил мою лямку и осклабился:

– Я смотрю за тобой, гаденыш. Не жди, что каждый раз кто-то нарисуется, чтобы спасти твою шкуру.

Проходя мимо, он толкнул меня плечом.

Лукас

Я полез проверять почту, не ожидая увидеть ничего важного. В первую очередь я собирался удалить черновик письма к Джеки, поскольку она, как я думал, уже сама официально отказалась ходить на экономику. Оно действительно стало ненужным, но совсем по другой причине.

Среди десятка новых писем два сразу же привлекли мое внимание, как если бы их выделили красным цветом. Одно прислал Хеллер с пометкой «Жаклин Уоллес» в строке «Тема». Второе было… от самой «Ж. Уоллес».

Сначала я открыл письмо Хеллера:

Лэндон!

Эта студентка числится среди слушателей нашего с тобой курса. Она пропустила несколько занятий, включая, к сожалению, промежуточную аттестацию. Теперь хочет спасти положение. Чтобы закрыть пропуски, я разрешил ей выполнить небольшое исследование (см. прикрепленный файл) и дал твой электронный адрес. Она должна будет с тобой связаться. Знаю, что ты поборник справедливости, но погоди возмущаться: легко она не отделается, поскольку это задание потребует больше усилий, чем подготовка к контрольной, которую она пропустила. (У меня, кстати, тоже забот прибавилось, ведь работу придется проверять. А с этой Жаклин, видимо, приключилась та же беда, из-за которой так убивалась Карли. Я увидел, до чего довела себя моя собственная дочь, пока не пришла в норму, и теперь чуть снисходительнее отношусь к эмоционально неуравновешенным студенткам.)

Думаю, девушке потребуются твои индивидуальные консультации, чтобы к экзамену наверстать упущенное. Если она не выполнит моих требований, то в конце семестра просто получит, что заслужила. Пожалуйста, помоги ей, но действуй в пределах своих ассистентских обязанностей. Работу она должна написать сама. Надеюсь, теперь она поймет, что учеба важнее всяких там глупых мальчишек.

Ч.

Я перечитал письмо Хеллера. Дважды.

Они с Муром расстались, но экономику она не бросила.

Она больше не его девушка, но по-прежнему моя студентка.

Джеки чуть не упала, когда увидела меня за кассовым аппаратом в «Старбаксе», но при этом вполне может не знать, что парень, который в субботу ночью набил морду ее обидчику, работает ассистентом у доктора Хеллера. В моем электронном адресе значилось только «Л. Максфилд».

– Сукин сын, – буркнул я своему коту и услышал в ответ «мяу», совмещенное с зевком.

Все, что касалось Джеки, не должно было меня волновать.

Но волновало.

Мистер Максфилд,

доктор Хеллер сказал мне обратиться к вам по поводу проекта по макроэкономике, который я должна подготовить. После непредвиденного разрыва отношений со своим молодым человеком я пропустила два занятия, на одном из которых проводилась промежуточная аттестация. Я знаю, что личные обстоятельства меня не оправдывают, и сделаю все возможное, чтобы как можно быстрее освоить пропущенные темы и подготовить проект. Пожалуйста, сообщите, когда вы могли бы со мной встретиться и нужна ли вам от меня какая-либо дополнительная информация. Спасибо.

Жаклин Уоллес

Я тут же ей ответил. Написал, что мне необязательно знать причину ее пропусков, и предложил время и место для встречи.

Чего я не должен был делать в своем письме и все-таки сделал: 1) выставил себя козлом, причем бесчувственным и высокомерным; 2) изобразил, будто мне плевать, что настоящий козел причинил ей боль; 3) подписался «ЛМ»; 4) еще раз выставил себя козлом.

Я захлопнул ноутбук и принялся расхаживать по комнате. Фрэнсис злорадно на меня посмотрел: у него-то, наверное, никогда не было проблем с девушками. Он открыто признавал себя эгоистичной сволочью, которому не нужны привязанности и обязательства. С шестнадцати лет я тоже стремился быть таким и считал, что становился неплохим специалистом в этой области.

Я замер, когда до меня дошло, что я, сам того не понимая, провалился в кроличью нору и лечу вниз. Эта девушка была для меня не просто привлекательной. Я испытывал к ней чувства. В субботу ночью я хотел убить того парня. Я готов был обработать его так, чтобы он уже не встал, и сделал бы это, не подай она голос из своего грузовичка.

Черт!

Я сел и опять открыл ноутбук. Через несколько секунд он издал знакомый звук: пришло новое письмо.

Джеки разозлилась. В этом можно было не сомневаться. Она написала, что преподает в школе, но не сказала, какой предмет. И добавила, что с основным материалом курса она справится и сама. Подписалась «Жаклин», а не «Джеки».

Торопливо надев шорты и футболку, я принялся снова и снова прокручивать в голове каждое слово ее письма. Я хотел изменить тональность, и нужно было за что-то зацепиться. Путаясь в мыслях, я зашнуровал кроссовки и сбежал по лестнице в твердом намерении топтать тротуар до тех пор, пока не перестану думать о Джеки или не найду решения.

* * *

Я не мог сообщить ей по электронной почте, что я тот самый тип, с кем она встретилась в субботу ночью при малоприятных обстоятельствах. Того парня она боялась, но ей была нужна моя помощь, чтобы не завалить экономику. Конечно, если мы встретимся, она меня мигом узнает. Тогда, если повезет, я смогу убедить ее, что она может мне доверять как ассистенту преподавателя. На большее рассчитывать не приходилось.

В следующем письме я поменял обращение «Миз Уоллес» на «Жаклин» и попытался назначить встречу, а в постскриптуме спросил, что она преподает.

Через минуту я открыл ответ и выпал в осадок. Она назвала меня Лэндоном. Наверное, так ей представил меня Хеллер. Кроме него, никто в кампусе не знал этого имени, которое я оставил дома, уехав оттуда в восемнадцатилетнем возрасте. Вот наказание!

Прочитав письмо, я узнал, что Джеки играла на контрабасе. Ее удивительные пальцы извлекали музыку из инструмента примерно с меня ростом. При этой мысли все мое тело напряглось.

Захотелось еще раз пробежаться и снова принять душ – похолоднее.

Оказалось, что наши графики нелегко совместить, и я, чтобы не отпугнуть ее окончательно (по крайней мере, так я себе сказал), предложил выслать ей информацию по электронной почте и на первых порах проводить наши консультации в режиме онлайн.

Я умолчал о том, что меня зовут Лукас, а не Лэндон. Не сказал, что два месяца втихаря наблюдал за ней. Что именно я стал свидетелем того, о чем ей хотелось забыть, и именно я отвел от нее беду. Я не сказал, что являюсь тем самым парнем, который через два дня снова заставил ее вздрогнуть, дотронувшись до нее через прилавок в «Старбаксе».

Мы начали переписываться. Я переслал Джеки материал от Хеллера, пояснив те места, где тот излишне увлекся чересчур сложной для слушателей вводного курса терминологией. Мы посмеялись над студенческой традицией натурального обмена, в котором пиво на правах валюты служит вознаграждением для тех, кто помогает друзьям перевозить мебель. Теперь я каждый день ждал, когда у меня во входящих снова высветится «Ж. Уоллес». Но наступила среда, и мне пришлось вернуться с неба на землю. Реальность заявила о себе громко и недвусмысленно.

Глава 9

Лэндон

К приходу Мелоди я должен был остаться дома один: отец с дедом назначили в городе встречу с бухгалтером, которого папа называл жуликом или аферистом, а то и похлеще. Утром дед проворчал:

– Когда я начал работать с Бобом, ты еще пеленки пачкал!

– Значит, у него было достаточно времени, чтобы поживиться за твой счет, – парировал отец. – Пора послать его к черту.

– И не подумаю! Разуй глаза и увидишь, что тут тебе не Вашингтон: у нас не все люди ворюги!

В дедушкиных глазах столица была «выгребной ямой, полной жулья», и то, что сын уехал в этот город жить, не давало ему покоя. Я не стал ждать папиного ответа, поскольку уже наблюдал подобные стычки. И не раз.

Отхлебнув апельсинового сока прямо из коробки, я схватил протеиновый батончик и отправился в школу. Отец с дедом были слишком заняты своей перепалкой, чтобы обратить на меня внимание. По пути я зорко смотрел, не появится ли Уинн или кто-нибудь из его дружков-уголовников. Остановившись на переходе у начальной школы, я заметил, что какой-то ребенок выскочил из маминого пикапа, споткнулся о бордюр и полетел на тротуар лицом вниз. Увидев, как он шлепнулся головой об асфальт, мать закричала. Я перебежал дорогу и поднял пацана. Он глотал воздух, готовясь забиться в истерике. Из носа у него хлестала кровь, и кожу на кончике он содрал, но в целом все выглядело не так уж страшно: лоб разбит не был, зубы нигде не валялись.

– О господи боже мой! Тайлер! – запричитала женщина, глядя на сына расширенными глазами. Она выхватила из сумочки салфетки и с силой прижала их все к переносице ребенка, вызвав у него запоздалый вопль, к которому я заранее приготовился. Легкие у парня работали нормально. – Крови-то сколько! Господи! Я должна была подъехать ближе к обочине! – воскликнула мамаша, трясясь и обливаясь слезами.

– Нос может быть сломан. По-моему, не стоит давить так сильно.

Женщина отдернула дрожащую руку с салфетками.

– Д-да, но кровь…

Я взял у нее несколько штук и прижал их ребенку к ноздрям.

– Держи вот так, парень. – Он испуганно уставился на меня, но сделал, как я велел. Рыдания стали постепенно затихать. – Все будет в порядке. Несколько лет назад я играл в хоккей и тоже разбил нос. Кровищи было море. Весь каток перепачкал и маму чуть до инфаркта не довел, но все обошлось. Дело житейское.

Ребенок потянулся к матери, она прижала его к себе.

– Спасибо. Твоя мама может тобой гордиться. Мало кто из твоих сверстников поступил бы так же.

Я поднялся с колена и, кивнув, пробормотал:

– Не за что.

* * *

День прошел без событий, если не считать того, что я старался не пересекаться с Бойсом Уинном и не пялиться во время уроков на Мелоди Доувер, которая шепнула мне, что зайдет после школы. Озадаченный этой таинственностью (зачем шушукаться, когда все и так знают, что мы вместе делаем проект?), я мельком взглянул на Кларка. Он ответил мне сердитой миной с другого конца класса, а Уинн ухмыльнулся так, будто знал что-то, чего не знал я. Этот оскал мне совсем не понравился.

Около четырех часов вечера Мелоди постучала в нашу переднюю дверь. Я открыл, с ужасом представляя себе, какое впечатление произведет на девушку жилище, которое отец ее парня называет «лачугой», «позором нашего города» и другими, еще менее лестными словами. Наверное, родители Мелоди думали так же. И друзья.

Я разложил свои листки на кухне, надеясь, что гостья не поинтересуется моим чуланом. План провалился.

– Где твоя комната? – спросила она чуть не с порога, направляясь за мной на кухню за газировкой, которую я ей предложил.

«Капец», – подумал я, открывая дверь кладовки и готовясь принять на себя град насмешек.

– Ничего себе! – Глаза Мелоди расширились. – Такая крошечная! И… уютная…

Она плюхнулась на край кровати, и мое сердце глухо застучало: «Мелоди Доувер сидит у меня на постели». Обведя глазами полки с учебниками и романами, она повернулась к противоположной стене, наполовину завешанной рисунками наподобие тех, что были в блокноте с картами, только лучше.

– Здесь так классно! Настоящая… пещера художника. – Мелоди улыбнулась. – Может, поработаем здесь?

Не дождавшись моего ответа, она сняла рюкзак с ноутбуком и поползла к изголовью.

– Э-э… Ладно…

Когда отец с дедом вернулись, мы сидели бок о бок, привалившись к горе подушек, и работали над библиографическим списком. Утренний спор продолжался, как будто, уходя в школу, я поставил его на паузу и теперь включил с того же места. Проходя мимо, папа и дед остановились перед моей дверью и заглянули внутрь с одинаково потрясенными лицами. Я залился краской. Мне показалось, что они молчали целую вечность.

– Иду готовить ужин, – наконец буркнул дедушка, отворачиваясь.

Отец что-то проворчал и потопал в противоположном направлении. Окинув взглядом опустевший коридор, Мелоди перевела свои светлые глаза на меня:

– А твоя мама…

Я покачал головой:

– Она… она умерла.

– Ой! Какой ужас! Недавно? Вы из-за этого сюда переехали?

Я кивнул. Мне не хотелось распространяться на эту тему. И вообще говорить не хотелось, и смотреть Мелоди в глаза тоже. Мои руки, лежащие на коленях, сжались в кулаки: «Пожалуйста, не спрашивай!»

Вдруг я чуть не выпрыгнул из собственной кожи: ладонь Мелоди опустилась мне на запястье поверх браслета.

– Извини, – сказала она, проведя пальцами по моей коже.

Все почему-то считали необходимым извиняться передо мной за то, что я потерял мать. А я не мог ответить, что все нормально. Я знал: моя жизнь уже никогда не придет в норму.

Но думать о маме, когда на моей руке лежала мягкая ладонь Мелоди, я не мог. Я весь сосредоточился на этих пальцах и на том, как мое существо отзывалось на их прикосновение. Когда ногти, выкрашенные в голубой металлик (так часто красят спортивные машины), слегка царапнули тыльную сторону моей ладони, на это тут же откликнулась другая часть моего тела. Я молился, чтобы Мелоди ничего не заметила, и сидел, боясь пошевелиться.

– Она остается ужинать? – спросил дед из коридора.

Мы оба подскочили, отдернув друг от друга руки. Ноутбук подпрыгнул у Мелоди на коленках.

– Нет-нет, мне уже пора уходить.

Лицо Мелоди было красным, как и у меня. Когда ей пришло сообщение от Кларка, она соврала ему, что сидит дома.

– Я правда очень сочувствую, что ты потерял маму, Лэндон.

Она придвинулась и поцеловала меня в щеку. Все мое тело вспыхнуло. Мне стало неловко от удивительного ощущения: как будто я весь наполнился раскаленными углями или меня парализовали отравленным дротиком. Я утратил способность связно мыслить.

Мелоди соскользнула с моей кровати и сунула ноутбук в рюкзак. Я молча проводил ее до двери. Поцелуй горел на щеке, как клеймо.

* * *

Драка, когда до нее дошло, была быстрой, грязной, и никто из учителей ее не видел. В обеденный перерыв опять пошел дождь, но мне не захотелось мокнуть во дворе, как обычно, и я решил посидеть в библиотеке за компьютером: посмотреть презентацию, которую сделала Мелоди (через два дня мы должны были защищать нашу работу).

Только я завернул за угол – они были тут как тут. Уинн со своей бандой, к которой по такому случаю присоединился сам Кларк Ричардс. Рик Томпсон, первый идиот в этой компании, стоял на стреме.

– Привет, Максфилд. Пора платить должок, – сказал Уинн невозмутимо, будто читал прогноз погоды.

Я увидел его кулак как в замедленной съемке, но на самом деле замедленными оказались мои движения. Я не успел отшатнуться и получил прямо в челюсть. Зубы клацнули, в глазах вспыхнул фейерверк.

Я попятился, Уинн шагнул ко мне:

– Ты, придурок, что-то очень расхорохорился в мастерской. Приколоться решил, мать твою? Давай, попробуй ударить меня сейчас, когда я на тебя смотрю!

Следующий апперкот мне удалось блокировать, но Уинн тут же ухватил меня за шею и, намертво зажав мою голову, приготовился отыграться за промах. Я кое-как вывернулся и правым кулаком ударил Бойса в подбородок, а левой – по почкам. Не хотелось, чтобы реванш дался ему слишком легко. Уинн сделал следующий ход – и я снова очутился в глубокой заднице. Он врезал мне по уху, потом в живот.

– Что, сопля? Псих недоделанный! – Оскорбления сливались у меня в ушах в нечленораздельный гул, но Уинн продолжал ими сыпать, как будто искал, где у меня аварийная кнопка. – Папочка не научил тебя драться, да? Он такая же тряпка, как ты? – Я не мог высвободиться, чтобы схватить или ударить Уинна, а сколько плюх навесил мне он, я уже не считал. – Может, твоей мамаше нужен настоящий мужик? Давай я загляну к ней на огонек?

Вот она, эта кнопка.

С ревом раскинув руки, я сбросил Уинна с себя и зацепил ступней его лодыжку. Он растянулся на полу. Прыгнув на Бойса сверху, я даже не потрудился его обездвижить. Просто молотил без остановки, ничего не видя, не слыша и не чувствуя, кроме собственной ярости, в которой потонуло все остальное. Я нанес ему по голове столько ударов, что кулаки онемели. Мне хотелось размазать его в лепешку, но твердый череп не поддавался. Наконец я схватил Бойса за волосы и шмякнул затылком об пол.

Теперь он взревел и, взвившись, скинул меня. Один глаз у него уже побагровел и наполовину заплыл. Я перевернулся и встал, тяжело дыша, но, прежде чем я успел снова броситься на Уинна, Томпсон зашипел: «Преподы!»

Через несколько секунд я заметил, что наше побоище привлекло немало зрителей. Обступив нас плотным кольцом, одноклассники невольно закрыли учителям обзор. Мы с Бойсом медленно выпрямились, продолжая сверлить друг друга глазами. Руки были сжаты в кулаки, но сейчас мы держали их по швам.

– Что это еще за безобразие? – вскричала миссис Пауэлл, проталкиваясь сквозь толпу. – За драку полагается исключение из школы!

Мистер Самора расчистил себе дорогу и встал за спиной у коллеги. Уинн, чье лицо выглядело так же паршиво, как мое себя чувствовало, невозмутимо парировал:

– Мы не дрались.

Самора, сощурясь, указал пальцем в конец коридора:

– В кабинет директора! Сейчас же!

Я попытался сосредоточиться на том, что меня вот-вот турнут из школы, но не сумел. По правде говоря, все мои силы уходили на то, чтобы идти спокойно, подавляя желание кинуться на Уинна и стереть его в порошок.

Через несколько минут все мое тело заныло. Ссадины на лице болели, в ушах звенело. В брюшных мышцах ощущения были такие, будто я четыре часа качал пресс. Кровь в глазу затуманивала зрение, но, проморгавшись, я стал видеть четче. Когда Ингрэм уставилась на нас из-за своего стола, где ни одна папка и ни одна бумажка не смела лежать не на своем месте, я поборол приступ тошноты. Урод, сидевший возле меня, казался совершенно равнодушным к этой живой угрозе, но его руки вцепились в подлокотники.

– В этой школе принята политика нулевой толерантности в отношении драк. – Директриса сделала паузу, давая нам возможность переварить это заявление. Впившись в колени липкими, окровавленными руками, я заставил себя промолчать. – Полагаю, вы оба понимаете, о чем идет речь?

Я кивнул. Тупица, сидевший на соседнем стуле, пожал плечами.

– Мистер Уинн? На мой вежливый вопрос вы отвечаете пожатием плеч? Может быть, я должна была задать его в более… доступной формулировке?

– Нет, спасибо.

Бог мой! Этот парень оказался еще большим идиотом, чем я думал.

И без того сощуренные глаза Ингрэм превратились в щелки:

– Прошу прощения?

– Нет, мэм, – пробормотал Уинн.

– Что «нет, мэм»? Вы не пожимали плечами или вам незнакома политика нулевой толерантности?

Она прекрасно его поняла, но ей было нужно, чтобы он открыто сказал или сделал что-нибудь, дающее основания для исключения из школы.

– Нет, мэм, не нужно задавать вопрос в более доступной формулировке. Да, мэм, я знаком с политикой нулевой толерантности. Но я не дрался.

Я чуть не разинул рот от негодования. Если Уинн думал, что я буду отвечать за все это дерьмо один, то ему стоило подумать еще разок. Я захотел двинуть Бойсу во второй глаз, чтобы тот гармонировал по цвету с первым, но чутье вовремя подсказало, что тогда меня точно исключат, чего эта сука, собственно, и добивалась. Причем с начала года.

Она сморщилась, словно проглотила лимон.

– Вы не… дрались. – В этой реплике, произнесенной презрительным тоном, крылась подсказка для Уинна, но я знал, что он ее не уловит. – Тогда откуда эти синяки и кровь?

Директриса подалась вперед, растянув губы в подобии ехидной усмешки.

– Я упал с лестницы.

Ингрэм смерила его леденящим взором:

– Вы живете в трейлере.

– Я не сказал, что это было дома.

Ее взгляд метнулся ко мне:

– Ну а вы?

– Он тоже упал с лестницы. – («Святые угодники!» – сказал бы мой дедушка. Уинн отвечал за меня. Обалдеть!) – Мы с ним оба свалились. Смешно получилось. Наверно, это уже выложили на YouTube.

Директриса не сводила глаз с меня:

– Так как же, мистер Максфилд? Возможно, вы потрудитесь рассказать мне правду?

Что бы я ни думал об Уинне, директриса была не на моей стороне. Я набрал в легкие воздуха:

– Думаю, нас толкнули.

Она вытаращила глаза:

– Кто вас толкнул?

– Не знаю. Со спины мы не видели.

Повисла долгая пауза. До Ингрэм дошло, что никто из нас не хотел закладывать другого ради ее удовольствия.

– Вы оба, – она напряглась, хотя ее и так перекосило, – обязаны соблюдать мои правила, пока находитесь в моем доме. Если я найду учителя, который подтвердит мне, что вы, Уинн, или вы, Максфилд, тронули друг друга хотя бы пальцем, я без малейшего колебания вышвырну вас пинком, хамье вы этакое, обратно на улицу. Гарантирую вам незабываемые ощущения.

Я закусил щеку, чтобы не рассмеяться. Во-первых, ситуация получалась несмешная: очевидно, директриса намеревалась избавиться от нас обоих. Во-вторых, когда губа разбита в двух местах, смеяться офигительно больно. Но как не улыбнуться, если матрона средних лет говорит пятнадцатилетним парням: «Гарантирую вам незабываемые ощущения»?

Уинн, почесав пальцем подбородок, сказал:

– Где-то я это уже слышал. Может, вы давали такое объявление в газету?

Я кашлянул в кулак, маскируя смешок, и поморщился от боли. Сукин сын. Мое сердце колотилось так же бешено, как в первый раз, когда я заехал кулаком Уинну в морду.

Директриса покрылась пятнами, став похожей на огнедышащего дракона.

– Вон из кабинета! Я немедленно вызываю ваших родителей. Вы оба отстраняетесь от занятий на целую неделю. А сейчас марш в приемную и сидите там, пока вас не вызовут! И не разговаривать!

Уинн выругался себе под нос. Я, к счастью, заглушил его слова своими «да, мэм», после чего мы вскочили с мест и вылетели за дверь, где нас ждали жесткие стулья, как будто специально созданные для моих синяков. Я надеялся, что Бойсу больнее. Мы неуклюже уселись напротив секретарской конторки, оставив между собой один свободный стул.

Что скажет или сделает мой отец, я не знал. Он и так со мной едва разговаривал.

– Максфилд? – (Вот это да! Не прошло и минуты, как Уинн осмелился нарушить директорский запрет. Я не ответил.) – Извини за то, что я сказал. Ну… О твоей матери. – (Как будто нужно было уточнять! Отколупав от джинсов засохший сгусток крови, я прикинул, моя это кровь или его.) – Хрень сморозил.

Я в замешательстве поднял глаза:

– Да уж не без того.

Лукас

Я уже почти научился думать как два разных человека – по крайней мере, о Жаклин. Несколько недель я, как загипнотизированный, ею любовался; я же имел несчастье вызвать у нее страх, когда пришел ей на помощь в субботу ночью, и теперь я стал для нее противоположностью всякой угрозы: обменивался с ней шутками по электронной почте, помогал освоить пропущенный материал.

С одной стороны, мне хотелось, чтобы она знала, что и тот субботний парень, и ассистент Хеллера – это я. Но еще больше мне хотелось быть кем-то третьим. Человеком, который не связан должностными ограничениями, вполне разумными при ином раскладе, и не имеющим отношения к, наверное, худшей ночи в ее жизни.

Вместо того чтобы сразу войти в аудиторию, я прислонился к стене напротив двери и стал ждать, когда придет Жаклин. Вопреки своей воле я стал свидетелем милой беседы Кеннеди Мура и Айви. Стоя у самого входа, они обменялись номерами и сфотографировали друг друга на телефоны. Она не переставая хихикала. И этот парень думал, что такая девчонка заменит ему Жаклин? Конечно, в университете много симпатичных и умных студенток. Есть они, наверное, и среди «сестричек» из «Дзеты». Но выбрать такую дуру?!

Я отвернулся, и тут показалась Жаклин. Она стояла посреди коридора и смотрела на своего бывшего. Видя ее застывшую позу и выражение боли на ее лице, можно было понять, почему она две недели не могла заставить себя прийти на занятия. Мур не только разорвал их отношения на ровном месте, но и, не теряя времени, двинулся дальше. Любоваться этим захотела бы только мазохистка.

Какой-то неуклюжий придурок врезался в Жаклин, и рюкзак соскользнул у нее с плеча. Я подхватил его с пола, как раз когда она тоже наклонилась. Мы оба выпрямились, и ее глаза блеснули. В этот момент мне хотелось только одного: навеки защитить Жаклин Уоллес от всех опасностей и неудобств.

Но я понимал, насколько несбыточной была эта мечта.

– Рыцарство у нас еще никто не отменял, – сказал я, надевая лямку объемистого рюкзака ей на плечо.

– А?

Ее щеки слегка покраснели. На улице дул ноябрьский ветер, но этот румянец был вызван, скорее, смущением, а не утренним холодом.

– Ну и засранец! – Я кивнул в сторону типа, который налетел на Джеки и даже нормально не извинился, но мой взгляд невольно зацепил и ее урода-бывшего. – Все в порядке? – спросил я, снова поворачиваясь к ней.

Судя по выражению глаз, она вспомнила, что я уже задавал ей этот вопрос. Я меньше всего на свете хотел вернуть ее в ту ночь, но умудрился сделать это снова, и у меня зла на себя не хватало.

Правда, она и без моих слов наверняка вспоминала о субботних событиях. Ведь я же не нуждался в посторонней помощи, чтобы всколыхнуть в себе свои кошмары. Они донимали меня, как бы я ни старался от них избавиться.

– Да, – ответила Жаклин уныло и тихо, провожая глазами Мура, который вошел в аудиторию вместе со своей новой пассией. Направившись вслед за ними к двери, Джеки добавила: – Спасибо.

Это «спасибо» напомнило мне тот дождливый день, когда я придержал для нее дверь. Тогда я впервые увидел ее вблизи, посмотрел ей в глаза и признался себе в том, что хотел ее.

Черт!

Она не обернулась и не заметила, что я тоже вошел в аудиторию. Откинувшись на спинку своего стула в последнем ряду, я смотрел, как она переносила в тетрадь графики, которыми Хеллер изрисовал всю доску, как хмурилась и ерзала, потому что многого не понимала. Я не имел права этому радоваться, но Лэндон Максфилд был ей теперь очень нужен. Я ждал ее нового письма и заранее обдумывал то, что хотел спросить.

Нагнувшись к своему рюкзаку, она вдруг посмотрела мне в лицо.

Значит, знала о моем присутствии, знала, где я сижу. Наверное, заметила меня еще в понедельник, с порога, прежде чем я ее увидел, и специально села не рядом со мной. Предпочла перешагивать через вытянутые ноги какого-то болвана, который еженедельно приходил на лекции отсыпаться.

И все-таки она не забыла о моем присутствии, и ей стало любопытно на меня взглянуть. Я постарался обуздать свои чувства и ничем их не выказать, но угол моего рта сам собой пополз вверх. Жаклин резко отвернулась и больше не смотрела в мою сторону.

Как только Хеллер закруглился, я рванул к двери. Джеки порылась в тетради и повернула ее к своему соседу.

Не успел я выскочить из здания, как меня притормозила студентка, которая ходила к Хеллеру прошлой весной, но бросила. В новом семестре она решила попробовать еще раз, но успехов пока не было. На мои семинары она не ходила, зато однажды попросила индивидуальную консультацию, причем вне кампуса. Я, как нас и учили, ответил отказом.

– Так, может, позанимаемся у меня дома? – спросила она таким тоном, будто месяц назад у нас не было точно такого разговора.

Я вздохнул:

– Нет, извини. Заниматься можно только в кампусе. Такие правила.

Она выпятила нижнюю губку и принялась накручивать на палец прядь длинных волос. Допускаю, что этот прием работал с другими парнями или с ее родителями. Но на меня он оказывал противоположный эффект. В переднем кармане моих джинсов зажужжал телефон. Жаклин еще не вышла из аудитории, и мне хотелось исчезнуть из здания до ее появления. Но план, похоже, не удался.

– Значит, занятия групповые? И длятся час?

Продолжая старательно накручивать волосы на палец, девчонка переступила с ноги на ногу. Градус моего раздражения поднялся еще выше. Мне захотелось схватить ее за плечи, чтобы она спокойно простояла те тридцать секунд нашей беседы, на которые могло хватить моего терпения.

– Да. С часу до двух.

Она спросила, что я делаю после занятия. Мол, если я не хочу учить ее на дому экономике, то, может, просто переспим? О боже!

– Работаю.

– Вечно ты работаешь, Лукас!

Раньше я не умел ловить на себе чужие взгляды и не был уверен сейчас, что не ошибся в ощущениях. Может, я просто ждал, когда появится Джеки, но клянусь: в какой-то момент кожа у меня загорелась, а мышцы напряглись. Не удержавшись, я высмотрел Жаклин Уоллес в толпе студентов, зигзагами сновавших по коридору. Как будто знал, где она окажется. Как будто, кроме нее, вокруг никого не было.

Она остановилась в четырех шагах от меня и наверняка услышала мое имя. Теперь я стал для нее Лукасом, а писала она мне как Лэндону. И вряд ли она могла усмотреть какую-либо связь между этими людьми. За долю секунды я испытал сначала полное облегчение, потом отвращение к себе, а после остановился где-то посередине. Опять.

Не успел я пошевелиться, как Жаклин повернулась и исчезла в людском потоке. Клянусь, что я почувствовал, как ее не стало.

Глава 10

Лэндон

Я пошел к Мелоди, чтобы отдать ей готовые карты и библиографический список. Выходя из дома, я не подумал о том, как выглядел. Я принял душ, смыл с себя кровь, и дед налепил мне пластырь на отдельные ссадины, но разбитая губа распухла, а синяки проступили надолго.

Дверь открыл старший брат Мелоди. Он уже заканчивал школу, был членом ученического совета и пользовался популярностью.

– Что за хрень? Ты кто такой?

– Эван, – произнес женский голос, и я увидел позади него нахмуренное лицо миссис Доувер.

– О боже мой… Ты Лэндон, да? Чего… Чего ты хочешь?

Эван продолжал пялиться на меня, даже не шелохнувшись. Мать встала рядом с ним, как будто они специально загораживали мне вход. Да так оно и было.

– Я… принес кое-что Мелоди. Для презентации.

Такого я не предусмотрел. Надо было написать ей, предупредить о своем приходе, но мне хотелось увидеться лично и объяснить, что я не хотел ее подвести. В остальном меня совершенно не парили отстранение от занятий и последствия драки с Уинном.

Миссис Доувер вскинула бровь:

– А почему нельзя передать это в школе?

Я покачал головой, отводя взгляд.

– Меня… не будет там в пятницу.

– Ясно. – Она вздохнула и протянула руку, дав понять, что от такого, как я, ничего другого и не ждала. – Я передам.

Я сглотнул и посмотрел ей в глаза:

– Можно мне поговорить с Мелоди? Ей придется взять и мою часть презентации, нам надо это обсудить.

Эван скрестил руки, а его мать не опускала ладонь, ожидая, что я передам ей папку.

– Думаю, не стоит.

Я в жизни не видел такой фальшивой улыбки. А голос у миссис Доувер был ледяной. Больше она ничего не сказала.

Я отдал ей то, что принес, и ушел.

Когда я вернулся в школу через неделю, на географии все сидели как обычно. Кларк Ричардс ухмыльнулся мне со своего отвоеванного места возле Мелоди. Она на меня даже не посмотрела. Все уже защитили свои проекты, а Бойсу Уинну и мне поставили нули. Чтобы мы это «компенсировали», миссис Дюмон устроила нам внеплановую контрольную, к которой я совершенно не был готов. С листками и ручками нас выпроводили в коридор, и мы уселись на пол по разные стороны от двери.

Нам не полагалось разговаривать, но Уинн, разумеется, счел это требование необязательным:

– Эй, Максфилд! Сегодня мы жжем в бухте костер. Брательник Рика, Томпсон-старший, провернул дело и получил процент. Теперь Рик моет за него посуду, а он ему платит. Травой.

Бойс усмехнулся. Я вопросительно нахмурился: мол, дальше что?

– Мы собираемся часов в одиннадцать. Когда все остальные в этом вонючем городе завалятся спать и некому будет настучать.

Синяки Уинна, как и мои, уже пожелтели и почти исчезли. Но глаз был еще припухлым, как у меня – губа. Я не знал, принять ли его предложение за чистую монету, или это была ловушка.

– А мы теперь вроде как друзья? – спросил я, скептически косясь на Бойса.

Он пожал плечами:

– Почему нет? Ты ведь… хм… знаешь, что Ричардс мне заплатил?

В моей голове зароились мысли.

– Нет.

Уинн глупо осклабился:

– Он узнал, что его цыпа у тебя в гостях, а когда кинул ей эсэмэску, она соврала, будто сидит дома. Ну он и решил, что вы того. Уже или вот-вот.

– И после этого заплатил тебе, чтобы ты…

– У него водится зелень, так? Я и подумал, делиться надо. Тем более, ты и сам меня слегка довел, чувак. Врать не буду. – Бойс наклонил голову набок, о чем-то задумавшись. – Там, в мастерской, до того как ты дал мне в челюсть, я ляпнул про Бриттни Лоупер… Она тебе нравится, что ли?

Я покачал головой, уставившись в пол:

– Нет. Я ее даже не знаю.

Собственно говоря, я не знал никого. Думал, что начинал узнавать Мелоди, но ошибся и теперь казался себе жалким.

– Тогда какого черта?

Сердце застучало. Я должен был произнести это слово. Оно застревало у меня в горле, но я кое-как вытолкнул его наружу, и оно разнеслось по пустому коридору:

– Ты сказал: «Я ее изнасилую».

– Ну? – Бойс озадаченно нахмурился. – Я же так просто. Это ничего не значит…

– Значит. – Я в упор на него посмотрел. – Для меня это… спусковой крючок.

– Понял, – сказал Уинн, а я опять уставился в пол. – Ладно, извини. Запомню, что тебя от этого слова клинит.

Ничего он не понял.

* * *

Я вышел из дома около полуночи. Отец и дед уже крепко спали, и мне не пришлось объяснять, куда и зачем я направился. Воздух успел заметно остыть, и от моего дыхания образовывался туман, который клубился у меня перед лицом и лентой уходил за плечо. До бухты было недалеко, но, чтобы попасть туда, приходилось петлять между чужими дворами и пробираться через частные пляжи. Вся прибрежная полоса уже была плотно застроена: потому-то папаше Кларка Ричардса и не давал покоя клочок земли, принадлежавший моему деду.

Кто-то выкрикнул: «Максфи-и-илд!» – и, обогнув скалистый выступ, я очутился у костра. Он был небольшой (видимо, ребята не хотели привлекать внимание местных властей), но его вполне хватало для обогрева десяти человек. Уинн, вскочив с песка, хлопнул меня по ладони и прикоснулся костяшками к моему кулаку, как будто мы с ним всю жизнь были неразлейвода. Я выдохнул, только сейчас осознав, что до последнего момента ждал подставы.

На чистом небе горел молодой месяц. По пути я уже привык к полутьме и теперь мог узнать кое-кого из сидевших у костра. Например, Томпсона, который хохотал, как гиена, и хлопал себя по колену в восторге от шуток своего соседа.

Было несколько девчонок, и две из них с любопытством меня разглядывали. Может, уже успели так обкуриться, что я представлялся им черт знает чем.

Уинн закинул руку мне на плечо:

– Для тех, кто не в курсе: это Максфилд.

Томпсон дернул головой:

– Здоруво!

Можно подумать, чуть больше недели назад он не стоял на шухере, пока Бойс Уинн выбивал из меня дух.

– Садись к нам, – сказала девчонка, устроившаяся рядом с Бриттни Лоупер, обладательницей тех самых «буферов-арбузов».

Подружки кутались в большое стеганое одеяло, которое взяли, должно быть, с постели одной из них. Оно было мягкое, в цветочек, и пахло дурью – наверное, потому, что ею провоняло все вокруг. Облака крепкого сладковатого дыма одно за другим поднимались и рассеивались над костром. Я подумал, что забалдею, даже если не буду курить, а просто здесь посижу.

Девчонки отодвинулись друг от друга, приглашая меня в середину. Как только я сел, они, удовлетворенно вздохнув, притиснулись ко мне с обеих сторон и натянули на нас троих одеяло. Моя куртка вдруг превратилась в печку. Я расстегнул молнию, и девчонка, которая сидела справа, помогла мне вылезти из рукавов.

– О-о-о, какой ты теплый!

Ее рука скользнула по моему плечу, нырнула под футболку и ухватилась за бицепс. В голове у меня мелькнуло, что надо бы взять за правило отжиматься до изнеможения ежедневно, а не три-четыре раза в неделю.

– Кстати, я Холли.

Она прижалась ко мне еще теснее.

– Лэндон, – сказал я, беря косяк, который она мне протянула.

– Ммм… – произнесла Бриттни, как будто мое имя само по себе было чем-то аппетитным.

Она прижалась ко мне грудью, и мое тело тут же откликнулось. Похоже, в отличие от меня, оно знало, что делать дальше.

Томпсон затянулся. Я попытался повторить за ним, но у меня перехватило дыхание, и я закашлялся, подумав, что вот сейчас помру.

– Притормози, Лэндон, – сказала Холли. – Не обязательно высасывать все сразу.

– Кто из мужиков тебе это сказал? – сострил парень, сидевший рядом с нами.

Моя кровь уже не знала, куда ей деться: залить краской физиономию или продолжить приливаться к другой части тела.

– Уж точно не ты! – ответила Холли. Шутка не столько оскорбила ее, сколько рассмешила. Парень похлопал себя по колену, но она покачала головой: – Мне и тут хорошо.

Холли заглянула мне в лицо, и темные пряди ее волос взметнулись от легкого порыва ветра. Один завиток прибило к моим губам. Она провела по ним пальцем. Не сводя с нее глаз, я снова курнул, на этот раз осторожнее.

– Вот так, – одобрительно сказала Холли, забирая у меня косяк.

Не погнушавшись моей слюной, она затянулась чуть глубже и потом передала папиросу Бриттни. С полчаса мы трое медленно курили по очереди. Руки девчонок блуждали по моим плечам, груди и спине, то и дело сползая на бедра. Когда я не держал косяк, мои пальцы сгребали песок: я пока не решался распустить руки.

В какой-то момент Холли подалась ко мне и впилась в губы. Мне показалось, что земля подо мной превратилась в большую мягкую подушку. Все слилось: болтовня, резкий смех, звезды на небе, волны, которые бились о песок в нескольких метрах от нас. Между затяжками я ответил на поцелуй, надеясь, что получится не так уж плохо. Холли лизнула мою нижнюю губу, я открыл рот, и мы соприкоснулись языками. Она схватила меня за плечи и, откинувшись на спину, потянула к себе. Бриттни со вздохом сняла с себя одеяло и набросила его на нас. Укрытые с головой, мы переплели ноги, и я уже не знал и не хотел знать, где я и что со мной происходит.

Через несколько часов я, спотыкаясь, добрался до дома, опустошил холодильник и рухнул на кровать. До утра мне снились странные грязные сны, в которых я продолжал чувствовать на своем теле руки и губы Холли. Когда будильник сообщил мне о начале очередного буднего дня, я нажал «отбой». Раньше я никогда не прогуливал занятия, и теперь меня кольнула совесть. Но я был слишком выжат, чтобы париться по этому поводу, и сказал себе: «Один раз можно и проспать».

В школу я пришел к третьему уроку с поддельной запиской от отца. Не хотелось пропускать автомастерскую, единственный предмет, который мне нравился. Перед обедом Бойс и Рик поймали меня в коридоре:

– Привет, Максфилд! Томпсон-старший сегодня берет нас в свой пикап. Так что вперед за бургерами, чувак!

После ночных событий самовольная отлучка из школы не выглядела таким уж ужасным проступком, хотя, вообще-то, обедать в городе разрешали только ученикам выпускного класса. Рэнди, брат Рика, втиснулся с двумя друзьями в кабину, а мы трое уселись в кузове, вцепившись в борт и делая вид, будто нас не пугала опасность вылететь на проезжую часть, если Томпсон-старший резко ударит по тормозам.

– Помираю с голоду, – сказал Рик через несколько минут, набрасываясь на гамбургер с большой порцией картошки фри.

– Спорим, Максфилду тоже не мешает подзаправиться после Холли?

Я сжал губы. Рик с Бойсом заржали:

– Чувак, Холли любит посвящать новичков в тайны секса. У нее типа такое хобби. Мы все там были, улавливаешь?

Вот оно как.

– Да, Холли потрясная, только смотри не западай на нее, – сказал Рик, закидывая в рот пригоршню картошки. – Она этого терпеть не может. Но если не распустишь сопли, тебе будет от нее перепадать.

Парни снова заржали, а я поежился.

– Точно, старик, – подтвердил Бойс.

Вечеринки у костра устраивались каждые выходные, а иногда и на неделе. Помимо своих в компанию время от времени попадали приезжие. Было клево, но для настоящего оттяга все ждали весенних каникул. Несмотря на предостережение моих новых приятелей, я увлекся Холли сильнее, чем следовало. В школе она вела себя со мной так, будто мы просто друзья и ничего больше.

И все-таки она была у меня первой, хоть это случилось на пляже, да и под кайфом.

Наконец наступили весенние каникулы. В городке появилось много новых парней. И у Холли. Мне было тяжело это видеть, хотя меня и предупредили: то, что между нами произошло, отношениями не считается.

– Томпсон-старший Холли отстегивает. Она вроде как… ловушка для туристов, – объяснил Бойс.

Я стиснул челюсти, но Рик рассмеялся:

– Серьезно, чувак, мы же тебе говорили. Холли гуляет сама по себе. Сюси-пуси ей не нужны. Зато, кроме нее, тут полно классных телок. Сам погляди. – Я посмотрел на девчонок, которые танцевали в бикини вокруг костра. Их было несколько десятков, в разной степени алкогольного и наркотического опьянения. Многие бросали в мою сторону обещающие взгляды. – Давай, старик, закрепи урок Холли.

Вдруг я увидел на высокой скале Мелоди. Одну. Кларк стоял в двадцати футах от нее с сигаретой в одной руке и банкой пива в другой. Он трепался с какими-то парнями, повернувшись к подруге спиной.

– Нет, старик, только не с ней, – простонал Бойс, но было поздно: я уже шел к Мелоди.

Когда я взобрался к ней на скалу, ее губы от неожиданности приоткрылись. Она посмотрела на своего кавалера: тот по-прежнему не обращал на нее внимания. Я окинул Мелоди быстрым осторожным взглядом: светло-голубые шорты с отворотами почти полностью открывали длинные гладкие ноги, бледные от лунного света. Под тонкой белой майкой проступал купальный лифчик. На спине лежала тяжелая коса светлых волос, выбившиеся пряди вились на лбу и висках. Я не понимал, как Кларк Ричардс умудрился забыть о существовании этой девушки.

Я сел рядом с Мелоди. Мы стали вместе всматриваться и вслушиваться в происходившее внизу.

– Мне показалось, тебе тут скучно, – наконец проговорил я. – Может, пройдемся?

Бросив взгляд на Кларка, по-прежнему показывавшего ей спину, она кивнула:

– Давай.

Я протянул ей руку, чтобы помочь спуститься. Она высвободила свои пальцы, как только встала на песок. Я оглянулся: за нами никто не шел. Мы зашагали по пляжу, и скоро шума гульбы не стало слышно. Неторопливо миновав мой дом, мы дошли до особняка Доуверов. Мелоди направилась в боковой дворик, к обветшалой деревянной конструкции, которой я раньше никогда не замечал.

– Прикольный форт!

Отодвинув задвижку и потянув веревку, Мелоди откинула мостки, и мы вошли внутрь. Лестница вела на площадку, находившуюся чуть выше моей головы. Крыши не было.

– Мы с Эваном играли здесь с соседскими детьми в ковбоев и индейцев, а то еще он был героем – победителем дракона, а я принцессой в башне.

Она залезла наверх. Я за ней.

– А кто был драконом?

Мелоди усмехнулась, села на пол и подтянула колени к груди. Заправляя за уши прядки волос, она ответила:

– Он был воображаемый. Правда, иногда мне хотелось быть драконом. Или героем. Но Эван не разрешал.

Я опустился рядом с ней и лег на спину, заложив руки за голову.

– Вроде это не по правилам. У меня нет сестры, но, по-моему, если ты хотела быть драконом, ты и должна была им быть.

Мне вспомнилась Карли Хеллер, которая к десяти годам превратилась в настоящее маленькое чудовище. Она бы размазала двенадцатилетнего брата по стене замка, если бы тот предложил ей играть принцессу. Исключение могло быть сделано только для принцессы, орудующей мечом.

Мелоди посмотрела на звезды.

– Да, наверное. Но Эван всегда был клоном папы, даже в детстве. Они оба всегда добиваются своего. Каждый раз.

Она вздохнула. Мне захотелось провести пальцами по ее волосам и расплести косу. А потом привлечь к себе, поцеловать и сделать так, чтобы она забыла надутого идиота, который обращался с ней как свинья. Помолчав, Мелоди сказала:

– Моя мама довольно крутая женщина. Со всеми, кроме папы. Говорит, что в браке так и должно быть. Муж и жена стараются идти друг другу навстречу, но, если найти компромисс не получается, решение принимает он.

Я подумал о том, какие отношения существовали между моими родителями. Отец был суховат, но всей душой предан маме. Чего бы она ни попросила, он все ей давал или пытался дать. «Как захочешь, Роуз» – сколько раз я слышал это за тринадцать с половиной лет!

Однажды мама призналась: «Я его люблю и поэтому никогда не попрошу ни о чем, что причинит ему боль. И он, я уверена, ни о чем таком не попросит, потому что любит меня».

– А если мужа нет, решение принимает старший брат? – спросил я у Мелоди.

– Старший брат, – подтвердила она, ложась рядом. – Или папа.

– То есть мужчина.

Теперь мне стало понятно, почему Кларк Ричардс выбрал именно ее. Она посмотрела на меня и пожала плечами:

– Выходит, что так.

Я заглянул ей в лицо и нахмурился. Моя мама была самым добрым и щедрым человеком на свете, но она никому не позволила бы решать за себя. Ни мужу, ни другу.

– Мне кажется, это неправильно.

Мелоди улыбнулась:

– Может быть, но сейчас мне все равно. Я могу и не быть принцессой, если не захочу. Спроси мою маму: когда я не получаю того, что хочется, я настоящий огнедышащий дракон.

Она не понимала, что уже стала принцессой в башне своего дружка. И ей не светило сыграть в его истории роль дракона или героя. Эти места были заняты.

Лукас

Как я и ожидал, Жаклин прислала письмо, в котором просила помочь ей разобраться в пропущенном материале. Еще она поблагодарила меня за расшифровку инструкций доктора Хеллера, местами совершенно неудобоваримых. Аспиранты понимали его хорошо, но ему не всегда удавалось объясняться со студентами на доступном им языке. Для этого он нуждался во мне.

Ответив, что моя специальность не экономика (об этом Жаклин спрашивала в прошлый раз), я прикрепил к письму материалы пропущенных семинаров и в конце спросил, как ее ученики выступили на региональном конкурсе. Потом добавил: «А твой парень наверняка идиот» – и нажал «отправить».

На кой черт я это сделал? Я не имел права говорить или, тем более, писать такое студенту о студенте. Даже если это правда.

Но в следующем письме Жаклин, слава богу, оставила мою бестактность без комментариев, и я облегченно вздохнул. Похоже, она искренне считала, будто мне было в тягость ей помогать. Мне захотелось убедить ее в обратном. У меня уже давно перехватывало дыхание, когда я ждал, что во входящих снова высветится «Жаклин Уоллес» или она сама войдет в аудиторию. Она была не обузой, а совсем наоборот. Все мои сны и желания вращались вокруг нее.

В письме Джеки рассказала про двух своих учеников, которые по очереди отвели ее в сторонку и спросили, кто у нее любимчик. Я громко рассмеялся, когда прочел ее ответ (она обоим сказала: «Конечно ты!») и приписку: «Это было очень неправильно, да?»

Я вернулся к вопросным листам, которые она заполнила, и указал кое-какие неточности, а после признался, что, будь мне четырнадцать, я бы до потери пульса влюбился в студентку, которая играет на контрабасе. Закрыв глаза, я представил себе девушку вроде нее рядом со мной четырнадцатилетним – безнадежным щенком, которого только заметь, и он уже втрескается по уши.

К письму я зачем-то добавил: «Если тебе интересно, моя любимая ученица – ты».

Со стороны ассистента это был совершенно недопустимый флирт, но я на все наплевал – до того мне хотелось, чтобы Лэндон завоевал симпатию Жаклин. Тогда, узнав, кто я такой, она простила бы меня за участие в злополучных ночных событиях.

План был обречен на провал. Но я все-таки влез в эту авантюру и остановиться уже не мог.

* * *

В пятницу вечером служащие «Старбакса» маялись от безделья. Уже десять минут к нам вообще никто не заходил. Мы торчали за стойкой вдвоем. Будь моей напарницей Гвен, я согласился бы в сотый раз выслушать про ее ребенка (как он ползает, как у него болит животик, как режутся зубки и т. д.) – лишь бы не заснуть. Но я работал с Ив, а она, не выпуская из рук телефона, утрясала свои планы на уик-энд. Поэтому ничто не отвлекало меня от размышлений над дилеммой Жаклин Уоллес.

Наконец появились две увлеченные беседой посетительницы. В одной из них, рыженькой, я узнал подружку Жаклин, которая была с ней в понедельник, но обняла и убежала, не дождавшись очереди.

На девушках были футболки с греческими буквами, из чего я заключил, что передо мной – члены женского студенческого союза. В принципе, Джеки тоже могла оказаться одной из «сестричек» (раз встречалась с «братишкой» и была на той пьянке), но я почему-то совершенно не представлял ее в этой толпе. Правда, я никогда не тусовался в таких компаниях и не знал, кто туда входит, а кто нет. Да и не хотел знать.

До сих пор.

Ив подошла к кассовому аппарату, а я затеял чистить контейнер для кофе без кофеина и случайно подслушал разговор. Услышав, о чем шла речь, я уже не смог отойти.

– …Если бы Кеннеди не был таким козлом, – сказала рыжая.

В этот момент Ив не слишком приветливым тоном осведомилась:

– Заказывать будем?

– Ну а по-моему, не такой уж он и говнюк. То есть он, по крайней мере, сперва с ней расстался, – возразила темноволосая девушка, прежде чем ответить Ив: – Два больших диетических зеленых чая со льдом и лимоном.

Моя напарница пробила заказ. Мочки ушей у нее были растянуты серьгами-тоннелями, а столько пирсинга и татуировок я не видел больше ни у кого. Поэтому, даже не зная Ив, я догадался бы, что она не жаловала «сестричек». Не знаю, была ли у нее для этого веская причина. Так или иначе, откровенничать со мной она не собиралась. Думаю, что наши прохладные отношения объяснялись просто: по мнению Ив, как и по мнению всех окружающих, мои собственные татуировки и пирсинг свидетельствовали о том, что я был расположен к общению не более, чем она сама. Отчасти это было правдой. Меня действительно не тянуло к людям. Исключение составляла всего одна девушка, причем наверняка социально активная.

Я вдруг представил себе, как поступила бы Ив, если бы какой-нибудь качок-«братишка» рискнул к ней излишне приблизиться. Наверное, вынула бы из брови штырь и заколола этого дурака, а уж потом стала бы спрашивать.

– Вот тут позвольте с вами не согласиться, – сказала рыженькая своей подруге. – Кеннеди самый что ни на есть натуральный долбаный говнюк. Она не понимала, а я уже знала. Он порвал с ней, перед тем как начать клеить всех подряд, только потому, что ему так было удобнее. Он думал, это снимет с него ответственность за то, что он разбил ей сердце. Они встречались три года, Мэгги. Это долго! У меня в голове не укладывается!

Мэгги вздохнула:

– Да уж. Мы с Уиллом три недели как вместе. Если бы не член, как у…

– Вашу карту, – вмешалась Ив с нескрываемой брезгливостью в голосе.

Я предпочел не рисовать в своем воображении портрет этого Уилла, кем бы он ни был.

– Так вот, я бы с катушек слетела от скуки. Милее некуда, но едва откроет рот…

– Ну ты и сучка! – прыснула рыжая.

Я достал из холодильника чай, а Ив налила в шейкер сироп.

– Да-да, конечно, хорошие девочки никогда не кончают. Так что будем делать с Жаклин?

– С Хеллоуином у нас ничего не вышло, – вздохнула рыжая. – Она ушла совсем рано. Наверное, из-за того, что Кеннеди прямо у нее перед носом клеил Харпер. Она гонялась за ним с весны и теперь распушила хвост. О боже! Зачем только я потащила Джей на эту дурацкую попойку!

Ив закатила глаза и поставила стаканы, но ее раздражение никого не смутило. Девчонки преспокойно просунули соломинки в крышки и развернулись, продолжая увлеченно обсуждать свой план.

– Давай принарядим ее, как пирожное, и отведем куда-нибудь, где не бывает Кеннеди. Ей давно пора развеяться.

Рыжая назвала известный клуб, где крутили исключительно попсу (заезженную дрянь, набранную по хит-парадам), и я понял, что вышел на новый уровень идиотизма: решил туда пойти. Мне нужно было увидеться с Жаклин на нейтральной территории, и ради этого я мог стерпеть очень многое. Даже поп-музыку.

На сегодняшней лекции я почти не смотрел на Джеки. Пытался побороть притяжение, которое начал испытывать задолго до того, как помешал тому уроду изнасиловать ее на парковке. Да, в ту ночь я спас Жаклин, но заодно стал свидетелем ее унижения, от которого, наверное, она до сих пор не оправилась. Теперь она навсегда связала меня с теми событиями, и я о них неизбежно напоминал.

Я мог не сомневаться в ее отношении ко мне, так как сам, когда она подошла к моей стойке в понедельник, видел ее вспыхнувшие щеки и округлившиеся испуганные глаза. Слышал, как в ответ на мой вопрос она быстро пробормотала: «Все нормально». Почувствовал, как она отдернула руку, стоило мне задеть ее пальцы, передавая карту.

Но в среду Жаклин обернулась и посмотрела на меня. Я снова получил надежду, которую, как я знал, лучше было отбросить. Мое сердце представилось мне темной ямой, на дне которой зажегся тусклый огонек. Может, мы все-таки созданы друг для друга?

По идее, мне следовало избегать встреч с Жаклин, но, думая о ней, я терял способность логически мыслить. Меня переполняли иррациональные желания: стать тем, кем я никогда уже не стану; иметь то, чего не могу иметь.

Мне хотелось быть здоровым, цельным человеком.

* * *

Следя за тем, как подружки накачивали Жаклин коктейлями и подталкивали ко всем, кто приглашал ее на танец, я заподозрил, что она не рассказала им о событиях страшной ночи. Они притащили ее сюда и подбивали броситься в объятия к первому встречному, чтобы оправиться от разрыва с Муром, а не от попытки изнасилования. Своими улыбками и кривлянием девчонки веселили ее, и я был рад видеть Жаклин в добром и светлом настроении, независимо от его причин.

Я понимал, что должен оставить Джеки в покое. Но она, сама не того не ведая, была для меня непреодолимым соблазном. Она не могла знать, что я издалека наблюдал за тем, как приходили в упадок ее отношения с Кеннеди. Не могла знать, что чувство юмора и ум, которые она демонстрировала в своих письмах, были так же притягательны для меня, как отрешенные движения ее пальцев под воображаемую музыку.

Однажды Мур позволил себе укорить Жаклин за то, что она невнимательно слушала его разглагольствования. Мне захотелось прибить этого идиота. Как же туго надо соображать, чтобы три года быть рядом с такой девушкой и все это время не видеть ее!

Я допил пиво и освободил место у барной стойки, не зная, что делать дальше. Я очень боялся подвести Чарльза. Поскольку этот клуб был категорически не в моем вкусе, пришлось себе признаться: я пришел сюда ради нее, сознательно проигнорировав тот факт, что она моя студентка. Теперь я незаметно прокрадусь к выходу. Или просто поздороваюсь и тут же уйду.

Я подошел к Жаклин со спины. Каблуки заметно прибавили ей роста, и все равно я возвышался над ней, как каланча. Коснувшись ее мягкой руки, я понял, что изображать борьбу с искушением будет выше моих сил – по крайней мере, в ближайшие секунды. Я смутно видел подружек Жаклин, стоявших ко мне лицом, но не мог сосредоточиться ни на чем, кроме ее открытого плеча.

Она повернулась, и мой взгляд упал прямиком на декольте. Бог мой! Я быстро поднял глаза. Заметив, что я хоть и недолго, но вполне откровенно пялился на ее грудь, Жаклин удивленно выгнула брови и как будто задержала дыхание. Я позволил себе подпасть под гипнотическое воздействие ее глаз. Отвлекаться на «пирожное» времени не было: мне хотелось ее доверия. Очень хотелось, даже если я его не заслуживал.

Пока она переводила дух, я вспомнил нашу с ней переписку: шутливые жалобы на друзей, которые в обмен на пиво пользуются ее пикапом для перевозки грузов, забавные рассказы об учениках (наверняка мальчишки на каждом занятии сходили с ума от такой училки). Я не смог сдержать глупую улыбку, хотя, строго говоря, все эти письма Жаклин писала не мне. Весь этот цирк я, идиот, затеял, чтобы она меня не боялась.

Я наклонился к ней: во-первых, так я выигрывал лишнюю секунду на борьбу со своими чувствами, а во-вторых, не хотелось кричать. Я ведь подошел только поздороваться и сразу уйду. Но план рухнул, как только мои ноздри уловили ее аромат – нежный запах жимолости, который я учуял дождливым утром несколько недель назад. Какой он сладкий! Все мои мышцы напряглись, и я с невероятным усилием пробормотал ей в ухо:

– Потанцуешь со мной?

Выпрямившись, я стал ждать ответа. Она не двигалась, пока одна из подружек не подтолкнула ее ко мне, настойчиво ткнув пальцем в спину. Тогда Жаклин протянула руку, я взял ее, и мы вышли на танцпол. Я мысленно твердил себе: «Только один танец. Всего один».

Но все опять пошло не по плану.

Первая песня била по ушам, но это был медляк. Пока я наблюдал за Жаклин со стороны, она отказывала всем, кто приглашал ее на медленные танцы. Когда парни прикасались к ней, она едва заметно ежилась, но никто из них, похоже, этого не замечал. Может, их отупил алкоголь. Но скорее всего, они просто не улавливали ее беспокойства, поскольку не знали и не могли знать его причину. А я, в отличие от них, видел субботнее происшествие. К тому же за годы занятий боевыми искусствами я научился различать даже самые трудноуловимые физические реакции. Я понимал, что чувствовала Жаклин. И почему.

Мне хотелось рассеять страх, который поселился в ней по милости той скотины.

Я осторожно взял ее за обе руки и завел их ей за спину. Ее грудь прикоснулась к моей, и мне пришлось призвать всю силу воли, чтобы не прижать Жаклин к себе. Закрыв глаза, Жаклин двигалась в унисон со мной. Я получил от нее первую частичку доверия, и теперь мне еще сильнее хотелось, чтобы оно стало полным.

Ее качнуло. Наверное, дело было не во мне, а в «Маргарите» с дешевой текилой (по настоянию подружек она выпила бокалов шесть). Когда я отпустил пальцы Жаклин, чтобы поддержать ее за спину, она ухватила меня за плечи, как будто боялась упасть, и, поднявшись чуть выше, сцепила руки на моей шее. Я стал ждать, когда она на меня посмотрит. Ее подбородок приподнялся, но веки оставались опущенными, и, только прижавшись ко мне всем телом, она, словно от неожиданности, широко раскрыла глаза.

Жаклин сглотнула, собираясь с духом, и потянулась вверх, чтобы что-то сказать. В ее взгляде и слегка вздернутых бровях читалось любопытство. Она не знала, кто я такой, и ее вопрос это подтвердил.

– Какая у тебя специальность?

Вот черт!

Мне не хотелось, чтобы этот сон закончился, но это случилось бы, назовись я тем самым преподавателем, с кем она всю неделю переписывалась и кому запрещалось дотрагиваться до студенток так, как я делал это сейчас (не говоря уж о том, какие прикосновения мне снились).

– Тебе правда хочется об этом говорить? – спросил я, зная, что не хочется.

Это было просто вступление к чему-то большему. К тому, чего я не мог ей дать.

– А о чем нам еще говорить?

Вот что бывает с самодовольными болванами, которые считают себя высоконравственными и принципиальными. Ты упиваешься своей силой и праведностью, не замечая, что потерял голову от непозволительных грез. Жаклин Уоллес была запретным плодом. Вникать в ее проблемы и решать их – не мое дело.

– Можно и ни о чем, – сказал я, выгадывая толику времени, не омраченного тайнами.

– Не знаю, о чем ты.

Ее щеки слегка зарумянились, но она не отстранилась и не убрала рук с моей шеи. Я прижал ее крепче и наклонился, чтобы еще раз почувствовать и надолго запомнить, как она пахнет.

– Знаешь, – выдохнул я, и мои губы коснулись мягкой кожи у нее за ухом. Жаклин взволнованно глотнула воздух. Не знаю, был ли этот отклик самым приятным или самым незаслуженным в моей жизни. – Давай просто потанцуем, – проговорил я и, затаив дыхание, стал ждать.

Она кивнула. Началась новая песня.

Глава 11

Лэндон

Меня стали все чаще и чаще задерживать после уроков за опоздания, а мои оценки поползли вниз, но ожидаемые последствия не наступили. Я думал, отец будет орать, запретит мне выходить из дома – может, устроит совещание с Ингрэм, и я останусь без карманных денег. Но ничего такого не произошло.

Правда, иногда на меня ворчал дед, но в основном из-за того, что я разбрасывал по дому вещи или забывал про свои хозяйственные обязанности. Поэтому пришлось научиться пользоваться стиральной машиной и кое-что готовить, а еще стараться не выносить мое барахло за пределы чулана.

Однажды за ужином дед плюхнул мне на тарелку картофельного пюре и сказал:

– Пора тебе заняться каким-нибудь ремеслом, сынок. Хоть бы и рыбной ловлей – на заливе-то что может быть лучше?

Отец нахмурился, но, как ни странно, не возразил. И как только наступило лето, я пополнил экипаж «Рамоны» – лодки, названной в честь моей бабушки. Вставать рано было паршиво, тем более что по ночам мы с ребятами чаще всего тусовались на пляже. Шифроваться я перестал: запросто уходил и возвращался, шатаясь, уже за полночь. Мне удавалось поспать часа три-четыре, прежде чем дед меня будил, а делал он это при помощи сковороды и большой ложки (если не справлялся будильник). В каморке без окон ничто не звучит эффектнее, чем соло на сковородке.

Папа работал без выходных. Постепенно он преобразил дедов промысел в бизнес по организации рыболовных и прогулочных туров и даже кое-как состряпал сайт, на котором выложил фотографии клиентов, демонстрировавших свой улов с борта «Рамоны». Нашими услугами пользовались толстосумы, которым было не жалко отдать штуку баксов за то, чтобы целый день бухать и, пялясь на удочку, привязанную к лодке, ждать, когда какая-нибудь несчастная рыба проглотит наживку. Все лето с заходом на осень мы с папой доставляли рыбаков (настоящих и тех, кто под них косил) к лучшим местам залива, где ловилась нерка, или в открытое море, на королевского горбыля. Чаще всего туры заказывали отцы и сыновья или парочки, которые всю дорогу либо целовались, либо дурели от скуки и шипели друг на друга. Иногда мы возили офисных боссов с их важными гостями и студенческие компании (университетские «братишки» больше пили, чертыхались и жарились на солнце, чем рыбачили).

Я насаживал наживку на крючки, пополнял запасы горючего и еды, чистил и потрошил рыбу, поливал из шланга палубу и фотографировал. К концу лета я стал смуглее, сильнее и как минимум на дюйм выше деда, если не брать пушок у него на голове, напоминавший туманную дымку (сам он уверял, что это тоже считается).

Когда отец расширил ассортимент услуг нашей фирмы, начав организовывать вечерние прогулки для влюбленных, дельфиньи туры для семей с детьми и поездки в места гнездовий журавлей для старушечьих групп, дед чуть не слетел с катушек от возмущения. Но со временем его гнев поутих, тем более что денег стало больше, а тяжелой работы меньше.

* * *

– Я тут подумал…

Если Бойсу вдруг взбрело в голову пофилософствовать, то мне было не до этого. Несколько часов назад я всего-то и выпил бутылку пива, а потом чуть не заснул в объятиях клевой цыпы, которая на следующий день должна была уехать. Теперь я решил, что с алкоголем лучше завязать, пока не рухнул мордой в песок. Бойс сделал паузу из солидарности к моей усталости: ведь из всей нашей компашки работали только мы двое – я на лодке, а он у своего отца в гараже. Мы отволокли два полуразвалившихся шезлонга к самой воде, чтобы не видеть остальных. Сегодня эти идиоты нас здорово раздражали: отчасти потому, что они были под кайфом, а мы нет.

– Думать вредно, Уинн.

– Ха-ха.

Я посмотрел на прохладные волны, плескавшиеся у меня под ногами, и прислушался к их нескончаемому баюкающему шуму. Прилив еще продолжался, и, если сидеть не двигаясь, к полуночи мы должны были оказаться по пояс в воде. Немного помолчав, Бойс снова заговорил:

– А я все равно подумал, и вот о чем: я ни разу не видел тебя с голыми запястьями.

Я постарался не реагировать, но пальцы сами вцепились в алюминиевые подлокотники. За лето я сильно загорел, а запястья остались такими же белыми, как задница, потому что не видели солнца. Никогда. Я постоянно наматывал на них банданы, носил браслеты или часы (правда, их я в последнее время надевал редко). И никто не замечал, что все это неспроста. По крайней мере, мне казалось, что никто ничего не видел. Я повернул голову и посмотрел на Бойса:

– И что?

Он пожевал сухую губу.

– Вот я и подумал… может, тебе сделать наколки, чтобы спрятать… э-э… ну, то, что ты там прячешь?

Он пожал плечами и прикрыл глаза. Глядя на дрожащую лунную дорожку, перерезавшую неровную поверхность океана, я вдруг остро ощутил свою ничтожность. Мне было не к чему стремиться. Смысл моего существования сводился к тому, чтобы заглушить прошлое. С этим трудно было что-то поделать. Оставалось только выкручиваться.

Тот вариант, который предложил Бойс, до сих пор не приходил мне в голову. Оказывается, Уинна иногда посещают гениальные мысли!

– Ничего, что мне нет восемнадцати?

Он тихо усмехнулся:

– Старик, я тебя умоляю! У меня есть знакомая, которая все сделает.

– Ну, тогда… может быть.

Бойс снова пожал плечами:

– Надумаешь – скажи. Я тебя отведу.

* * *

Ее звали Арианна, на вид я дал бы ей около двадцати пяти. Одна рука у нее была вся в цветных татуировках, как в рукаве, а на другой, с внутренней стороны, чернела только одна простая надпись из двух строк: «Начало есть конец прошедшего начала. Лао-цзы». Мы с Бойсом пришли через час после закрытия салона, потому что сделать татуировку официально я не мог: нужно было согласие отца.

– Если хочешь закрыть шрам наглухо, можно втравить чернила непосредственно под поврежденный участок. А иногда шрамы вплетают в рисунок. Тогда они просвечивают, но не бросаются в глаза. Получается как бы камуфляж. – Когда она взяла мои запястья и принялась вертеть их, щупая изуродованную розовую кожу, меня затошнило, но я не шелохнулся. Бойс молчал, что было очень на него не похоже. – Можем сделать круговые татуировки, как два браслета.

Я кивнул. Идея мне понравилась. Сначала мы полистали каталог, а потом я вытащил из кармана лист бумаги:

– Хм… Я тут кое-что набросал… Может, пригодится?

Арианна развернула листок и улыбнулась:

– Если хочешь, я могу сделать точно так.

Я опять кивнул. Она взяла фломастер и перенесла рисунки на мои запястья: один на правое, другой на левое. После этого подготовила оборудование и натянула латексные перчатки. Было дико больно, но физическую боль стерпеть можно. Бойса Арианна выставила за дверь – до того ему поплохело от вида моей крови, хотя еще несколько месяцев назад он пачкал ею свои кулаки и ничуть не смущался.

– Зачем вы это делаете? – спросил я сквозь стиснутые зубы, когда она принялась водить иглой по косточке. Мне захотелось немного отвлечься. – То есть почему вы это делаете для меня?

Очевидно, Бойс выложил ей обо мне все, что знал. У нее ни один мускул не дрогнул, когда я снял банданы.

– Когда-то способность вернуть себе кожу спасла мне жизнь, – ответила Арианна, не отрывая взгляда от моего запястья. Доделав звено, она вытерла кровь, полюбовалась работой и только тогда посмотрела мне в глаза. – Некоторые люди, когда им причиняют боль, начинают выздоравливать, как только тяжелая ситуация окажется в прошлом. А кому-то этого недостаточно. Татуировки помогают человеку о чем-то заявить или спрятать то, что никого не касается. Твои шрамы – своего рода боевые ранения, но ты на них смотришь иначе. Пока. – Нажав на педаль, она включила машину, и я вновь ощутил прикосновение раскаленной иглы. – Эти татуировки вернут тебе родную кожу. Хотя возможно, ты однажды поймешь, что она – это еще не ты. Тело – просто твое вместилище на то время, пока ты здесь. – Арианна остановилась. Я покрылся мурашками. – Твоя душа старше тебя, Лэндон. Поэтому ты уже можешь принимать такие решения. Как и я в свое время смогла.

Я отправился домой с повязками на руках и строгими инструкциями: «Тату – те же раны. Не обжигай их на солнце».

До конца месяца я перематывал запястья, как обычно. А когда впервые за два года их коснулись солнечные лучи, я почувствовал себя так, будто вышел на улицу голый. «Клевые татуировки, чувак!» – так сказали почти все мои знакомые. Некоторые рассмешили меня, решив, что именно эти наколки я и прятал под банданами. Ну конечно! Тату делают именно для того, чтобы прятать!

Девчонкам татуировки показались сексуальными. Иногда они спрашивали:

– Больно было?

– Немного, – отвечал я, пожимая плечами.

Отец и дед отреагировали дружно: сверкнули глазами, когда заметили наколки, что-то сердито проворчали. И на этом все.

Следующую татуировку я сделал уже не для того, чтобы спрятать шрам. Во всяком случае, не такой шрам, который виден. Арианна наколола мне розу прямо над сердцем. Даже без имени «Розмари Лукас Максфилд» было понятно, что означает этот цветок. По крайней мере, отец понял сразу. Когда он вошел на кухню и увидел меня в одних шортах, без рубашки, его лицо моментально покрылось красными пятнами. Сжав кулаки, папа несколько секунд смотрел на мою татуировку, еще свежую и лоснившуюся от лечебной мази, после чего развернулся и хлопнул дверью. Заговорил он со мной об этом только через пару недель, когда мы были на лодке.

Я только что насадил наживку на крючок для нашего клиента – пацана лет десяти. Мне показалось, он брякнется в обморок, если сделает это сам. Бедняга! Наверняка ему больше хотелось строить замки из песка и хлюпать фруктовым льдом в стаканчике, а не торчать целый день на лодке с папашей и дядей. Я его прекрасно понимал.

Когда я повернулся, чтобы открыть очередной контейнер с наживкой, отец тихо сказал, глядя на темно-красный лепесток, проступавший под белой майкой:

– Я разузнал: ты не имел права делать это без моего разрешения.

Несколько секунд помолчав, я посмотрел в его глаза, призрачно-серебристые на ярком солнце.

– Папа, это моя кожа. Ты хочешь сказать, что я слишком молод, чтобы оставлять на ней какие-либо следы по собственной воле?

Он поежился и отвернулся, пробормотав: «Черт с тобой, Лэндон», – но больше ничего не сказал.

С тех пор я делал новую татуировку каждые несколько месяцев: черные языки пламени на плечах, повторяющие резкие линии бицепсов; готический крест между лопаток и стихи двадцать третьего псалма[9] вокруг. Мама происходила из католической семьи. Наверное, она не была особенно набожной, зато обладала какой-то врожденной духовностью, которой я сейчас завидовал. В детстве я довольно часто ходил с ней в церковь, чтобы понимать смысл слов, которые теперь носил на спине. Я подумал, что, может быть, мне станет легче, если я буду представлять себе маму на небе, а не в земле.

Пожалуй, легче мне не стало.

В день второй годовщины ее похорон я проколол себе бровь. Отец отреагировал как обычно, а дед был ошарашен тем, что человек может намеренно проткнуть острым предметом собственное тело.

– Я столько крючков из себя повытаскивал! Не хватало еще нарочно дырявиться! – возмутился он, тыча пальцем в шрам возле глаза, оставленный неопытным рыбаком при попытке закинуть удочку. – Еще бы полдюйма, и ходил бы кривой!

Это была дедушкина фирменная история, и я слышал ее уже столько раз, что почти не кривился при мысли о кровавых подробностях.

* * *

Когда наступила осень, географическое расстояние между нами и Хеллерами резко сократилось, потому что Чарльз заключил договор с лучшим университетом штата и рассчитывал вскоре получить там постоянное место. Теперь их семья жила в двухстах пятидесяти милях от побережья. Это, конечно, было не так близко от нас, как в Виргинии, – за двадцать минут не доедешь. Но и не так далеко, чтобы не ездить друг к другу на уик-энд. Однако отец отказался проделать четырехчасовой путь ради встречи с закадычными друзьями. Он воспользовался всегдашним оправданием: «Много дел».

Тогда я подумал, что люди никогда не меняются. Он остался трудоголиком, даже бросив свою крутую денежную работу и уехав из Вашингтона.

Для Чарльза должность университетского преподавателя была, конечно, шагом вверх по карьерной лестнице, зато Синди пришлось оставить место, которое ее вполне устраивало, а Коулу и Карли – школу и друзей. Думаю, они пошли на это не без мысли о нас, но отец предпочел не заметить жертву, принесенную его друзьями ради него и ради меня.

Своим молчанием он словно обвинял их в случившемся. Хотя возможно, что их присутствие просто напоминало ему о тех событиях. Как и мое, от которого он не мог так легко отделаться.

А мне было незачем напоминать. Я знал, кто виноват в том, что мы потеряли маму. Я, и больше никто.

Итак, отец отказался праздновать День благодарения у Хеллеров – невелика неожиданность. Поскольку мне было пятнадцать и я еще не имел права водить машину сам, он затемно привез меня на автовокзал. Из вредности я мог и отказаться ехать один, но бунт был бы беспочвенный. Мне хотелось навестить Хеллеров, и ради этого стоило даже потерпеть тряску в автобусе в окружении нищих дегенератов, которые, как только меня увидели, сразу решили, что я опасный тип. Зато ко мне никто не подсел. Во всем есть свои плюсы.

После четырех остановок в дерьмовых городишках я вышел в Сан-Антонио, где сел на такой же вонючий автобус, набитый такими же лузерами, не имевшими собственных колес. На машине, по прямой и без остановок, дорога заняла бы меньше четырех часов. Я же ехал около шести и к моменту прибытия пропитался смешанным запахом убогого дома для престарелых и тех районов Вашингтона, куда мне и моим одноклассникам не разрешали соваться без взрослых. Чарльз ждал на станции.

– С Днем индейки тебя, сынок! – сказал он и как-то просто, естественным движением, меня обнял.

В этот момент мое сердце екнуло: я вдруг подумал, что мой родной отец ни разу не прикоснулся ко мне со дня похорон. Даже тогда я жался к нему и тыкался лицом в его большую твердую грудь, пытаясь выплакать в нее свое горе, но не помню, чтобы он сам протянул ко мне руку.

Он не сказал в мой адрес ни слова упрека, но и слов прощения я от него не слышал.

Просушив глаза, я поднял лицо с плеча Чарльза чуть позже, чем следовало, и постарался поглубже запрятать свое вечное чувство вины, надеясь, что оно не будет докучать мне хотя бы день. Или час. Ну или хоть несколько минут.

– Думаю, ростом ты будешь как Рэй, – сказал Чарльз, отстраняясь, чтобы взять меня за плечи и внимательно рассмотреть. С момента нашей последней встречи я вырос, и теперь мы стояли вровень друг с другом. – Ты похож на него, но темные волосы у тебя от матери. – Он изогнул бровь. – Да как много!

До колледжа Чарльз служил в армии, и я никогда не видел у него на голове растительности длиннее дюйма. Отрастив пару сантиметров, он уже говорил, что похож на «проклятого хиппи», и шел стричься. Он очень любил посмеяться над нашими с Коулом шевелюрами и делал это при каждом удобном случае. «У нас хотя бы есть волосы, а ты нам завидуешь», – огрызнулся Коул в последний раз, когда Чарльз бросил, что его сына не отличишь от дочери. Я поперхнулся молоком, и оно пошло носом.

* * *

Мои родители познакомились с Хеллерами в Университете Дьюка. Папа и Чарльз уже писали диссертации по экономике, и от мамы с Синди, которые были еще студентками и близко дружили, их отделял целый мир. Они бы не познакомились со своими будущими женами, не захоти мама посмотреть на молодых экономистов, которых собрал у себя ее отец – профессор, известный ученый, член диссертационного совета, где должны были защищаться папа с Чарльзом.

Я впервые услышал эту историю лет в восемь или девять, но зацепила она меня, только когда я сам влюбился – в Есению. Это было в восьмом классе. Тема любви и судьбы неожиданно стала вызывать у меня живейший интерес.

– Я увидела папу из окна своей комнаты и подумала: «Какой милый!» – сказала мама и рассмеялась, увидев, как я закатил глаза. Я не мог представить, что мой отец когда-то кому-то казался милым. – Мне надоели снобы-художники, с которыми я встречалась раньше. И я подумала, что, может быть, мне больше подойдет кто-нибудь похожий на твоего дедушку. Он всегда с уважением относился к моему мнению, никогда не забывал, что у меня есть собственные мозги. И наверное, он ужасно меня испортил. Но все его студенты, которых я знала, были такие зануды и такие неуклюжие! Твой папа очень от них отличался. Я решила привлечь к себе его внимание, чтобы он со мной заговорил. А дальше, конечно же, без памяти влюбился и предложил встречаться. – Из-за приятных воспоминаний от маминых глаз разбежались лучики. – Я перемерила с десяток нарядов, прежде чем выбрала, что надеть. А потом эффектно сошла по лестнице и непринужденно продефилировала через гостиную на кухню. Мой маленький план сработал, потому что тогда я действительно была очень хорошенькая.

Теперь настала моя очередь смеяться. Я знал: моя мама красавица. Иногда я замечал, как отец смотрел на нее и словно не верил, что она жила в его доме и хозяйничала на его кухне. Он как будто думал, что она ненастоящая. Но она была настоящей и принадлежала ему.

– Он пошел за мной, – продолжала мама, – чтобы налить себе чаю со льдом.

Отца ни за какие деньги нельзя было заставить пить чай со льдом. Поймав мой озадаченный взгляд, мама кивнула:

– Я только позднее узнала, что это его самый нелюбимый напиток. Он наклонился над столешницей и стал смотреть, как я делаю бутерброд, а потом наконец спросил: «Так вы дочь доктора Лукаса?» Я состряпала непроницаемую мину и ответила: «Нет. Просто зашла с улицы, чтобы сделать себе сэндвич». Тут я хотела усмехнуться, но, как только подняла взгляд, у меня перехватило дыхание. Я никогда еще не видела таких прекрасных глаз.

Этот комплимент я мог принять и на свой счет, потому что глаза у нас с папой были одинаковые: светло-серые, как дождь. Еще я унаследовал от отца рост, аналитический склад ума и способность наглухо замыкаться в себе. Но всего этого я тогда еще не знал.

– Потом в комнату вошел Чарльз. Твой папа сердито зыркнул на него, но он только осклабился и сказал: «Вы, должно быть, дочь доктора Лукаса! Я Чарльз Хеллер, один из его многочисленных последователей». Кто-то из них двоих спросил, чем я занимаюсь. Я сказала, что учусь в Дьюке. Твой папа поинтересовался, какая у меня специальность. Я ответила: «Изобразительное искусство». И тогда, Лэндон, он сказал то, из-за чего ты мог никогда не родиться на свет. – (Я удивленно насторожился: эту часть истории мне раньше не рассказывали.) – Он фыркнул: «Изобразительное искусство? И что же вы собираетесь делать с таким никчемным образованием?» У меня отвисла челюсть. Ничего себе, да? Мне захотелось ударить его по красивой надменной физиономии, но вместо этого я сказала, что собираюсь делать этот мир прекраснее. Так-то! Пусть, мол, знает, что и меня не впечатляло его будущее занятие, «деланье денег». Я развернулась и, кипя от злости, потопала обратно к лестнице. «Никогда больше не посмотрю ни на кого из папиных студентов! Какой бы симпатичный он ни был!» – твердила себе я, даже не сообразив, что сэндвич-то остался на кухне.

Дальнейшее развитие событий было мне известно: под влиянием сиюминутного порыва мама передала отцу через Чарльза приглашение на свою первую выставку. Для моральной поддержки с ней была лучшая подруга Синди – на случай, если Рэймонд Максфилд опять будет говорить гадости. Но он, наоборот, признался, что мамины работы его потрясли. Мама не раз кокетничала, говоря, будто отец влюбился не в ее красоту, обаяние или строптивый нрав, а в ее живопись.

А отец всегда уверял, что дело было именно в нраве.

Но я-то знал: папа запал на все это, вместе взятое. И когда она умерла, для него как будто погасло солнце, вокруг которого он вращался.

Лукас

Прошло уже несколько часов, как я вернулся из клуба, но мысленно я продолжал обнимать Жаклин Уоллес. Мне постоянно вспоминалось, как она нервно сглатывала и, запинаясь, задавала мне вопросы. Вспоминались ее сумрачно-голубые глаза в полутьме прокуренного зала. В тот самый миг, когда я прижал ее к себе, вокруг все исчезло. Я не ощущал смешанного запаха пота и одеколона, не слышал музыки, криков и смеха. Я воспринимал только ее сладковатый аромат и биение собственного сердца, которое с умноженной силой гоняло по телу кровь.

Придя домой, я лег в постель, уставился невидящими глазами в потолок, и мое воображение сорвалось с привязи. Я представил, что она распростерлась на мне, коленями врозь, ее тело откликается на мои размеренные толчки, а приоткрытый рот – на прикосновения моего языка. Мои нервы напряглись до предела. Я впился руками в собственные бедра, а ощутил мягкую обнаженную кожу Джеки. И ее шелковистые волосы, щекочущие мне лицо. И ее абсолютное доверие.

Я накрыл лицо подушкой и зарычал. Я понимал: то, что я сейчас делаю, пытаясь ослабить нарастающее напряжение, – мерзкая пародия на то, чего мне действительно хочется. Жаклин не может быть моей, и тому есть несколько причин. Она для меня запретный плод, я ее преподаватель (хоть ей это и неизвестно). Она только что рассталась с парнем, с которым встречалась три года. И наконец, она пережила в моем присутствии такое унижение, какого никому не пожелаешь, и теперь боялась меня.

«Но, может быть, уже не так, как раньше», – прошелестело в голове.

Я не сумел сдержать дрожь, охватившую мое тело, и позволил этой волне найти естественный выход. Нужно было хоть как-то высвободить лишнюю энергию, чтобы уснуть.

* * *

В воскресенье вечером мы с Джозефом встретились в баре, устроенном в помещении бывшего склада, чтобы послушать новую альтернативную группу из Далласа, которая нам обоим нравилась. Ночью я почти не спал, днем провел два часа в спортзале, но теперь, как ни странно, был взвинчен и одновременно находился в дурацком созерцательном настроении. Обычно и то и другое лечилось одной хорошей спарринг-тренировкой.

Поскольку больше в зале никого не было, моим партнером согласился стать сам мастер Лю, так что я прямо обалдел. Для человека мелкого телосложения он был потрясающе крут. На мастер-классе я видел, как он двумя движениями повалил более крупного и тоже отлично тренированного соперника. В реальной жизни после такого удушающего захвата противник наверняка вырубился бы. И не факт, что не навсегда.

Тот, кто напал на Жаклин, даже не представлял, насколько ему повезло: я еще не дошел до того уровня, на котором разрешают изучать подобные приемы.

Голос Джозефа вывел меня из раздумий:

– Тото, мы уже не в Канзасе![10]

– А я никогда и не был в Канзасе, если честно, – усмехнулся я.

Он покачал головой:

– О чем или о ком ты думаешь? Первый раз вижу тебя таким рассеянным. Я уже трижды спросил, собираешься ли ты домой на День благодарения, и вряд ли ты меня игнорируешь. Ты просто ни черта не слышишь.

Я, кивнув, вздохнул:

– Извини, старик. Да, я еду домой. А ты?

Помотав головой, он опрокинул в себя остатки текилы, которую до сих пор не спеша потягивал.

– Мы с Эллиоттом поедем к нему. Я нравлюсь его маме. – Джозеф облокотился на барную стойку и, скривив губы, посмотрел на меня. – А своей нет.

Мой приятель и раньше намекал на то, что семья его не принимает, но никогда не говорил об этом прямо. Я не знал, как реагировать.

– То есть… тебе нельзя приехать домой с Эллиоттом?

– Нет, чувак. Я вообще не могу приехать домой, и точка. «Пидорасам вход воспрещен».

– Ну и ну! Паршиво…

Джозеф пожал плечами:

– Ничего не поделаешь. Родственники Эллиотта гораздо спокойнее к нам относятся. Его мама готовит нам гостевую комнату и принимает нас не хуже, чем в любом отеле. Зато они не привыкли к синим воротничкам. Там вся семейка такая из себя образованная. Сестренка учится в медицинском. Когда я впервые их увидел, Эллиотт сказал только, где я работаю. Представь, как вытянулись их физиономии, когда они узнали, что я в университете унитазы чиню, а не преподаю историю, математику или какую-нибудь фигню вроде женской психологии. – Джозеф усмехнулся. – В общем, не повезло мне. Я слишком голубой, чтобы быть дровосеком, и слишком красношеий[11] для гея.

Как бы плохо ни думал обо мне мой отец и сколько бы я его ни бесил (иногда даже нарочно), он никогда не отказывал мне от дома. Я знал, что могу в любой момент к нему вернуться, если захочу. Я не хотел. Но мог.

Группа вышла на сцену. Следующий час принес нам музыку без попсы, еще несколько рюмок текилы и много внимательных женских взглядов.

– Гляди-ка! – сказал я, кивнув на трех бойких студенток, которые не сводили с нас глаз.

Джозеф завел руки за голову и продемонстрировал бицепсы, выглянувшие из-под белой футболки:

– С этим делом у меня пока все нормально, даже если оно мне и не нужно.

Я усмехнулся, покачал головой и подал бармену знак, чтобы налил нам еще. Я никогда не цеплял девчонок в обществе Джозефа и все-таки опешил, впервые поняв, что меня вообще ни капли не интересовало, симпатичные они, эти девчонки, или нет. Такому равнодушию могло быть только одно объяснение.

Я без устали думал о том, как сделать так, чтобы Жаклин Уоллес снова оказалась в кольце моих рук. Ради этого я прыгнул бы хоть в пекло, хоть в воду. И там и там я уже успел побывать.

* * *

В понедельник я проснулся с легким похмельем и в паршивом настроении. При встрече с Чарльзом я каждый раз чувствовал себя виноватым. И еще больше – при мысли о Жаклин. В выходные она мне ни разу не написала. У меня появилось чувство, что она вот-вот догадается, кто я такой, и я в очередной раз принял решение положить этому конец. Сейчас же.

Она присела на край свободного стула рядом со мной.

От неожиданности я не смог ничего сказать. Просто уставился на нее.

– Привет, – сказала она, выводя меня из ступора. Заметив легкую улыбку, тронувшую уголки ее губ, я подумал, что мое предчувствие сбывается.

– Привет, – ответил я и раскрыл учебник, чтобы прикрыть набросок, над которым работал.

– Знаешь, а я, оказывается, забыла, как тебя зовут. – Она нервничала. Не сердилась. Просто нервничала. – Видимо, позавчера немного не рассчитала с коктейлями.

В голове у меня мелькнуло: «Это шанс! Ты сидишь в аудитории Хеллера: разве можно придумать более удачное место и более удачный момент, для того чтобы прояснить… путаницу с твоими именами?!»

Я посмотрел в ее большие голубые глаза и ответил:

– Меня зовут Лукас. Но, по-моему, я тебе этого не говорил.

Нет!

Хеллер с грохотом и чертыханьем вломился в аудиторию и протопал к своей кафедре. Жаклин улыбнулась чуть шире.

– Мм… Ты, кажется, один раз назвал меня Джеки, – сказала она. – Вообще-то, я Жаклин. Теперь.

Я назвал ее Джеки? Когда? Господи, да в ту самую ночь!

– Хорошо, – ответил я.

– Рада была познакомиться, Лукас.

Она еще раз улыбнулась и заторопилась на свое место, чтобы сесть, пока Хеллер не разложил свои записи.

За всю лекцию Жаклин ни разу ко мне не обернулась, но слушала, похоже, не очень внимательно: постоянно ерзала или переговаривалась со своим соседом. Иногда они тихо смеялись, а я не мог не улыбаться в ответ. Ее смех я слышал не в первый раз, но теперь между нами как будто протянулся шнур. Все мое тело, от пяток до шейных позвонков, отзывалось на звук ее голоса. Мне захотелось почаще ее смешить – Лэндону это наверняка удавалось.

Как ни абсурдно, я ревновал Жаклин к себе самому. Она охотно подхватила не вполне деловой тон писем Лэндона. Когда он написал ей, что учится на инженера, она ответила: «Тогда неудивительно, что ты такой умный». Жаклин флиртовала со своим преподавателем. Осторожно и, пожалуй, вполне невинно… Но все-таки это был флирт.

Черт! Я ревновал к Лэндону. Из всех реакций на ситуацию я выбрал самую идиотскую.

Как только лекция закончилась, Жаклин вскочила с места и выбежала за дверь. Я не успел даже собрать рюкзак. Какой-то первобытный охотничий инстинкт подсказал мне броситься за ней. Но я решил, что помешать ей спастись бегством – не самый разумный поступок, и поубавил прыть, принявшись нарочито медленно складывать свои учебники и тетради.

Она сводила меня с ума. И мне это нравилось. Черт возьми, ну я и влип!

* * *

Я согласился подменить Рона на пару часов, чтобы он встретился с профессором-архитектором, который консультировал студентов только раз в неделю. Еще мне предстояло сегодня дежурство на стоянке. А перед этим – хеллеровский семинар и два часа работы над групповым проектом. Начать готовиться к завтрашним занятиям раньше десяти вечера мне не светило. День можно было бы счесть паршивым, если бы не минутный утренний разговор с Жаклин.

В промежутках между заказами я поглядывал на телефон. До конца смены оставалось еще полчаса, а время было бойкое. Кофе в обоих контейнерах заканчивался. Как только поток посетителей ненадолго прервался, я закрыл свою кассу. Причем очень вовремя: как только я это сделал, у стойки возникла новая группа студентов. Очередь к моей напарнице моментально выросла.

– Ив, я за кофе – он кончается.

– Захвати для меня бутылку водки по дороге, – буркнула она.

Ив бывала не в духе в часы наплыва клиентов. То есть на протяжении девяноста процентов нашего рабочего времени.

– И мне, Лукас! – сказала темнокожая и седоволосая Вики Прейтон, стоявшая в очереди вместе со всеми. Она работала в администрации моего факультета и была чудо-организатором для профессоров, источником ценной информации для студентов и жилеткой для всех желающих поплакаться.

– Не рановато ли, миссис Прейтон? – усмехнулся я, пятясь к двери в подсобку.

– Ох, и не говори! Запись на весенний семестр – такое дело!

– Понял, – подмигнул я. – Две водки и бочку кенийского кофе. Сию секунду.

– Хорошо бы, – проворчала Ив, принимая заказ у миссис Прейтон.

Я принес кофе и открыл упаковку. Пока я ходил, очередь выросла, но Ив, чье общее безразличие к людям, слава богу, не сказывалось на работе, держала ситуацию под контролем. Не отдавая себе в этом отчета, я принялся оглядывать очередь, высматривая Жаклин. За те недели, пока она не ходила на занятия, я привык постоянно искать ее в кампусе. Куда бы ни входил, я прежде всего проверял, нет ли ее, даже если вероятность встретиться с ней немногим превосходила нулевую.

Здесь, в «Старбаксе», появление Жаклин было вполне предсказуемо, и тем не менее я остолбенел, заметив ее. Мой взгляд медленно блуждал по ней, поглощая каждую деталь. Как будто я смотрел на последнюю в жизни еду, которую готов был проглотить в один присест и в то же время – посмаковать.

Как и в прошлый раз, Жаклин пришла со своей подружкой. Та смотрела на меня, а сама Жаклин – куда угодно, лишь бы не встретиться со мной взглядом. Они о чем-то оживленно разговаривали, и Жаклин так покраснела, что я видел ее румянец с расстояния десяти с лишним футов. Сделав над собой усилие, я отвернулся, чтобы приготовить очередную порцию кофе, и в этот момент по коже пробежали мурашки. Я всем телом почувствовал, что она на меня смотрит.

Мои руки были открыты до локтя, а Жаклин никогда раньше не видела моих татуировок. В ту ночь, в грузовичке, она остановила взгляд на проколотой губе, и я сразу понял, что она из тех девушек, которые принципиально избегают общения с такими субъектами. Моя физиономия прямо просилась на плакат «Выбирай дерьмовую жизнь!». А Жаклин, судя по одежде, любила классику, ей нравилось все элегантное и недешевое. Как и ее друзьям. И ее бывшему. Черт побери, да если меня поставить рядом с тем скотом, который на нее напал, и спрашивать у всех подряд, кто насильник, я наберу в сто раз больше голосов.

Тем не менее в субботу вечером она подпустила меня так близко, будто ощутила мое общество безопасным. А сейчас она меня изучала – удивленно и в то же время с любопытством. Я был ей интересен и почувствовал это печенкой. Потрясающее, волнующее ощущение. Мне хотелось ее внимания. Причем полного. И я собирался его добиться.

Я нажал на кофейной машине кнопку «Пуск» и, глядя вниз, снова встал за кассу. Как только парень, стоявший перед Жаклин, подошел к Ив, я поднял глаза:

– Следующий? – Жаклин испуганно моргнула, словно я застал ее за каким-то предосудительным занятием, но все-таки сделала шаг вперед. – Жаклин! – сказал я, делая вид, будто сейчас ее заметил. – Снова американо или сегодня что-нибудь другое?

Я помнил, какой кофе она заказала в прошлый раз, и это ее удивило. А я бы с радостью занес в свой каталог все, что ей нравилось и что не нравилось. Каждую мелочь: от любимого напитка до того, как ее целовать и как прикасаться к ней, чтобы по всему ее телу пробегала дрожь.

Она кивнула. Я взял стакан и маркер, но вместо того, чтобы просто принять заказ, сам подошел к кофейной машине. Ив покосилась на меня, изогнув бровь, украшенную двойным пирсингом. Эта особа видела всех насквозь.

– Раздаешь свои координаты «сестричкам»? – пробурчала она. – Отстой!

– Все когда-нибудь бывает в первый раз.

Протерев кран и залив двойную порцию кофе в большую чашку, Ив покачала головой:

– Нет, не все.

Я пожал плечами:

– Ну хорошо. А если она не из «сестричек», ты одобришь?

Губы моей напарницы сжались, и мне показалось, что она не без труда подавила улыбку.

– Нет. Но буду меньше не одобрять.

Мы с Ив вернулись к кассовым аппаратам и продолжили борьбу с очередью. Я запретил себе смотреть, как Жаклин переходит к другой стойке за тремя упаковками сахара и каплей молока. Каждую секунду я точно знал, где она, но не поднимал глаз, пока она не вышла, и вот тогда уже не смог оторвать взгляд от двери.

– О боже мой! Кого-то прихватило не по-детски! – рассмеялась моя напарница. Парень, стоявший перед ней, улыбнулся. На нем была футболка с надписью «Pike»[12]. – Чего? – рявкнула Ив, смерив «братишку» колючим взглядом.

Его улыбка тут же испарилась.

– Ничего, – сказал он, выставляя вперед ладони, – мне просто понравилось, как вы смеетесь. Вот и все.

Ив проигнорировала его ответ и, закатив глаза, отвернулась, чтобы взять новый пакет соевого молока. Парень посмотрел на меня, вопросительно подняв белобрысые брови. Я пожал плечами. История этой девушки была мне неизвестна, и я точно знал, что пересекать черту, которой она себя окружила, грозило бедой. Временами Ив разговаривала со мной почти по-человечески – и на том спасибо. Я ей нравился.

Глава 12

Лэндон

Когда начался весенний семестр, я очутился на биологии в обществе Мелоди Доувер и Перл Фрэнк, которая раньше звалась Перл Торрес и вместе со мной сидела в столовой за столом для лузеров. Тогда я был в восьмом классе, а она – в седьмом. С тех пор ее мать вышла замуж за доктора Томаса Фрэнка, известного местного хирурга. В городке его считали плейбоем и закоренелым холостяком, пока он не встретил Эсмеральду Торрес, мечтавшую о бриллиантовом кольце для себя и о надежном будущем для дочери.

Оба ее желания исполнились.

Я знал Перл в образе несуразного синего чулка. Однако за прошлое лето она экстерном сдала программу девятого класса, сменила прикид, накупив себе тонну дорогущей одежды, и осенью пришла в десятый класс похорошевшей и разбогатевшей.

Мелоди, не теряя времени даром, сделала ее своей новой лучшей подругой.

Когда их посадили писать лабораторную за наш с Уинном стол (свободных мест больше не было), они переглянулись и, мягко говоря, не пришли в восторг.

– Чего это вы вдруг заявились на четвертый урок? – спросил Бойс. – Вытурили за то, что глазки строили?

Они закатили глаза, а я покачал головой и, сдерживая улыбку, уставился на исцарапанную черную столешницу. Бойс запал на Перл еще в сентябре, как только увидел ее в коридоре. К несчастью, он не обращал на нее внимания в средних классах, когда с ней никто не общался. Теперь она платила ему тем же.

– Да нет же, придурок! – фыркнула Мелоди, склонив голову набок. – В прошлом семестре мы ходили на пятый урок, а теперь на это время поставили репетицию группы поддержки, и нам пришлось перейти. Повезло, ничего не скажешь!

Она окинула меня быстрым взглядом, отметив и татуировки, видневшиеся из-под рукавов, и «гвоздик» в ухе, и «штангу» в брови. На долю секунды мы встретились глазами, и она резко отвернулась.

– Боже мой, Доувер, зачем так резко? – усмехнулся Уинн.

Она метнула в него сердитый взгляд: ей не нравилось, когда ее называли по фамилии, особенно если это делал Бойс (он сказал мне, что всю начальную школу дразнил Мелоди Роувер-Доувер[13]). Мой друг с детства сжигал за собой мосты, и только в моем случае его замечательный талант наживать врагов почему-то не сработал.

Наш стол стоял в конце класса. Мы с Бойсом сидели, откинувшись на задних ножках стульев и прислонившись спиной к стене. Вообще-то, так делать не разрешалось, но мистер Квинн то ли не замечал, то ли просто не хотел с нами связываться. Чтобы видеть происходящее в классе, Мелоди и Перл то и дело приходилось оборачиваться, оставляя сумки и тетради без присмотра. Когда девчонки в очередной раз отвернулись от стола, Бойс придвинул к себе блокнот, в котором они переписывались, и принялся читать.

– Брось, – шепотом сказал я. – Какого черта?!

Я хотел вернуть блокнот на место, но Уинн помешал мне, выставив локоть. Вытаращив глаза, он ткнул пальцем в девичьи каракули – это был почерк Мелоди. Я покачал головой.

– Нет, серьезно, ты только погляди! – прошипел Бойс, подняв брови.

Я бросил взгляд на страницу и увидел: «Это со мной что-то не так или Лэндон Максфилд в этом году офигенно крут??? Охренеть!!!» – «Но у тебя же КЛАРК!» – ответила Перл. Ниже было написано: «Что, на других уже и поглядеть нельзя? :-( Пересядь на мое место. Хочу сидеть напротив него».

Я посмотрел на Мелоди: шелковистые светлые волосы тяжелым гладким потоком ложились ей на спину, касаясь края стола. Закрывая уши, они прятали ее лицо. Она по-прежнему сидела от меня наискосок.

Когда девчонки вели эту переписку, Перл в какой-то момент нахмурилась и покачала головой. Наверное, как раз вот здесь. На предложение поменяться местами в блокноте ответа не было. Дальше снова шла реплика Мелоди: «Черт! Какая же ты после этого подруга?» – «Такая, что помешает тебе сделать большую ошибку!» – отписала Перл.

Я развернул блокнот и оттолкнул его на место, пытаясь собраться с мыслями. Уинн жестом показал, будто расстегивает ширинку, и изобразил на лице полный экстаз, дав понять, что дрочка – единственный выход из моего положения. Я ткнул Бойса кулаком в плечо, и он, потеряв равновесие, свалился на пол. Мы тут же оказались в центре внимания. Вскочив, Бойс попытался дать мне сдачи, но я ему помешал, вернув свой стул в вертикальное положение и наклонившись в сторону.

– Мистер Уинн решил продемонстрировать нам, что будет, если нарушить правило, согласно которому все четыре ножки стула должны стоять на полу, – шумно вздохнул мистер Квинн.

Бойс сел на место, отвечая на усмешки хмурыми взглядами.

– Чертов клоун! – пробормотала Мелоди.

Инцидент можно было бы считать исчерпанным, но биолог не унимался. Ему хотелось насладиться моментом всеобщего оживления, столь нетипичным для его уроков.

– Надеюсь, мистер Уинн, вы больше не будете откидываться назад.

– С моим задом все в порядке, мистер Квинн, сэр. И с другими важными частями тела тоже. Здесь просто офигительно жарко. Охренеть!

Класс грохнул со смеху. Пока мистер Квинн пытался восстановить порядок, Мелоди уставилась на Бойса, сощурив светлые глаза. Вдруг они чуть не вылезли из орбит: до нее дошло, в чем дело. Резко переведя взгляд на меня, она приоткрыла рот и вспыхнула. Я посмотрел на ее блестящие розовые губы, а потом снова на глаза. Мелоди захлопнула блокнот и, схватив его, повернулась к нам спиной.

Я опять толкнул Бойса, Бойс снова упал, и мистер Квинн отправил нас к директрисе с желтыми листками, которые грозили нам обоим несколькими лишними часами в школе после уроков. Как только мы оказались за дверью, я буркнул, откидывая волосы со лба:

– На фига ты все это устроил, Уинн?

– А разве ты не хотел узнать, что о тебе думает твоя любимая кукла?

Я развернулся и припер его к стене. Он поднял руки:

– Эй! Не надо так заводиться из-за этой девчонки…

– А чем от нее отличается Перл Фрэнк? – парировал я и зашагал к директорскому кабинету, догадываясь, что Ингрэм будет несказанно рада нас видеть.

Бойс вздохнул и потопал за мной. Наши шаги гулко разносились по пустому коридору.

– Старик, я реалист. Просто хочу ее трахнуть, а больше мне ничего не надо.

Я закатил глаза:

– А трахнуть ее – это, конечно, реалистичная цель?

Он усмехнулся:

– А то! Я же обалденный Бойс Уинн! Возможно все!

Открывая дверь директорской приемной, я не выдержал и рассмеялся. Интересно, сам-то он себя слышал? Ведь по его собственным словам выходило, что для девчонок вроде Мелоди и Перл мы только повод обалдеть, а с другой стороны – что ничего невозможного нет.

Последнее обнадеживало.

* * *

– Тебе ведь шестнадцать стукнет? – спросил дед накануне дня моего рождения.

– Да… – ответил я, насторожившись.

Дедушка никогда не задавал подобных вопросов просто так.

– Не знаю – может, ты ждешь в подарок розовое платьице в кружавчиках, чтобы подошло к твоей серьге?

Он усмехнулся собственной шутке. Я изобразил улыбку:

– Спасибо, но розовый – не мой цвет.

Разговор происходил на кухне. Дед делился со мной своим секретным оружием: показывал, как приготовить «брауни»[14] из магазинной смеси так, чтобы они получились тягучими (добавить на одно яйцо меньше).

– Твоя бабушка никак не могла сообразить, почему у меня они выходят лучше.

Я рассмеялся:

– Ты от нее скрывал?

Моя бабушка с отцовской стороны умерла, когда папа заканчивал школу. Я ее не застал.

– Черт! Еще как! Что она только не делала, чтобы вытянуть из меня мой секрет, мир ее праху! – Его глаза повлажнели от нахлынувших воспоминаний. Чтобы не смущать его, я уставился в миску и принялся тщательно перемешивать ингредиенты. Он подошел ко мне ближе и сказал: – Женщины любят шоколад. Не забывай об этом, парень. Лучше всего угощать их сластями домашнего приготовления. Помяни мое слово: мой секрет всегда поможет тебе добиться, чего ты хочешь.

– Дедушка, но у нас ведь не совсем домашние «брауни»…

Он фыркнул:

– Почти.

Я выложил жидковатое тесто в форму, которую дед предварительно заставил меня промазать голыми руками, что выглядело не совсем эстетично. «Масло сделает корочку хрустящей. Пролезь в каждый уголок», – велел он.

После того как мы поставили «брауни» в духовку, дед вернулся к своему вопросу.

– Так о чем мы с тобой говорили? Да, тебе шестнадцать – старость не радость! – Он хохотнул, а я, как только он отвернулся, закатил глаза, по-прежнему ожидая подвоха. – Я тут решил, что завтра мы можем посадить тебя за руль. – Я разинул рот. Не дождавшись ответа, дед добавил: – Или ты не хочешь научиться?

– Хочу! – встрепенулся я. – Просто… я не думал, что вы с папой…

– Особо не радуйся! Крутую тачку тебе никто не предлагает. Будешь ездить на моем «форде», когда он мне не нужен. Может, на свидание соберешься и все такое… Только не с этим Бойсом Уинном – найди себе кого посимпатичнее.

Дед снова захохотал. На этот раз я тоже засмеялся, тряхнув головой:

– Спасибо, дедушка! Будет здорово!

Он прошаркал на другой конец кухни и открыл выдвижной ящик. Сегодня мой дед был сама таинственность. Достав руководство по вождению, он положил его передо мной:

– Начинай учить правила, а я пока предупрежу народ, чтобы в выходные никто не совался на дорогу.

Усмехнувшись, он похлопал меня по плечу и вышел из кухни. Я удалился в свою кладовку, плюхнулся на кровать и, открыв книгу, стал ждать, когда прозвенит таймер духовки.

* * *

Мистер Квинн ходил от стола к столу, раздавая задания:

– Каждая группа будет изучать определенное заболевание. Нужно выяснить, чем оно бывает вызвано: наследственностью, вирусом, бактериями, ядом и так далее. Кроме того, я хочу знать, в чем заключаются меры по профилактике этой болезни, каковы общепринятые или экспериментальные способы ее лечения и является ли она заразной.

Соседнему столу досталась сибирская язва, нам – непереносимость лактозы.

– Что за фигня!

– Мистер Уинн, будьте добры следить за выражениями.

– Но, мистер Квинн! Непереносимость лактозы – это разве болезнь? Люди начинают пердеть, как выпьют молока!

Класс покатился со смеху. Мелоди смерила Бойса убийственным взглядом, а Перл вздохнула и, облокотившись на стол, прикрыла глаза рукой. Физиономию биолога перекосило от возмущения. Но, как и следовало ожидать, моего друга это не остановило:

– Не пей молоко – вот и вся проблема! Дайте нам лучше, ну, не знаю, эболу какую-нибудь…

Прозвенел звонок, Квинн вернулся к своему столу.

– Начинайте работать и завтра будьте готовы обсудить результаты своих коллективных изысканий! – прокричал он поверх всеобщей возни: класс заспешил на обед.

– Как ты можешь дружить с таким идиотом? – спросила Мелоди, когда мы проталкивались к выходу.

Я пожал плечами и улыбнулся:

– С ним весело.

Я придержал для нее дверь.

– Наверное, если тебя веселит полный идиотизм, – кивнула она.

Улыбка Мелоди испарилась, как только ее приобнял Кларк Ричардс. Он почти всегда ждал свою девушку после занятий, стоя прямо у входа в класс.

– Привет, детка! – сказал он и, переведя взгляд на меня, добавил: – Привет, эмо-извращенец! Член себе еще не проколол?

– Кларк! – негодующе выдохнула Мелоди.

Мы влились в поток старшеклассников, большинству из которых не терпелось на полчаса смыться из кампуса.

– И давно тебя интересует мой член? – спросил я.

Он повернулся в мою сторону и глянул мне за плечо: позади, как я знал, шел Бойс.

– Пошел ты, извращенец! – огрызнулся Ричардс, уводя Мелоди по коридору, ведущему на парковку.

– Ему пора сменить репертуар, – сказал я, провожая их взглядом.

Мелоди вышагивала, покачивая бедрами, а рука Кларка покоилась у нее на шее, как воротник.

– А? – Бойс изогнул бровь. – Ты знаешь, кстати, что он отоваривается у Томпсона?

Я рассмеялся:

– Здорово! Значит, он не только отморозок, но и лицемер!

– Ха! Я бы тебе это еще много лет назад сказал! – Он поздоровался с приятелем, стукнувшись с ним кулаком над головами двух проходивших мимо девчонок. Мелоди с Ричардсом дошли до конца коридора и исчезли в дверном проеме. – Я говорил тебе, что он хотел еще раз мне заплатить, чтобы я тебя отделал?

Я резко затормозил, и какой-то девятиклассник, налетев на меня, отскочил и хлопнулся на задницу. Я наклонился, схватил его за руку и рывком помог встать. Похоже, в рюкзаке у него было полбиблиотеки: он оказался в два раза тяжелее, чем выглядел.

– И что ты ему сказал? – спросил я Бойса.

Девятиклассник пробормотал «спасибо» и убежал.

– Послал его, конечно, – осклабился Бойс, приподняв одну бровь.

Лукас

Жаклин не звонила и не писала мне, из чего я заключил, что она либо не заметила моего номера, написанного на чашке, либо заметила, но не захотела со мной разговаривать.

Так или иначе, ей вряд ли было совсем уж на меня наплевать, ведь она сама назвала свое имя и спросила мое.

Лэндону она написала письмо, но оно касалось только экономики. Во всяком случае, на первый взгляд. Она упомянула о том, что в субботу ездила с подругами в клуб, и я ввернул в свой ответ: «Надеюсь, вам было весело». Я прекрасно знал, как там было, и понимал, что Лэндону она об этом не расскажет… но очень хотел, чтобы рассказала. С каждым письмом яма, которую я себе рыл, делалась все глубже, но я не мог остановиться.

Я извинился за свое первое сообщение, в котором написал, будто не хочу знать обстоятельств ее разрыва с кавалером. Объяснил, что не хотел ее обидеть. А мысленно добавил: «Поделись со мной!» – хотя, конечно, не надеялся, что она выполнит эту невысказанную просьбу, раскрывшись передо мной во всей уязвимости.

Жаклин все выложила в одном параграфе: они встречались три года, она поехала за ним в этот колледж, вместо того чтобы поступить в консерваторию, и теперь ругала только себя. За то, что «была дурой». За то, что переоценила его.

Из-за того ошибочного решения она чувствовала себя застрявшей не на своем месте.

Я не верил в судьбу и прочие высшие силы, пусть даже мне этого и хотелось. Я считал, что человек сам несет ответственность за происходящее с ним и его близкими. Жаклин, очевидно, разделяла это убеждение. И все-таки я не видел ее вины в том, что она последовала за человеком, которого три года любила. Просто она умеет быть преданной, хоть и не хвалит себя за это. Если она считает, что ответственность за ее жизнь лежит на ней, то лучше всего ей было бы снова взять ситуацию под контроль. Принимать решения самостоятельно и не отрекаться от них, а стараться оборачивать их во благо.

Примерно так я ей и написал.

* * *

В среду Жаклин пришла на лекцию рано, и я поддался порыву (иначе у меня с ней не получалось), подсев рядом и назвав ее по имени. Подняв глаза, она чуть заметно вздрогнула: наверно, ожидала увидеть того парня, который обычно сидел подле нее. Во всяком случае, она не отодвинулась.

– Ты, наверное, не заметила мой телефон на кофейной чашке, – сказал я.

– Заметила.

Казалось, она меня довольно прямолинейно отшила, но ее голос был мягким, а в глазах, пристально изучавших мое лицо, читалось доброжелательное любопытство. Я попросил, чтобы она дала мне свой номер. Она ответила вопросом на вопрос: мол, не нужна ли мне помощь по экономике. Я чуть не задохнулся от смешанного чувства: с одной стороны, я ощутил уже привычный укол совести, а с другой, мне было трудно не рассмеяться над тем дурацким положением, в котором я оказался по собственной воле. Я спросил себя, с чего это вдруг она решила, будто у меня проблемы с экономикой. В какой-то момент я даже подумал: «А может, она все знает и издевается?»

Если так, то и поделом мне.

– Наверное, это не мое дело, – произнесла она немного обиженно.

Нужно было направить разговор в другое русло. Я нагнулся к ней и выложил чистую правду: то, для чего мне понадобился ее телефон, не имело никакого отношения к экономике.

Она взяла мобильный и отправила мне сообщение: «Привет!»

Появился ее сосед и затребовал свое место. (Судя по листу рассадки, его звали Бенджамин Тиг. Я посмотрел, где он живет, какое у него расписание, какие оценки. Проверил, нет ли проблем с дисциплиной, – нет. В общем, он был вполне безобиден, если не считать любви к футболкам с тупыми надписями. И потом, рядом с ним она смеялась. За это я мысленно благодарил его и в то же время испытывал тайное желание ему врезать.)

Я поднялся, подавив идиотскую улыбку: Жаклин не позвонила мне… зато забила в память телефона мой номер.

А теперь дала свой.

В конце занятия я поднял на нее глаза и заметил, что она на меня смотрела. Это была еще одна победа. Лекцию я почти не слушал: набрасывал идеи для проекта по тканевой инженерии, который собирались запускать в следующем семестре. Накануне доктор Азиз написал мне, что я принят в группу. Я ужасно обрадовался, и отвлечь меня от этого счастья могли только мысли о Жаклин. Теперь я буду работать с двумя лучшими специалистами инженерного факультета и получу за это грант, покрывающий стоимость последнего учебного семестра. Значит, после зимних каникул я продолжу ассистировать Хеллеру и время от времени дежурить на стоянке, но смогу уйти из кафетерия, который сжирал у меня по пятнадцать часов в неделю.

Но сейчас я обо всем этом забыл. В те несколько секунд, когда мы с Жаклин смотрели друг на друга, я не слышал слов Чарльза и мне казалось, что в аудитории никого нет. Я не мог думать о проекте доктора Азиза, из головы улетучилось все, что варилось в ней минуту назад. Мое прошлое испарилось, будущее поплыло. Каждая клетка моего тела чувствовала ее и только ее.

Я знал, что мне придется быть осторожным. Она боялась, что ей опять причинят боль, поэтому завоевать ее доверие будет трудно, но я смогу. Сейчас, ненадолго встретившись с ней глазами, я понял, что она откликнется на мой зов. Я подарю ей ощущения, которых она не знала со своим нарциссом, сколько бы там лет они ни встречались.

Но это было все, что я мог предложить. По окончании учебного года, то есть уже через считаные месяцы, я собирался устроиться на работу где-нибудь подальше отсюда. Уехать из штата и от отца. Начать строить карьеру и жизнь так, как хочется мне, не ограничивая себя эмоциональными привязанностями. Не заводя ни с кем отношений. Во всяком случае, длительных.

Меня влекло к этой девушке, но я не должен был в нее влюбляться.

Она заслуживала, чтобы кто-то отдал ей себя целиком. Кто-то преданный и честный.

А я не мог быть таким, как бы мне этого ни хотелось.

Лэндон,

завтра вечером мы делаем фахитас[15], приходи, если будешь свободен. А в пятницу утром я даю своим проверочную по индексу потребительских цен. Можете повторить эту тему на семинаре в четверг. Проверочная займет минут пятнадцать-двадцать в самом начале занятия, так что не спеши приходить ко звонку. Лучше выпей кофе.

Ч.

До индекса потребительских цен мы с Жаклин еще не дошли, а потому, составив по нему вопросник, я первым делом отослал его ей. Заодно я решил выяснить, почему она так уверена, будто оказалась не на своем месте, приехав в этот колледж из-за любви.

Я спросил, какая у нее специальность. Мне хотелось узнать, совсем ли она забросила музыку. Я надеялся, что нет.

Как оказалось, она училась на преподавателя музыки, и это меня порадовало. Правда, она жаловалась на желание не преподавать музыку, а заниматься ею – как будто одно исключало другое. Мне эти два занятия казались вполне совместимыми. Я бы не позавидовал тому, кто сказал бы Хеллеру, что он не занимается экономикой, а только преподает ее: Чарльз разразился бы монологом о своих статьях для ведущих журналов, об исследованиях по актуальным вопросам и участии в судьбоносных конференциях.

В постскриптуме я очень настойчиво предложил Жаклин заполнить вопросник до пятницы.

В ответном письме она сравнила себя с рабыней, а меня с надсмотрщиком.

Я захлопнул ноутбук и отправился на пробежку, но это не помогло мне выйти из состояния, до которого меня довели нагловато-шутливые реплики Жаклин. С полчаса я метался по квартире, а потом схватил телефон, отыскал ее номер и, отбросив всякие страхи, отправил ей эсэмэску: «Привет :-)».

Она ответила тем же. Я спросил, чем она занята, и упомянул о ее стремительном бегстве из аудитории. Предложил зайти в пятницу вечером в «Старбакс» (в это время там почти не бывало посетителей) и выпить американо за счет заведения.

Она согласилась. Я испытал секундный восторг, за которым последовало желание избить себя в кровь.

– Я тут такое вытворяю, а ты сидишь и в ус не дуешь? – обратился я к Фрэнсису. Он глянул на меня, не шевельнувшись, как умеют смотреть только коты. – Хоть бы попытался остановить хозяина! – Он лизнул лапу, провел ею по морде и снова уставился на меня. – Вот так, наверное, и начинается шизофрения. Сначала разговариваю с девушкой от лица двух разных парней, потом беседую с котом. Что же дальше?

В ответ Фрэнсис протяжно мяукнул, улегся и свернулся калачиком.

* * *

Когда Чарльз и Синди устраивали барбекю или готовили фахитас, мне было незачем спрашивать, во сколько будет ужин. Я просто ждал, когда запах жареного мяса просочится ко мне в комнату.

Этот момент настал, и я, схватив противень с «брауни», пошел к столу.

За едой говорили о Коуле: через пару недель он должен был впервые вернуться домой из Дьюка – чтобы сразу же утрамбоваться в машину вместе со всеми нами и отправиться на побережье. Если Рэймонд Максфилд не идет праздновать День благодарения, то День благодарения идет к нему.

– Коул превратится во вредного козла и пахнуть будет соответственно – после трех-то часов перелета, а потом еще четырех на машине. Шутка ли! – возмутилась Карли.

– Ничего, – сказал Чарльз, – ему восемнадцать лет. Всю дорогу проспит.

На дюйм погрузив кукурузную чипсину в гуакамоле, Карли фыркнула:

– Отличная идея! Усыпите его. Пожалуйста.

После того как она оправилась от разрыва с парнем, к ней вернулся аппетит. Когда дело дошло до десерта, она радостно схватила квадратик «брауни». Ее родители обменялись улыбками.

– Мм… Это прямо как секс на облаке! – протянула Карли, облизывая палец.

Улыбка тут же сползла с лица Чарльза. Оно закаменело.

– Карли Хеллер! – произнесла Синди. – Такими заявлениями ты убиваешь своего отца!

– Что такое? Папа, я семимильными шагами приближаюсь к взрослой жизни! – возразила Карли, не прекращая жевать. – Ты ведь работаешь со студентами, а меньше чем через два года я стану такой же, как они. Будь реалистом: не могу же я вечно оставаться маленькой!

Во время этой беседы Кейлеб молча переводил взгляд с сестры на родителей и обратно. За весь обед он ни разу не оказался в центре внимания, и для него, как для младшего ребенка в семье, это равнозначно забвению.

– А Стивен Стаффорд поцеловал змею! – объявил он.

– Надеюсь, это не эвфемизм, потому что фу-у-у… – сострила Карли.

– Что такое эвф…

– Змею, которая живет у вас в кабинете естествознания? – спросила Синди, переключаясь на младшего сына. Кейлеб кивнул. – И как же это произошло?

– Он поспорил с Дейлом Галлахером.

– Вот как! – Синди бросила через стол взгляд на Чарльза. – Ну, тогда я сочувствую родителям Стивена Стаффорда.

Кейлеб нахмурился:

– Почему? Он им, может, и не сказал, что поцеловал змею.

– Спасибо тебе большое! А ничего, что мы за столом? – проворчала Карли, морща нос.

– Дейл Галлахер должен был заплатить ему за это пять баксов.

– В таком случае я думаю, что родителям Дейла Галлахера тоже можно посочувствовать, раз их сын настолько туп, чтобы платить за поцелуи с рептилиями, – сказал Чарльз, нервозно косясь на Карли.

* * *

Когда я только поступил в колледж и приехал к Хеллерам, чтобы поселиться у них над гаражом, я не знал, чего ждать: много ли мы с ними будем общаться, как будет выглядеть моя квартира. С тех пор как гараж купил Чарльз, там никто не жил. Помещение над ним использовалось просто как склад. Но я догадывался, что в любом случае мое новое жилище вряд ли уступит в комфортности дедушкиной кладовке.

Как только мы с Чарльзом подъехали к дому, Карли выбежала нам навстречу. Она родилась недоношенной и всегда была очень миниатюрной для своего возраста. Но по сравнению со мной, восемнадцатилетним, она казалась совсем крошечной. Тем не менее она чуть не сбила меня с ног, когда бросилась мне на шею и воскликнула, широко раскрыв глаза, как малое дитя, доставшее из-под елки рождественский подарок:

– Лэндон! Идем скорее смотреть!

Она схватила меня за руку и потащила к гаражу. После четырехчасовой дороги мне хотелось принять ванну, затем поесть и вздремнуть, а потом нужно было разгрузить полную машину барахла. Но Карли все это не останавливало, поскольку у нее самой энергия била через край.

Ее родители и братья поднялись по лестнице следом за нами, и Карли вручила мне ключ. На брелке была эмблема университета, студентом которого я, как ни удивительно, мог официально называть себя уже через неделю. Пока я открывал дверь, Карли нетерпеливо пружинила на носочках.

Я не думал, что увижу в новой квартире хотя бы минимум мебели, не ожидал свежевыкрашенных стен, новых штор, посуды в кухонном шкафчике, полотенец в ванной. Но все это там было. Целую стену в спальне занимала пробковая панель, к которой я мог прикалывать свои наброски. В ящике под кроватью-платформой лежало белье.

Я с усилием сглотнул, чувствуя, что не могу обернуться и посмотреть в глаза Чарльзу и Синди, не могу ничего сказать. Все это было слишком хорошо для меня.

Я подошел к окну, раздернул шторы, и в комнату хлынул свет. Из спальни открывался вид на небо и густые кроны виргинских дубов. Из гостиной было видно двор, бассейн и сам дом Хеллеров. Теперь я жил в нескольких футах, в нескольких шагах от них.

Чарльз и трое его детей потихоньку исчезли. Я стоял и невидящим взглядом смотрел в окно.

– Я так рада, что ты приехал, Лэндон, – сказала Синди, кладя руку мне на плечо. – Мы с Чарльзом понимаем, какую работу ты проделал, чтобы поступить, и очень тобой гордимся.

Хеллеры всегда были и всегда будут мне как семья. Но именно «как». Я никогда не забывал, что на самом деле они мне чужие.

Глава 13

Лэндон

– Лягушка тебя не укусит. Тем более что она мертвая.

Мелоди захлопала ресницами из-за стекол огромных защитных очков:

– Какая гадость! Я к ней не прикоснусь.

Она тонула в безразмерном лабораторном фартуке, доходившем ей до колен, а чтобы не соскользнули перчатки, постоянно держала поднятыми согнутые в локтях руки. Всем своим видом она напоминала ребенка, играющего в больницу.

Сейчас не время думать о ее руках!

Я посмотрел на Мелоди, пошевелив проколотой бровью, на которую она засмотрелась на прошлой неделе. Перл тогда еще защелкала пальцами у нее перед носом.

– А подруге ты сказала бы то же самое? – спросил я.

Она дернула плечом, подняв взгляд на мою «штангу». На Мелоди был свитер, который казался таким же мягким, как ее волосы. Темно-зеленая шерсть усиливала цвет ее глаз и контрастировала со светлыми прядями, рассыпавшимися по спине.

– Ну да…

Не думай о ее глазах! И о волосах тоже!

Я вздохнул:

– О’кей. Я буду резать, а ты делай ярлычки и прикалывай их.

Она капризно выпятила пухлую нижнюю губку, что было ей уже не по возрасту.

Черт!

Я порадовался, что на мне был плотный брезентовый фартук и меня отделял от Мелоди высокий стол.

– Ну хорошо. Я режу, и прикалываю ярлычки тоже я. Ты просто делаешь надписи.

Она взяла ручку и улыбнулась, поощряя меня за то, что я так быстро сдался.

– С чего начнем?

Я, как подопытная крыса, заметался в поисках тайной кнопки. Мне хотелось нажимать ее снова и снова, чтобы получать в награду эту улыбку.

– Хм… Давай посмотрим. – Я взял распечатку с заданием. – Сначала мы должны определить пол.

Мелоди прикусила блестящую нижнюю губу ослепительно-белыми и безукоризненно ровными зубами, и я почувствовал этот укус так, словно у меня было всего одно нервное окончание и располагалось оно в определенном месте. В штанах как будто встрепенулся флаг, подхваченный неожиданным порывом ветра.

Господи, мне что – снова одиннадцать?

Черт бы побрал Бойса с его мононуклеозом! И Перл тоже. Они уже неделю болели. Без подруги, которая постоянно осаживала Мелоди, и без моего приятеля, который каждые пять секунд выводил ее из себя, мы начинали разговаривать, как не бывало уже больше года. С того несчастного проекта по географии. С тех пор, как ее парень заплатил Бойсу, чтобы тот меня избил.

Мелоди склонилась над лотком с дохлой лягушкой. Судя по позе, бедное животное скончалось, танцуя джаз: морда вверх, лапки растопырены.

– Штучек вроде не видно. Значит, это девочка?

Я рассмеялся:

– У лягушек не бывает наружных «штучек».

Она нахмурилась и прикрыла лицо рукой: от запаха бальзамирующего состава слезились глаза.

– Тогда как же мы определим пол?

Я снова посмотрел в распечатку:

– Тут написано, что у самцов большие бугры на внутренних пальцах.

Почти соприкоснувшись головами, мы несколько секунд молча разглядывали лягушку.

– Вот только не говори мне, что они делают это пальцами!

О боже мой!

Я поднял на нее глаза. Она покраснела и захихикала. Я тоже рассмеялся. Мистер Квинн бросил на нас осуждающий взгляд: очевидно, при препарировании не полагалось веселиться.

– Давай это пока пропустим, – сказал я.

Только не думай про свой собственный чертов «палец», чтоб его!

Мелоди добросовестно принялась делать надписи на маленьких ярлычках и насаживать их на булавки, а я сделал продольный разрез через все брюхо лягушки. К запаху формальдегида мы постепенно привыкли, протестующие реплики Мелоди стали реже и сдержаннее. Со временем она осмелела настолько, что даже согласилась прокалывать органы, которые я извлекал. Но скальпель и щипцы брала только для виду, когда мистер Квинн совершал контрольный обход.

– Какое все крошечное! – на полном серьезе удивилась Мелоди, как будто ожидала увидеть в теле шестидюймового земноводного внутренности слона. Заглянув в листок, она снова перевела взгляд на лягушку. – Ой, а это, наверное, его яички?

Она взяла ярлычок с надписью «семенники». Я усмехнулся:

– Да, это его яички. Поздравляю: у нас мальчик!

Мелоди нахмурилась:

– Значит, у него нету…

Она осеклась, а мой мозг принялся перебирать слова, обозначавшие то, что она имела в виду: «член», «пенис», «фаллос», «перец», «палка», «зверь»… Последний синоним принадлежал Уинну.

– Э-э… Нет. – Жалея, что Бойса нет, и одновременно испытывая от этого огромное облегчение, я прочел из распечатки абзац, перефразируя написанное: – Самец оплодотворяет кладку… – Черт! – Хм… забираясь на самку, обхватывая ее сзади передними конечностями и изливая сперму на икру, которую она выметывает.

Мы посмотрели друг на друга через две пары очков. Я удивился, что мои до сих пор не запотели.

– Тоже мне балдеж! – произнесла моя напарница.

Даже не мечтай обхватить Мелоди Доувер передними конечностями. Сзади.

Бог мой!

* * *

Поскольку Бойс болел, мне опять пришлось ходить в школу и из школы пешком. Его чиненый-перечиненый «транс-ам» представлял собой шумную, уродливую груду железа, к тому же небезопасную для жизни. И все-таки это была машина. От личных водительских прав меня отделяли четыре месяца и несколько часов езды. Каждое воскресенье, днем или вечером, мы с дедом отыскивали на карте грунтовые дороги и пустынные асфальтовые проезды подальше от побережья, где я мог тренироваться, добираясь туда на пароме. Скоро дед наверняка сочтет, что я готов ездить и по шоссе.

А я закачу глаза, спрячу лицо, но ни в коем случае не скажу, что уже давно вожу «транс-ам» по городским улицам, если Бойс не рассчитает с пивом или косяками, а сам я сравнительно трезвый. Думаю, что дед, услышь он такое, порвал бы мое разрешение и уже ни за что не подпустил меня к своему старому грузовичку.

А заполучить его мне хотелось только по одной причине.

Как будто Мелоди могла предпочесть эту дрянь белоснежному джипу, который Кларку Ричардсу подарили в прошлом году на шестнадцатилетие. Однажды я услышал, как он хвастался выходками Мелоди на заднем сиденье. Я закипел: этот засранец не должен был выбалтывать такие вещи кучке отморозков, собравшихся на пляже у костра. А еще я возбудился, потому что мне хотелось, чтобы она проделала все это со мной.

Сворачивая с улицы в наш двор, я сшиб ногой ветку кактуса, и острый шип вонзился мне в палец, проколов подошву черного кеда.

Выругавшись, я поднял глаза и заметил дедов грузовичок, припаркованный у входа. А рядом отцовский внедорожник.

Передняя дверь была не заперта. Может, дед просто забыл? Они с отцом сто раз спорили о мерах безопасности: дедушка утверждал, что держал «проклятый дом» открытым всю свою «проклятую жизнь», а папа напоминал ему, что на дворе давно не пятидесятый год.

Когда кто-то из неместных взломал гараж Уинна и вытащил оттуда до хрена инструментов и запчастей, дед нехотя уступил. И все равно иногда он забывал запираться.

– Дедушка? – позвал я, закрывая дверь изнутри.

После улицы, где светило яркое дневное солнце, дом казался сумрачным, хоть я и снял очки. В полутьме я не сразу заметил отца: он сидел на краю дивана, опершись локтями о колени, сцепив пальцы и разглядывая лысый коврик у себя под ногами.

До вечера он почти никогда не бывал дома, а если и приходил раньше обычного, то работал за столом, а не рассиживался. Я нахмурился:

– Папа?

Он не пошевелился и не поднял лица.

– Иди сюда, Лэндон, сядь.

Мое сердце застучало, медленно набирая скорость, как еще не разогревшийся двигатель.

– Где дедушка? – Я бросил на пол рюкзак, но не сел. – Папа!

Только теперь он на меня посмотрел. Глаза у него были покрасневшие, хотя и сухие.

– Сегодня утром на лодке у твоего деда случился сердечный приступ…

– Что?! Где он? В больнице? Ему лучше?

Отец покачал головой:

– Нет, сын. – Его голос прозвучал тихо и мягко, но мне показалось, что он ударил меня этими острыми, неподатливыми, безнадежными словами. – Приступ был тяжелый. Дедушка ушел быстро…

– Нет! – Я попятился, давясь слезами. – Черт побери, нет!

Зайдя к себе в кладовку, я хлопнул дверью и не выходил, пока отец не лег.

Ночью я босыми ногами прошлепал в дедову комнату, освещенную лунным светом, который просачивался сквозь не до конца задернутые занавески. Провел пальцами по предметам, лежавшим на прикроватной тумбочке. Это были очки, положенные на Библию в кожаном переплете; томик «Листьев травы»; стакан, до половины наполненный водой, часы «Таймекс» с поцарапанным циферблатом. На комоде, рядом со стопкой сложенной одежды, стояла выцветшая фотография бабушки, держащей на руках ребенка – моего отца. Рамка была старая, облупившаяся и перекошенная.

Выйдя на кухню, я достал из холодильника судок с макаронами и съел их, не разогревая.

На короткой траурной церемонии присутствовали только мы с отцом и кое-кто из местных старожилов: дедовы друзья, знакомые рыбаки, соседи. Папа надел единственный костюм, который привез из Александрии. Тот был идеально вычищен и отутюжен, но сидел чуть свободнее, чем когда его доставали из шкафа в последний раз – по случаю маминых похорон. Отец похудел: стал жилистее, но при этом сухощавее. А у меня не было ни костюма, ни времени его купить. Поэтому я надел на службу черные джинсы с черным джемпером.

Деда похоронили рядом с бабушкой, которая умерла на тридцать лет раньше. На ее памятнике было написано: «Рамона Дилайла Максфилд, возлюбленная жена и мать». Мне захотелось узнать, какую надпись отец заказал для дедушки, но спрашивать я не стал.

На следующий день папа отдал мне две вещи, принадлежавшие деду: ключи от старенького «форда» и тяжелую медную подвеску с кельтским символом, который, вероятно, свидетельствовал о том, что род Максфилдов существовал уже в двенадцатом веке.

Ключи от грузовичка я повесил на брелок с ключами от дома и компасом, а символ увеличил в своем блокноте, чтобы Арианна сделала такую татуировку у меня на боку, на уровне последнего ребра.

Итак, теперь я был обладателем вожделенного «форда» и атрибута тысячелетней истории своей семьи, а также секретного рецепта «брауни», складного ножа и воспоминаний о дедушке, которого не узнал бы толком, если бы не смерть моей матери.

Я не понимал, зачем мне все эти приобретения, когда каждое из них было связано с потерей дорогого человека.

Лукас

Я вошел в аудиторию, когда Хеллер уже собирал у студентов листки с работами. Как только я сел, он попросил подойти к нему после занятий.

– Да, сэр, – ответил я, стараясь не смотреть на Жаклин, которая повернула голову и с неприкрытым любопытством слушала наш разговор.

Я замер, понимая, что стоит Чарльзу произнести одно предложение, даже одно только слово – «Лэндон», – и она поймет, кто я такой.

Мне хотелось, чтобы она поняла.

И в то же время не хотелось.

До звонка она больше не оборачивалась ко мне, но после лекции я спустился к кафедре Хеллера и, пока он отвечал на вопрос какого-то студента, воспользовался возможностью отыскать ее в толпе: она по-прежнему сидела на своем месте. И смотрела на меня.

На большом расстоянии и при искусственном освещении ее глаза казались темными. Я не мог разглядеть беспримесной голубизны ее зрачков, не мог почувствовать ее сладковатый запах. Она не смеялась и даже не улыбалась. Она была просто симпатичной девушкой.

Но почему-то я не видел вокруг никого, кроме нее.

– Ты готов? – спросил Хеллер, запихивая тетрадь в портфель.

Я с усилием переключил внимание:

– Да. Конечно. Готов.

Он с сомнением на меня посмотрел, и я вышел вслед за ним из аудитории.

– Ты точно не переутомляешься, сынок? У тебя такой вид, будто ты чем-то озабочен.

Он даже не представлял себе насколько.

* * *

Это был не мой день.

Началось с того, что впервые за время моего знакомства с Гвен она пришла на работу в плохом настроении, превратившись в совершенно другого человека. В Ив. Которая, кстати, тоже работала в эту смену.

Я не знал, когда появится Жаклин и придет ли она вообще. Но мне, точнее, Лэндону было известно, что в пятницу вечером у нее бывали музыкальные занятия со школьниками. Поэтому она будет здесь с минуты на минуту, если не решила проигнорировать мое приглашение. Вместо нее нарисовался Хеллер, заказал большой латте и сел за угловой столик. Я, как махровый эгоист, стал молиться, чтобы он разлил свой кофе и ушел.

Но он достал из портфеля «Уолл-стрит джорнал» и принялся не спеша изучать первую страницу.

Не прошло и пяти минут, как Ив произнесла: «Чем я могу вам помочь?» – приправив свой обычный неприветливый тон двойной порцией неприязни. Подняв глаза, я увидел Жаклин. Она кусала губу и, видимо, жалела, что пришла.

– Это ко мне, Ив, – сказал я, подходя к стойке.

Когда я сделал для Жаклин кофе и отказался взять с нее деньги, обе мои сотрудницы хмуро на нее уставились, хотя я даже представить не мог причины. Жаклин выбрала столик подальше от Хеллера и достала ноутбук. Я не выдержал и, заглянув в лицо Гвен, спросил:

– Какого черта? С чего вы пялились на нее так, будто хотели испепелить?

Гвен скрестила руки на груди и в упор на меня посмотрела:

– Пожалуйста, только не говори мне, что эта девушка тебе нравится, Лукас.

Я искоса взглянул на Хеллера. Он сидел неподвижно, как скала, и только иногда переворачивал страницы.

– О чем ты? С чего ты это взяла?

Гвен состроила гримасу, сжав губы:

– Ты не такой непроницаемый, как тебе кажется. А она, по-моему, тобой играет.

– Что?!

Слава богу, у касс никто не стоял, а Жаклин была слишком далеко, чтобы слышать этот бредовый разговор.

– Так и есть, – прошипела Ив, становясь рядом с Гвен. – На днях сюда опять приходили ее подружки. Знаешь их? Ну, те две «сестрички»? – Слово «сестрички» она произнесла таким тоном, будто хотела сказать «заразные уличные шлюхи». Боже мой! Я кивнул, решив дать ей пять секунд: пусть скажет что-нибудь такое, что я запросто опровергну. – Так вот. Из-за проклятой машины я слышала не весь их разговор, но разобрала ваши имена. И поняла, что они используют тебя… уф… Они придумали операцию под названием, – она чиркнула пальцами в воздухе, изображая кавычки, – «фаза плохих парней». Паскудство!

Я вытаращил глаза. «Фаза плохих парней». Нормально.

– Да вы что, обе спятили?

Ив скрестила руки, копируя позу Гвен.

– Мы – нет. Эти две куклы разрабатывают план, а она его выполняет. Ты нужен только как жеребец, чтобы с твоей помощью она отвлеклась от кого-то еще. А теперь вопрос: на кону миллион долларов и выход в следующий раунд. Тебе действительно нравится эта девчонка или ты просто хочешь с ней переспать?

Стоя плечом к плечу, Ив и Гвен испытующе уставились на меня, как буйнопомешанные близнецы.

Я нужен только как жеребец, чтобы с моей помощью забыть кого-то еще…

– Это не ваше дело.

– Еще как наше! – Ив ткнула мне в грудь ногтем, покрытым черным лаком. – Мы твои друзья и не позволим, чтобы какая-то самодовольная сучка тобою вертела!

Я сжал челюсти:

– Не надо. Так. О ней. Говорить.

Они переглянулись.

– Черт! – сказала Гвен.

– Ну, капец, – сказала Ив.

* * *

Через час Жаклин и Хеллер вышли из кафетерия с промежутком в несколько минут. Уходя, Хеллер притормозил возле ее столика, чтобы сказать, как он был рад тому, что она наверстывала пропущенное. Я их не слышал, но понял, о чем шла речь, поскольку именно это Чарльз сказал мне утром.

Поговорив с ней, он подошел ко мне и еще раз похвалил ее успехи. А она смотрела на нас. Мне вспомнилось крылатое выражение, которое часто употреблял мой дед: «Сеть хитрую готовься ткать, когда впервые вздумал лгать»[16]. Теперь я испытал на собственной шкуре, каково путаться в этой сети.

В оставшуюся часть смены посетителей было так мало, что менеджер спросил, не хочет ли кто-нибудь из нас уйти домой. Я выразил такое желание. Ив и Гвен снова многозначительно переглянулись: раньше я никогда не отказывался от рабочих часов.

Когда я одевался, Гвен заглянула в подсобку:

– Лукас?

– Чего? – вздохнул я, оборачиваясь к ней.

Задумчиво поджав губы, она тронула мою руку, а потом сказала:

– Я понимаю: Ив иногда бывает резковатой…

Я усмехнулся:

– Да что ты! Никогда не замечал!

Она улыбнулась, и от ее глаз разбежались лучики. Со мной опять разговаривала прежняя Гвен.

– Мы обе беспокоимся о тебе и не хотим видеть, как ты мучаешьcя.

Я застегнул молнию на куртке. Она была из мягкой кожи шоколадного цвета. Я никогда не позволил бы себе такую вещь. Синди и Чарльз подарили мне ее на день рождения, когда я учился на первом курсе. Тогда она была мне великовата, а теперь – в самый раз.

– Я большой мальчик, Гвен. Могу сам о себе позаботиться. И уже давно это делаю.

– Конечно. Я знаю. Просто… будь осторожен. Иные люди не стоят боли, которую они нам причиняют. Даже если мы можем ее пережить.

Она никогда не говорила об отце своего малыша, но я знал, что сейчас она делилась собственным опытом. Я не видел ничего общего между Жаклин Уоллес и эгоистичным кобелем, которому не хватило мужества признать собственного ребенка. О Жаклин мне было известно то, чего я никому не мог рассказать.

– Спасибо, Гвен. Я буду осторожен, – пообещал я.

Опять ложь.

Придя домой, я сделал себе сэндвич, поделившись индейкой с Фрэнсисом – как три года назад, когда он впервые ко мне заявился. Я жил в этой квартире всего месяц. Прихожу – а там еще один постоялец, которого никто не звал. Несмотря на то что Хеллеры жили через двор, меня, как ни странно, беспокоило чувство изолированности от людей. Когда я жил у отца, мы мало разговаривали, и все-таки он был дома, рядом. Мне не хватало не столько общения, сколько простого присутствия живого существа.

– Что скажешь? – спросил я теперь, бросая Фрэнсису в миску последний кусочек индейки. – Стать мне ее «плохим парнем»? По-моему, лучшего кандидата на эту должность ей не найти. – Я взял телефон и отыскал номер Жаклин. – «Скажи это сейчас или молчи вечно».

Покончив с ужином, Фрэнсис перешел к умыванию.

– Молчание – знак согласия, – подытожил я, отправляя Жаклин эсэмэску с извинениями за то, что в «Старбаксе» даже не подошел с ней попрощаться.

«Наверно, было неловко из-за доктора Хеллера?» – ответила она.

Черт возьми! «Неловко» – это мягко сказано.

Я написал, что хотел бы ее нарисовать, и уставился в экран, ожидая ответа. «Тебе нужен плохой парень, Жаклин? – думал я. – Ладно. Тогда попробуй меня».

Она отписала: «ОК».

Я спросил номер ее комнаты и пообещал подъехать через пару часов.

Жаклин написала Лэндону (примечательно, что она сделала это именно тогда, когда сидела в «Старбаксе»). Поблагодарила за настойчивую рекомендацию заполнить вопросный лист. Утреннюю проверочную работу она сделала на отлично: в этом я был уверен процентов на девяносто девять. Мне захотелось написать ей ответное письмо, но я не стал. Сегодня вечером никакого Лэндона не будет.

* * *

Пройти в общагу оказалось очень просто. Достаточно было крикнуть кому-нибудь входившему: «Эй, друг! Не закрывай дверь!» Поднимаясь по задней лестнице, я весь пылал.

Я не соврал: мне действительно хотелось нарисовать Жаклин. И наверное, на этом все. Пока.

Я тихо постучал, не обращая внимания на торчавших в коридоре студентов. Она не ответила, и движения в комнате я не услышал. Но как только я постучал опять, она отворила, словно стояла за дверью и спорила с собой, впускать меня или нет.

На ней был светло-голубой джемпер, подчеркивавший цвет ее глаз. Вырез спускался на грудь осторожной буквой «V». Мягкая шерсть так и просила, чтобы ее погладили, и я пообещал себе это сделать.

Я вошел и захлопнул за собой дверь, как будто запечатал собственную совесть. Но она продолжила упорно и глухо стучаться в мой череп, напоминая о том, что девушка, к которой я пришел, мне заказана: Жаклин – студентка Хеллера. К тому же она недавно пережила личную драму, и это сделало ее уязвимой в одном плане… а меня в другом.

И главное, она понятия не имела о моем внутреннем конфликте.

Я бросил блокнот на ее кровать, засунул руки в брюки и стал изображать, будто изучаю интерьер, а Жаклин в этот момент изучала меня. Я чувствовал ее взгляд на поношенных ботинках, которыми только дерьмо месить; на тоскливом джемпере с капюшоном; на кольце, продетом в губу. Она видела пляжного забулдыгу, типичного красношеего, на котором было большими буквами написано: «Не связывайся со мной!» Я представлял собой полную противоположность ее холеному бывшему. Да и всегда был таким, даже когда у меня была возможность стать похожим на него. Я никогда не думал о том, во что был одет и сколько это стоило. Бренды, от которых балдели его благополучные «братаны», не впечатляли моих александрийских одноклассников – детей влиятельных лоббистов, сенаторов и директоров гигантских компаний.

Я никогда не стушевался бы перед тем, кто выставляет напоказ папашин достаток. Я знал, как быстро исчезают деньги, особенно если они заработаны не тобой. Эта истина далась мне нелегко, но я ее прочно усвоил: то, чего человек хочет от жизни, он должен добыть сам. И сохранить.

Пока взгляд Жаклин блуждал по моему лицу, я продолжал притворно оглядывать комнату, вспоминая то рассеянное выражение, с которым она иногда сидела на хеллеровских лекциях: неподвижные глаза смотрят в пустоту, пальцы перебирают невидимые струны, постукивая по ноге или по столу.

Меня потянуло к ней много недель назад, но я держался на расстоянии до той ночи, когда пришел ей на помощь. Китайская пословица гласит, что ты навсегда в ответе за человека, жизнь которого спас. Чувствуя, что это правда, я не мог позволить Жаклин встать, отряхнуться и уйти неизвестно куда. Ведь я видел, что она была совершенно неспособна за себя постоять. Может, я и не спас ее от смерти, но предотвратил нечто, способное повредить душе. Поэтому теперь я должен был следить за ней, а чтобы делать это успешно, старался узнать ее получше.

По крайней мере, такую легенду я состряпал себе в оправдание.

Встретившись с Жаклин взглядом, я повернул голову и увидел на столе маленькие колонки. Она слушала группу, на концерт которой я ходил месяц назад. Я спросил, была ли она там, и Жаклин, как ни странно, кивнула. В тот вечер я не заметил ее, поскольку не думал с ней встретиться. Вслух я списал свое невнимание на пиво и темноту. Но на самом-то деле, если бы я знал о ее присутствии, я разыскал бы ее, сколько бы ни выпил и как бы ни было темно.

Об этом я решил промолчать.

Бросив шапку и куртку на кровать, я попытался изобразить спокойствие, прежде чем снова посмотреть на Жаклин. Наверное, она пришла на тот концерт со своим парнем. А я с Джозефом.

– Куда мне сесть? – спросила она.

На секунду мой мозг вырубился, а потом стал заполняться картинками, о каких не говорят. Но Жаклин вспыхнула, как будто прочитала мои мысли. Ее губы приоткрылись, ей захотелось взять назад двусмысленные слова, которые она произнесла явно не с целью меня соблазнить. Прокашлявшись, я предложил ей кровать: ответ был под стать вопросу. Она села. Убирая с одеяла куртку с шапкой, я попытался утихомирить взыгравшие гормоны, в сотый раз перебрав многочисленные факты, не позволявшие мне мечтать о близости с Жаклин Уоллес, начиная с того, что она, по сути, не знала, кто я такой, и кончая тем, что такие девчонки, как она, не западают на ребят моей наружности.

Но ведь для секса не обязательно западать? Я и так мог сыграть роль «плохого парня». Господи, помоги! Как мне этого хотелось!

Она смотрела на меня большими испуганными глазами. Я испытал желание упокоить ее, ласково к ней прикоснуться. Но вместо этого почему-то сказал, что если ей не хочется позировать, то можно все отменить. Теперь она должна была с облегчением выдохнуть и ответить: «Да, зря мы это затеяли». Отчасти я даже надеялся, что так и будет: тогда мне пришлось бы затормозить и я, возможно, удержался бы от грубейшей ошибки, совершив которую нарушил бы массу принципов и правил.

Без отпора мне было не остановиться. Во всяком случае, сейчас, когда в голове не было ничего, кроме желания придвигаться к ней ближе и ближе.

– Мне хочется, – сказала она.

При этом поза ее осталась напряженной: руки и ноги гнулись в суставах, но казались деревянными, как у человечков, которых я набрасывал. Ответ Жаклин не соответствовал тому, как она держалась, и я не знал, чему верить – словам или телу.

– Какая поза была бы для тебя удобнее? – спросил я, и она покраснела еще гуще.

Я закусил губу, отошел на другой конец комнаты и плюхнулся на пол возле единственного свободного участка стены. Раскрыл блокнот, положил его на колени и сделал медленный вдох через нос, проклиная себя за злополучную эсэмэску. Хотя мое предложение нарисовать Жаклин и не было хитростью, пребывание в тесном помещении наедине с ней не сулило ничего хорошего. Меня вдруг словно огрели по голове: я понял, что еще никогда не испытывал такого сильного влечения. Оно усиливалось от недели к неделе, а я игнорировал его, поскольку у нее был парень, а сама она была моей студенткой и выглядела невероятной, несбыточной мечтой.

Потом произошло то, что произошло. События той ночи наверняка повергли ее в шок, но я не допустил худшего. Мои пальцы сжали карандаш. Я не мог позволить себе спасти девушку, а потом взять в награду и при этом лгать ей, потому что иначе она не станет моей.

Но ведь и у нее имелись на мой счет кое-какие тайные планы, верно? Я мог дать ей то, чего она от меня хотела.

Я попросил ее лечь на живот лицом ко мне. Она подчинилась.

– Так?

Я кивнул, и у меня закружилась голова. Черт, что же я с собой сделал! Желание прикоснуться к ней стало нестерпимым.

Я отбросил карандаш с блокнотом и поднялся на колени, сокращая расстояние между нами. Она не шелохнулась, а когда я провел пальцами по ее волосам, опустила веки. Укладывая прядь так, чтобы она не закрывала щеку, я заметил чуть ниже подбородка крошечную веснушку и с трудом заставил себя убрать руку, не дотронувшись до нее. Жаклин открыла глаза, и я спросил себя, не заметила ли она бурю, которая разыгралась у меня под кожей и в черепной коробке.

Пока я работал, мы оба молчали. Я знал, что она наблюдала за мной, хотя не видела рисунка. Через несколько минут ее глаза снова закрылись. Я закончил набросок и не знал, как быть. Опять встал на колени, подполз к кровати, сел на пятки и стал смотреть. Бесшумное дыхание Жаклин было спокойным и ровным. Я отложил карандаш с блокнотом и подавил желание прикоснуться.

– Засыпаешь? – наконец прошептал я.

– Нет, – сказала она, открыв глаза.

Я знал, что она ошибается, но спорить не стал. Она спросила, готов ли набросок, и я как будто со стороны услышал собственные слова: «Я бы сделал еще один, если не возражаешь». Когда она согласилась, я попросил ее перевернуться на спину. Она так и сделала.

– Ты не против, если я помогу тебе лечь так, как мне бы хотелось?

Она разрешила. Мое сердце прокачивало жизнь по жилам так яростно, словно я выходил из многолетней комы. Каждая деталь казалась яркой, все воспринималось живо и остро. Желание было таким сильным, что причиняло физическую боль.

Сначала мне хотелось, чтобы Жаклин приняла такую позу, будто упала с неба и лежит на спине, как ангел, чье разбитое сердце притянула к себе земля. Но, взяв ее запястье и заведя полусогнутую руку ей за голову, я представил ее в моей постели. В груди у меня застучало еще сильнее. Вторую руку я положил на живот, потом поднял, как первую, и скрестил их. Я вообразил, как Жаклин засмеется и скажет: «Попробуй меня связать!» Картинка была четкой, как воспоминание о вчерашнем дне. Черт возьми!

Я понял, что больше мне нельзя ее трогать, иначе сойду с ума. Поэтому я стал рисовать как есть, сосредоточившись на изгибах линий, на тенях и бликах. Пульс немного успокоился. Дыхание тоже.

Я посмотрел на лицо Жаклин. На ее глаза. Они были широко открыты и изучали меня.

Маленькие руки, по-прежнему покорно перекрещенные в запястьях, сжались в кулаки, потом расслабились. Стало видно, как на шее бьется жилка. Грудь начала подниматься и опускаться быстрее. Голубые зрачки казались такими глубокими, что можно было в них провалиться. Похоже, она меня почти боялась, и я разозлился – но не на нее.

– Жаклин?

– А?

– Когда мы с тобой в первый раз встретились… В общем, я хочу, чтобы ты знала: я не такой, как тот парень…

– Я зна…

Я не дал ей договорить, поднеся палец к ее мягким пухлым губам.

– Я бы ни за что не стал на тебя давить. – Как бы я ни заврался, эти слова шли от сердца: мне нужно было ее доверие. А еще прикосновение ее губ. Нужнее, чем новый глоток воздуха. – И все-таки сейчас мне ужасно хочется тебя поцеловать.

Пришла моя очередь бояться. Я знал: она не позволит. И тогда я уйду. Пусть видит, что в этом на меня можно положиться. Ожидая ответного «нет», я провел пальцем от ее рта по шее к середине груди.

Но Жаклин не сказала «нет». Голосом, который прозвучал чуть слышнее вздоха, она ответила:

– Поцелуй.

Глава 14

Лэндон

Моя первая самостоятельная поездка на машине оказалась не такой, как я себе представлял. Я думал, что мы с Бойсом будем кружить субботним вечером по городку и я подцеплю какую-нибудь девчонку (чье лицо рисовалось мне очень смутно), чтобы свозить ее в кино или в закусочную. Или дед отправит меня за молоком.

Но вместо этого я направился к пристани, а там сел на паром, который ходил круглосуточно семь дней в неделю и на котором так часто переправлялись мы с дедушкой (въезжать по трапу он мне не разрешал). Я приехал на кладбище, забыв захватить цветы. Оказалось, что я очень смутно помнил дедову могилу. Его похоронили всего трое суток назад, но тот день виделся мне, как в тумане. Не верилось, что все произошло на самом деле.

Наконец я нашел надгробный камень своей бабушки и свежий земляной холмик рядом с ним.

Всего неделей раньше мы проезжали по проселочной дороге недалеко отсюда: я сидел на водительском месте, дед – на пассажирском. Он рассказывал мне, как сам в первый раз сел за руль, когда ему было четырнадцать. Тогда он бросил школу и начал работать с отцом и старшим братом. «Я чуть не расхреначил нашу развалюху, пока учился с ней обращаться», – усмехнулся он.

Я попытался вспомнить последние слова, которые мы сказали друг другу, но не сумел. Наверное, мы говорили об ужине, или о моих домашних обязанностях, или о погоде.

А теперь я стоял перед кучкой сырой земли и не знал, что делать. Должен ли я разговаривать с погребенным? Плакать? Дед был уже не здесь. Он не мог меня услышать. Поэтому я не видел смысла в том, чтобы произносить слезные монологи. Если только мне не хотелось послушать самого себя. А мне не хотелось.

Кроме меня, на кладбище были другие одинокие посетители, разбредшиеся по могилам своих родных, и одна многолюдная похоронная процессия. Под большим тентом виднелась гора цветов и венков. Люди, пришедшие проститься с покойником, сидели на мягких складных стульях. Кем бы ни был умерший, в деньгах он явно не нуждался. Я оглядел припаркованные машины. Все они щеголяли эмблемами дорогих марок: «кадиллак», «мерседес», «ауди», даже один «ягуар»… И белоснежный джип Кларка Ричардса.

Какого черта?!

Скользнув взглядом по лицам собравшихся, я быстро его нашел. Он сидел в первом ряду. На нем был черный костюм с белой рубашкой и бордовым галстуком. Русые волосы зализаны назад. Левой рукой он с бесстрастным видом обнимал Мелоди. Она, вся в черном, горестно жалась к нему. Лица одноклассницы я не видел, не различал слез, но даже издалека заметил, как вздрагивали ее плечи, и остро ощутил ее горе.

Справа от Мелоди сидел старший брат Эван, рядом с ним – женщина, в которой я узнал их мать, рядом с миссис Доувер – наверное, мистер Доувер. Похоже, что там собралась вся семья, но, судя по тому, что разместились они в первом ряду, умер кто-то из ближайших родственников.

Я уставился в грязь. «Прах к праху…» Горло сжалось. Прощай, дедушка. Спасибо за грузовик.

Поздно вечером, лежа на кровати, я отправил Мелоди сообщение: «Как ты? Был сегодня на кладбище и видел тебя». Она сразу же отписала: «В пятницу умерла моя бабушка. Сегодня хоронили. Ненавижу свою семью. Они думают только о деньгах». «Паршиво», – ответил я.

Через полчаса Мелоди снова мне написала: «Я в форту. Захотелось подышать и поглядеть на небо. Приходи, если хочешь». Набрав «ОК», я нажал «отправить» и схватил куртку, висевшую у меня на двери.

Когда я выходил, отец глянул из-за своего стола, на котором были разложены его бухгалтерские книги и стопки папок. Покосившись на мои ботинки и капюшон, он ничего не сказал – только стиснул челюсти. Я разочаровал его. Но если он думал, что после смерти деда я превращусь в добропорядочного обывателя, то совершенно меня не знал.

Ветра почти не было, хотя стоял март. По сравнению с первой половиной дня заметно потеплело. Зайдя во двор Доуверов, я нырнул в дверь форта, поднялся по лестнице и замер: Мелоди сидела у стены в майке на тонких бретельках, до пояса закутавшись в одеяло.

– Привет, – сказал я.

– Привет.

Ее голос прозвучал надтреснуто, как запись на старой пластинке, и я понял, что это от слез. Сняв куртку, я сел достаточно близко к Мелоди, чтобы дотронуться до нее, но прикасаться не стал. По опыту я знал, чего в таких случаях не надо говорить: «Соболезную». Не потому, что это плохо или неискренне, а просто на это нечего ответить. Взамен я спросил:

– Какой была твоя бабушка?

Уголки губ Мелоди чуть заметно приподнялись. Она прижалась щекой к колену и посмотрела на меня:

– Шумной. Упрямой. Мои родители терпеть в ней этого не могли. Они считали, что она недостаточно здравомыслящая – в отличие от них. Она не страдала особой деликатностью и никого не боялась. Все мечтали ее заткнуть, но не решались диктовать ей, потому что у нее был толстый кошелек и она распоряжалась им сама. – Судя по описанию, эта женщина не учила Мелоди подчиняться старшему брату и кавалеру. – У бабушки была куча внуков, но меня она любила больше всех. Она сама мне так говорила.

Вторя ее слабой улыбке, я тоже улыбнулся:

– А я был у своего деда один, так что ему просто не приходилось выбирать.

– Наверняка он выбрал бы тебя даже из десятка внуков, – ответила Мелоди.

В груди екнуло.

– Почему ты так решила?

Мы сидели в темноте на расстоянии фута друг от друга. Все во мне стремилось к физической близости с ней, а теперь она поразила меня в самое сердце.

– Ну… ты умный, упорный, и тебе не наплевать на других людей.

Я потрясенно приоткрыл рот.

– Ты правда думаешь, что я умный?

Она кивнула, не отрывая лица от колена:

– Я знаю. Только ты прячешь свой ум. Это из-за таких, как Бойс, да?

Я пожал плечами. Одна моя нога была согнута, другая вытянута и доходила до середины площадки. Форт был построен для шестилеток.

– Нет, Бойс ничего не имеет против моих мозгов, – сказал я, а про себя прибавил: «Но достает меня из-за того, что я запал на девушку, которая мне не пара». – Я просто не вижу смысла учиться, получать хорошие оценки и все такое. Мой дед бросил школу, когда был на два года младше меня, а отец получил докторскую степень по экономике. И что это изменило? Под конец дедовой жизни они работали на одной лодке.

Мелоди удивленно моргнула:

– Твой папа – доктор наук? Тогда почему же он… То есть я хотела сказать… Почему он не займется чем-нибудь более…

Сжав губы, я повернулся к ней и стал наблюдать, как она силилась переварить то, о чем я больше никому не говорил. Даже Бойсу.

– Более престижным? Приносящим больше денег?

Мелоди дернула плечами: ей было неловко за свой бестактный вопрос и в то же время хотелось услышать ответ.

– У него была престижная работа. Потом моя мама… умерла. – Я уставился в небо. – И мы переехали сюда. Получилось, что все, чему он научился, и все, чем занимался, было бездарной тратой времени.

– А сам ты не хочешь поступить в колледж?

– Не знаю. Вернее, не представляю, как буду платить за учебу, даже если поступлю.

Лицо у меня горело – хорошо, что было темно. Ведь рядом со мной, черт возьми, сидела Мелоди Доувер, а в ее кругу отсутствие денег считалось слабостью. Я хотел казаться ей каким угодно, только не слабым.

– Может, ты получишь стипендию?

Я не стал говорить, что давно и окончательно на это забил. Мой средний балл не мог впечатлить приемную комиссию университета. Меня вряд ли бы взяли даже за деньги, не говоря уж о стипендии.

Я запустил пятерню в волосы, чтобы откинуть их со лба. Мелоди протянула руку и провела пальцем по татуировке на моем запястье. Я медленно опустил ладонь на пол.

– Красиво, – сказала Мелоди, ведя рукой дальше, по языку пламени, лизавшему трицепс и исчезавшему под футболкой. – И это тоже.

– Спасибо. – Голосовые связки подвели меня, и я произнес это шепотом.

Мы встретились взглядами. Наши лица освещали только звезды и луна.

– Тебе спасибо, Лэндон, за эсэмэску, – ответила Мелоди, снова положив руку себе на колено. – И за то, что пришел. После этого паршивого дня мне не хотелось быть одной. А у Перл после десяти комендантский час. Кларк мне не ответил: наверное, спит.

Я-то знал, что у Кларка Ричардса была назначена сделка с Томпсонами, после которой он наверняка обдолбался на другом конце города.

– Не за что.

Лукас

Она сказала: «Поцелуй».

Я бросил свой блокнот на пол и прижал Жаклин к матрасу – бережно, но без малейших колебаний. Мои пальцы пробежались по голубоватым венам на ее запястьях, и я уловил учащенное биение крови. Я провел пальцем по этим бледным жилкам до локтя. Кожа казалась слишком тонкой и мягкой, чтобы быть настоящей.

– Какая ты красивая! – прозвучало в моей голове.

Или я даже сказал это вслух. Не знаю. Я наклонился к губам Жаклин: еще никого я не целовал с такой осторожностью. Я очень боялся напугать ее. Боялся, что она передумает и никогда больше не подпустит меня к себе. Боялся, что она приравняет меня к тому уроду, который унизил ее, хотя и не осуществил задуманного.

Я отогнал воспоминание о нем, как будто столкнул его со скалы: «Он больше не встанет между нами. Я прослежу».

Я тронул языком уголок ее рта. Это был молчаливый вопрос, и, если бы Жаклин ответила «нет», я бы отстранился, как обещал. Но она разомкнула губы, и мои жилы вспыхнули, превратившись в тонкие огненные ленты, переплетающиеся под татуированной кожей. Мы соприкоснулись языками: я получил то, на что не надеялся, и от этого болезненное желание получить еще больше только усилилось. Она вздохнула, и я ощутил дрожь, пробежавшую по ее телу.

Положив одну руку на перекрещенные запястья, а вторую на талию, я словно попытался удержать ее, чтобы эта секунда длилась вечно. Весь смысл жизни сосредоточился в ней. У нее пресеклось дыхание, когда я прихватил ртом ее пухлую и нестерпимо сладкую губу. От следующего, более настойчивого поцелуя Жаклин стиснула кулаки. Я тут же отпустил ее, боясь, что сила моего влечения испугала ее, и молясь, чтобы это было не так. Она открыла глаза: в них я увидел удивление, но не страх.

Тогда я усадил Жаклин к себе на колени, обвив ее руки вокруг своей шеи. Как только она запустила мне в волосы тонкие пальцы, я понял, что готов для нее на все, о чем бы ни попросила.

Ее голова легла мне на ладонь, когда я приподнял ей подбородок, чтобы поцеловать ту самую веснушку, которую заметил чуть раньше. Мои губы стали медленно двигаться ниже. Все мое тело бдительно ожидало какого-нибудь сигнала о том, что я зашел слишком далеко. Грудь Жаклин вздымалась и опадала. Ее мягкое дыхание смешивалось с моим и разносилось, отдаляя музыку, звучавшую из ноутбука. Я знал эти песни, но мне было не до них.

Свободной рукой я нырнул под мягкий шерстяной джемпер. Тот задрался от жадных движений моих пальцев по шелку лифчика и ребрам. Когда я провел языком по обнаженной коже прямо над чашечкой, Жаклин выдохнула и сдула мои волосы со лба.

Застежка была спереди. Чтобы раскрыть ее, хватило бы нажатия большим и указательным пальцем, но разум победил: это было бы чересчур. Совесть подсказывала мне из дальней дали, что я обманываю себя, разыгрывая благородство. Весь нынешний вечер был лишним, и я это, черт возьми, понимал.

«Пора уходить», – подумал я.

И тут она рассмеялась. Вернее, даже не рассмеялась, а сдавленно усмехнулась, и этот смешок разлетелся по комнате в самый неподобающий момент.

– Щекотно? – спросил я, не находя другой причины для смеха.

Жаклин с силой прикусила нижнюю губу, на которую у меня были совсем другие виды. Мне не хотелось, чтобы она повредила себя в месте, которым я собирался наслаждаться в ближайший час, и мы бы уже не слились в поцелуе. Жаклин покачала головой, и я, не отрывая взгляда от ее сочных губ, спросил:

– Точно? Просто если ты не боишься щекотки, значит моя техника соблазнения кажется тебе… забавной. – Она опять засмеялась, запоздало прикрывшись рукой. Я не собирался позволять ей прятать от меня рот. Чтобы вывести ее из этого странного состояния, я предложил: – Может, мне все-таки пощекотать тебя напоследок?

Ее глаза расширились.

– Ой, пожалуйста, не надо! – встрепенулась она, как будто всерьез решив, что я могу это сделать.

Моим пальцам хотелось совсем других прикосновений к телу Жаклин. Будь я проклят, если опять ее рассмешу, как бы ни был приятен моему уху этот смех.

Я отвел ее руку от губ и положил себе на сердце, а ртом прижался к ее рту. Я сделал это прежде, чем она всполошилась, а сам я – усомнился. Услышав ее тихий стон, я чуть не потерял голову.

Джемпер я вернул на место, но видеть тело не обязательно, достаточно было его чувствовать. Мое воображение легко дорисовало то, что закрывала ткань. Моя ладонь медленно (два дюйма вверх, один вниз) поднялась по животу и наконец легла на идеально округлую грудь. Жаклин сделала судорожный вдох, когда мой большой палец задел сосок, и через тонкую ткань я сразу же ощутил, как он затвердел. Я нежно ущипнул его, наслаждаясь отзывчивостью ее тела, и положил ладонь на вторую грудь.

Я мог нарисовать ее, не глядя, – по одним только прикосновениям. Я представлял себе, как Жаклин выгибает спину, откидываясь через мою руку, и розовые ареолы размером с двадцатипятипенсовую монетку подаются к моим губам. Я дотрагиваюсь до них языком, и мое дыхание согревает ее кожу.

О господи!

Как будто прочитав мои мысли, она застонала, широко разомкнув губы, и я стал водить языком в ее горячем маленьком рту. Отклик, который я получил, заставил меня замычать от наслаждения и еще крепче обнять Жаклин. Мне пришлось собрать в кулак всю силу воли, чтобы не позволить себе раздвинуть ее колени, стянуть джемпер, освободить грудь от лифчика и, не прекращая целовать, проникнуть в тающее лоно. Какое это было бы сладостное мучение!

Перемежая поцелуи еле слышными стонами, Жаклин, конечно же, не думала о том, что при всей горячности наших объятий мне хотелось большего. Я погладил кончиками пальцев ее горло и уловил дрожь, которая опередила тихий напевный звук, как дрожание рельсов опережает появление скорого поезда. Оторвавшись от губ Жаклин, я принялся быстро и нежно целовать ее шею – не так сильно, чтобы оставить на коже следы, но достаточно крепко, чтобы вызвать головокружение. И показать на примере все то дальнейшее, что мне хотелось ей дать.

Проведя ладонью по спине Жаклин, я плотнее прижал ее к себе. Мои пальцы скользнули под кромку джинсов, и мы снова соприкоснулись губами. Я переходил от медленных и легких поцелуев к медленным и настойчивым, а от них – к быстрым и нежным и настойчивым и глубоким. Каждым движением рта я подводил Жаклин все ближе к заветной черте.

Моя кожа пылала под ее рукой. Мышцы играли, готовясь выполнить любую команду. Я действовал активно, пока мне это позволяли. Мое главенство было иллюзией: стоило Жаклин сказать: «Остановись» – я бы все прекратил; стоило ей нагнуться к моему уху и прошептать: «Возьми меня» – перешагнул бы черту. Я исполнил бы все, о чем и как бы она ни попросила. Если ей действительно был нужен «плохой парень», я сыграл бы «плохого парня».

Мне хотелось доставить Жаклин наслаждение. Но не в этот раз. Не сейчас. Вытянувшись рядом на узком матрасе и даже ничего с нее не сняв, я поставил нас обоих на грань безумия. Еще чуть-чуть, и мы бы рухнули вниз. При виде томной позы Жаклин и ее отяжелевших век я понял, что она опьянела от поцелуев и позволит мне все. Поэтому прошептал:

– Я должен идти.

На ее лбу появилась морщинка:

– Ты хочешь уйти?

Нет, моя красавица! Я хочу пригвоздить тебя к этому матрасу, чтобы ты потеряла голову на всю оставшуюся ночь.

– Я сказал «должен», – ответил я, целуя Жаклин в уголок влажного припухшего рта. Не знаю, что бы произошло, не прикажи я себе оторвать взгляд от этих губ. Тронув носом краешек ее уха, я проговорил: – «Должен» и «хочу» – разные вещи.

В ответ она вздохнула:

– Тогда можно мне посмотреть рисунки?

– Э-э… Да, конечно.

Мое тело воспротивилось, но я отклеился от Жаклин и сел. Потом протянул руку и помог сесть ей. Останься она, как лежала – в сбившейся одежде и с рассыпавшимися по подушке волосами, – остатки моего самообладания вылетели бы в окно. Причем с бешеной скоростью.

Подобрав блокнот, я присел рядом с Жаклин на край кровати. Оба наброска были еще сырые, требовали доработки. Но ей они, похоже, действительно понравились. Я сказал, что повторю их в угле и прикреплю к стене в своей спальне. Это привело ее в забавное замешательство, которое только усилилось, когда я пояснил:

– Ну кто не захочет, просыпаясь, видеть перед собой вот это!

Стараясь сохранить невозмутимый вид, я закусил щеку.

Собравшись уходить, я запоздало сообразил, что трогал Жаклин, не вымыв после рисования рук. Сними она джемпер, я наверняка увидел бы серые разводы, как будто расчертил ее тело наподобие своего. При этой мысли я весь напрягся. Привалившись к двери, я притянул Жаклин к себе и в последний раз поцеловал. Когда она встала на цыпочки и прижалась ко мне, я понял, что мы рискуем снова улечься через считаные секунды.

– Я лучше пойду. А то потом не смогу… – выдохнул я.

Она не сказала «уходи», но не сказала и «останься». Просто промолчала. Правда, в ее глазах я заметил сомнение, свидетельствовавшее о том, что я был для нее чем-то большим, нежели месть ее бывшему, как замышляли подружки. Не позволив себе поверить, я поцеловал Жаклин в лоб и в кончик носа, нарочно не тронув соблазнительных губ. Потом пробормотал: «Пока» – и вышел, пытаясь распутать мысли и призывая к порядку бунтовавшее тело.

Глава 15

Лэндон

Я учился в «камерной» частной школе и кое-что знал о жизни в маленьком городе. Там невозможно сохранить тайну. Слухи о чужих секретах распространяются со скоростью лесного пожара, пока он не поглотится другим, более сильным.

На весенних каникулах домик Ричардсов на берегу сняли четыре студентки. Отец послал Кларка, чтобы тот передал девушкам ключи. Кларк захватил с собой двоих приятелей из университетской бейсбольной команды и вместе с ними задержался в приморском коттедже на час. Это бы ладно, но потом они вернулись с еще одним парнем и остались уже до утра.

Кто-то из участников оргии не выдержал и похвастался ночными приключениями (да его, собственно, и не просили молчать). Рассказ был не слишком оригинален: «Куэрво», покер на раздевание, четыре парня с четырьмя девушками в двух спальнях, многократные смены партнеров… О таком любят почесать языками.

А некоторые не ограничиваются болтовней и в доказательство своих подвигов рассылают друзьям фотографии и ролики, причем делают это в таком состоянии, когда трудно заметить, что на видео запечатлен кто-то из своих и чуть ли не помолвленный, но в данный момент его оседлала полуголая девица, которая совершает телодвижения и издает звуки, недвусмысленно выдающие суть их занятия.

Мы с Бойсом увидели ролик на следующий день.

Мелоди тоже была уже в курсе дела, когда Ричардсон заявился вечером к ней домой. Произошел грандиозный скандал, и миссис Доувер даже пригрозила, что, если Кларк не успокоится и не уедет, она позвонит его родителям. Он чуть не перевернулся на своем джипе и оставил на газоне две параллельные черные полосы.

А часа через три я увидел Ричардса у одного из разведенных на пляже костров и захотел ткнуть его мордой в песок: этот придурок вел себя так, будто потеря Мелоди была для него мелкой неприятностью. Бойс сказал мне, что Кларк и раньше бахался с туристками, просто до сих пор его не палили.

– Пацаны не видят беды в том, чтобы перепихнуться с приезжей цыпой. Это ведь на один раз.

Словно нарочно иллюстрируя наблюдение Бойса, Кларк через пять минут подкатил к какой-то незнакомой мне девчонке. С виду ей было лет тринадцать, и она смотрела на него глазами олененка из мультика.

– Ого! Глянь-ка, старик! – сказал Бойс, махнув сигаретой.

По песку брела Мелоди в сопровождении Перл, которая держала в руках картонную коробку. Отыскав Кларка при дрожащем свете костра, Мелоди осыпала своего бывшего дождем разорванных фотографий, смешанных с чем-то вроде начинки плюшевого медведя.

– Что это за хрень, Мелоди?! – взвыл Ричардс и выпустил перепуганную девчонку, которая свалилась с его колен на песок и по-крабьи уползла.

– Ты. Лживая. Скотина!

Достав из коробки золотой браслет, Мелоди швырнула его Кларку под ноги. Украшение ударилось о его щиколотку и, отскочив, покатилось к воде.

– Это бриллианты, сука психованная! – крикнул он, вскакивая, чтобы подобрать браслет.

– Ты меня не купишь!

– Да больно надо!

Мелоди разрыдалась и побрела домой. Перл пошла за ней, предварительно швырнув Кларку в голову пустую коробку. Он пригнулся, и снаряд пролетел над плечом.

* * *

Внимательно прислушавшись к ночным шумам, я потянул за веревку, открывавшую дверь форта. Мне показалось, что кто-то едва уловимо всхлипнул, но, может быть, это шуршали листья.

– Мелоди? – прошептал я.

Она выглянула с верхнего этажа, и ее волосы, поймав лунный свет, образовали нимб. Несколько секунд она щурилась, всматриваясь в темноту, а потом сказала:

– А, Лэндон… Что ты здесь делаешь? Ик!

После сцены на пляже прошло уже два часа, но Мелоди не переставала плакать.

– Просто зашел посмотреть, как у тебя дела. Можно войти?

– Конечно, – кивнула она.

С минуту просидев молча, Мелоди придвинулась ко мне и положила голову на мое плечо.

– Подруги разделились на два лагеря. Одни говорят, что я перегнула, а другие предлагают помочь спрятать его труп. Не знаю, кого и слушать.

Я покачал головой:

– Перегнула? С чем? С реакцией на его ложь?

Мелоди подтянула колени к груди и теснее прижалась ко мне. Я обнял ее.

– Он приходил извиняться, – проговорила она. – Сказал, что пошел туда только за компанию с другими парнями, которые ни с кем не встречаются. Что таких девушек, как я, подобные дела вообще не должны касаться. Просто он напился, и это была ошибка.

– Ты поверила?

– Нет, как ты видел. Иначе зачем бы я стала потрошить Борегара?

– Борегара? – переспросил я с усмешкой.

Мелоди хихикнула, снова икнула, и мы рассмеялись. Но очень скоро ее смех сменился новой волной рыданий, и она уткнулась мне в грудь:

– Почему он путается с какой-то шлюхой, когда у него есть я? Почему?

Я решил, что она вряд ли хочет и вправду услышать мой ответ, поэтому промолчал. А про себя подумал: «Кларку и ему подобным вечно чего-нибудь мало. Как Ричардс-старший, он никогда не удовлетворится тем, что имеет. Вечно будет думать о том, чего у него еще нет, нисколько не сомневаясь в своем праве».

Проплакав несколько минут, Мелоди сделала пару глубоких вдохов, вздрогнула и затихла.

– Как ты узнал, что я здесь? – спросила она.

– Догадался, когда ты не ответила на эсэмэску.

Мелоди чуть запрокинула голову, заглядывая мне в лицо.

– Ты хороший, Лэндон.

«Нет», – тут же подумал я.

Она широко раскрыла глаза и, придвинувшись ко мне ближе, дотронулась губами до моих губ. После этого нерешительного пробного прикосновения чуть отстранилась, и мы почувствовали дыхание друг друга. Я медленно наклонился к ней: она не отвернулась. Тогда я поцеловал ее, а она меня – осторожно, одними губами, не закрывая глаз.

– Мелоди?

Мы отпрянули в разные стороны. Это был голос миссис Доувер, которая стояла прямо у входа в форт.

Я лег на спину, а Мелоди поднялась на колени, держа руку у меня на груди и наверняка чувствуя мое сердцебиение.

– Да, мама?

Миссис Доувер раздраженно вздохнула.

– Иди в дом. Тебе нельзя сидеть здесь одной. Это небезопасно. – Мелоди посмотрела на меня. Ее мать продолжила: – Кстати, Кларк звонил на домашний телефон, потому что по сотовому ты не отвечаешь.

Мелоди вздернула подбородок:

– Ты сказала ему, что он говноед?

– Мелоди Энн До…

– Ты знаешь, как он со мной поступил, мама? Как это было унизительно?

Последовал еще один вздох:

– Зайди в дом, Мелоди.

– Да, мэм. – Прежде чем спуститься по лесенке, она шепнула мне: – Подожди пять минут, а потом уходи. И спасибо тебе.

* * *

Весь следующий день я работал с отцом: семья из четырех человек заказала ему многочасовую обзорно-рыболовную экскурсию. Когда мы подъехали к пристани, туристы были уже на месте. Девчонка примерно моего возраста стояла с недовольной миной, скрестив руки на груди. Ее сестра, на вид ровесница Карли, переминалась с ноги на ногу и вся светилась от радостного нетерпения.

– Вот дерьмо! – проворчал я себе под нос.

– Прекрати! – сказал отец, послав нашим клиентам любезный взгляд.

Вообще-то, он никогда не отличался общительностью, но с заказчиками всегда разговаривал вежливо и терпеливо, даже если ему в миллионный раз приходилось объяснять и показывать одно и то же.

Мелоди мне не звонила, да я и не ждал: прошло всего восемь часов с того момента, когда я спрыгнул на землю с площадки форта и побрел домой, настолько обалдевший от поцелуя, что долго не мог заснуть.

А теперь мне предстоял день без сотовой связи в компании расфуфыренной девицы и гиперактивного ребенка. Я приготовился к долгой безрадостной работе.

В целом мои ожидания оправдались, хотя все вышло и не совсем так, как я предполагал. Мелкая внимательно выслушала мои инструкции и поймала самую большую рыбу из всех, что мы выловили за целый год. На самом деле улов зависит, конечно, не от того, кто держит удочку, а от расположения лодки и простого везения. Но малышке об этом никто, разумеется, не сказал. Отцовский девиз гласил: «Клиент должен гордиться собой». Под ободряющие возгласы родителей девочки папа помог ей вытащить рыбину из воды.

Старшая девица, едва я вылез из внедорожника, приняла эффектную позу и начала играть сережками, просовывать пальцы в прорези на шортах и трясти волосами, то собирая, то распуская их. Так продолжалось весь день. Она прилепилась ко мне и сыпала идиотскими вопросами про мои татуировки, о смысле которых я не привык говорить, особенно с посторонними. Под видом любопытства она тыкала в меня пальцем, а еще спрашивала, как развлекается местная молодежь, и при этом таращила глаза, давая понять, что охотно примет от меня любое приглашение – абсолютно любое. Ну и самое неприятное: она снимала меня на телефон, а после, подозреваю, выкладывала куда-нибудь фотографии или рассылала их друзьям. Я чувствовал себя товаром.

Еще никогда мне не было так паршиво на лодке. Вспомнились те несчастные, которые сутками болтались по морю в спасательных шлюпках. Будь у меня возможность, я бы не раздумывая смылся или попросту выбросил эту дуру за борт.

Как только мы пришвартовались и моя нога ступила на твердую землю, я схватился за телефон и обнаружил сообщение от Мелоди, присланное несколько часов назад. Она спрашивала, занят ли я сегодня.

Стукнувшись с мелкой костяшками кулаков, сухо попрощавшись с ее озабоченной сестрицей и прокричав их родителям, что рыбалка получилась классная, я влез на переднее сиденье внедорожника.

Я. Привет! Целый день работал на лодке, телефон не ловил. Только причалили.

Мелоди. Я боялась, что ты сердишься.

Я. Из-за чего???

Мелоди. Из-за того, что я тебя поцеловала.

Я. Я не сержусь, а совсем наоборот. Встретимся вечером в форту?

Мелоди. Не могу. Ночую у Перл. Завтра тоже работаешь?

Я. Нет. Приходи ко мне. Отца не будет весь день.

Мелоди. ОК.

Утром, как только папа ушел, я навел порядок в ванной, прибрал на кухне, спрятал одежду, которая обычно валялась у меня на кровати или абы как лежала на полках. Застелил постель.

Наконец Мелоди постучала в дверь. Тихо и неуверенно. Нервно проведя ладонями по своим выцветшим штанам, я сделал вдох и отворил.

– Привет!

Впустив Мелоди, я запер дверь на задвижку.

– Привет, – поздоровалась она, заправляя за ухо длинную прядь волос.

Сперва мы пошли на кухню. Сделали сэндвичи, но не съели их, а только понадкусывали. Просто сидели и молча потягивали газировку. Наконец Мелоди прочистила горло.

– Помнишь, ты говорил, что можешь меня нарисовать? Давай сейчас?

– Да, конечно, – кивнул я.

Мы сгрузили посуду в раковину, я открыл дверь своей кладовки и зажег лампу.

– Где хочешь…

– Вон там было бы хорошо, – ответила Мелоди. – Если тебе будет удобно.

Слава богу, отвечать не пришлось. Потому что, черт подери, в этот день все складывалось офигенно удобно.

Мелоди скинула шлепанцы, и мы забрались на мою кровать. Я потянулся за блокнотом и карандашами, а она откинулась на локти:

– Усадишь меня или мне самой принять какую-нибудь позу? Может, такую?

Если бы я дотронулся до нее, то рисовать бы уже не смог.

– Просто устраивайся так, чтобы не застывать в неудобном положении. Это займет некоторое время.

Ее обтягивающая кофточка слегка расходилась на безупречной груди. Над шортами виднелась полоска загорелой кожи.

Я прислонился к стене и стал ждать, когда Мелоди устроится. Она откинулась на гору подушек, рассыпав по ним свои волосы, как золотой водопад. Согнув одну ногу, вытянула вторую и дотронулась своим большим пальцем до моего. И наконец, не сводя с меня глаз, расстегнула две верхние пуговицы, показав белый кружевной лифчик.

– Так хорошо?

Ее голос слегка дрожал. У меня затряслись руки. Черт! Несколько раз медленно вдохнув и выдохнув, я кое-как сосредоточился и сказал:

– Супер.

Она улыбнулась. Пока я работал, мы молчали. Тишину нарушали только наши нервные покашливания и шуршание моего карандаша. Пошевелившись, Мелоди снова тронула мою ступню. Я машинально сделал ответное движение. Наконец я внимательно оглядел набросок и передал его ей.

– О боже! – Мелоди посмотрела в блокнот, затем на меня, потом опять в блокнот. – Я знала, что ты хорошо рисуешь… но это… потрясающе! – Она вытянула ноги и окинула себя оценивающим взглядом. – Правда, в жизни я так не выгляжу. Это восхитительно!

Взяв у нее блокнот, я положил его на нижнюю полку, прямо у нас над головами.

– Поверь, в жизни ты еще лучше.

Не поднимая на меня глаз, Мелоди провела рукой по моим татуировкам – совсем не так, как вчерашняя девица на лодке. Той, видимо, казалось, что ощупывание моих плеч входит в стоимость тура, который оплатил ее папаша.

– Хочешь еще раз поцеловать меня? – спросила Мелоди, по-прежнему не глядя мне в лицо.

Я склонился над ней, скользнул ладонью под ее кофточку и, задержав руку на талии, подождал, когда она поднимет глаза. Как и два дня назад, мы поцеловались осторожно, не смыкая век. Со стороны движения наших губ, наверное, показались бы вялыми. Вдруг Мелоди ухватилась за мою футболку и потянула меня вниз. Мое колено оказалось между ее колен, и уже не было смысла скрывать, в каком состоянии находилось то, чем я прижался к внутренней стороне ее бедра. Мелоди смежила веки и открыла рот. Я не стал тратить время на попытки взвесить все за и против, потому что уже утратил способность думать. Сплетясь с ней языками, я тоже закрыл глаза, и мои руки принялись шарить везде, докуда могли дотянуться.

Мы сели, стараясь не прерывать поцелуя. Она стряхнула с себя кофточку, на которой я расстегнул оставшиеся три пуговицы. Через секунду на край кровати полетела и моя футболка. Под моим нетерпеливым взглядом Мелоди расцепила крючки на лифчике, и я снял его, проведя ладонями по ее плечам. Она задрожала, когда мои пальцы проследили изгибы ее торса. У нее было стройное тело танцовщицы, спортивность которого подчеркивала податливая полнота груди. Отбросив бюстгальтер, я лег на спину и привлек Мелоди к себе, положив руки ей на ягодицы и дотрагиваясь языком до сосков. Она замерла надо мной на выпрямленных руках.

Ее стоны стали громче. Когда я прихватил сосок губами, она закричала и отпустила руки. Мы перевернулись. Упершись в стену, я подтянул Мелоди под себя и с нажимом протиснул бедро между ее ног. Она впилась ногтями мне в плечи и упоенно меня поцеловала, а после скользнула ладонью вниз по моему животу. Я слегка приподнялся, позволяя ее теплой мягкой руке лишить меня остатков самообладания, и, опершись на один локоть, расстегнул на ней шорты. Мои пальцы так легко вошли внутрь ее, что я выдохнул: «Господи боже!» Через несколько секунд я почувствовал дрожь, пробежавшую по телу Мелоди: она кончила, а сразу после нее кончил и я.

Вернувшись в реальность, мы медленно высвободили руки. Я взял свою майку и вытер сначала ее пальцы, потом свои. Мне хотелось облизать их, чтобы изведать вкус Мелоди, но я почему-то не решился. Соорудив из одеяла кокон, я прижал ее к себе. Мы сидели и смотрели друг на друга, пока не задремали.

Когда я проснулся, Мелоди уже ушла. Рисунок она забрала с собой.

Лукас

Только в субботу вечером я наконец-то отправил Жаклин письмо. Оно состояло из четырех коротких предложений исключительно делового содержания. Никаких заигрываний. Ее ответ тоже был сдержанным, хотя она и спросила про мои выходные. Я не удержался и ответил, что они удались на славу, добавив: «Особенно пятница. А как прошли твои?»

В ее коротком ответе выделились три слова: «Хорошо, одиноко, плодотворно».

Нам всем бывает нужно побыть наедине с собой, но эта девушка не имела права на одиночество.

Я достал плотную бумагу, угольные карандаши и набросок, на котором Жаклин была изображена лежащей навзничь. Штрих за штрихом перенося на листок стройные очертания ее тела, я вспоминал поцелуи, пробуждавшие во мне желание большего. Растушевывая тени под грудью Жаклин, я повторно переживал прикосновения к ее мягкой коже, которые она мне позволила. Я рушил стену между нами, вместо того чтобы укреплять кладку.

Повторив рисунок, я прикнопил его к стене своей спальни прямо напротив подушки.

В среду, к концу лекции по экономике, внутри меня разгорелась нешуточная борьба между желанием рассказать Жаклин правду о себе и стремлением продолжить начатую игру, в которой я исполнял роль сексуального наемника, помогающего ей пережить личную драму. Сценарий выглядел идеально: я провожу время с первой за несколько лет достойной девушкой, а она расправляет крылья, забывает своего самовлюбленного бывшего и снова становится хозяйкой собственного тела.

Я заглушил внутренний голос, твердивший мне, что этого недостаточно.

Жаклин, наверное, тоже была занята осмыслением наших отношений. За несколько дней она ни разу не написала Лэндону и не прислала эсэмэску мне. Перестала появляться в «Старбаксе». Только пару раз оглянулась на меня во время лекций. В пятницу к ней подошел Мур. Он улыбнулся, глядя на нее сверху вниз и держа одну руку в кармане, уверенный в собственной неотразимости.

Я не видел лица Жаклин, когда они разговаривали, но ее поза показалась мне напряженной. Боясь не сдержаться и стереть самодовольную ухмылку с рожи Мура, я поскорее вышел в коридор.

В пятницу вечером я получил письмо от Ральфа Уоттса, помощника начальника полиции кампуса. Его назначили ответственным за курсы самообороны, которые проводились на базе и за счет университета. Прошлой осенью я увидел на доске объявлений афишу и спросил Уоттса об этой программе. Тогда он послал меня на курсы по подготовке инструкторов, после чего я дважды участвовал в тренировках на общественных началах: обкладывался защитными подушками и служил боксерской грушей тем студенткам и сотрудницам, которые выражали желание три недели кряду жертвовать субботним утром ради основ самообороны.

Лукас,

сержант Неттерсон должна была ассистировать на ближайшем занятии по самозащите, но прошлой ночью перелезала на дежурстве через стену и сломала ключицу. Понимаю, что уже поздновато, но не мог бы ты ее подменить? Если да, то жду тебя завтра утром. После Дня благодарения будут еще два занятия, но приди хотя бы на первое – этим ты уже здорово мне поможешь. Постарайся определиться и отписать мне как можно скорее.

Спасибо,

Р. Уоттс

Я, слава богу, не работал в «Старбаксе» по субботам, а потому пообещал Ральфу прийти на все три тренировки.

От Жаклин пришло письмо. Безо всяких лирических отступлений она сообщила, что высылает мне свой проект, чтобы я просмотрел его перед сдачей работы Хеллеру.

Сухой тон нашей переписки не должен был меня огорчать – ведь я не хотел, чтобы Жаклин флиртовала с Лэндоном… Верно? Я ответил, что все прочитаю и верну ей до воскресенья.

Через несколько минут Лукас получил эсэмэску: «Я сделала что-то не так?» Неоднократно измерив шагами комнату, я отправил притворно равнодушный ответ: «Нет. Был занят. А что?» Обмениваясь с ней небрежными сообщениями, я изображал спокойствие, хотя в действительности мне его катастрофически не хватало. Жаклин как ни в чем не бывало спросила, готовы ли рисунки, которые я собирался переделать углем. Я ответил, что один готов и я хочу его показать. А она сказала, что с удовольствием взглянет.

Пришлось написать: «Извини, я не дома, давай спишемся потом».

«Вот черт!» – пробормотал я, швырнув телефон на столешницу и направившись к дивану.

Стараясь отделаться от назойливых воспоминаний, я надавил ладонями на глазные яблоки, но все равно продолжил думать о волшебной податливости Жаклин в моих объятиях. «Она мне доверяет» – эта мысль не радовала, а только мучила меня. Я не заслуживал ее доверия, потому что не только слал ей противоречивые сигналы, но и делал это от лица двух разных людей.

– Я лживая тварь! – сказал я Фрэнсису.

Тот зевнул.

* * *

В субботу, в девять часов утра, я меньше всего ожидал увидеть в холодной аудитории университетского центра досуга Жаклин Уоллес. Пока сержант Дон Эллсворт регистрировал двенадцать пришедших женщин и раздавал им пакеты с учебными пособиями, я зашнуровал свои низкие ботинки для тхеквондо и принялся раскладывать маты. Заметив, что в зал вошла рыжеволосая подружка Жаклин, я замедлил движения, а увидев ее саму – оцепенел.

Вообще говоря, я подумывал предложить ей походить на курсы самообороны, но мне казалось, что она еще не была готова, раз до сих пор молчала о случившемся. Явившись сюда раньше времени, она могла испугаться наплыва неприятных воспоминаний, развернуться и больше не прийти.

Но рыжая, наверно, все же была в курсе. Не случайно же она ни на шаг не отходила от своей подруги, ободряюще гладила по спине и локтем преграждала путь к отступлению. Увидев меня рядом с лейтенантом Уоттсом, Жаклин чуть не бросилась наутек. Она быстро спрятала глаза, вцепилась в пакет с распечатками так, что у нее побелели костяшки, и что-то прошептала на ухо рыжей. Та тихо ответила, дотронувшись до ее ноги.

Уоттс обратился к женщинам с воодушевляющей речью. Представляя нас с Эллсвортом, у которого было на лбу написано: «Я запросто выжимаю трехсотфунтовую штангу из положения лежа», – он ввернул свою всегдашнюю шутку:

– Вот этот хлюпик слева от меня – сержант Дон, а этого страшилу зовут Лукас, он следит за порядком на парковке.

Женщины прыснули. Уоттс похвалил их за то, что они пожертвовали ради наших занятий субботним утром, и кратко обрисовал программу.

После беседы об основных принципах самообороны мы перешли к отрежиссированному показу атак и блоков, чтобы женщины поняли, в чем суть приемов, которым мы собирались их учить. Эллсворт нападал, я защищался, а Уоттс комментировал происходящее. Он перечислил наиболее уязвимые участки тела (очевидные, такие как пах, и неочевидные – например, середина предплечья) и подчеркнул, что цель обороняющегося – убежать.

Женщины начали попарно отрабатывать, а мы ходили и наблюдали за техникой. Чтобы не усугублять для Жаклин и без того стрессовую ситуацию, я взял на себя противоположную часть зала, но краем глаза постоянно замечал ее темно-синие спортивные брюки и белую футболку. Я ждал от нее проявлений тревоги, типичных для людей, подвергшихся нападению. Я знал, какой момент сценария особенно остро напомнит Жаклин о случившемся, и боялся его наступления.

Благодаря подружке, которую звали Эрин, она хорошо справилась с ударами, сопроводив каждое движение криком «Нет!», как полагалось по инструкции. Потом блокировала замах кулаком и улыбнулась.

Наконец мы подошли к последнему приему первого занятия. В тот момент, когда мы его показывали, я не мог следить за реакцией Жаклин, но, как только женщины снова разбились на пары, паника не заставила себя ждать: застывшая поза, расширенные глаза, мелко и часто вздымающаяся грудь. Эрин взяла Жаклин за руку, и они, склонившись друг к дружке, обменялись несколькими фразами. Жаклин покачала головой, продолжая мертвой хваткой держаться за подругу. Сказав ей что-то еще, рыжая все-таки подвела ее к мату и легла на живот.

Жаклин пришлось исполнить роль нападающего. Когда она встала на колени и склонилась над Эрин, ее руки задрожали. Выполнив прием один раз, девушки еще дважды проделали все без изменений. Я не смог не оглядываться на них и поэтому почти не смотрел на пару, за которой должен был наблюдать. Когда они наконец-то поменялись местами, я даже издалека почувствовал ужас, охвативший Жаклин, и испугался, что она не справится с участившимся дыханием и упадет в обморок. «Ну, давай! У тебя получится!» – мысленно твердил я.

Меня захлестнула волна гордости: Жаклин нашла в себе силы выполнить все точно по инструкции. Как только девушки поднялись, Эрин обняла подругу и, видимо, похвалила ее. Жаклин не смотрела на меня до конца занятия. Когда она вышла, не оглядываясь, я облегченно вздохнул.

Мне не хотелось, чтобы она отказалась от занятий, по какой бы причине это ни произошло: из-за ее воспоминаний или из-за моего присутствия. Я должен был помочь ей преодолеть скованность и страх.

Тем же вечером, не успев себя от этого отговорить, я отправил Жаклин эсэмэску: спросил, по-прежнему ли она хочет увидеть угольный рисунок. Она ответила, что да. Тогда я попросил ее собрать волосы и надеть что-нибудь теплое, а сам запрыгнул на свой «харлей» и рванул за ней.

Подъехав к общежитию, я встал возле мотоцикла и приковался взглядом ко входу. Люди появлялись и исчезали, но я ни на кого не обращал внимания. Когда вышла Жаклин, я снова отметил, насколько разительно мы отличались друг от друга. В последние годы я зарабатывал достаточно, чтобы не отовариваться в секонд-хенде, но в целом мой облик мало изменился. А на ней все было дорогое, элегантное и сидело так, будто шили на заказ. Она остановилась на крыльце и принялась искать взглядом меня, застегивая короткое черное пальто, как у героини фильма шестидесятых годов, – этот стиль нравился моей маме.

Быстро меня заметив, Жаклин оступилась: я не знал, как это истолковать. Мне захотелось подхватить ее и целовать так, будто и не было той недели, что отделяла сегодняшний день от того момента, когда мы разомкнули объятия. Мне захотелось разломать рамки той роли, которую отвели мне ее подружки, – роли «плохого парня», второстепенного звена, соединявшего два важных этапа: Кеннеди Мура и того, кто должен был занять его место.

– Так вот зачем понадобились парикмахерские советы, – произнесла Жаклин, изучая шлем, который я ей протянул.

Для нее это был замысловатый артефакт с другой планеты. То, что она раньше никогда не ездила на мотоцикле, почему-то добавило моим ощущениям остроты, хотя я и так заводился с полоборота, когда дело касалось Жаклин.

Она подняла на меня глаза, и я надел ей шлем. С умышленной медлительностью подтягивая и застегивая ремешки, я любовался ее губами, вкус которых до сих пор ощущал, стоило мне опустить веки, и глазами, глубокими и ярко-голубыми, как вода в открытом море.

Я ехал очень осторожно, но Жаклин, похоже, этого не понимала, на что я, правда, ничуть не жаловался: от страха она уткнулась мне в спину, а на поворотах обхватывала так крепко, будто боялась улететь в Оклахому.

За время езды у нее замерзли руки. Припарковав мотоцикл, я поочередно взял их в свои ладони и медленно втер в них тепло. Мне было странно, что такими пальчиками можно заставить петь такой внушительный инструмент, как контрабас. Я вовремя прикусил язык, не дав себе сказать это вслух.

Она ведь только Лэндону сказала, на чем играла.

Чувство вины усилилось, когда Жаклин спросила, не мои ли родители живут в доме, который виден в глубине двора.

– Нет, я снимаю квартиру, – сказал я.

Мы поднялись по лестнице и вошли. Фрэнсиса нисколько не смутило то, что я привел в дом девушку. Он равнодушно спрыгнул с дивана и прошествовал к двери, как будто решил позволить мне побыть с гостьей наедине. Когда я назвал его по имени, Жаклин рассмеялась. Он показался ей больше похожим на Макса или Кинга, но я объяснил, что мой кот и без крутой клички чувствует себя настоящим мачо.

– И все равно имя важно, – ответила она, медленно расстегивая пальто.

Услышав эти слова и поняв, какой смысл мог за ними скрываться, я похолодел, но мое оцепенение быстро прошло благодаря гипнотическому воздействию маленьких тонких пальцев, высвобождавших пуговицы из петель. Эти неторопливые движения милосердно вытеснили из моей головы все остальное и заставили сердце забиться чаще. Когда Жаклин расстегнулась полностью, остатки моего терпения уже догорали. Я нырнул большими пальцами под лацканы пальто и осторожно снял его, проведя руками по ее согретым синим джемпером плечам.

– Мягкий, – прошептал я.

– Кашемировый, – ответила она тоже шепотом, словно меня больше всего интересовала фактура ее одежды.

Мне захотелось прижать Жаклин к себе, погладить на ней этот джемпер, из чего бы он ни был связан, и поцеловать ее так, чтобы перехватило дыхание. Я хотел провести руками по краешку ее уха, взять в ладони ее милое лицо и снова ощутить спелый сливовый вкус ее губ. Жаклин выжидающе подняла на меня глаза, зрачки которых слегка расширились при тусклом свете. Каждый мой мускул тянулся к ней, но я должен был сказать ей кое-что важное и быстро выпалил заготовленные слова, боясь, что не выдержу, обниму ее и все мои благородные намерения улетучатся.

– Знаешь, я ведь привез тебя сюда, преследуя тайную цель.

Глава 16

Лэндон

Те, кто не любил стада гуляющих по городу туристов, могли избаловаться за мягкую зиму. Но на весенних каникулах о пустом пляже приходилось забыть.

Едва закончив школу, Томпсон-старший развил свое дело: стал продавать и употреблять товар посерьезней марихуаны. В этом расширенном бизнесе Рик стал заведовать отделом по реализации травки, желатиновых капсул и маленьких сиреневых пилюль. Его личный бюджет зависел от продаж, поэтому на наплыв приезжих он не жаловался.

– Этот тупица скуривает половину своего дохода, – сказал мне Бойс.

Сидя на скале, с которой открывался вид на переполненный пляж, мы наблюдали за маневрами Рика в толпе отдыхающих. Торговля расфасованной радостью шла бойко.

– Или раздает, – уточнил я.

В доказательство моих слов Бриттни Лоупер подошла к Рику сзади, обвила его руками, прижавшись грудью к спине, и что-то шепнула. Тот, не прерывая беседы с двумя потенциальными клиентами, достал из куртки пакетик и сунул ей в передний карман джинсов.

Она поцеловала Рика. Парни-покупатели переглянулись. Один из них что-то сказал. Рик покачал головой и повернул Бриттни, обхватив ее за талию. Клиенты уставились на пышную грудь местной красавицы. Она протянула руку, которую они по очереди пожали. Наличные и пакетики поменялись карманами, и Бриттни зашагала по пляжу в обнимку c двумя новыми знакомыми.

– Девушка играет с огнем, – сказал Бойс, делая последнюю затяжку.

– Да уж, – отозвался я, выплескивая остатки пива и закусывая губу. Через минуту я произнес: – Я вот думаю, не проколоть ли мне язык.

Бойс изобразил содрогание:

– Черт побери, Максфилд, на кой тебе это надо?

У моего приятеля не было пирсинга, зато красовалась одна татуировка: земной шар, орел и якорь[17], а сверху надпись «Semper Fi»[18]. Он сделал ее в память о брате – морском пехотинце, погибшем в Ираке. «До тех пор я даже не представлял себе, до чего я, оказывается, ненавижу иголки. Охренеть, как жгло! – признался мне Бойс однажды. – Если бы не Брент, я бы сказал Арианне бросить все на фиг, как только она нарисовала голову этой чертовой птице».

– Я слышал, что гвоздик на языке доставляет девчонкам кайф, когда занимаешься с ними оральным сексом.

Бойс изогнул бровь, задержав руку с бутылкой пива на полпути ко рту:

– Ну и что? – Он отхлебнул. – Я бы еще понял, если бы это доставляло кайф тебе…

Я пожал плечами, усмехнувшись:

– Чем лучше для нее, тем лучше для меня.

Бойс сощурился:

– У меня такое подозрение, Максфилд, что ты трахаешь кого-то, на кого тебе не наплевать. – Я промолчал. Тогда он запрокинул голову и досадливо простонал: – Только не это, чувак! Ну почему ты никогда не слушаешь мудрого Бойса! – Я фыркнул и покачал головой, а «мудрый Бойс» вздохнул: – Если здравый смысл разговаривает с тобой моим голосом, значит ты по уши в дерьме. – Он обвел взглядом пляж. – Так где она?

– Уехала в Хьюстон на пару дней. Они с мамашей шопятся там каждые весенние каникулы.

Бойс затолкал окурок в пустую бутылку:

– Береги свою шкуру. Ты же знаешь, что Ричардс – первостатейная гнида.

– По-моему, ему насрать.

– На нее саму – может быть. Но не на имидж. И он не любит проигрывать.

– Я тоже.

Телефон завибрировал. Мелоди прислала эсэмэску и пару селфи из примерочной: на одной интимные участки ее тела символически прикрывали красные кружева, на другой – черные. Я лег на камни, уставившись на экран:

– Офигеть!

Мелоди. Покупаю белье. Это? Или это?

Я. И то и другое. Или как тебе самой нравится. Вопрос с подвохом?

Мелоди. Я надену то, что куплю, в пятницу, если твои планы не изменились.

Я. 1. Конечно, мои планы не изменились. 2. Не смей выходить в этом на улицу, иначе я убью первого же парня, который до тебя дотронется.

Мелоди. Белье будет под одеждой, дурачок. Никто, кроме тебя, о нем не узнает.

Я. За ужином не смогу есть от нетерпения.

– Что там? Она шлет тебе сексуальные фотки? – спросил Бойс, пытаясь выхватить у меня мобильник. – Дай-ка поглядеть.

Я засунул телефон в карман:

– Обойдешься! Это только для меня.

– Ты везучая сволочь!

Я сел и покачал головой:

– Мне казалось, вы с ней друг друга терпеть не можете.

Он развел руками:

– Совсем не обязательно терпеть твою телку, чтобы заценить ее голой.

Теперь сощурился я:

– Молись, чтобы этого никогда не произошло.

– Да ладно, ладно, – замахал он рукой. – Только не выпрыгивай из трусов.

Я глубоко вздохнул, сжимая в кармане телефон. Мне до зуда в пальцах хотелось увеличить те фотографии и рассмотреть их в мельчайших подробностях. Самым дотошным образом.

– Хочу пива. Бутылок пять.

Бойс соскочил на песок:

– Не вопрос, брат. Поехали.

* * *

Родители Мелоди были, мягко говоря, не в восторге, когда я заехал за ней на старом бело-голубом грузовичке модели «Форд F-100». На свидание я надел поношенные ботинки, джинсы и синюю ковбойскую рубашку, которую успел взять из дедушкиного шкафа, прежде чем отец вынес все его содержимое. С тех пор как дед ее купил (меня тогда еще в проекте не было), она выцвела и протерлась. Одна манжета порвалась, поэтому рукава пришлось закатать до локтей. Про татуировки я забыл. Вспомнил о них, только когда мать Мелоди оторвала взгляд от «форда», стоявшего в конце изогнутой гравийной дорожки, и уставилась на мои запястья.

Ухватившись за свое ожерелье так, будто я мог сорвать его и дать деру, миссис Доувер процедила:

– Здравствуй, Лэндон. Мелоди сейчас спустится.

Мистер Доувер был еще менее любезен. Бросив на меня всего один взгляд, он повернулся к жене:

– Барб, идем на кухню, нам нужно поговорить.

– Подожди здесь, пожалуйста.

Я кивнул. Через секунду по лестнице сошла Мелоди в коротком красном платье с открытыми плечами. Во рту у меня пересохло: я сразу же представил себе кружевное белье, которое она обещала надеть. Я столько пялился на фотографии, что они едва не отпечатались на сетчатке. Я изучил кружева в мельчайших подробностях. Осталось узнать, какие они на ощупь.

– Ух ты! Прикольная винтажная рубашка, – сказала Мелоди, проводя рукой по моей груди.

Все во мне сжалось. Да, она совершенно свела меня с ума.

С кухни до нас доносились обрывки разговора мистера и миссис Доувер.

– Тебе приятно, что она путается с максфилдовским мальчишкой? – спросил отец.

– Нет, конечно…

– Тогда каким местом ты думала? Где Кларк?

Ответа мы не расслышали.

Мелоди закатила глаза:

– О господи! Пошли отсюда.

Я не стал возражать. Мы доехали до пристани и на пароме добрались до перуанского рыбного ресторанчика, где заказали севиче[19] и рыбные тако[20].

– Чем будешь заниматься после учебы? Работать с машинами? – спросила Мелоди, потягивая чай со льдом.

Несколько раз я видел, как Бойс работал в отцовской авторемонтной мастерской. Ему нравилось вдыхать выхлопные газы, нравилось ковыряться под капотом, по локоть погружая руки в машинное масло, нравилось ходить с каемкой грязи под ногтями. У меня были другие предпочтения.

– И да и нет. Наверное, было бы здорово их проектировать. То есть мне интересно знать, как работают механизмы, чтобы потом создавать что-то новое. Как только я понимаю, как машина устроена, я теряю к ней интерес. В детстве я разбирал все подряд: радиоприемники, часы, тостеры. Однажды даже дверной звонок расфигачил.

– Дверной звонок? – рассмеялась Мелоди.

– Ага. Мама чуть с ума не сошла. Я снова его собрал, но она всегда говорила, что после этого он стал реветь, как раненый лось.

Мелоди улыбнулась:

– Так вот что за рисунки у тебя над кроватью! Это механизмы. Ты, наверное, увлекаешься стимпанком?[21]

– Почитать прикольно. Но самому мне больше нравится зарисовывать реально существующие современные машины.

Мелоди взяла мою правую руку и провела по чернильному браслету:

– Что означают твои татуировки?

Она хотела развернуть мое запястье, но я поймал ее пальцы и сплел со своими. Я не был готов к показу зарисованных шрамов.

– Мы все обо мне да обо мне. А ты? Что ты любишь делать? – Я подался вперед и вскинул брови. – Кроме как посылать мне фотки, из-за которых я уже два дня не дружу с головой?

Мелоди смущенно улыбнулась, потупилась и пожала почти обнаженными плечами.

– Не знаю, – сказала она, водя ногтем по воде, которая натекла с запотевшего бокала. – Мне нравится танцевать в группе поддержки. Я интересуюсь модой. – Она подняла на меня глаза, кусая нижнюю губу. – И наверное, историей… Историей искусств…

– Это здорово, – кивнул я.

– Ты думаешь? – спросила Мелоди с сомнением во взгляде.

– Да, но главное, чтобы ты думала так сама. – Я сжал ее пальцы. – Если тебе интересно, то так тому и быть. И все. Ты хочешь заниматься этим в колледже?

Она вздохнула:

– Может быть, но родители хотят, чтобы я стала бухгалтером или врачом. Они пришли в восторг, когда я подружилась с Перл, потому что она собирается в медицинский. Но это, по-моему, не мое. – Я не смог сдержать усмешку. Мелоди нахмурилась и попыталась убрать руку: – А что?

Я стиснул ее пальцы сильнее и снова улыбнулся:

– Ничего. Я просто вспомнил, с каким удовольствием ты вскрывала лягушку. Нет, я тоже думаю, что медицина – это не твое.

Она закатила глаза и вздохнула:

– Да уж. Я не могла взмахнуть скальпелем, а Перл вся изнылась, что ее угораздило заболеть именно в тот день. Но благодаря тебе мы справились и без нее.

Я пожал плечами:

– Мне просто было интересно посмотреть, что у этой животины внутри.

– И ты ее разобрал, как дверной звонок или радиоприемник?

– Кстати, о радиоприемниках, – сказал я, кивнув. – Может, поедем, припаркуемся где-нибудь и послушаем музыку?

* * *

Открыв окна кабины, чтобы слышать радио, я достал из ящика и расстелил в кузове два спальных мешка и одеяло. Сверху кинул подушку.

– Это что – кладбище? – проговорила Мелоди, всматриваясь в темноту. Наши глаза только-только начали привыкать к слабому свету луны и звезд. – Здесь жутковато. А вдруг привидения за нами будут подглядывать?

Я взглянул на нее сквозь пряди волос, упавшие на глаза:

– На пляжах полным-полно пьяных туристов. Здесь нас никто не побеспокоит. А привидения пускай себе смотрят, как я тебя целую. Или ты их стесняешься?

Мелоди поджала губы, затем улыбнулась:

– Да не особо…

Сняв туфли, она залезла в кузов. Я последовал ее примеру, но уже через пять минут пожалел, что предварительно не сделал «холостой прогон»: тонкая ткань не спасала от металлических ребер. Конструкция предназначалась для перевозки тяжестей, а не для любви. Черт! Что теперь было делать? Не класть же Мелоди на эту железную решетку!

– Хм… Тут неудобно, – сказал я.

– Нормально.

Я покачал головой:

– Нет…

Уложив меня на спину толчком в грудь, она села рядом:

– Да.

Я решил не спорить. Тем более что Мелоди уже принялась расстегивать на мне рубашку, причем не так, как это сделал бы я сам (раз – и все), а медленно, кнопку за кнопкой. Она провела руками по моей груди, погладив вытатуированную розу, и спустилась от плеч к бицепсам, которые затвердели, как и все мое тело.

Мелоди развязала тесемки, и платье скользнуло вниз, открыв красный кружевной лифчик: я думал о нем во сне и наяву с того момента, как получил снимок, и теперь порадовался, что сегодня была полная луна и ни одно облачко не закрывало звезды. Приподнявшись на локте, я поднес палец к оттененному изгибу почти обнаженного тела.

– Можно потрогать здесь? – спросил я, глядя Мелоди в глаза. Она кивнула. – А здесь?

Я сел и повел руки от ее талии к бедрам, осторожно стаскивая ткань вниз. Мелоди снова кивнула, неровно дыша, а потом встала, и платье упало к ее ногам. Крошечные прозрачные трусики и лифчик совершенно ничего не скрывали. Даже в темноте все это выглядело еще сексуальнее, чем на фотографии. Она опустилась на колени, снова заставила меня лечь и уселась сверху. Я схватил ее за бедра.

– Тебе по-прежнему кажется, что здесь неудобно? – спросила она.

– Думаю, что сейчас я мог бы полежать и на раскаленных углях. Что мне какое-то бугристое железо!

Одна бретелька лифчика сползла сама собой, и я протянул руку, чтобы опустить вторую. Грудь норовила выглянуть из маленьких чашечек.

– С ума сойти! – произнес я.

Мелоди нагнулась и расстегнула мои джинсы:

– Да.

Кружевное белье осталось на ней. Когда она наклонялась и целовала меня, я чувствовал, как оно мягко терлось о мою грудь. Ощущал узкую полоску трусиков под ладонью, а пальцы уже лежали на обнаженной коже. Но в какой-то момент я перестал различать ткань… Через несколько секунд Мелоди выдохнула мое имя, я поднял бедра, принимая ее, и вокруг нас посыпались фейерверки…

– По-моему, я в тебя влюбился, – прошептал я, когда она уснула на моей груди, прижавшись ухом к татуированной розе над сердцем.

Лукас

Как я и думал, моя «тайная цель» напугала Жаклин. Я хотел еще раз показать ей защиту в положении лежа. На утреннем занятии, при многочисленных свидетелях, ее трясло, когда она выполняла положенные движения. Но теперь на нас никто не смотрел, и я собирался научить ее с легкостью сбрасывать нападающего.

Если бы Жаклин поняла, что могла защититься, она бы почувствовала себя более сильной. Той ночью этот прием помог бы ей вырваться из машины, а там, глядишь, и убежать: урод был пьян и вряд ли догнал бы ее. Даже без моей помощи она бы не дала себя в обиду.

Когда я представлял себе, как он на нее навалился, у меня до сих пор возникала перед глазами красная пелена, а в следующую секунду я начинал корить себя за то, что не пошел за ним с самого начала. Борясь с желанием заговорить с Жаклин, я погрузился в себя и вовремя не раскусил этого типа. Это была непростительная ошибка, и я поклялся ее не повторять.

Сосредоточься!

– Поверь мне, Жаклин. Это работает. Можно, я тебе покажу?

Ее руки, которые я держал в своих, снова похолодели. На лице отразилась гамма чувств, самым сильным из которых был страх. Я понадеялся, что он был вызван тяжелыми воспоминаниями, а не моим присутствием. Если она не будет мне доверять, то останется недосягаемой, и я не смогу ей помочь. «Доверься мне!» – мысленно повторял я.

Она кивнула – вернее, едва заметно наклонила голову.

Мы выбрали свободный пятачок на полу гостиной и опустились на колени. Наши глаза встретились. Может, я неправильно прочел то, что было написано в ее взгляде? В таком случае последствия могли оказаться настолько ужасными, что даже представлять не хотелось. Но я знал ее и верил в безошибочность своих инстинктов, которые подсказывали мне: я все делал правильно.

– Ложись. На живот, – сказал я.

Она легла. Я повторил то, что говорил на занятии Уоттс: наверняка она отключалась и многое прослушала. Я наблюдал за ней.

– Твоя задача – вырваться.

Жаклин опять кивнула. Я спросил, помнит ли она движения. Она покачала головой, прикрыв глаза, как будто сгорала со стыда. Я сделал глубокий вдох и заставил себя разжать кулаки. Бесполезно было беситься из-за того состояния, до которого ее довели: ей я этим не помогал, а все остальное сейчас не имело значения. Чтобы прием удался, она должна была проделать его несколько раз. В дальнейшем ее тело выполняло бы нужные движения автоматически.

– Надо выработать у себя рефлекс, чтобы ты сразу же, как окажешься в этой позе, выполняла нужные движения. И тогда ты, не теряя времени, высвободишься и рванешь во весь опор, как машина, у которой полный бак бензина.

Жаклин вдруг застыла.

– Что случилось? – спросил я, мысленно перебирая сказанные слова и не находя ничего особо неприятного.

– Бак. Так его зовут, – сказала она голосом тонким, как паутинка.

Мне снова пришлось повоевать с собой, чтобы не взорваться. Лучше бы этому Баку не встречаться со мной в кампусе. И вообще нигде. Такая встреча могла закончиться для него плачевно.

– Я запомню.

Прием был основан на простом физическом явлении – силе рычага. Мне он казался совершенно очевидным, но большинство людей, наверное, нуждалось в объяснении. Чтобы сбросить с себя более крупного и сильного противника, нужно нейтрализовать его рычажную силу, воспользовавшись своей. Для первого раза я попросил Жаклин проделать движения без нагрузки, а потом предложил нажать ей на лопатки, пообещав, что отпущу по первому слову.

Она не смогла скрыть панику (ее плечи вздрагивали под моими руками) и закрыла глаза, чтобы спрятать слезы, которые я уже успел заметить. Черт! Как же мне хотелось убить этого сукина сына!

С каждым новым подходом я осторожно усиливал нажим, а движения Жаклин становились более уверенными. Наконец я надавил на нее всем своим весом. Она вспыхнула и попыталась оттолкнуть меня бедрами, вместо того чтобы перекатиться, как уже не раз успешно делала. Я напомнил ей, что инстинктивное движение в данном случае не поможет.

– Да. Хорошо.

Ее голос был уже не таким слабым, и меня это обнадежило.

– Готова попробовать по-настоящему? – спросил я, пристально глядя ей в лицо. Она кивнула. – Больно я тебе не сделаю, но нажим будет быстрым и сильнее, чем раньше. Уверена, что готова?

Жаклин кивнула еще раз. Увидев жилку, бившуюся у нее под ухом, я взмолился, чтобы попытка оказалась удачной. Я должен был убедиться в том, что она может преодолеть свой страх. Как и она сама должна была убедиться.

Я схватил ее за плечи и повалил на пол. Она выбросила вперед одну руку, но не сумела сработать второй. Чувствуя ее трепыхания, я подумал, что она сейчас сдастся, но она поменяла руки (ту, которая была под ней, вытянула, а другой оттолкнулась от пола) и сбросила меня.

– Черт! – удивленно рассмеялся я, поворачиваясь на бок. – Да мы с тобой прямо поменялись ролями.

Жаклин улыбнулась, и мой взгляд упал на ее губы.

Ошибка!

Я сказал ей, что пора вскакивать и бежать, но она не поняла намека.

– Но ведь он помчится за мной!

Я повторил всегдашний ответ Уоттса: мол, редкий насильник захочет гнаться за кричащей жертвой. Борьба им, как правило, не нужна. Правда, я догадывался по опыту, что от этого Бака, возможно, не так-то легко отделаться. Но ей не стоило об этом говорить. Скорее всего, она и сама знала.

– Думаю, теперь пора показать тебе твой портрет, – сказал я, беря ее за руку.

Мы лежали на боку, повернувшись друг к другу.

– Чтобы не получилось, будто ты заманил меня сюда обманом? – лукаво отозвалась она.

Я признался, что хотел показать ей угольный рисунок, но отработать прием было важнее. Спросил, стала ли она чувствовать себя увереннее. Она ответила, что да.

Жаклин сжала мою руку. Держа большой палец на ее запястье, я уловил приятно ровный пульс. Глаза светились таким пронзительным сочетанием доверия и ожидания, что я не выдержал и поднес другую ладонь к ее лицу.

– У меня была еще одна тайная цель…

Я медленно и осторожно придвинулся к ней, пристально следя за выражением глаз. Когда наши губы соприкоснулись, она опустила веки, отвечая на мой поцелуй. Сейчас мне не было нужно ничего на свете – хотелось только водить языком в ее рту, ощущать его сладость, прослеживать его сердцеобразный изгиб, а потом снова углубляться и ласкать десны.

Она задохнулась. Я выпустил руку, которую сжимал, чтобы притянуть бедра Жаклин и пристроить ее голову себе на плечо. Нас не разделял ни единый миллиметр, но нам хотелось еще сильнее прижаться друг к другу. Я ощупывал ее ноги и шарил по пояснице. Через несколько секунд я ощутил прикосновение к коже живота, после чего Жаклин приподнялась на локте и попросила, чтобы я показал ей татуировки.

Только теперь я понял, что даже не заметил, как на мне расстегнули рубашку. В ответ на мой негромкий смех Жаклин порозовела. Отбросив рубашку в сторону, я снял майку и, отшвырнув ее тоже, лег на спину, позволив любопытным глазам и пальцам изучить втравленные под кожу чернильные узоры.

Мои первые татуировки – браслеты – были сделаны семь лет назад. С тех пор я добавил другие, но почти все, что видела сейчас Жаклин, я набил еще в школе. Поступив в колледж, я не стал завсегдатаем местного тату-салона, а в последние два года вообще туда не заглядывал. Татуировщик в известном смысле подобен врачу: ему нужно доверять, причем не только в умении владеть иглой, но и в проницательности. Он должен понять, чего тебе хочется, а чего нет. Я же полностью доверял одной Арианне.

Я ждал вопросов, но Жаклин их не задавала, словно чувствовала, что рассматривала не просто украшения, что эти символы находились не только под кожей, но и гораздо глубже.

Когда ее пальцы пробежались по тянувшейся от пупка дорожке волос, я мигом изготовился ответить на это так, как мне не предлагали. Я сел.

– По-моему, теперь твоя очередь!

Мне очень хотелось снять с нее джемпер и гладить ее.

– У меня нет татуировок, – нахмурилась Жаклин.

Да неужели! Я усмехнулся. Она не поняла, что я имел в виду, но напрямик, да еще лежа на полу в гостиной, такие вещи не объясняют. Поэтому я ответил:

– Так я и думал! Ну что, идем смотреть рисунок?

Лицо Жаклин на редкость прозрачно выразило ее чувства: озадаченно дрогнула бровь, желание расширило зрачки; мелькнула тень негодования, причина которого осталась для меня неясной. Так или иначе, она, уверенно взявшись за мою руку, недвусмысленно показала, что я устраивал ее как «плохой парень», каким подруги советовали ей обзавестись, и я был бы идиотом, если бы отказался от этой роли.

Мы прошли в мою спальню, и я включил свет, чтобы Жаклин изучила обстановку комнаты и рисунки на стене. Девушек, переступавших порог моей квартиры над хеллеровским гаражом, было немного. Тех, кого я укладывал в постель, – еще меньше. И даже для них я не зажигал лампу. Сам я ориентировался на ощупь: знал, где находился стол, где – книжные полки, где – прикроватная тумбочка, в которой хранились карандаши с блокнотом, очки (я надевал их, когда допоздна засиживался за работой или чтением), презервативы. А саму кровать, где я пользовался перечисленными предметами, нашел бы даже слепой. Поэтому кромешная темнота вполне нас устраивала. Я вел девушку – она шла за мной.

Или мы просто обходились диваном.

С Жаклин все было иначе.

– Они замечательные! – пробормотала она.

Наблюдая за движениями ее глаз от рисунка к рисунку, я молча ждал, когда она найдет свой портрет (ведь именно он интересовал ее в первую очередь). Заметив его, она села и стала смотреть. Я опустился на кровать рядом, уже раздетый до пояса.

Жаклин обернулась и поглядела на меня. Еще никогда я не испытывал такого сильного желания прочесть чужие мысли. «Теперь твоя очередь», – подумал я, пытаясь понять, насколько далеко она позволит мне зайти. Я не хотел даже на сантиметр переступать эту границу, но и останавливаться на сантиметр раньше тоже не желал.

Я наклонился, провел кончиком языка по краю ее уха и прихватил губами бриллиантовый гвоздик. Когда я лизнул застежку и легко коснулся кожи за мочкой, Жаклин тихо застонала. Носом отведя волосы, я стал целовать ее шею, помогая губам языком и спускаясь все ниже и ниже, пока не дошел до широкого выреза джемпера.

Став на колено, я снял с нее ботинки и снова сел на кровать. Разулся сам. Потом приподнял Жаклин, перенес на середину матраса и стал ждать, когда она откроет глаза. Она медленно моргнула и протянула руку к моему плечу, опьяневшая от поцелуев. Как я и мечтал, ей хотелось, чтобы я трогал ее снова и снова.

– Как только ты этого захочешь, я остановлюсь. Хорошо? – (Она кивнула.) – Может, мне остановиться уже сейчас?

Она покачала головой и схватила меня за обе руки, а я поцеловал ее в губы, чуть не лишившись чувств от приятного тянущего ощущения, которое получил в ответ. Отстранившись на несколько секунд, чтобы снять с Жаклин джемпер и отшвырнуть его, я приковался пальцами и ртом к прекрасному изгибу груди, подхваченной черным атласом лифчика.

Вдруг я внутренне вздрогнул: она тронула меня за плечо. Стоп.

Не успев сообразить, что она хотела сказать, я сел. Она тоже села и, перекинув ногу через мои бедра, подалась вперед. Ложась, я потянул ее на себя. Когда она качнулась, я не сдержал хриплый стон, заклокотавший в глубине моей груди. Жаклин, отзываясь на этот звук, приоткрыла рот для новых поцелуев, от которых у нас помутилось в голове, и качнулась еще раз. Отыскав и расстегнув крючки, мои пальцы спустили бретельки лифчика, и я приподнял ее за талию, чтобы коснуться губами соска. Черт возьми! Я никогда не пробовал ничего слаще.

Жаклин раскинула руки и облегченно выдохнула. Мы перевернулись. Оказавшись сверху, я провел языком по ее груди. От этого прикосновения сосок затвердел, и я снова взял его в рот, а потом запустил пальцы одной руки в волосы на затылке, придерживая ей голову; другой скользнул по талии, и мы опять поцеловались в губы. Когда она выгнулась подо мной, я расстегнул молнию у нее на джинсах и взялся за язычок своей.

– Погоди, – выдохнула Жаклин, прерывая поцелуй.

Я застыл, глядя ей в лицо. Она, тяжело дыша, смотрела на меня. На лбу появилась тревожная складка.

– Хватит? – спросил я. Она кивнула, закусив припухшую губу. – Перестать совсем или просто… не надо дальше?

Жаклин помолчала. Мне хотелось, чтобы она сказала, чего хочет, и я дал бы ей именно это, не позволив себе ничего лишнего. Наконец она едва слышно произнесла:

– Не надо дальше.

Мое тело напряглось, сдерживая свои порывы, но умом я был рад. «Есть!» – подумал я. Обняв Жаклин, я снова стал ее целовать. Мои руки дотрагивались до обнаженного тела выше пояса и гладили ткань джинсов. Прижимаясь к ней бедрами, я использовал силы трения и тяжести. Она не возражала.

Перевернув Жаклин на живот, я приподнял ее волосы и поцеловал в шею. Она, расслабившись, вздохнула. Мягкие пряди щекотали мне нос. Я улыбнулся и провел языком по маленьким выступам позвонков, а потом встал на колени и, склонившись над ней, принялся широкими поглаживающими движениями ладоней массировать ее ноги от бедер до лодыжек и обратно. Жаклин хихикнула, когда я стиснул ее в своих руках. Я подхватил ее, поцеловал в спину, быстро перевернул и поймал ртом сосок. Смех оборвался. Жаклин запустила пальцы мне в волосы и с дрожью прижала меня к себе.

Я повернулся на бок. Она, не заставляя себя уговаривать, повернулась вместе со мной и просунула колено между моих ног. Не прекращая поцелуев, я провел ладонью по внутренней стороне ее бедра. Жаклин шевельнулась, пропуская мою руку.

– Так можно? – спросил я.

Она кивнула, прижимаясь ко мне и крепко обхватывая мой бицепс своими маленькими пальцами. В ответ на осторожное поглаживание через джинсовую ткань я услышал стон и, подавшись к Жаклин, разомкнул ей губы для нового глубокого поцелуя. Моя рука ощущала жар ее тела. Я знал, что мысленно она восполняла все пробелы в творившемся между нами. Мой язык дотрагивался до теплого нутра ее рта, а кончики пальцев, найдя нужную точку и безошибочно рассчитав силу нажатия, делали размеренные круговые движения, помогая ей забыть обо всем на свете.

В какой-то момент Жаклин высвободила губы и уткнулась мне в плечо, заглушая собственные крики. Ее ногти впились мне в руку. Постепенно она задышала медленнее и ровнее, а когда я убрал пальцы, вздрогнула в последний раз. Через несколько секунд она потянулась к пуговице моих джинсов и, не поднимая на меня глаз, проговорила:

– Хочешь…

Я тронул ее подбородок и посмотрел в глубокие голубые глаза.

– Оставь мне что-то, чего я буду ждать, – прошептал я, нежно ее целуя.

Глава 17

Лэндон

– Ты был ей нужен, только чтобы отомстить мне, – сказал Кларк Ричардс в понедельник утром, перед самым звонком на классный час. – Неужели ты еще не допер, Максфилд? Да, я позволил себе расслабиться, но уже очухался, и она снова моя. У таких девчонок, как Мелоди, не бывает ничего серьезного с такими полудурками, как ты.

С такими, как я…

Мелоди, которую он обнимал, молча изучала плиточный пол коридора. Никаких объяснений. Ни ответа ни привета. Ничего.

– Хочешь, я ему навешаю? – предложил Бойс десять минут спустя, когда я пнул металлическую урну так, что она ударилась о дверцу туалетной кабины и чуть не сшибла ее с петель.

Схватившись за края раковины и клянясь себе, что меня не вырвет, я не заплачу и не выложу весь список грязных ругательств, которые роились у меня в мозгу, я покачал головой. Кларк Ричардс просто в очередной раз доказал, какое он дерьмо. А вот Мелоди я допустил до себя. Если кому-то и надо было навешать, так это мне, дураку.

* * *

На следующий день я проснулся в своей постели, не помня, как туда попал. Телефон вырубился, и я даже не знал, который час, но догадывался, что уже не рано: в доме было тихо, а из-под двери кладовки сочился свет. Вчерашние события частично вспоминались, как в тумане, а того, что происходило после наступления темноты, я не помнил вообще. Закрыв глаза, я попытался сосредоточиться.

После автомастерской мы с Бойсом слиняли из школы и поехали на его машине на пляж, замусоренный после весенних каникул. На каждом шагу валялись брошенные туристами обертки, пакеты, банки, кое-где попадались забытые полотенца и купальные лифчики. Небо было затянуто светло-серыми облаками. Мы уселись на одну из своих любимых скал и стали смотреть на воду.

Поле моего зрения то и дело пересекали катера, но я на них не фокусировался. На песке, у кромки воды, расположилось какое-то семейство: они расстелили покрывало, достали корзину для пикника и сумку-холодильник. Дети, брат и сестра, были одного роста: наверное, близнецы. Еще дошкольники. Видимо, они поспорили, кто первым войдет в еще не прогревшуюся воду: по очереди подбегали к ней, но, зайдя по щиколотку, тут же выскакивали как ошпаренные.

– Старик, мое предложение навешать ему остается в силе, – сказал Бойс, затягиваясь сигаретой.

Я покачал головой:

– Она того не стоит.

Я знал, что говорил неправду, но это не имело значения.

Я просто не мог понять, чего же Мелоди от меня хотела. Нужен ли был я только затем, чтобы Кларк приревновал и вернулся? Или она пыталась изменить свою жизнь, но испугалась и повернула обратно? А может, все было проще. Может, мне только казалось, будто между нами что-то есть, но на самом деле я просто был недостаточно хорош для нее. Она заполнила мною пустое место, вот и все.

– По-прежнему хочешь продырявить себе язык? – спросил Бойс.

Дым от его сигареты сдуло порывом ветра. Мои волосы взлетели и упали на глаза, но по-солдатски короткая стрижка моего приятеля нисколько не пострадала.

Игравшие у воды дети замахали руками и принялись бегать друг за другом по кругу. Мне не верилось, что когда-то и я был таким же маленьким, веселым и беззаботным. У них все было впереди: боль, обиды, потери. Сейчас они об этом не знали – и, наверное, слава богу. Но мне было жаль, что тогда, в детстве, я не мог заглянуть в завтрашний день. Я все воспринимал как само собой разумеющееся: маму, школьных друзей, хоккей. Я мечтал о будущем, строил планы – взрослые всегда поощряют это в детях. Однако думать, будто я могу распланировать свою жизнь, в действительности было большой ошибкой. Мы никогда не знаем, что нас ждет.

Еще в прошлом месяце мой дед каждое воскресенье учил меня водить. Он готовил еду и немного сглаживал нашу с отцом отчужденность. Вчера я думал, что влюблен в Мелоди Доувер. Ну а сегодня не было ни деда, ни того глупого, наивного чувства. Я должен был это предвидеть. Мне казалось, что на свете нет никого тупее меня, потому что я должен был это предусмотреть – и не сумел.

– Нет, черт возьми, – ответил я на вопрос Бойса, допивая газировку, – лучше губу.

На лице моего друга изобразился ужас. Этот парень не боялся ничего, кроме иголок, что казалось мне довольно забавным.

– Вот-вот, – сказал я, наставив на него палец, – пусть у всех, кто меня видит, будет такая рожа.

– То есть… ты хочешь объявить на весь мир, что ты псих, которому нравится боль?

– Можно и так.

Я подставил Бойсу пустую банку, и он сунул туда окурок. Как ни странно, по части мусора он был большой педант. Это осталось у него с детства, когда он ходил в бойскаутах-волчатах. Потом его мать уехала из города, бросив мужа и двоих детей. Отец стал использовать сыновей вместо боксерской груши. О скаутском отряде пришлось забыть.

– Хм… Стремно, конечно. Но что-то в этом есть.

Бойс получил эсэмэску от Рика: тот хорошо подзаработал за каникулы и сегодня устраивал бесплатную вечеринку для своих.

– Томпсон нас приглашает. Обещает экстази и халявную травку. С собой просит принести только пиво. Ты как – идешь?

– Почему бы и нет?

У Бойса были пальцы неандертальца, и я всегда удивлялся, как он умудряется так быстро бегать ими по клавиатуре телефона. По идее, он вообще не должен был попадать по кнопкам.

– Все супер. Осталось как-то убить время до вечера. Поехали, заберем твой грузовик и купим чего-нибудь пожрать.

Про грузовичок я совсем забыл. Когда мы вернулись к школе, он одиноко стоял на парковке с надписью «Полудурок», нацарапанной ключом на водительской дверце.

– Нет, – сказал Бойс, – я все-таки выпишу ему по первое число.

Мне было плевать, что Кларк Ричардс говорил или делал, если это касалось только меня, но «форд» достался мне от деда, и я не мог позволить какому-то гаду оскорблять его память.

– Уинн, ты устроишь так, чтобы сегодня Ричардс был на вечеринке?

На лице Бойса появилась зловещая ухмылка, заставившая меня вспомнить прошлогодние события. Я бы не удивился, если бы у него прорезались рога, а под носом вылезли злодейские черные усы.

– Правильно мыслишь, Максфилд, – сказал он, хватаясь за свой мобильник. – Считай, что дело сделано.

* * *

Судя по отражению в зеркале ванной, ночью я не терял времени даром. Отекший нос. Почерневший глаз. Синяя челюсть. На кухонных часах было больше двенадцати, так что идти в школу смысла не было. Я включил телефон, глотнул колы, поставил себе кофе и, пока он варился, решил принять душ.

Мои ребра были все в синяках, кожа на костяшках содрана. Смазав бальзамом все, с чего вода и мыло не удалили кровь, я, морщась от сильной боли в боку, натянул на себя серые тренировочные штаны и бело-красную футболку. Глубоко дышать было пыткой, а кашлять и того хуже. Я сел за кухонный стол, подпер голову рукой и, глядя в пустую кружку, стал прикидывать, не сломано ли у меня ребро, и если да, то как меня угораздило его сломать.

На кассе магазина, куда мы с Бойсом приехали за пивом, сидел не тот продавец, которого мы знали, а какая-то женщина. Она даже не дала нам возможности соврать, что мы отлично сохранились для своих лет.

– Проваливайте! – рявкнула она, отставляя в сторону наш ящик с двенадцатью бутылками светлого «Будвайзера».

При этом на ее каменной физиономии не дрогнул ни единый мускул.

Чтобы возместить отсутствие пива, мы сперли бутылку бурбона из шкафа Уинна-старшего.

– Может, не надо? – спросил я Бойса.

В случае чего именно ему предстояло так или иначе расплачиваться за кражу. Он пожал плечами:

– Глядишь, не заметит.

Я посмотрел на него с сомнением:

– Да? Ну, ладно.

Отец Бойса принадлежал к самой неприятной разновидности алкашей, которые всегда все замечают.

Когда мы снова подъехали к пляжу, первым к нам подошел один из приятелей Уинна, Матео Вега. Мы поздоровались, и Бойс спросил, здесь ли Ричардс.

– Да, старик, минут десять назад я его видел, – ответил Вега, почесывая подбородок. Следующую реплику Бойса я не слышал, но он наверняка хотел узнать, не пришла ли и Мелоди. Матео покачал головой и предостерегающе добавил: – Но с ним пара дружков из команды.

– Ясно, – откликнулся Бойс.

Бутылку мы передали Томпсону. Халявной дури, которой он нас угостил, нам обоим хватило бы, чтобы летать высоко и долго.

– Не притронусь к этому, пока не найду Ричардса, – сказал я, только теперь поняв, что его избиение превратилось в почти физическую потребность и я не хотел, чтобы дурь смягчила мою ярость.

Через десять минут мое желание исполнилось: передо мной появился Ричардс с синей кружкой в руке. Увидев его, я уже не замечал ничего вокруг. Ни его друзей, ни своих.

Бойс. Ты как? Малость очухался?

Я. Ага. Пытаюсь вспомнить, что было вчера. Ты в школе?

Бойс. Да. А вот Ричардс тоже отлеживается. Старик, да ты его порвал! Черт, я всегда знал, что однажды ты ему врежешь, но чтобы так…

Я. А может быть, что у меня сломано ребро?

Бойс. Запросто. Вот зараза! После школы заеду.

Налив себе вторую чашку кофе, я открыл дверь в комнату деда. Там уже попахивало плесенью. Солнце просачивалось сквозь полоски старых металлических жалюзи. Кое-где они пооблупились и проржавели. В лучах плавали пылинки, взлетевшие в воздух при моем появлении. Мебель стояла голая: ни постельного белья на кровати, ни очков на тумбочке. У стены отец нагромоздил коробки с документацией, надписав на них годы.

Мне не приходило в голову попроситься переехать в эту комнату и не ютиться больше в кладовке. Папа, очевидно, тоже об этом не думал.

Пока я пил кофе, сидя на краешке голого матраса, в мозгах у меня потихоньку прояснялось. После драки с Бойсом дед научил меня правильно сжимать кулак и поставил мне удар.

Прошлым вечером я подошел прямиком к Ричардсу и схватил его за грудки. Он рванулся, выронив кружку, и сделал шаг назад. Дружки Кларка обступили нас, но Бойс и Матео предложили им не лезть.

– К-какого черта, Максфилд?

Я почти вплотную приблизил лицо к его физиономии:

– Ты трусливая гнида, Ричардс!

Он покосился на собравшихся зрителей и взял себя в руки.

– В чем дело, полудурок? Расстроился, что моя девушка не стала тебе сосать?

Он оттолкнул меня обеими руками – точнее, попытался оттолкнуть. Я почувствовал, как мой рот растягивается в злой усмешке.

– Не беспокойся. Еще как стала!

Вытаращенные глаза Кларка вспыхнули, и он махнул кулаком, задев меня по челюсти. Я снова схватил его и ткнул в зубы, ободрав о них костяшки. Ричардс попытался ударить меня в корпус, но я, блокировав удар локтем, двинул ему в живот и услыхал отрадное «у-у-уф». Мы расцепились и стали топтаться по кругу.

– Ты никчемный лузер, – пропыхтел Кларк. – Отвыкай пускать слюни на чужое!

Он повторил попытку ударить меня в челюсть, но, как и в прошлый раз, только слегка задел цель. Я едко рассмеялся:

– Ты думаешь, это относится к Мелоди?

Я не ожидал, что, произнеся ее имя, почувствую такую резкую боль. Воспользовавшись моей секундной растерянностью, Ричардс ударил еще раз, теперь удачнее. В носу хрустнуло, в глазах зароились звездочки. Он замахнулся опять, но я пригнул голову и, сделав выпад, сбил его с ног.

– Естественно, это относится к Мелоди, – прорычал Кларк. Мы катались по песку, сильными ударами избивая друг друга в кровь. – Ты разеваешь пасть на то, чего не можешь иметь, потому что это не твой уровень!

Когда мы поднялись на ноги, я размахнулся слишком широко и промазал. Ричардс поймал меня и повалил на ящик со льдом, но я потянул его за собой, перекинул через голову, придавил, не дав ему встать, и дважды ударил.

– На нее мне насрать. – Я врезал Кларку еще, и глаза у него разъехались. Я бы избил этого говнюка до потери чувств, но чьи-то руки потянули меня вверх.

С помощью своих дружков он попытался встать. Я, схватившись за бок, мелко задышал, при каждом вздохе чувствуя простреливающую боль. Нацелив на Ричардса палец, я договорил:

– Но если ты, чмошник самовлюбленный, еще хоть раз тронешь мой грузовик, я тебя прикончу.

* * *

Решив меня навестить, Бойс из всего нашего класса выбрал себе в сопровождающие не кого-нибудь, а Перл. Я даже не знал, что они общались.

– Вообще-то, я буду врачом только через десять лет, – сказала она, хмуро глядя на Бойса. – Ему бы надо сделать рентген. Но вряд ли там что-то серьезное. У него ведь не ножевые раны, как после бандитских разборок?

Бойс вздохнул:

– Может, все равно посмотришь, раз уж ты здесь?

– Ладно. – Она закатила глаза, а потом повернулась ко мне. – Ложись на диван.

Перл надавила в нескольких местах (было больно, но терпимо), выслушала легкие позаимствованным у отчима стетоскопом и вынесла вердикт:

– Ничего особенного. Может быть, сломано ребро, но это не лечат: срастется само. Недель за шесть. Твое дело не драться и не хулиганить. – При этих словах она сурово посмотрела на Бойса.

– Что такое? Я тут ни при чем! Давай лучше чем-нибудь его замотаем.

– Ты тут наверняка очень даже при чем. А заматывать ничем не надо. – Перл снова перевела взгляд на меня. – Старайся дышать поглубже и несколько раз в день кашляй, чтобы вентилировать легкие. – Укладывая стетоскоп в сумочку, она объяснила Бойсу: – Бинты помешают ему это делать. Чтобы меньше болело, можно прикладывать лед в пакете для заморозки. Лучше дробленый.

– Сейчас будет сделано. – Бойс козырнул и направился в кухню.

– Спасибо, что зашла, – смущенно поблагодарил я.

В школе Перл и Бойс никогда не разговаривали – разве что это оказывалось совершенно необходимо на биологии. И хоть он явно на нее запал, она как будто совершенно не обращала на него внимания. Но сейчас она пришла вместе с ним. После того, как я размазал парня ее лучшей подруги.

Пока Бойс искал в морозилке лед, Перл села рядом со мной на диван и внимательно посмотрела на меня своими темными глазами.

– Кстати, насчет Кларка я была не права. Он оказался козлом, и я не понимаю, как Мелоди могла к нему вернуться. – Она вздохнула и посмотрела в окно. – Наверно, решила, что свой черт ближе.

Лукас

Когда мы с Жаклин подъехали к ее общежитию, я не смотрел ни на кого, кроме нее. Мы простились, я стал провожать ее взглядом и только тут заметил на крыльце Кеннеди Мура, который смотрел то на меня, то на нее. Она чуть не столкнулась с ним и лишь тогда засекла.

Я скрестил руки и, не думая двигаться с места, стал наблюдать за их беседой.

Жаклин то и дело поглядывала на меня, а в какой-то момент даже повернулась и махнула рукой: мол, все нормально. Но я не собирался уезжать, потому что ее жесты выдавали волнение. Сначала она стояла подбоченясь, а потом обхватила себя за плечи, как будто обороняясь. Я не мог разобрать слов, но интонацию улавливал: она говорила сердито, он – успокаивающе.

Я прекрасно понимал, что эти напевы ее только сильнее разозлят.

– Меня. Зовут. Жаклин! – донеслось до меня.

При этих словах она опустила руки и сжала их в кулаки. Ее бывший шагнул к ней. Она сначала даже не пошевелилась, но, когда он потянулся к ее лицу, попятилась. Тут я рванул от своего мотоцикла и за полсекунды подскочил к ним. Жаклин открыла карточкой замок, Мур просочился за ней в холл. В тот момент, когда она обернулась и негодующе приоткрыла рот, я придержал дверь и тоже вошел. Заметив меня, Жаклин замерла.

– Все в порядке? – спросил я, подходя к ней и разглядывая ее бывшего на предмет агрессии.

В первую очередь из него перло высокомерие, которое достигло высшей точки, когда он узнал во мне трудягу, который чинил в его общаге кондиционер.

– А вдруг твоему начальству не понравится, что ты нюхаешься со студентками? – осклабился он, и мне пришлось сделать над собой невероятное усилие, чтобы не отреагировать.

Я повернулся к Жаклин, не обращая на него внимания: таким, как он, нелегко это проглотить. Другого отпора я пока дать не мог.

Она сказала, что все в порядке, косясь на собравшихся зрителей, которых я до сих пор не замечал. По какой-то загадочной причине в ее обществе все прочее исчезало, чему я порой очень радовался. Но в то же время моя слепота могла меня серьезно подвести.

Кивнув в мою сторону, Кеннеди Мур в очередной раз показал себя:

– Значит, ты и с ним тоже путаешься, да?

– Как это – тоже? А с кем я, по-твоему, «путаюсь» еще? – переспросила она с такой горькой обидой в голосе, что мне захотелось заткнуть ему глотку кулаком, пока он не сказал новую гадость.

– С Баком.

Она беззвучно открыла рот, не находя в себе сил ответить. Когда Мур схватил ее за плечо и попытался оттащить в сторону, я, недолго думая, поймал его за руку. Ужасно хотелось сломать.

– Какого хрена? – вскипел он.

По его тону я понял: он не считал, что у него с Жаклин все было кончено. Он еще на что-то рассчитывал. Скорее всего, он в этом даже не сомневался.

Она дотронулась до его плеча и твердо велела:

– Кеннеди, уходи!

Он возразил, сославшись на то, что я, по его мнению, был работягой из университетской техслужбы. А я не мог это опровергнуть, не подвергая Джозефа риску потерять место.

– Он студент, – отрезала Жаклин.

Теперь ее лицо было каменным.

Мур пообещал, что они еще поговорят на следующей неделе, когда приедут домой. Она не ответила. Выражения ее глаз я не понял.

Я знал, что реплика про Бака выбила ее из колеи, но совсем не по той причине, на которую надеялся Мур. Он просто хотел заставить ее испугаться за свою репутацию – бред! При мысли о том, что сплетники припишут ей связь с уродом, который на самом деле пытался ее изнасиловать, я снова испытал острейшее желание выбить из него к чертям все дерьмо.

Мур посмотрел на меня так, будто думал напугать. Я понадеялся, что ему хватит ума не лезть на рожон – ведь разобраться с ним мне было бы еще легче, чем с его «братишкой»-насильником. Собственная презрительная мина казалась ему, судя по всему, неимоверно страшной, но стойка, которую он принял, с головой выдавала его неподготовленность. Два удара – и он бы лежал. Наверное, этот мажор ни разу в жизни не дрался по-настоящему. Я смотрел на него в упор, пока он не развернулся и не зашагал к выходу.

Я оттаял при первом прикосновении Жаклин. Отвечая на ее поддразнивающие вопросы о моих многочисленных профессиях, я плел, будто в техслужбе подрабатывал только изредка, а в занятиях по самообороне участвовал на общественных началах.

– По-моему, мы кое-что забыли, – сказала она, и я замер, стараясь сохранить невозмутимый вид в ожидании продолжения: «Ты еще и ассистент преподавателя по экономике». Но вместо этого услышал: – Как насчет телохранителя Жаклин Уоллес? – На меня нахлынуло нечто среднее между облегчением и разочарованием. Мне и не хотелось раскрываться, и в то же время я чувствовал, что она должна это знать. – Возьмешься за еще одну волонтерскую работу, Лукас? – Жаклин кокетливо подалась ко мне, гипнотизируя своими колдовскими глазами. – Только как же ты тогда будешь находить время на учебу? И на отдых?

Я обнял ее и привлек к себе. Черт возьми, она буквально сводила меня с ума.

– Есть вещи, для которых я всегда найду время, Жаклин, – прошептал я, целуя ее в шею.

Я уже знал, что за ухом у нее слабое местечко. Она таяла, когда я слегка дотрагивался до него губами, и тихо мурлыкала, когда я лизал и чуть прихватывал нежную кожу – аккуратно, чтобы не оставить следа. Жаклин была чувственной девушкой, но не выставляла свою личную жизнь напоказ, и ей ни к чему были отметины на заметных местах – все только обрадуются.

Я выпустил ее, до поры ограничившись поцелуем.

* * *

Я послал Жаклин поправки к ее работе, написав, что она уже восполнила свои пробелы, но оставшиеся две недели я все равно буду посылать ей вопросники. Еще я предупредил ее о моем отъезде домой, где нет Интернета. Мол, со среды со мной нельзя будет связаться. Как с Лэндоном.

Увидь меня дед, он бы покачал головой и тяжело вздохнул. А если бы мог дотянуться, то съездил бы мне по уху и выдал десять синонимов к слову «идиот».

Жаклин ответила, что ее родители уезжают кататься на лыжах, но она все равно собирается домой. Побудет там одна. Я каждый раз по-разному представлял себе ее близких, но никогда не думал, что у нее могут быть родители, которые способны о ней забыть.

Мне самому предстояла четырехчасовая поездка на побережье на внедорожнике Хеллеров. Они сняли домик на пляже и собирались устроить там праздничное застолье. А я должен был разместиться у отца и провести несколько дней в тишине, если не считать ужина с Чарльзом, Синди, Карли и Кейлебом.

Коул завел в Дьюке девушку и решил на эти праздники поехать не домой, а к ней во Флориду. Чарльз целую неделю донимал старшего сына эсэмэсками, в которых шутя обзывал его подкаблучником, пугал тещей и спрашивал, когда свадьба. Коул смешил отца до слез, с неподдельным гневом отрицая свои матримониальные намерения.

Мне было жаль, что я не могу рассказать всего этого Жаклин.

* * *

Как и следовало ожидать, после стычки в общаге моя неприязнь к Кеннеди Муру стала еще острее. Во время лекции в понедельник я измучил себя старанием не обращать на него внимания или хотя бы не таращиться на его затылок, мысленно осыпая градом оскорблений. В конце занятия он обернулся к Жаклин и осклабился так, будто рекламировал зубную пасту. Я побыстрее вышел из аудитории через заднюю дверь, чтобы не спуститься к нему и не попортить эту безупречную улыбку.

В коридоре я прислонился к стене и стал ждать Жаклин. Она появилась вместе с парнем, рядом с которым сидела на занятии. В начале семестра он пару раз был на моих семинарах, и я готов был поспорить, что сейчас они обсуждали меня. Пожелав ей хорошего уик-энда, он направился к другому выходу, а я принялся изучать ее лицо, пытаясь определить, сказал ли он, что я ассистент Хеллера. Она посмотрела на меня смущенно, слегка нахмурив брови. Не получив ответа на свой вопрос, я подстроился под ритм ее шагов, открыл ей дверь, и мы вместе вышли на улицу.

Когда она задела меня локтем, я почувствовал запах, с которым уже сроднился, и вспомнил субботний вечер.

– Увидимся сегодня вечером? – спросил я.

– Завтра у меня тест по астрономии. Сегодня мы с девчонками собираемся у меня, чтобы готовиться.

Казалось бы, вполне правдоподобное объяснение, но пауза, которую Жаклин выдержала перед ответом, подсказала мне, что это скорее предлог, нежели причина.

Кожей чувствуя опасность разоблачения, я разглядывал прохожих в поисках источника своего тревожного чувства, и мне казалось, что он шагал рядом со мной, но этого не могло быть.

– А завтра вечером?

– Завтра у меня репетиция, – ответила она.

Напряжение усилилось. Жаклин заговорила о том, что в воскресенье утром пропустила часы, отведенные ей для занятий в концертном зале, – это я уже слышал, но не как Лукас, а как Лэндон. Бедный мой мозг!

Я словно летел на бетонную стену, о которую уже расшибался. Не обязательно было повторять это, чтобы догадаться, какие будут ощущения. Да, пора остановиться. Я нуждался в шуме прибоя и молчаливом присутствии отца. Мне нужно было проверить, могу ли я справиться с наваждением.

Глядя Жаклин в глаза, я попросил прислать эсэмэску, если ее планы изменятся. Призвав всю силу воли, я сказал: «Пока, Жаклин» – и ушел, даже не прикоснувшись к ней и не поцеловав на прощание.

Глава 18

Лэндон

Я надеялся, что стоит мне врезать Кларку Ричардсу, как сразу полегчает. Действительно отпустило. Это было даже слишком хорошо, если такое возможно. С каждым ударом, который я ему наносил, и даже с каждым ударом, который от него получал, я превращался из жалкого неудачника в бесчувственного громилу.

Все началось еще в прошлом году, когда я подрался с Бойсом, но с избиением Ричардса я перешел черту. То, что я испытал, было лучше экстази с марихуаной, лучше алкоголя, лучше секса. Только это помогало мне заглушать звучавшие в голове голоса. А девочки и наркотики если и помогали, то слабо и не мешали мне снова и снова твердить себе одно и то же. О том, чего я никогда не забывал. Никогда.

* * *

– Меня не будет всего три дня, – сказал папа, заключив в ладони мамино лицо. – В выходные встречаемся с Чарльзом и Синди, да? Распланируем Рождество в Рио, про которое вы, дамы, нам уже все уши прожужжали.

Мама притворно надулась:

– Значит, мы прожужжали вам все уши? Раз так, то можете остаться дома, мистер Гринч[22].

Отец погладил мамины плечи, расплел ее скрещенные руки и положил их себе на грудь, а потом привлек маму к себе, тронув за подбородок.

– Но ты же не бросишь меня, Рози, – пробормотал он, – особенно после прошлой ночи.

Папа наклонился и поцеловал ее так, будто я не сидел в двадцати футах от них.

– Эй, ребята, ничего, что я здесь?

Вцепившись в джойстик, я решительно уставился на экран. Парень-скейтбордист, которым я управлял, прыгал по крышам, делал сальто с заездом на стену и скатывался по эскалаторам – приди мне в голову повторить это в жизни, от меня бы давно осталось мокрое место. Я прищурил левый глаз, чтобы не видеть родителей, которые стояли у двери и обменивались долгими прощальными поцелуями.

– Сынок, мы купили тебе в комнату телевизор с приставкой как раз для того, чтобы ты не мешал нам с мамой… – он улыбнулся, глядя на нее, – по собственному усмотрению распоряжаться оставшейся частью дома.

Я нажал на паузу, откинулся на диванные подушки и закрыл глаза руками:

– Ну папа! Я серьезно!

– Не дразни его, – рассмеялась мама.

– Не могу удержаться, – ответил отец, – тем более что это так просто.

Она вздохнула и поправила на нем и без того идеально завязанный галстук:

– Вообще-то, я думала, что на Рождество мы поедем к твоему папе. Он ведь всегда один, Рэй…

Отец и дед являли собой классический пример «сложных отношений».

– Ему так лучше. Это его выбор.

– Но, милый, он радуется, когда мы приезжаем. Он обожает Лэндона. И ведь он уже пожилой человек.

Когда моя мама появилась на свет, ее родителям перевалило за сорок и они успели смириться с мыслью, что у них никогда не будет детей. Конечно, они ужасно обрадовались дочке, которая, родившись в семье известных ученых, оказалась, к всеобщему удивлению, художницей, и они, как она сама говорила, избаловали ее до безобразия. Их обоих не стало, когда мне исполнилось лет пять-шесть. Мама очень по ним скучала, но бабушку я помнил смутно, а дедушку не помнил вообще.

Из того поколения нашей семьи остался только папин отец.

– Ему просто кажется, что он нашел преемника, которому передаст семейное дело Максфилдов, – сказал папа, жестом закавычив последние слова, – потому что Лэндону нравится ходить с ним на лодке. Да и вообще, мы же были у него только пару месяцев назад, в июле! – Несмотря на все эти возражения, я чувствовал по голосу, что отец был готов уступить маме, как он, собственно, всегда и делал. – В свое время я уехал из города, надеясь больше туда не возвращаться. Ты заставляешь меня приезжать каждое лето. А теперь еще и на Рождество?

– Потому что так будет правильно. И потому что тогда ты был восемнадцатилетним угрюмцем, а сейчас ты взрослый мужчина.

Он снова обнял и поцеловал ее, прорычав:

– Черт! Что правда, то правда.

– Хм! В комнате несовершеннолетний. Прямо тут, на диване. В данный момент его развращают собственные родители.

– Иди, солнышко, собирайся в школу, – сказала мама.

Она никогда не называла меня так на людях, поскольку прекрасно понимала, что крутой тринадцатилетний парень не потерпит телячьих нежностей в присутствии посторонних или, тем более, своих друзей.

Я выключил игру. Родители все еще целовались.

– С удовольствием, – проворчал я и прошел мимо них к лестнице, сделав себе шоры руками.

– Сначала обними папу на прощание.

Развернувшись на сто восемьдесят градусов, я быстро прижался к отцу, а он похлопал меня по плечу. Он был пока еще намного выше меня, хоть я и начинал его догонять.

На днях я поднял маму на руки – просто чтобы показать, какой я стал сильный. Она взвизгнула и рассмеялась:

– Ну надо же! А ведь, казалось бы, я только вчера меняла тебе пеленочки!

Я скорчил рожу:

– Мам, неужели из моего младенчества больше нечего вспомнить?

Она толкнула меня в грудь и хитро прищурилась:

– Если хочешь, можем вспомнить, как я тебя кормила.

Я опустил ее на пол:

– Нет уж. Спасибо.

– Учись хорошо и как следует подготовься к воскресному матчу, чтобы порвать этих засерь из Аннандейла, – сказал папа. – Вернусь в четверг.

Он взъерошил мне волосы. Я не любил, когда папа так делал, и он это знал. Потому и продолжал.

– «Засери» – это ты хорошо сказал, – ответил я, выворачиваясь из-под его руки. – Твой словарный запас расширяется.

– Ну, давай, старик, – усмехнулся он, беря меня за плечи и заглядывая мне в глаза. – Ты остаешься за хозяина, береги маму.

– Ладно, пап. Будет сделано!

Я козырнул ему и взбежал по лестнице, думая о воскресном матче и о Есении, которую хотел пригласить на свидание, если наберусь храбрости.

Лукас

Дневная температура на побережье упала до семидесяти[23] с хвостиком – для конца ноября это было нормально. Высадив меня у отцовского дома, Хеллеры направились в свой арендованный коттедж с оттаивающей индейкой, а также большой коробкой сладкого картофеля, зеленой фасоли, панировочных сухарей и клюквы.

– До завтра, – сказала Синди. – Около часа будем обедать. Или пить – если индейка еще не будет готова.

Бойс. Приехал?

Я. Да. Только дай отдохнуть.

Когда я бросил свою спортивную сумку на кровать, кладовка показалась мне как никогда маленькой. Это был кокон, из которого я вылез и улетел больше трех лет назад. Я вырос из своей тесной комнаты, одновременно такой знакомой и такой странной.

Одна стена была истыкана кнопками. Напротив висели почти пустые полки. Люстра по-прежнему болталась под потолком – отец не перенес ее обратно в кухню. Из книг осталось только несколько учебников, дедушкина Библия и справочник для старшеклассников. Еще я нашел конверт, которого не было на полке, когда я приезжал в прошлый раз. В нем лежали фотографии, штук десять-пятнадцать: раньше я их не видел.

На одной из них я узнал себя в первый учебный день восьмого класса. Мы только что подъехали к школе. За каникулы я вырос абсолютно из всего, что носил весной, и теперь стоял в новенькой форме, улыбаясь в объектив фотоаппарата, который держала моя мама. Из-за моей спины выглядывал парень с высунутым языком. Это был Тайрелл – самый забавный малый из всех, кого я знал. Учителя его либо любили, либо ненавидели. У входа в школу разговаривали три девочки. Одна из них, с хвостиком темных волос, стояла лицом к камере. Ее черные глаза смотрели мне в затылок. Есения. Сейчас она, наверное, училась на юридическом, проходила бухгалтерскую практику, а может, собиралась поступать в магистратуру социологического факультета или факультета кинематографии. Мы были недостаточно хорошо знакомы, и я не знал ее увлечений. Понимал только, что она интересуется мной. В тринадцать лет все остальное не важно.

Я пролистал другие фотографии, задержав взгляд на той, где мама работала за мольбертом, и на той, где мы с ней дурачились на нашем заднем дворе. Почувствовав боль в груди, я отложил снимки, чтобы досмотреть их потом. Видимо, папа специально подложил их мне на полку. Наверное, они были на старой карте памяти, которую он наконец-то решил открыть, прежде чем выкинуть.

В холодильнике я обнаружил пакет шпината, а на кухонном столе – миску с фруктами. Это означало, что отец либо начал вести здоровый образ жизни, либо уступил моим гастрономическим предпочтениям на время, пока я был дома.

– Как учеба? – спросил он, доставая бутылку пива.

Волосы у него были мокрые после душа. Перед нашим приездом он, конечно же, работал на лодке. Я побоялся спросить, отменил ли он свои дела на завтра. Если нет, Синди могла обидеться.

– Хорошо. Один преподаватель запускает новый проект, и я получил место в группе. Будет стипендия.

Отец сел за маленький старый стол. Дерево было все исцарапано, от лака не осталось и следа.

– Поздравляю. Значит, будешь заниматься техническими исследованиями? Проектировать гоночные машины?

Я скривил рот. Со школьных лет мои интересы несколько эволюционировали, но папа об этом не знал. Нынешний разговор стал нашей самой длинной беседой о моих успехах со дня смерти мамы.

– Нет. Это касается синтетических материалов. Для медицины. Точнее, для производства искусственных тканей.

– А… Интересно, – сказал он, приподняв брови, и перевел взгляд на окно. Кухня выходила на залив. Вид из дедушкиной комнаты был еще лучше, но там никто не жил. Когда я уже собрался встать из-за стола, чтобы принять душ и распаковать вещи, отец спросил: – Какие планы на вечер?

– Договорились встретиться с Бойсом, – сказал я, тоже вынув из холодильника бутылку пива и открывая ее о край сложенного карманного ножа.

– Ключ есть?

– Да.

Он кивнул, не поворачивая головы, и мы погрузились в привычное для нас молчание.

* * *

Мы с Бойсом выбрали диванчик у окна. В городке имелся один более или менее приличный бар, где мы сейчас и сидели. В нем было шумно и накурено, и мне бы больше хотелось прогуляться по пляжу, но Бойс сказал, что там в это время полным-полно малолетних отморозков. Мы оба рассмеялись, потому что не так давно и сами были малолетними отморозками.

– Наш байк еще при тебе? – спросил он.

За несколько месяцев до моего отъезда из города мы с ним привели в порядок старый «харлей», который был в плохом состоянии: Уинн-старший взял его в качестве платы за починку машины у одного из своих дружков-алкоголиков. Когда я продал дедушкин «форд», чтобы заплатить за первый семестр, Бойс каким-то образом уговорил отца уступить мне мотоцикл по дешевке.

– А то! Он прослужит мне еще несколько месяцев, пока я не выпущусь. – Я вспомнил о руках Жаклин, обнимавших меня; о ее пальцах, сцепленных у меня на животе. О груди, прижатой к моей спине, и о ногах, обхватывающих мои бедра. – Может быть, даже оставлю его, когда куплю машину.

Официантка принесла наши напитки и блюдо с жареным ассорти. Бойс взял кусочек авокадо в пивном кляре и окунул его в сальсу.

– Перл не видел?

Я покачал головой:

– За последние несколько месяцев – нет. Думаю, у нее все в порядке. Наверное, поступает в медицинский[24]. У тебя больше шансов встретить ее, чем у меня: в кампусе столько народу, сколько в четырнадцати городках вроде нашего, а она часто приезжает сюда навестить родителей.

– Это да. – Бойс отхлебнул текилы.

– Так… ты ее видел?

Он криво улыбнулся:

– Несколько раз.

Я помотал головой и хмыкнул:

– Странные у вас отношения, Уинн. Не хочешь поделиться с другом?

– Да ну тебя, старик! – бросил он, закрывая тему Перл Фрэнк. – Расскажи лучше о своих приключениях. Как развлекается студенчество? Оргии? Секс втроем? Или, может, к тебе пристает какая-нибудь профессорша, которую потянуло на свежачок?

Он повел бровью, глядя на меня с надеждой. Я прикусил лабрет и рассмеялся, качая головой:

– Ты же знаешь: я все время учусь или работаю.

– Да-да, на сто одной работе. Вот только не говори мне, что девчонки вообще тебя не отвлекают. – Он обернулся и окинул взглядом зал: народ прибывал. – Не будь ты таким разборчивым, я бы предложил тебе подцепить здесь пару цыпочек. А как твой семинар? Телочки не против наглядного показа, что такое спрос и предложение? – Я уставился на свой стакан с пивом и этим, очевидно, выдал себя. Бойс пристукнул ладонью по столу и подался ко мне. – Максфилд, ну ты и…

Я обхватил голову руками:

– Сейчас я кое-что преодолеваю. Точнее, пытаюсь преодолеть.

Секунд пять Бойс молчал, а потом спросил:

– Это связано с одной из твоих студенток?

Обалдеть! Как он догадался?! Впрочем, он всегда обо всем догадывался. Я кивнул.

– Хм… Зная тебя (а уж я-то знаю), можно сказать, что дело дрянь. Ну а я бы на твоем месте расслабился и получал удовольствие. Правда, я никогда не буду преподавателем. Или начальником. – Он опрокинул в рот остатки текилы и махнул официантке, чтобы принесла еще. – Я бы сам нанялся к какой-нибудь оторве – пусть домогается меня.

На секунду я представил, что мы с Жаклин поменялись ролями. Она ведет семинары, а я ее студент. Или она учительница музыки, а я старшеклассник и беру у нее уроки игры на контрабасе… От этой мысли я весь напрягся. Черт! Да у нее бы от меня закружилась голова!

Официантка со стуком выгрузила на наш стол следующую партию спиртного, и Бойс со смехом ударил стопкой о мой запотевший бокал:

– Пью за то, о чем ты сейчас думаешь! А думаешь ты, судя по виду, о телке. Может, нужна какая помощь?

Я покачал головой, удивляясь тому, что минутная фантазия так выбила меня из колеи.

Конечно, это была фантазия. Что же еще?

Осталось две недели лекций по экономике. Два занятия по самообороне. И все.

* * *

Когда Бойс подвозил меня домой, я заметил, что к вывеске «Снасти и наживка» приделали дополнение: «Кофе и Wi-Fi», – и сразу представил себе, как старый Джо выводит кисточкой эту кособокую надпись. Мне пришло в голову при случае заехать туда и проверить свой университетский ящик. Вдруг Жаклин написала мне? Точнее, Лэндону.

Меня постоянно беспокоило, что она осталась дома одна: родители катаются на лыжах, собака – в гостинице для животных. На эти выходные мы с ней разъехались в противоположные стороны. Мне пришлось четыре часа пилить на юг, ей – столько же на север. Если она попала в беду, я ничего не мог сделать.

А если она благополучно добралась до дома, то можно было расслабиться. Осталось только это выяснить.

Но три дня назад я попрощался с ней возле филологического корпуса, решив притормозить хотя бы на время праздников. Отправив ей сейчас эсэмэску, я начал бы все сначала, что было бы нечестно по отношению к нам обоим.

За праздничным обедом Кейлеб уплел не меньше двух фунтов индейки и по паре порций всего остального, после чего заснул на моей кровати. Папа, Чарльз и Синди приклеились к телевизору: шел футбольный матч, на котором я не сумел сосредоточиться, хотя борьба была напряженной. Карли дважды простонала: «Тоска-а-а!»

Устав обуздывать себя, я вызвался прокатиться с ней по городу. Старшие Хеллеры охотно вручили мне ключи от своего внедорожника. Мы открыли в машине окна, и я согласился включить попсовую радиостанцию в обмен на согласие спутницы заехать в заведение «Снасти и наживка и кофе и Wi-Fi».

«Ну и названьице!» – сказала Карли, состроив презрительную мину, какую умеют делать только шестнадцатилетние девочки. Войдя внутрь, она проговорила: «Похоже на декорацию. Эти цветастые стульчики вообще настоящие?» А о кофе она высказалась так: «Фу! Рыбой воняет!»

Пока Карли изучала полки с сувенирами, я вошел в свою почту: мусора там набралось предостаточно, но от Жаклин ничего. А чтобы выйти на связь первым, у Лэндона не было подходящего повода. Нового вопросника я, то есть он, не подготовил, контрольная не намечалась. Пришлось написать просто так. Я рассказал о нововведениях в «Снастях и наживке» и перед обычной подписью «ЛМ» добавил: «Ты не забываешь запираться и включать сигнализацию на ночь? Не хочу тебя обидеть, но ты говорила, что будешь все праздники одна…»

Я выждал минут пятнадцать, но она не ответила.

Карли, высказав массу ценных наблюдений по поводу интерьера, приобрела розовую майку с надписью «Bait»[25] (впоследствии Синди наверняка ее конфисковала) и стеклянный шар с песком вместо снега, падавшим на крошечную копию «Снастей и наживки» (без новейшего дополнения к вывеске).

– Ну идем, Лукас, посидим на пляже. Если в этом городе и есть симпатичные сверстники, они точно не здесь.

Я предпочел не говорить Карли, что симпатичные сверстники вряд ли захотят к ней приблизиться, если рядом буду я.

Через шесть часов, когда я уже сидел в своей кладовке, экран моего телефона загорелся зеленоватым светом. Исчерпав запас силы воли, я написал: «Когда возвращаешься в кампус?» Через несколько секунд Жаклин ответила: «Наверно, в воскресенье. А ты?» Значит, с ней все было в порядке. Облегченно вздохнув, я сообщил, что приеду уже в субботу, и попросил дать знать, как вернется. Потом ни с того ни с сего добавил: «Хочу еще раз тебя нарисовать».

В пятницу мы с отцом катали Чарльза и Кейлеба на лодке, а Синди и Карли сидели на крылечке своего коттеджа и читали, попивая безалкогольный дайкири. Когда мы вернулись, я взял отцовскую машину и поехал в «Снасти и наживку». Жаклин ответила Лэндону через несколько минут после того, как мы обменялись эсэмэсками. Прочитав, что она принимает «все мыслимые и немыслимые меры предосторожности», я улыбнулся, но улыбка сошла с моего лица, едва я узнал, что они с ее бывшим провели день вместе и в субботу он хочет опять с ней встретиться, чтобы «поговорить». Я представил себе, какие разговоры были у него на уме, и захлопнул ноутбук, даже не ответив на письмо.

* * *

Когда Кейлеб объявил, что у него на носу ярмарка школьных научных проектов, а он еще даже не выбрал тему, Хеллеры решили уехать в субботу утром. Отец все равно собирался весь день работать (ему заказали рыболовный тур), а потому на рассвете мы попрощались с ним и уже в полдень были дома.

Я снова открыл последнее письмо от Жаклин, думая о том, что она, вероятно, провела вечер, если не ночь, с Кеннеди Муром. Он относился к ней как к дешевой одноразовой вещи, которой легко найти замену, а она была бесценна и неповторима. Она сама не подозревала, сколько в ней силы, но отношения с этим человеком делали ее слабее. Она смирилась с его мнением о ней; последовала за его мечтой, а не за своей, позволила ему изменить ее имя и бог знает что еще.

Нажав «Ответить», я написал: «Похоже, твой бывший хочет тебя вернуть. Вопрос лишь в том, чего хочешь ты». Даже не знаю, интересовался ли этим кто-нибудь до меня.

Вечером Хеллеры отправились в город. В плане значились ресторан, кино и парад с фонариками в элитном районе на южных холмах, застроенном шикарными особняками, которые по случаю праздника были украшены профессиональными дизайнерами. Я отказался идти, сославшись на необходимость заняться стиркой, а себе внушил, что мне нужно побыть одному. Приготовил маринад из кинзы и лайма для пойманного накануне красного луциана, засунул его в холодильник и вышел на пробежку. Думать о чем-нибудь, кроме Жаклин Уоллес, не удавалось. Мысль о том, что сейчас она, наверное, с Муром, будила во мне агрессию, от которой, как мне казалось, давно избавился. В том, чтобы драться, защищая девушку, смысл был, но я не имел права избить человека только за то, что его предпочли мне. Но, черт возьми, до чего же хотелось!

Джозеф. Как жизнь? Как сыграли «Ковбои»? Если спрошу об этом при Эллиотте, придется всю дорогу из Кливленда (а это далеко) слушать какие-нибудь «Чумовые боты» [26] (причем «чумовые» не в моем понимании). Страшная кара!

Я. Нормально. Уже приехал. «Ковбои», вперед! А твой Эллиотт наглеет, чувак!

Джозеф. А то я не заметил! Да я у него под каблуком! :-(

Через несколько минут мой телефон опять зажужжал, и я подумал, что пришло еще что-то от Джозефа, но это была эсэмэска от Жаклин: «Я дома». Разумеется, я пригласил ее поужинать.

* * *

Стряпня давно стала для меня привычным делом. В детстве я помогал на кухне маме, которая относилась к кулинарии как к искусству. Когда умер дедушка, я волей-неволей начал готовить для себя и отца, поскольку иначе пришлось бы сидеть на тостах, рыбе и яйцах. До моего отъезда в колледж мы оба заработали бы цингу.

В последнее время мне редко удавалось блеснуть. Жил я один, и у меня никто не бывал, как справедливо отметила Карли, когда пару месяцев назад заявилась ко мне. На то, чтобы найти себе компанию, не хватало времени, девушек на свидания я не приглашал. Просто спал с ними, да и то редко.

Если человек решается угостить вас ужином собственного приготовления, вы имеете все основания думать, что он высокого мнения о своих поварских талантах, и, соответственно, рассчитывать на кулинарные изыски. Но мне было далеко до шеф-повара. За сложные блюда, требующие многочасовой возни, я никогда не брался и готовил простую пищу по незатейливым рецептам.

Что любит, а чего не любит Жаклин, я понятия не имел.

– Раньше парни никогда для меня не готовили, – сказала она, облокотившись на другой край столешницы, чтобы понаблюдать за тем, как я режу овощи и поливаю их смесью уксуса, оливкового масла и базилика.

Ее неискушенность была мне на руку. Поставив рыбу и картошку в духовку, я включил таймер и усадил Жаклин на диван.

Мне хотелось узнать, чем закончились ее переговоры с бывшим, но спросить я не мог. Сейчас она была здесь, и мысль о том, что она может к нему вернуться, казалась совершенно нестерпимой.

Положив на свою ладонь ее удивительную руку, я рассмотрел каждый миллиметр, изучил все линии, все чувствительные ложбинки, пальцы и завитки на их подушечках. Ногти Жаклин стригла коротко, чтобы удобнее было прижимать и дергать струны контрабаса.

Лэндон это понимал, а Лукас даже не знал, на чем она играла.

Я должен был во всем ей признаться. И поскорее.

Усадив ее к себе на колени, я начал целовать шею, изнемогая от нетерпения, когда Жаклин сглатывала. Мой язык чувствовал каждую жилку, ее дыхание и пульс учащались. Я расстегнул пуговицы на белой кофточке: одну, другую – и исследовал губами каждый дюйм кожи, остановившись у кромки лифчика. Спустись я ниже, наш ужин превратился бы в горстку золы.

Жаклин полулежала, откинувшись на угловые подушки. Одна ее рука была зажата между нами, вторая сжимала мой бицепс, комкая толстый свитер. Когда я провел языком по ложбинке между грудей, она мурлыкнула, как котенок. Чувствуя на себе ее вес, ощущая на своих коленях ее округлые бедра, я с трудом отгонял от себя навязчивые мысли о мягкости ее обнаженного тела. Мне хотелось повернуть ее, прижаться к горячей коже…

Запищал таймер. Фрэнсис поддержал его настойчивым мяуканьем.

Я в жизни так не заводился и никогда не испытывал такого жгучего желания остаться без ужина.

– Пора есть, – сказал я, отогнав очередную волну буйных фантазий о прекрасном теле Жаклин.

Никакая музыка не приводила меня в такой восторг, как ее нетерпеливый стон – припев, сообщавший о ее желании близости. «Что она знает о тебе?» – вмешивался рассудок. Даже сильнейшее желание не могло полностью заглушить совесть.

Во время ужина я упомянул о том, что до отъезда в колледж готовил для себя и отца.

– Ты сам готовил? Не родители? – спросила Жаклин, внимательно поглядев на меня из-под слегка нахмуренных бровей.

– Мама умерла, когда мне было тринадцать, – ответил я и, постаравшись говорить непринужденно, добавил: – А потом… мне оставалось или научиться готовить, или трескать одни тосты и рыбу.

– Извини, я не знала.

В ее тихом голосе прозвучало такое искреннее сочувствие, что я ощутил два соперничавших желания: быстро сменить тему, как я делал всегда, если речь заходила о маме, или взять и все рассказать. Слова застряли у меня в горле (знакомое дело), и я, кивнув, промолчал.

За ужином Фрэнсис сожрал луциана весом с себя, после чего запросился на улицу. Закрывая за ним дверь на задвижку, я подумал, что охотиться ему сегодня, пожалуй, уже ни к чему: лучше просто пробежаться по округе.

Вернувшись к столу, я взял Жаклин за руку. Она встала и прошла за мной в спальню. Мы легли и закрыли глаза, как будто это было для нас совершенно привычно. Я дотронулся до нее, чтобы убедиться: она действительно лежит рядом, а не видится мне во сне, от которого будет больно очнуться. Ощутив ее кожу, такую мягкую, я подумал, что с каждой нашей встречей ее лицо как будто делалось красивее. Я боялся сближаться с ней, но и соблюдать дистанцию не мог.

Медленно расстегивая оставшиеся пуговицы на блузке, я смотрел Жаклин в глаза, чтобы, невзирая на то, что уже было между нами, остановиться по первому тревожному сигналу. Когда я оголил ей плечо и наклонился, чтобы дотронуться до него губами, она нервно сглотнула, согрев мое ухо своим дыханием. Ее холодноватые руки заскользили по моим животу и груди, нырнув под рубашку, которую я принялся торопливо сдергивать.

Просунув ногу между ее ног, я крепко прижался к ней бедром. Она, еле слышно ахнув, приоткрыла рот, и я принялся целовать ее, чувствуя, что даже моя потребность в кислороде была не так сильна, как другое желание. Вознаграждая меня, она тихо застонала и скользнула руками по моей коже, задев выведенные на боку строки, смысл которых я сам до конца понял только сейчас. В моем мозгу разгорелась настоящая война между страстью и страхом. Я боялся своих желаний, как никогда, поскольку на этот раз они касались не только тела девушки. Я содрогался до глубины души, которая извелась от страха причинить Жаклин боль, а разум пытался доказать, что она может быть моей. Мое стремление принадлежать ей было не менее, а может быть, и более сильным, чем обладать ею. Но, черт подери, я слишком хорошо понимал невозможность того и другого.

Жаклин склонилась надо мной, и мягкие пряди ее волос защекотали мне подбородок. Мои осторожные, благодарные пальцы освободили ее от блузки и лифчика. Я понял, что готов отбросить свои правила ради этих коротких мгновений; ради касаний, мягких, как шепот; ради поклонения ей. Наверное, число моих нервных окончаний за неделю умножилось, потому что под руками и губами Жаклин пылал каждый дюйм моего тела.

Жаклин провела границу, и я не собирался ее смещать. Однако те часы, которые мы провели в моей постели, дали мне больше, чем я надеялся. Хватило бы одних волшебных поцелуев. Наслаждаясь ими, я сосредоточивался на каждом движении своего языка, а ее запястья прижимал к матрасу, чтобы они оставались до поры неподвижными. Жаклин извивалась и выгибалась подо мной, оплетая своими ногами мои и каждым стоном, каждым возгласом доказывая, что если ее тело было инструментом, то я умел на нем играть.

Когда я наконец оставил в покое ее руки, она тут же запустила пальцы мне в волосы. Я принялся целовать ей грудь, потом живот, наведавшись языком в ямку пупка, и крепко обхватил ее чуть ниже талии, как будто спрашивая, снимать ли джинсы. Она царапнула меня по плечу, и я понял, что, если сейчас возьмусь за пуговицу, которую почти задевал подбородком, отказа не будет. Каждое призывное прикосновение ее пальцев, губ и языка, каждый звук, который она издавала, – все это порождало во мне наслаждение, одновременно усиливая жажду, и мне было плевать на нелогичность моих ощущений.

Притиснув Жаклин своим весом, я снова поднялся к ее губам, попутно полюбовавшись ее телом. Когда мы перевернулись на бок, она задрожала и обняла меня.

– Я должен отвезти тебя обратно.

Она кивнула, но еще несколько минут не поднималась, продолжая лежать, уткнувшись лицом мне в грудь и сплетя наши пальцы. Ее рука лишь сильнее стиснула мою. Мне нестерпимо захотелось продлить этот момент, как бы наклонив песочные часы, по горлышку которых пробегали последние крупинки.

Мы молча оделись. Я застегнул блузку Жаклин, задерживая в пальцах каждую пуговицу, а потом наклонился, и мы в последний раз поцеловались.

Когда я уже был готов завести мотоцикл, из хеллеровской кухни вышел Чарльз с мусорным ведром. Окаменев, я проследил за каждым его шагом от задней двери к контейнеру и обратно. Я надеялся, что он зайдет в дом, не оглядываясь, но не верил в это. И правда: уже взявшись за дверную ручку, он обернулся и посмотрел на меня. На нас.

– Лэндон? Жаклин? – проговорил Чарльз, словно не веря глазам.

Или надеясь, чтобы мы оказались обманом зрения. Вздохнув, он сказал, что будет ждать меня на кухне, когда я вернусь. Я кивнул. Он вошел в дом.

Жаклин не произнесла ни слова. Я не знал, была ли она просто потрясена или, как я, чувствовала приближение неизбежного разрыва. Десять минут езды до ее общежития пролетели как десять секунд, но я успел понять кое-что важное: мое внезапно разоблаченное двуличие не было для нее новостью.

Глава 19

Лэндон

После весенних каникул мой пофигизм по отношению к учебе достиг еще более высокого уровня, чем раньше, и я превратился в заядлого прогульщика. Мистер Квинн во мне разочаровался – так он говорил каждый раз, когда возвращал мой провальный тест или оставлял меня после уроков за пропуск занятия без уважительной причины. И тем не менее я не собирался сидеть за одним столом с Мелоди Доувер.

Прогульщиков рано или поздно отстраняют от посещения уроков, но продолжают держать в школе, потому что в государственном учебном заведении присутствие ученика, которому как бы уделяется внимание, необходимо для финансирования. Провинившегося запирают в отдельной комнате и дают ему воз и маленькую тележку заданий, к которым он не собирается притрагиваться. За ним следит директорская секретарша. Никто не запретит ему целый день спать, хотя время от времени его могут потормошить за плечо.

Когда меня в последний раз подвергали такой каре – разумеется, «для моего же блага», – Ингрэм сообщила мне, что за еще один прогул я буду отчислен, а за пропуск по уважительной причине рискую не перейти в следующий класс. Мне меньше всего на свете хотелось застрять в этом террариуме еще на один год. Поэтому в конце семестра пришлось стиснуть зубы и целый месяц ходить на все уроки. Я спасся от второгодничества, удержавшись на сопле, как сказал бы мой дед.

Поскольку за работу на лодке отец платил мне гроши, я нашел себе еще один источник дохода. Рик Томпсон в последнее время приобрел огромную популярность среди местной молодежи. Всеобщая любовь к нему объяснялась тем, что при нем неизменно были наркотики и девочки, которых он называл «украшением вечеринки» и которым платил той же наркотой. Благодаря приезжим студентам, подросткам, желающим отдохнуть от отдыха с родителями, и взрослым дуракам, западающим на школьниц, дела Томпсона шли в гору.

Местным он нередко отпускал в кредит, но иногда сумма долга перерастала установленный лимит. Или же клиент начинал перепродавать товар на подконтрольной Рику территории, не отстегивая ему с прибыли.

Вот тут-то к работе приступали мы с Уинном.

Слабый пол и мелкотню Бойс трогал редко, но не потому, что был слишком жалостлив. Просто девушки вместо того, чтобы платить, предпочитали затащить его в постель, а трясти малышей не нравилось мне. После разборки с Ричардсом моя репутация агрессивного психа существенно окрепла, и в городке меня стали бояться почти так же, как моего лучшего друга, которого уже давно считали бандитом. К счастью, проблемы у Томпсона возникали нечасто, и нам, как правило, оставалось только проследить за тем, чтобы клиент заплатил.

За это Рик платил нам. Иногда наркотиками, иногда деньгами. От нас ничего не требовалось, кроме как запугать должника и, если попадался непонятливый, избить его. Бойс был крупнее меня и обычно брал на себя первое. А я занимался вторым. И с наслаждением.

* * *

– Выметайся отсюда, – сказал я. – А то еще грохнешься в обморок.

Бойс недоуменно поднял руки, как будто это не его секунду назад чуть не вывернуло при виде огромной изогнутой иглы, которую взяла Арианна.

– Могу уйти, раз ты так хочешь.

Я, ничего не ответив, в упор посмотрел на его побледневшую физиономию. Он закатил глаза и вышел.

Через пять минут я уже показался ему с лабретом в губе.

– Поглядите на него: он просто секси-и-и… – запел Бойс.

Мой друг заметно приободрился, как только иголки исчезли из поля его зрения.

– Хочешь себе такую же, Уинн? Могу заплатить и за тебя, – сказал я, протягивая Арианне деньги.

– Обойдусь без этой фигни-и-и! – протянул он, пританцовывая. – Телки и так мои-и-и! У кого дырявая шкура, а у кого чумовая фигура!

Арианна, передавая мне сдачу, покачала головой. Я простонал:

– Да прекрати ты ради бога!

– Нет, зацени! – не унимался он.

Лукас

– Ты уже знала, да? – спросил я, не глядя на нее.

– Да.

Мне хотелось узнать, как она поняла, кто я такой, и когда это произошло. Но сейчас подобные расспросы были ни к чему. Собравшись с силами, чтобы выдержать ее гнев, я поднял глаза и спросил:

– Почему не сказала?

– А ты почему не сказал?

Мне было не в чем ее винить и нечего ей ответить. Несмотря на обиду, она захотела узнать, каким образом я умудрялся жить под двумя именами.

– Лэндон – мое первое имя, Лукас – второе. Все зовут меня Лукасом. Теперь. Но Чарльз… доктор Хеллер знает меня давно, и для него я по-прежнему Лэндон.

Когда я попытался подыскать слова, чтобы объяснить, с чем связана эта перемена, мне словно сдавили горло, и я промолчал. Да теперь и не нужно было много говорить. Суть все равно осталась бы прежней: я мог объяснить Жаклин, кто я такой, но не объяснил.

Ее глаза вспыхнули, как голубые огоньки:

– Ты меня обманывал.

Я сошел с мотоцикла и взял Жаклин за плечи. Мне хотелось, чтобы она поверила: у меня и в мыслях не было ее обидеть. Я сказал, что сам никогда не называл себя Лэндоном, – боже мой, еще никогда мои оправдания не звучали так беспомощно! С тех пор как начались наши отношения, она принимала меня не за того, кем я был, а я знал это и молчал.

Она высвободилась из моих рук. Я посмотрел ей в глаза и понял, что должен ее отпустить.

– Ты права, во всем виноват я. И мне очень жаль. То, чего мне так хотелось, не могло произойти между тобой и Лэндоном. Все, что у нас было, запрещено правилами. Я их нарушил.

Теперь моя главная задача заключалась в том, чтобы поговорить с Чарльзом и убедить его не аннулировать баллы Жаклин. Она написала работу сама и не должна была расплачиваться за мой обман. А желание вернуть доверие человека, в свое время спасшего меня из беды, сейчас отошло на второй план, хоть я и не мог себе представить, как буду жить, если он от меня отвернется.

– Значит, это все, – сказала Жаклин, выводя меня из оцепенения.

– Да.

В ушах у меня звенело, и я сам не услышал слова, которое произнес.

Зато услышала она.

Когда за Жаклин закрылась дверь общежития, я поехал домой расплачиваться за содеянное.

«Мне так хотелось… Так хотелось… Так хотелось…» – это рефреном звучало в моей голове, как будто заело виниловую пластинку. А потом раздались слова Жаклин: «Это все… все… все…»

Около часа ночи я бесшумно вошел через заднюю дверь в кухню Хеллеров. Чарльз сидел за столом с чашкой чая, своим журналом и студенческой работой, которую я сразу узнал. Горела только небольшая лампа и подсветка над плитой. Было тихо. Дом уже спал.

Я сел напротив Чарльза. Мне много раз приходилось мариноваться в приемной узколобой директрисы и выслушивать гневные монологи учителей, но никогда меня не пробирало такое изнуряющее сожаление, никогда еще я не мучился от столь глубокого разочарования в себе.

– Ты помогал ей это писать? – спросил Чарльз, как только я опустился на стул.

Я покачал головой:

– Я дал ей источники. Потом проверил выводы и цитаты. Писала она сама.

– То есть для любого другого студента, которому я поручил бы такой проект, ты сделал бы то же самое?

Я вздохнул:

– Да, но…

– Сынок, давай-ка я, как умею, помогу тебе распутаться. – Наши взгляды встретились. – Если бы я задал такую работу другому человеку, ты помогал бы ему так же?

– Да, – кивнул я.

– Она просила у тебя каких-нибудь дополнительных одолжений в связи с тем, что вы… встречаетесь?

Глаза Чарльза неподвижно смотрели в мои. Я лизнул губу, закусил лабрет, а потом ответил:

– Она… не знала, что я ваш ассистент. – (Он нахмурился еще сильнее и озадаченно встряхнул головой.) – Мы познакомились не на занятии. Это было еще до того, как вы разрешили ей отработать пропуски и дали мой электронный адрес. Она знала меня как Лукаса, а вы назвали меня Лэндоном. Как ваш ассистент я ни разу не встречался с ней лично: мы только переписывались, потому что наши расписания не совпадали. – Чарльз повел бровью, и я почувствовал, что моя физиономия вспыхнула. – В учебное время.

– То есть пока я не попросил тебя помочь ей с учебой, ты не знал, что она ходит на мои лекции?

– Знал.

Он вздохнул:

– Она думала, что ты просто студент. – Я кивнул. Чарльз стянул с носа очки и прикрыл глаза, снова издав тяжелый вздох. – Значит, ты вел с ней двойную игру, скрывая свою личность. И она узнала правду только сейчас.

– Да, – сказал я и сглотнул, но чувство вины не так-то легко проглотить.

Я и так заврался, новая ложь не входила в мои планы. Однако мне пришлось опять солгать, чтобы защитить Жаклин. Я не знал, почему она промолчала, когда выяснила или заподозрила, что Лэндон и Лукас – одно лицо. Не знал даже, как давно она меня разоблачила. В любом случае, ей было известно, кто я такой, но она продолжала со мной встречаться. Чарльзу это могло не понравиться.

Я защитил ее, потому что не мог поступить иначе. Охрана Жаклин Уоллес стала для меня такой же насущной потребностью, как дыхание.

– Лэндон… – сказал было Чарльз, но, махнув рукой, поправился: – Лукас, зачем это все?

Даже не знаю, сколько раз я сам задавал себе такой вопрос.

– Сначала я не говорил ей, потому что она меня боялась. Как Лукаса – не как Лэндона. А в электронной переписке я казался ей тем, кем вы меня представили: старшекурсником, который поможет решить проблемы с учебой. Она писала мне умно и с юмором, и как Лэндон я ее… – я хмуро посмотрел на свои руки, – я ее не пугал.

Чарльз кашлянул:

– Не хочу тебя разочаровывать, но несколько минут назад я видел вас вместе, и у меня не сложилось впечатления, будто она тебя боится. – (Я сжал губы в тонкую ровную линию.) – Признаешься еще в чем-нибудь, прежде чем я решу, что с вами делать?

«Вот дерьмо!» – подумал я, вдруг вспомнив про другой не вполне красивый поступок.

– Та проверочная работа… Я не сказал ей про нее напрямую, но намекнул, что она будет.

Хеллер прикрыл глаза рукой и сказал:

– Ладно. В понедельник я поговорю с этой девушкой…

– Чарльз, – я подался к нему, умоляюще сложив руки, – виноват я, и больше никто. Жаклин не сделала ничего, что выходило бы за рамки дозволенного. Она много трудилась, чтобы закрыть свои пропуски. Она написала работу сама, как вы и хотели. Если бы у нее возникли сложности – не знаю, может быть, я не удержался бы и помог ей. Но их не возникло. Пожалуйста, не наказывайте ее за мою ошибку.

Чарльз склонил голову набок, его взгляд смягчился.

– Ты к ней сильно неравнодушен, да? – (Я коротко кивнул.) – Сынок, ты выставил ее в дурном свете. Не знай я тебя всю жизнь и суди по тому, как ситуация выглядит со стороны, дело не обошлось бы без дисциплинарных мер. Видимость иногда убедительнее правды – думаю, ты это знаешь. – Он опять вздохнул и накрыл ладонью мои крепко сжатые руки. – Ну хорошо. Ты можешь пообещать мне, что в оставшиеся две недели семестра вы будете общаться только так, как положено ассистенту преподавателя и студентке? Мне нужно твое слово.

Я снова кивнул. В глазах у меня защипало. Я не заслуживал такого легкого прощения.

– Да. Обещаю. Мне жаль, что я подвел вас. И ее.

Он похлопал меня по руке и собрал со стола бумаги.

– Если честно, я и сам частенько ошибаюсь в том, что касается женщин. Но по-моему, врать, чтобы не решать проблему сейчас, а отложить ее решение на потом, это не лучший вариант. Ложь только усложняет все. А потом еще может вернуться и укусить тебя за яйца, как выражается Кейлеб.

Мы оба усмехнулись.

– В этом Кейлеб прав.

– Да, шустрый парень. Но погоди год или два: его настигнет переходный возраст, и половины мозгов как не бывало.

* * *

В понедельник я не смотрел на Жаклин, когда она входила в аудиторию. Я не смотрел на нее всю лекцию. Не смотрел, когда Хеллер сказал: «Миз Уоллес, прошу вас ненадолго зайти ко мне».

Бенджамин Тиг бросил на меня взгляд через плечо, после чего наклонился к Жаклин и, кивнув в мою сторону, что-то спросил. Она покачала головой, но не обернулась.

Я продолжал посылать ей вопросные листы, сопровождая их лаконичным комментарием: «В прикрепленном файле новый вопросник. ЛМ». Она не отвечала, да я и не ждал ответа. Я не смотрел, как она входила в аудиторию и как выходила, и все-таки заметил, что Мур проводил ее до дверей, а потом следом за ней направился на улицу. Жаклин на меня не глядела, и я не имел оснований обижаться.

В среду и в пятницу я позволил себе бросить на нее несколько неосторожных взглядов. Она слушала Хеллера очень внимательно: не ерзала и не оглядывалась. Когда не писала, ее руки неподвижно лежали на столе. Она стала похожа на заколдованное существо, утратившее свою магическую силу и превратившееся во что-то серое, приземленное. Но на самом деле Жаклин была совсем не такой: она вызвала любовь в сердце человека, душа которого заледенела за много лет, утратив чувствительность из-за пережитой боли и груза вины.

* * *

Как только дело дошло до отработки ножных ударов, Жаклин и Эрин направились к Эллсворту. Я не смотрел, но был настроен с ней на одну волну. Когда она протестующе вскрикивала, выполняя пинки, или веселилась с подругой, ее голос был не громче прочих, но выделялся из общего гама.

Уоттс объявил перерыв. Я ничего не смог с собой поделать и посмотрел на Жаклин долгим тяжелым взглядом. Она подняла голову, наши глаза встретились, и все вокруг исчезло. В зале не стало никого, кроме нее, разрумянившейся от нагрузки и глядевшей на меня незатуманенным взором. Так бывает, когда долго сидишь в четырех стенах, а потом вдруг высовываешься в окно, видишь заходящее солнце и столбенеешь от этой картины, которая никогда не повторяется в точности: второго такого заката не было и не будет.

Наконец Эрин взяла Жаклин за руку и повела не то в раздевалку, не то к питьевому фонтанчику. Выйдя из ступора, я помог Эллсворту подготовить все необходимое для второй части занятия, а потом мы надели защиту.

– Крепи эту фигню получше, – сказал Дон. – Прошлой осенью Фейрфилд плохо упаковался, и ему повредили хозяйство. Мы просим дам не стесняться, и они не стесняются. Бедняга так и свалился. Было бы смешно, если бы не было так грустно.

После перерыва, как только женщины угомонились, Уоттс разделил их на две группы, чтобы учить высвобождаться из «медвежьей хватки» – этот прием удачно назван и в описании не нуждается. Неожиданно Ральф сказал:

– Дон, Лукас, поменяйтесь-ка местами. Дамам полезно тренироваться на разных нападающих.

Так в моей группе оказалась Жаклин, а также Вики, администратор моего факультета, которая вызвалась помочь мне показать движения, при помощи которых можно освободиться от полного захвата корпуса. Жаклин, конечно же, испугалась и, по-моему, была готова выскочить за дверь. Я чувствовал себя не лучше: через несколько минут мне предстояло прилюдно обхватить ее тело руками.

Я изложил последовательность действий: удар затылком в переносицу, удар пяткой по голени и по стопе, удар локтем под грудь – и, наконец, неизменный хит, от семестра к семестру вызывавший у женщин дикий восторг: движение, которое Уоттс окрестил «газонокосилкой». Демонстрируя его на мне, он объяснил:

– Хватайте нападающего за причинное место и резко, с выкручиваньем, дергайте, как будто запускаете газонокосилку: ж-ж-жик!

Женщины покатились со смеху, а я закусил губу и, надо полагать, покраснел, когда Ральф попросил их отрабатывать это движение без натурализма, чтобы не лишать нас с Эллсвортом возможности стать отцами.

Шесть женщин из моей группы одна за другой подходили ко мне, становились лицом к остальным, а я обхватывал «жертву» сзади, не давая двигать руками, и получал положенные удары, череду которых завершала имитация «газонокосилки». Почти все участницы даже воспроизвели шумовой эффект. Эрин, подружка Жаклин, так бойко проделала все движения, что я улыбнулся, представив себе, как насильник буквально молится, чтобы она смылась. Группа одобрительно загудела, когда она на полном серьезе спросила, не пнуть ли ей бандита напоследок.

Эта девчонка мне нравилась.

Жаклин замыкала очередь. Я понимал, что из-за моего присутствия она нервничала, и надеялся, что не помешаю ей освоить столь важные для нее приемы. Она должна была поверить в их действенность, уверовать в собственные силы. И моя задача заключалась в том, чтобы ей помочь.

Когда я обхватил ее, она застыла. Черт! В ушах у меня зазвенело: «Это моя вина, моя вина, моя вина…»

– Ударь меня, Жаклин, – тихо подсказал я, – локтем. – (Она подчинилась.) – Хорошо. Теперь нога. Голова. – Я вел, она следовала моим указаниям. – «Газонокосилка».

Жаклин выполнила движение, но жужжать, в отличие от остальных, воздержалась. Я разжал руки, и она, спотыкаясь, вернулась к своей группе, которая приветствовала ее чуть ли не как обладательницу олимпийского золота. Когда Эрин заботливо обняла Жаклин, я подумал, что моей девушке не найти подруги лучше.

Моей девушке.

После «медвежьей хватки» пришлось выполнять захват спереди. Это оказалось еще хуже. Я прикасался к Жаклин через подушки своего защитного костюма, на нас смотрели посторонние, а те движения, которые мы совершали, имели вполне определенную учебную цель, однако я испытывал желание, сравнимое по силе с ударом под дых. Когда мы посмотрели друг другу в глаза, меня чуть не парализовало, но тело, к счастью, автоматически сымитировало нападение, а Жаклин высвободилась без моих подсказок. За меня ей охотно подсказывали другие женщины.

Оставалась еще неделя: три лекции по экономике.

Одно занятие по самообороне.

И все.

Глава 20

Лэндон

– Стэндиш, слушай меня внимательно. – Иногда Бойс говорил тоном утомленного отца, и для наших «клиентов» это было только к худшему. Они не сразу понимали всю серьезность своего положения. – Ты в глубокой заднице, чувак.

Я закатил глаза. Мои руки были скрещены, а бедром я опирался о старую раковину со сколотой эмалью.

Эдди Стэндиш стоял лицом к Бойсу, но при этом, как птица, не оборачиваясь, посматривал на меня. Ему нужно было следить за моими перемещениями, но встречаться со мной взглядом не хотелось.

– Мне просто надо еще немного времени, что тут непонятного?

– Хм, – произнес Бойс, поджав губы, – видишь ли, в этом-то и проблема. Твое время – оно вроде как уже истекло.

Эдди заморгал, и его лицо покрылось пятнами. «Господи, только бы не заревел!» – подумал я. Я терпеть не мог, когда они плакали.

– Истекло? То есть как? Вы все меня знаете. Томпсон меня знает. Почему он не даст мне отсрочку?

Стэндиш отвернулся и провел обеими руками по голове, чуть не повыдергав себе волосы, но когда он снова посмотрел на нас, его лицо превратилось в маску. Маску высокомерия. «Я выше, я круче тебя, и сейчас мне навешают люлей».

– Брось, Уинн. Не будь гондоном.

Бойс посмотрел на меня: «Я не ослышался?»

«Да вроде нет, старик», – пожал я плечами.

На пороге уборной появился девятиклассник. При виде нас он вытаращил глаза и попятился.

Уинн, набычившись, стал приближаться к Стэндишу:

– Значит, гондон – это я? Я, а не тот придурок, который задолжал двести баксов… Он ведь должен две сотни, Максфилд?

– Ага.

– …За дурь, которую раздал шлюхам? – Бойс заржал, и Стэндиш тоже засмеялся. Идиот. – Я бы объяснил тебе, что Маскфилду и мне, например, не приходится платить за секс. Но не буду. И так тебя жалко, если тебе дают только за наркоту.

Уинн посмотрел на свои ботинки, почесывая пальцами подбородок. Это означало, что он собрался пофилософствовать. Черт! А мне ведь пора было идти на урок.

Бойс продолжил:

– Я ничего не имею против телок, которые, как и я, любят себя потешить. Допустим, что я кобель, все же не проститутка. – Бойс снова поднял на Стэндиша прищуренные глаза. – Но фиг с ними, с телками. Бабы есть бабы. А вот парень, которому, как тебе, приходится платить за перепихон, – это уже трагедия. И я не просек твой юмор, когда ты назвал гондоном не себя, а меня.

Несколько секунд Стэндиш молчал, переваривая этот спич, после чего нервно засмеялся и сказал:

– Ребята, да я этим сукам ничего и не плачу. Обещаю заплатить, трахаю их, и все. А что они могут сделать? Орать про изнасилование? Они потаскухи и торчки. – Он посмотрел на Бойса, перевел взгляд на меня и сглотнул. – Да я… э-э… почти всю дурь поменял на карбюратор.

– Лучше бы ты этого не говорил, – тихо ответил я.

– Стэндиш, чувак, – вмешался Бойс, – менять дурь на запчасти – это называется вести дела на территории Томпсона. Отдельная песня. Плюс к твоему долгу. Короче, ушлепок, ты влетел по полной. Тем более что мой друг Максфилд очень не любит одно слово, которое начинается на «и».

Под нашими пристальными взглядами Стэндиш стал вспоминать, какое слово на «и» он произнес. Наконец его осенило:

– Н-но ведь обдолбанную шлюху нельзя изна…

Договорить он не успел. Я не собирался выбивать ему зуб. Это был незапланированный бонус. Моя задача состояла только в том, чтобы убедить его напрячь воображение и хоть из-под земли достать две сотни баксов. И еще в том, чтобы он с месяц не мог нормально есть и разговаривать. И с тем и с другим я справился.

На следующий день Томпсон получил деньги. Бойс слышал, что Эдди заложил папашин «Ролекс» и за шесть недель, пока вынужденно сидел на жидкой диете, потерял двадцать фунтов, хотя и так был тощий.

История не получила бы продолжения, «мотивируй» мы Стэндиша не на территории школы. Вообще-то, мы предпочитали делать свое дело в местах потише, но Эдди уже много дней подряд почти нигде не появлялся, а откосить от занятий все-таки не сумел. Трудно затеряться в школе, где учится меньше двухсот человек. Мы узнали расписание Стэндиша и устроили ему засаду: Бойс со смехом приобнял Эдди, как будто они были лучшие друзья, и завел его в дальний туалет.

То, что там произошло, каким-то образом стало известно Ингрэм, и она вызвала нас прямо из автомастерской. Как уверял меня Бойс, ей мог напеть только тот пацан, который нас видел. Мой друг был уверен, что сам Стэндиш обосрался бы от одной мысли о стуке. На это я ему сказал:

– Да, но вдруг он еще тупее, чем мы о нем думали? Или у него есть двойник, как Хайд у Джекила[27].

– Как кто у кого? – нахмурился Бойс. – А, это из книжки! Ну, не важно. Главное, все отрицай.

– Договорились.

Нам указали на те же кресла, где мы сидели два года назад после печально известной драки в коридоре (на наше счастье, тогда никто не решился выступить свидетелем). Ингрэм сощурила немигающие глаза:

– Мне показался очень любопытным тот факт, что вас видели с Эдвардом Стэндишем незадолго до того, как он ушел из школы, держа свой передний зуб. Его рот был весь в крови. Кто-то за пару секунд одним махом уничтожил многолетние дорогостоящие труды ортодонтов.

Бойс изобразил внезапный приступ кашля, чтобы скрыть смех. Помимо незадачи с аналитическим чтением, у моего приятеля было еще одно слабое место: он не умел сдерживать гогот. Я сделал над собой усилие и сохранил непроницаемую физиономию. Директриса не могла отчислить нас за избиение парня, который заявил, что мы не имели к этому никакого отношения. Тем более что ее свидетель отказался от своих показаний. Наверняка это произошло не без вмешательства Бойса, но спрашивать я не стал.

* * *

Через два часа после отплытия девица в красно-белом полосатом купальнике соблаговолила со мной заговорить. Она была похожа на рождественскую леденцовую тросточку со вкусом мяты – такая же жгучая. Хотя и высокомерная. Впрочем, ее снобизм меня не особенно смущал: на нашей лодке редко появлялись симпатичные девушки, а если приходили, то длинный день, заполненный только водой и рыбой, сразу начинал казаться мне не таким унылым.

– В моей школе парни с твоей наружностью – ну, всякие там эмо и готы – гораздо бледнее и не такие качки. Я думала, что быть доходягой для них вроде как философия, стиль жизни.

Я прищурился и покосился на нее. Она потихоньку подошла ко мне, пока я насаживал наживку на удочку, закрепленную на правом борту. Сегодня у нас была глубоководная рыбалка.

– Стиль жизни? – Я усмехнулся. – Знаешь, мне как-то некогда философствовать. – «Крошка», – добавил бы я, если бы собеседница не была дочерью наших клиентов. – Просто я тот, кто я есть.

– И кто же ты?

У нее в глазах горел хитрый огонек, которого я до сих пор не замечал. Предыдущие два часа она провела в темных очках, работая над своим загаром. Сейчас очки были подняты на лоб. Она пыталась не обращать внимания на своих родителей, которые обменивались завуалированными или прямыми оскорблениями на корме лодки. Я криво улыбнулся:

– А кем ты хочешь, чтобы я был?

Она закатила глаза:

– Местные девчонки ловятся на эту удочку?

Я провел кончиком языка по лабрету и присел, чтобы открыть ведро с наживкой, а заодно лишний раз продемонстрировать мускулы, которые симпатичная клиентка уже упомянула.

– Да.

– На что еще они ловятся? – спросила она, выгибая бровь.

Я обернулся: отец стоял у руля и не мог постоянно сверлить меня хмурым взглядом.

– Давай, я научу тебя насаживать наживку на крючок и держать удочку, а потом продолжим разговор на эту тему. Если ты правда хочешь услышать ответ, мне понадобится время, чтобы выложить полный список.

Я поднялся. Она встала передо мной, широко разведя ноги, чтобы не упасть. Открытое море слегка разгулялось, и рыбалка пошла бы лучше, вернись мы в бухту, но клиент не захотел.

– Я и так все знаю про отморозков, крючки и наживку. – При этих словах она посмотрела вдаль, положив обе руки на перила и повернувшись так, чтобы с моего места эффектно смотрелись ее налитые груди: сейчас они были прижаты друг к другу и крошечные треугольники лифчика их едва прикрывали. Действительно наживка. – И держать удочку я тоже умею неплохо. Так как, ты сказал, тебя зовут?

– Лэндон.

– Очень приятно. Я Честити.

Это я и так помнил. Перед началом экскурсии ее папаша представил нам дочь и жену. С последней, как выяснилось вскоре, он собирался целый день собачиться: супруги то сидели в зловещем молчании, то принимались друг на друга шипеть. Черт, дамочка даже попыталась флиртовать с моим отцом. Он словно и не заметил.

Над водой, заглушая плеск волн и крики чаек, разносились слова вроде «шлюхи» и «осла». Папа старался держаться как можно незаметнее, но, разумеется, прекрасно видел все, что происходило в десятиметровой лодке. Нам с Честити приходилось с этим мириться.

– У родителей проблемы?

– Ага. Это мой отец и моя мачеха-жаба. Она считает, что он завел кого-то на стороне. Очень даже может быть. Но давай не будем о них. Они такие нудные, а мне хочется хоть раз за эти дурацкие каникулы немного развлечься. И по-моему, Лэндон, ты можешь мне в этом помочь.

Она станцевала вокруг удочки, схватила ее и прижалась ко мне бедром.

– Так ты правда Честити[28] или тебя назвали от противного?

Она мягко рассмеялась и, скользнув по удочке обеими руками, прижалась плечом к моей груди.

– Это уж мое дело, и…

– Да ладно, не суетись. Я и так выясню.

– Ты самоуверенный подонок, да?

Я улыбнулся:

– Я бы предпочел формулировку «уверенный в себе». Но в принципе ты права. Так чем ты занимаешься сегодня вечером?

– Хм… Не знаю. Может, тобой?

* * *

То, что я наплел Честити про местных девчонок, не вполне соответствовало действительности. Вообще-то, я старался с ними не связываться. Им хотелось сладких свиданий и школьных дискотек, а меня эта фигня не интересовала. Почти все, с кем я спал, были туристками. Я цеплял их на пляже, в «Снастях и наживке» или где-нибудь в городе, а кувыркались мы в их съемных коттеджах, гостиничных номерах или, если было темно и девушка попадалась не очень привередливая, прямо на песке.

С Честити ситуация получалась непростая: о том, чтобы переспать в общественном месте, хоть бы и в кромешной тьме, не могло быть и речи. Под боком у ее отца и мачехи – тоже не вариант. Перед тем как сойти вместе со мной на берег, она сказала родителям, что случайно встретила школьных друзей.

– Пообещала вернуться домой к полуночи. А пока, мол, будем жарить рыбу и есть сморы[29]. – (Мне показалось маловероятным, чтобы на это кто-нибудь повелся.) – Поехали к тебе, – сказала Честити. Мы целовались, гуляя по пляжу, где, кроме нас, было еще несколько десятков человек. – Я даже не пикну. Обещаю.

Итак, я сделал то, чего никогда раньше не делал: привел к себе девушку в то время, когда отец находился дома. Было только десять часов или около того, но папа вставал на заре и ложился тоже рано. Его комната была в конце коридора. Мы прокрались через темную гостиную, стараясь не наступать на скрипучие доски, и вошли в кухню. Как только я закрыл за нами дверь моего чулана, Честити прошептала:

– Офигеть, какая крошечная! Это что – кладовка?

Я зажег ночник, который незадолго до этого повесил на стену, выключил верхний свет и, скинув свои старые ботинки на резиновой подошве, поставил их рядом с босоножками гостьи.

– Будем обсуждать мою комнату или…

– Я лишь подумала, что нам было бы просторнее даже в…

Я снял футболку. Честити разинула рот. Когда я наклонился, чтобы поцеловать ее, она стащила с себя кофточку и развязала тесемки на шее. Груди, высвободившиеся из полосатого лифчика-леденца, упали мне в ладони. Честити торопливо забралась с ногами на кровать. Я за ней.

– Так что ты там говорила?

Она ничего не ответила. Только покачала головой и потянула меня к себе.

Мы проснулись около часа ночи, в чем уже было мало хорошего: время, отведенное Честити для вечерних развлечений, истекло шестьдесят минут назад. В телефоне, который она поставила на беззвучный режим, набралась целая куча пропущенных вызовов, голосовых сообщений и эсэмэсок.

А разбудил нас мой отец. Понятия не имею, чего ради он вдруг решил открыть дверь моей комнаты. Может, он и раньше ко мне заглядывал, проверял, дома я или нет, просто я не просыпался. Зато сейчас, черт побери, пять секунд – и сна ни в одном глазу.

– Лэндон Лукас Максфилд! Какого хрена ты здесь творишь?! – взревел отец и тут же развернулся на сто восемьдесят градусов, потому что Честити, по-прежнему без лифчика, села на кровати. – Совсем оборзел?! Ее родители вообще в курсе, где она?

– Нет, папа, – пробормотал я, прокашлявшись, и потянулся за нашими вещами.

Одеваться при отце, торчащем в дверном проеме, было, мягко говоря, неловко.

– Они знают, что она с тобой?

Я посмотрел на Честити. Она покачала головой.

– Нет, папа.

– Встал и отвез ее обратно в гостиницу. Сейчас же! Черт возьми, Лэндон. Черт возьми.

Еще никогда в жизни я не слышал от отца столько брани зараз. Когда мы проходили мимо него, жилы на его шее были напряжены, а лицо выражало чистейшую ярость.

Я высадил Честити у входа в отель. Перед этим она написала своему папаше, что случайно выключила телефон. Когда мы подъехали, за стеклянными дверями вестибюля уже маячила хмурая физиономия.

– Вот дерьмо! – сказал я.

– Я разберусь. Поверь, что бы я ни делала – поделом ему. – Она поцеловала меня. – Спасибо. Благодаря тебе день оказался лучше, чем я ожидала. У нас в классе есть угрюмый парень с пирсингом. Мне всегда казалось, что он стремный, но теперь я, может быть, дам ему шанс.

Улыбнувшись, Честити выпрыгнула из машины.

Лукас

В воскресенье вечером я отправил Жаклин последний вопросник с припиской, которая уже стала стандартной: «В прикрепленном файле новый вопросник. ЛМ». Мне хотелось столько всего сказать, но главное я все равно не смог бы выразить словами.

Часов в десять вечера у меня зазвонил телефон. На экране появилось лицо Жаклин: этот снимок я сделал здесь, когда мы сидели на диване. Она улыбалась мне, как будто у нее был какой-то секрет.

Если не считать вчерашнего занятия по самообороне, мы не общались уже больше недели. Но и до нашего расставания она мне ни разу не звонила. Когда я взял трубку, она сказала:

– Ты мне нужен.

Я встал, бросив ручку и учебник на диван рядом с Фрэнсисом, и направился в спальню.

– Ты где?

Я отпихнул в сторону обычные ботинки и достал ковбойские говнодавы, которые носил с семнадцати лет: это была единственная неподержанная пара обуви, которую я купил себе в старших классах.

– У себя в комнате.

Наспех обувшись, я на ходу схватил куртку.

– Буду через десять минут.

Перед тем как положить трубку, Жаклин тихо, почти шепотом, произнесла:

– Спасибо.

* * *

Я вошел в общежитие так же легко, как в предыдущий раз, поднялся через ступеньку по лестнице и тихо постучал. По телу пробежала дрожь. Я не представлял, что ждет меня в комнате, но в каком бы качестве я ни понадобился Жаклин, я был готов ей помочь.

Она отперла дверь, но не отворила ее широко, а только приоткрыла. В знакомых голубых глазах стояли слезы.

– Жаклин, что…

– Лукас, он опять. И это я виновата.

– ЧТО?!

– Ш-ш-ш… – Она покачала головой и, положив руку мне на плечо, оглядела пустой коридор. Из комнаты послышались тихие голоса. В тот же момент Жаклин шепнула: – Не меня. Другую девушку. На вчерашней вечеринке. Она здесь. Мы с Эрин не знаем, что делать. – Она сглотнула. – Извини, что я тебе позвонила, но девочка учится на первом курсе, она так напугана, все время плачет, и нам больше некого было позвать…

Я прикоснулся к ее щеке:

– Ты правильно сделала, что позвала меня. Никогда за это не извиняйся. Я сделаю все, что тебе нужно. Я могу с ней поговорить?

– Думаю, да, – кивнула Жаклин. – Эрин сказала ей, что ты инструктор по самообороне и работаешь в полиции кампуса. Небольшая ложь во спасение, но она так напугана…

– Понятно. – Я сделал вдох, чтобы придать лицу более спокойное выражение. – Как ее зовут?

– Минди.

Соседка Жаклин сидела на своей кровати, крепко обнимая одной рукой девушку, которая напомнила мне Карли: светлые волосы, сердцеобразное личико, рот и нос крошечные, а глазищи огромные. Но Карли в таком состоянии я, слава богу, не видел.

– Привет, Минди. Я Лукас, – сказал я, медленно приблизившись.

– Т-ты не п-похож на полицейского, – пробормотала она.

Ее дыхание срывалось от недавнего плача. Я сел на корточки перед кроватью, но не слишком близко. С длинными волосами, лабретом и в куртке с капюшоном мне было не так-то легко сойти не то что за полицейского, но и вообще за парня, заслуживающего доверия.

– Собственно говоря, я студент. Просто подрабатываю в полиции. – Мое объяснение ее, похоже, устроило. – Значит, так: нам нужно поскорее отвезти тебя в больницу, чтобы ты показалась врачу и психологу, а потом решить вопрос с подачей заявления. – В глазах Минди снова появились слезы, но я продолжал: – Конечно, для этого нужна смелость, но твои подруги считают, что ты сможешь, и я с ними согласен.

– Еще как сможешь, – сказала Эрин, беря ее за руку. – А я все время буду с тобой. Ни на минутку не отойду.

Минди всхлипнула и вытерла глаза тыльной стороной ладони.

– Ладно, – произнесла она тоненьким, как у ребенка, голоском.

– Родители живут рядом? – спросил я, с трудом разжав челюсти, которыми сейчас было впору перетирать в порошок стекло.

Она покачала головой:

– Нет, они в Пенсильвании. Но я не могу им позвонить. Просто не могу. – В каждом ее слове чувствовалась близкая истерика. – Они так разозлятся, что я пила…

– Звонить им сейчас не обязательно. И на тебя они совершенно точно злиться не будут, – сказал я, надеясь, что это правда. Будь на ее месте Карли или Жаклин… Неудачное направление мысли. Я еще раз глубоко вздохнул. – Пусть психолог тебе подскажет, как лучше с ними поговорить, хорошо?

Минди кивнула и, беря пример с меня, тоже сделала глубокие вдох и выдох. Но ей это не очень помогло: она содрогнулась и сжала руку своей подруги.

– Ну так что, Лукас? Тогда в больницу? – спросила Эрин. – Можем взять мою машину.

– А ты тоже поедешь? – сипло проговорила Минди.

Наверное, она проплакала почти весь день. Я вспомнил Жаклин в ночь Хеллоуина: слезы в глазах, трясущиеся руки… Если бы я знал, где найти этого гада, к завтрашнему утру он был бы уже трупом.

Я взглянул на Эрин. Она не возражала.

– Если хочешь, – ответил я.

Минди кивнула. Через пятнадцать минут мы вошли в отделение экстренной помощи, и я осознал, каково это – подавать заявление в полицию.

Я изо всех сил старался сохранять нейтральное выражение лица. Еще до того, как мы вышли из комнаты, Минди описала кое-какие обстоятельства произошедшего. «Братишки» устроили пышную вечеринку, на которой присутствовали все члены их общества, включая Кеннеди Мура и Бака. Жаклин тоже пришла, хотя не состояла ни в каком союзе и ей не обязательно было являться. Никто ее особо не ждал.

– Эрин попросила меня побыть буфером между ней и ее бывшим, – вполголоса объяснила Жаклин, когда мы ехали в больницу, расположившись на заднем сиденье.

Вообще-то, я не спрашивал, зачем она пошла на пирушку.

В приемном покое я отважился выяснить, как вел себя Бак по отношению к ней.

– Он заговаривал с тобой вчера?

Я не посмотрел на нее и имени того, о ком говорил, не назвал. Был уверен, что она поймет и так.

– Да. Приглашал танцевать.

Я сидел истуканом и не мог поднять глаз. Я не сердился на нее, нет. Но меня мороз продирал по коже при мысли о том, что она по собственной воле оказалась в такой близости от него. Когда я наконец оторвал взгляд от своего ботинка, Жаклин добавила, как будто оправдываясь:

– Я сказала «нет».

Наверно, она боялась, что я буду ревновать, хотя на самом деле я испытывал только страх и неуемное, всеохватывающее желание ее защитить.

– Жаклин, – сказал я, заставив себя разжать зубы, – ты бы знала, каково мне сейчас сидеть здесь и ждать, когда свершится правосудие, вместо того чтобы отловить этого выродка и к чертовой матери выбить из него все дерьмо. Конечно, ни ты, ни она не виноваты. Вы не просили его это делать. Никто на это никогда не напрашивается, что бы там ни говорили всякие долбаные придурки и психопаты. Верно?

Жаклин кивнула, не говоря ни слова, и я спросил, принял ли он ее отказ. Мой норов грозил прорваться и осуществить месть, на которую я не имел права. А сам я был просто барьером.

Жаклин призналась, что с ней был ее бывший, и он заметил, как она встревожена. Она рассказала ему о той ночи.

– Я никогда его таким не видела. Он вывел Бака на улицу и велел держаться от меня подальше. Может быть, Бак почувствовал себя уязвленным и, чтобы выместить злость… – Ее голос прервался.

Она думала, что этот урод изнасиловал Минди, взбесившись из-за их стычки с Муром. К сожалению, такое было возможно: судя по всему, Бак из тех слабаков, которые срываются с цепи, когда чувствуют собственное бессилие. И все-таки Жаклин не должна была винить себя. За то, что он совершил, не нес ответственности никто, кроме него самого.

– Ты не виновата.

Мне очень хотелось, чтобы она мне поверила.

* * *

Если Фрэнсис не научился сжимать лапу в кулак, то ко мне постучался какой-то человек. В час пятнадцать ночи. На всякий случай я прихватил бейсбольную биту, но, посмотрев в глазок, тут же отбросил свое оружие и широко распахнул дверь.

– Жаклин? Зачем… – Я потянул ее за руку и, как только она вошла, закрыл за ней. – Что случилось?

Она посмотрела на меня широко раскрытыми испуганными глазами, и мое сердце остановилось.

– Я просто хотела сказать, что я… Мне тебя не хватает, – выпалила она. Ее голос прозвучал почти яростно, как порыв ветра. – Наверное, это звучит смешно – ведь мы почти не знаем друг друга. Только письма, и эсэмэски, и… все остальное… Но мне показалось, будто знаем. Мне и сейчас кажется. Мне не хватает… как же это сказать… вас обоих.

Значит, она разволновалась… потому что ей меня не хватало?

Она напрасно пришла. В доме напротив был Хеллер, и я обещал ему до конца семестра общаться с ней, не выходя за рамки дозволенного. Но то, что сейчас заклокотало внутри меня, требовало вовсе не «дозволенного». Это был огонь, в котором смешалось и желание обладать, и обожание, и голод, и жажда, и нестерпимая надежда на невозможное. Сейчас я не отпустил бы Жаклин даже на пять минут, не говоря уж о том, чтобы позволить ей уйти навсегда. Близость с ней была невозможна, но так нужна!

Для Жаклин это была «фаза плохих парней». Шанс отомстить бывшему.

Я физически ощутил, как внутри меня что-то сломалось. Накрылся механизм самоконтроля. Я перестал думать о том, что потеряю завтра, потому что не вынес бы потери ее, стоявшей передо мной сейчас.

«Да пошли они все!» – пробормотал я, прижав ее к двери и упершись руками в филенку. Разомкнув губы Жаклин, я поцеловал ее так, будто хотел проглотить, а после, чуть отстранившись и стащив с нее пальто, быстро подвел к дивану и усадил к себе на колени. Когда бедра Жаклин обхватили мои, я крепче прижал ее к себе и погладил по лицу. Мы снова поцеловались. Мне хотелось заниматься этим бесконечно. Всю ночь. Чтобы она принадлежала мне, и только мне. Хотелось наплевать на последствия, которых могло быть столько, что разбегались глаза.

Свои очки для ночного чтения я куда-то швырнул, не думая о том, ударятся они об угол стола или пролетят на другой конец комнаты. Рывком стащил с себя футболку и принялся трясущимися руками снимать кофточку с Жаклин, стараясь делать это как можно нежнее. Я скользнул руками по ее ребрам, она притиснулась ко мне, обвив руками шею и запустив пальцы в волосы. В ответ на поцелуй в краешек рта она издала мягкий полувздох-полустон, и я склонился к ее подбородку. Жаклин запрокинула голову, что-то еле слышно бормоча и позволяя мне ощутить губами дрожь под тонкой кожей прекрасной шеи.

Я поцеловал маленькую родинку, которая всегда сводила меня с ума. Она напоминала звездочку на карте, обозначавшую место, где зарыт клад. Как только я провел по ней языком, Жаклин выгнула спину, вцепившись мне в волосы. Моя голова грозила взорваться от мельтешивших образов – слишком соблазнительных, слишком совершенных. Как же она была нужна мне сейчас – вся, какая есть…

Все замедлилось.

Я снял с Жаклин лифчик и, взяв ее груди в ладони, стал легкими дразнящими движениями пальцев обводить соски. Она поцеловала меня глубоким поцелуем. Ее ладонь съехала по моему животу к завязкам на пижамных штанах. Мягкая тонкая фланель не скрывала моего острого желания.

Но я дал слово. Я дал слово!

Мои руки скользнули к затылку Жаклин, и я, уткнувшись в ее плечо, закрыл глаза и выдохнул:

– Останови меня.

– Не хочу, чтобы ты останавливался, – прошептала она, щекотнув мне ухо.

Ее голос прозвучал как воплощение соблазна. На целую минуту я позволил этим сладостным словам взять надо мной верх. Мне хотелось сломаться, нарушить обещание и, отбросив угрызения совести, позволить Жаклин единым махом вскрыть мое сердце. Когда мы перевернулись на бок, я расстегнул на ней джинсы, скользнул пальцами внутрь и поджал их, заставив ее на вдохе произнести мое имя и вцепиться мне в руку – крепко, как будто навсегда.

Я мог бы сделать так, чтобы она полюбила меня. Мог стать для нее тем мужчиной…

Но нет.

– Жаклин, скажи «перестань».

Я взмолился об этом, потому что не находил в себе сил сам выпустить ее из объятий.

– Не скажу.

Она целовала меня, а я, мечтая нырнуть в нее, цеплялся за здравый смысл. Прикосновения раскрытых губ Жаклин сулили мне большее – достаточно прекратить борьбу.

Но я обещал.

Пять секунд: я стяну с ног Жаклин эти джинсы… Четыре: возьму ее прямо здесь, на диване…

– Скажи «перестань». Пожалуйста! – Три: я отнесу ее в свою спальню… Две: брошу на кровать и поцелую в бедро… – Пожалуйста! – Одна: я обману доверие человека, который никогда от меня не отступался.

– Перестань, – наконец произнесла она.

– Спасибо, – сказал я.

Или только подумал, прежде чем уснуть с ней в обнимку.

Глава 21

Лэндон

С заходом солнца на пляже становилось темно, воздух остывал, а приехавшие на весенние каникулы туристы и туристки, наоборот, распалялись.

Рыжеволосая девушка, сидевшая у меня на коленях, в последний раз затянулась косяком, который мы курили поочередно. Когда пепел обжег ей пальцы, она по-мышиному пискнула: «Уй!» – и выронила окурок на песок, где он дотлел и исчез.

– Чего творишь, – нахмурился я, покосившись с трухлявого бревна и поковыряв, как идиот, песок большим пальцем ноги.

Мне не хотелось наступить на уголек.

– А что? Мы уже докурили! – сипло возмутилась рыжая.

Действительно, там бы и на одну затяжку не хватило. Я хотел что-то ответить, но поднял глаза и увидел, что она сосет обожженную кожу. Мысли об окурке вылетели у меня из головы, вытесненные другим желанием. Плотнее прижав девушку к себе, я осторожно взял губами ее указательный палец, оставив большой во рту у нее. Она прикрыла глаза. Мы оба уже были под кайфом. Пока я с нарастающей силой обсасывал ожог, мой подбородок упирался в другую ее ладонь, а ее пальцы царапали мне щеку. Скорее бы эти ногти впились мне в спину, но мне не хотелось делать лишних движений. После длинного, не по сезону жаркого дня, выкуренной марихуаны и короткой, но громкой перепалки с отцом по поводу очередного завала в школе я стал медлительным и ленивым, но не утратил возбудимости. Разомкнув губы, я провел языком по изгибу между большим и указательным пальцем девушки. Она смежила веки.

Я потянул вниз чашечку купальника и высвободил одну грудь. Рыжая раскрыла сверкнувшие глаза, но не отстранилась. Она была не против. Ей хотелось заняться со мной сексом прямо здесь, в двадцати футах от костра, окруженного двумя-тремя десятками людей, которые пили, курили или спаривались. Наверно, мне повезло: ее похоть тоже сочеталась с ленью.

Глухо чмокнув, я выпустил изо рта палец своей подруги и нагнулся к соску. Рыжая потянула в себя воздух и выгнулась, забыв про ожог. Когда я снял лифчик совсем и отбросил его в сторону, она опять сделала вдох и, как лентами, обвила руками мои плечи, произнеся волшебные слова: «О боже… Да, скорее, давай!»

Неплохо! А я ведь ее еще ни разу не поцеловал и, может быть, теперь уже не буду. Секс без поцелуев – это что-то необычное. Я любил новые впечатления, но в последнее время их было все меньше.

И тут закричала Эмбер Томпсон.

Сначала я не обратил на это внимания. Подумал, что она, как всегда, просто привлекала к себе внимание. В ее голосе мне почудилась непривычная паника, но, может быть, тупица-брат дал ей курнуть и у нее развились параноидальные глюки? Марихуана – удовольствие не для субтильных четырнадцатилеток. Они не умеют дозировать затяжки. Если я, выкурив косяк, трахну девицу, сидящую у меня на коленях, а после нажрусь до отвала и усну спасительным сном без сновидений, то девчонку-подростка такая же доза может довести до буйного помешательства.

Едва я распечатал мой единственный презерватив, раздался еще один крик.

Черт бы побрал придурковатого братца этой Эмбер! Я увидел его у костра с косяком и большой банкой пива в лапах. Шатаясь, он ржал над чем-то с двумя другими парнями.

Моя девица застонала и прижалась ко мне. Сжимая в одной руке презерватив, а в другой – толстый хвостик мягких рыжих волос, я крикнул: «Эй, Томпсон!» Рик быстро огляделся и вернулся к прерванному разговору. «Черт! – пробормотал я и окликнул его еще раз: – Томпсон, придурок!» Он перешел на другую сторону костра, укрывшись от меня за высокими языками пламени.

– Ну чего ты орешь? – заныла рыжая.

Когда Эмбер закричала опять, ее голос прозвучал откуда-то издалека, и в нем уже совершенно отчетливо звучал страх. Но всем было на это насрать. Кроме меня.

Я встал, и теплое податливое тело девушки соскользнуло с моих колен. Я сунул ей в руки презерватив и усадил ее на бревно. Она тут же потянулась к завязкам на моих шортах: решила, что я предлагаю ей продуть меня перед трахом, и была к этому вполне готова.

Черт бы побрал эту ночь!

– Сейчас вернусь, – сказал я, крепко сжав ее плечи.

Она озадаченно заморгала и чуть скривила губы. Ее можно было понять. Даже обдолбанный, я прекрасно понимал, что в такой момент нельзя было ляпнуть ничего глупее.

Эмбер закричала в четвертый раз. Судя по всему, оттуда же, откуда кричала несколько секунд назад. Я развернулся и побежал. От костра, от девушки, которая была уже на все согласна. Мчась по темному пляжу, я проклинал Рика Томпсона и собственную совесть.

Когда мои глаза привыкли к почти полному мраку, я разглядел две фигуры. Они целовались. «Здорово! – подумал я. – Просто офигеть! Я бросил самую сексуальную девчонку из всех, кого повстречал за последние недели, и предпочел месить песок, а это просто сестренка Томпсона любит повизжать, когда обжимается с парнями». Но маленькая фигурка тотчас рванулась в сторону, а большая поймала ее и повалила на землю. Очередной вопль Эмбер означал не «Давай!», а «Отпусти!».

Я бросился вперед, выписывая на песке зигзаги: от выкуренного меня вело. Последнее, что я четко запомнил, выглядело так: левой рукой я поднял парня с земли, а правой двинул ему в челюсть. Когда кулак врезался в кость, я испытал будоражащую боль. Парень не упал, и я ударил его еще раз. Потом еще и еще – пока ярость, смешанная с эйфорией, не достигла своего апогея и не вырубила меня.

Я разбил себе костяшки. Все сосуды полопались. Раньше я и не знал, что так бывает. Кисть правой руки превратилась в сплошной разбухший синяк и страшно болела, но больше на мне не было ни царапины.

Зато мой противник получил сотрясение мозга, после которого несколько часов пролежал в состоянии, граничащем с коматозным. Я чуть его не убил. Чуть не убил, но не помнил, как это произошло.

А помнил я наручники. Заднее сиденье патрульной машины. Регистрацию в отделении. Провонявшую потом и мочой камеру, в которой я, слава богу, сидел один. Поскольку мне уже исполнилось семнадцать лет, меня привезли не в детскую комнату, а во взрослый обезьянник. От выкуренной марихуаны и адреналина, поступившего в кровь во время драки, я трясся и никак не мог остановиться.

Через какое-то время мне будто стрельнули в голову:

– Максфилд! – Это рявкнул полицейский. – За тебя внесли залог. Давай выметайся отсюда поживее, если, конечно, не хочешь остаться.

Поднявшись с лавки, я заковылял к выходу. Думал, что увижу отца. Он действительно пришел, но рядом с ним стоял Чарльз. Я и забыл, что Хеллеры проводили каникулы в нашем городке, потому что мы с ними почти не виделись: мне было не до них.

Домой я ехал на заднем сиденье машины Чарльза, за всю дорогу не издав ни звука. Все трое хранили гробовое молчание. Вместо того чтобы высадить нас у крыльца и вернуться в гостиницу, Хеллер зашел с нами в дом.

– Я в душ, – пробормотал я.

Никто не возразил.

Когда я включил воду, из-за тонкой, как картон, перегородки до меня донеслись обрывки разговора:

– Рэй, так ты его потеряешь. – Повисла пауза. Я затаил дыхание. – Ты мой друг, я тебя люблю и именно поэтому хочу сказать правду: ты давно пустил все на самотек. Синди умоляла отвести его к психотерапевту. Ты не захотел. Мы умоляли тебя не отрывать его от друзей, от нас, наконец. Ты не послушал и переехал на другой край страны. Раньше он учился в хорошей школе, а теперь… ему на все плевать. Это же не первая драка? А еще наркотики и наверняка алкоголь – куда без этого? Рэй, он хватается за все подряд, чтобы уйти от реальности, потому что именно так поступил и ты. – В ответ отец что-то пробормотал. – Знаю, но этого недостаточно. Ему нужна цель. Он должен понять, что чего-то стоит.

Еще одна пауза. Я сглотнул. В глазах защипало. Хеллер понизил голос, и продолжения разговора я не слышал. Через несколько минут я обернул вокруг бедер полотенце и прямиком прошлепал к себе, не глядя на отца с Чарльзом, сидевших за кухонным столом.

Закрывшись в своем чулане, я натянул трусы здоровой рукой, что отняло у меня в три раза больше времени, чем обычно. Чарльз Хеллер беспокоился обо мне. Это ничего не меняло, но все равно кое-что значило.

Цель. Он сказал, мне нужна цель. Наверное, придется бросить школу (я стиснул зубы при мысли о том, как обрадуется Ингрэм) и работать на лодке. Если меня не упекут в тюрьму. Я понимал, что означало освобождение под залог: меня выпустили только до суда.

Смешно получилось: я столько раз дрался, но сяду именно за ту драку, для которой у меня была веская причина. Если Эмбер откажется давать показания, мне кранты. Парень, которого я избил, был мажором из колледжа. Томпсон охренел от зелени, которой он его завалил: покупал все, что есть, и раздавал своим приятелям, как конфеты. У студентов, которые так одеваются и ездят на «рейнджроверах», водятся деньги не только на шмотки и тачки.

«Все вышло, как ты хотел, дедушка, – подумал я. – Лодка станет моим спасением. Моим будущим. Вкалывать на ней все-таки лучше, чем кончить тюрьмой». Я закрыл глаза. Тюрьмой… Черт побери, вот я и просрал свою жизнь.

Едва коснувшись головой подушки, я заснул.

Лукас

Когда Жаклин вошла в аудиторию, я не удержался и на секунду поймал ее взгляд. Она улыбнулась – осторожно и неуверенно. После минувшей ночи этому не стоило удивляться.

Проснувшись, я увидел, что она уже собралась уйти; я проводил ее до грузовичка и поцеловал на прощание. Глядя вслед удалявшимся фарам, я думал о скором окончании семестра. Когда я освобожусь от своих ассистентских обязанностей, я дам ей все, чего она пожелает. Я стану для нее тем, кто ей нужен, а потом отпущу ее.

Потому что люблю.

После лекции блондинка, которая пару месяцев назад интересовалась Кеннеди Муром, подошла ко мне и спросила, когда будет мой семинар. Как ее зовут, я не помнил. «В четверг, в обычное время», – сказал я, наблюдая за тем, как Жаклин складывала тетради в рюкзак и болтала со своим соседом Бенджамином. Он покосился на меня. Она закатила глаза и тоже взглянула в мою сторону.

Мне стало ясно, насколько этот парень осведомлен о наших отношениях, когда он, похлопав ресницами, пропищал: «Выбираю вопрос за двести баксов из категории „Горячие ассистенты преподавателей“» – и замурлыкал мелодию заставки известного телешоу. Жаклин, вспыхнув, проводила его взглядом вверх по лестнице. Перед выходом из аудитории он посмотрел на меня и ухмыльнулся.

Только когда мы оказались на улице, я заговорил:

– Этот парень… э-э… знает…

Я закусил лабрет. Жаклин ответила, что именно он и сказал ей, кто я такой:

– Он заметил, что мы… смотрим друг на друга, и спросил, хожу ли я на твои семинары.

Она пожала плечами, как будто такие мелочи ее нисколько не волновали. Хотя я мог представить этот разговор и то, каково ей было узнать, что Мур, из-за разрыва с которым она так переживала, оказался не последним, кто ей лгал.

– Жаклин, прости меня, – попросил я, понимая всю бессмысленность этих запоздалых извинений.

Молча кутаясь в куртки, мы пошли к филологическому корпусу, где у Жаклин был испанский. Мои прежние друзья из Александрии рассмеялись бы и сказали, что в такой солнечный осенний день можно запросто носить шорты.

– Я заметил тебя еще на первой неделе, – вырвалось у меня ни с того ни с сего.

Моя исповедь была похожа на ливневый паводок после нежданной летней бури. Я во всем признался. Рассказал, как следил за Жаклин на лекциях и коллекционировал ее жесты – от манеры заправлять прядь волос за левое ухо до привычки барабанить пальцами по столу. Вспомнил про тот дождливый день, ее «спасибо», ее улыбку и то, как долго я потом не мог думать ни о чем другом. Я признался, что начал ревновать Жаклин к Муру прежде, чем мы с ней познакомились. Наконец я сказал:

– А потом был Хеллоуин. – Она застыла. До сих пор мы так и не возвращались к событиям той ночи; не говорили о том, как я их воспринял. Теперь я признался, что заметил ее уход с вечеринки и увидел Бака, вышедшего из здания следом. – Я подумал, что, может быть… может быть, вы решили втихаря слинять вдвоем. Встретиться на улице или где-нибудь еще…

Мое сердце стучало в ребра, а я признавался Жаклин в своей ошибке. В том, что стоял с бокалом в руке и думал, пойти за ней или не пойти, пока этот скот выслеживал ее на темной парковке. Как я и подозревал, Бак был не просто студентом, которого она знала по имени. Это был человек, которого она считала своим.

– Он лучший друг парня моей соседки по комнате.

В ее голосе не чувствовалось обиды на мою медлительность, обошедшуюся ей так дорого. Откуда-то из детства всплыл жест, которым священник отпускает грехи, и мне показалось, что отпустила их и она.

Тут мы заметили, что студенческая толпа рассосалась. Звонок давно прозвенел. Жаклин опоздала на свой испанский.

– Сегодня обобщающий урок. У меня выходит «А», так что обойдусь без повторения, – решила она.

Посмотрев на ее покрасневшие от холода губы, я мысленно зашел далеко за пределы «дозволенного». Мне захотелось поцеловать ее прямо здесь, посреди кампуса.

– А ты ведь так и не нарисовал меня снова, – сказала она, быстро облизнувшись кончиком языка.

Мне чудом удалось отвести глаза, вместо того чтобы толкнуть ее в кусты и присосаться к этим губам.

– Кофе. Пойдем выпьем кофе, – пробормотал я.

Я редко становился клиентом в нашем «Старбаксе», который находился в здании студенческого центра. Сегодня была очередь, но мои товарищи по прилавку и кофе-машине работали как хорошо отлаженный механизм.

– Лукас, – натянуто улыбнулась Гвен, будто в упор не видя Жаклин.

Моей любимой напарнице было досадно, что ее мудрые слова, судя по всему, влетели мне в одно ухо и вылетели в другое.

– Привет, Гвен. Нам два американо. Ты, кстати, наверное, не знакома с Жаклин.

Гвен по-совиному повернула голову, нехотя удостоив мою спутницу взглядом, и процедила сквозь зубы:

– Очень приятно.

Жаклин улыбнулась, как будто моя знакомая, обычно приветливая, не окатила ее ледяной враждебностью:

– Мне тоже, Гвен. Какой у тебя красивый маникюр!

Ногти Гвен были разноцветными, как подарки под рождественской елкой. Мне всегда казалось, что это просто кошмар.

– Спасибо, – сказала она, глядя на Жаклин своими большими темными глазами и став еще более похожей на сову. – Сама делала.

– Правда? – Жаклин протянула ладонь, и Гвен подала ей свою левую руку для более пристального рассмотрения, а правой пробила наш заказ и взяла у меня карту. – Я тебе так завидую! У меня даже просто аккуратно накрасить ногти не получается. К тому же я играю на контрабасе, и приходится стричь их так коротко, что ничего интересного с ними не сделаешь.

«Ну и слава богу», – подумал я.

– А-а, жалко, – протянула Гвен.

Она была побеждена. Общительность Жаклин произвела на меня сильное впечатление, и все-таки я порадовался, что сегодня работала не Ив, которая настолько не любила комплименты, что реагировала на них как на вражескую атаку.

Когда мы сели за угловой столик, Жаклин заговорила о моих очках. Память с жестокой дотошностью восстановила обстоятельства, при которых эти очки полетели ночью с дивана, и на меня в очередной раз нахлынули мысли о вещах, непозволительных для ассистента преподавателя.

«Не хочу, чтобы ты останавливался», – сказала Жаклин вчера.

– Я могу сделать набросок прямо сейчас, – предложил я, вытаскивая из рюкзака блокнот и держась за него, как за спасательный круг, без которого рисковал захлебнуться в пучине.

Достав из-за уха карандаш, я откинулся на спинку стула, положил ногу на ногу и пристроил открытый блокнот на колене. Жаклин покраснела, словно прочитав мои мысли.

Читай, Жаклин.

Нанося широкие штрихи, я представлял себе, что мои пальцы скользят по нежной коже. Я видел грудь, поднимавшуюся и опускавшуюся, как вчера ночью. Жаклин смотрела на мои руки, переводившие изгибы ее тела на язык линий и светотени.

Мне хотелось, чтобы она распростерлась на моей постели, скрестив запястья над головой, как на рисунке, который висел у меня на стене. Я бы легко, без малейшего давления, пробежал по ней кончиками пальцев, будоража крошечные невидимые волоски и приучая ее тело узнавать мое прикосновение. Откликаться на него. Из глубины ее груди донесся бы тихий протяжный звук – как вчера, когда мои ладони гладили ее бедра.

Черт! Рисовать Жаклин сейчас было не лучшей идеей.

– О чем задумалась? – спросил я, пытаясь отвлечься.

– Вспомнила школу, старшие классы, – ответила она.

Отвлечься удалось даже лучше, чем если бы Жаклин плеснула мне в физиономию кофе. Я решил, что она размышляла о Муре, но она сама сказала:

– Я не о нем думала.

Когда ей захотелось узнать о моих школьных годах, у меня перед глазами прошла череда картин: Бойс и наша неожиданная дружба, предательство Мелоди, боль от потери дедушки, отец и его молчание, драки, девицы, чьих лиц я не помнил; Арианна, превращающая мои шрамы в летопись утраты. Уехав из дома, я сменил имя, но порвать нить между мною нынешним и былым оказалось гораздо сложнее.

– Мои воспоминания, скорее всего, не похожи на твои.

– Да? Чем?

Я сказал первое, что пришло в голову:

– Ну, к примеру, я ни с кем не встречался.

Судя по всему, Жаклин не поверила, но она не знала, каким я был. Она не смогла бы себе представить сборища у костра, случайный секс, всю ту безнадегу, в которой я обитал. Я коротко рассказал про Эмбер, про драку, про ярость, затопившую мой мозг и умножившую силу кулаков; про то, как я вырубился, а потом меня арестовали. Про то, как Чарльз мне помог.

– Он прямо твой ангел-хранитель – столько для тебя сделал…

– Ты даже не представляешь себе сколько, – ответил я.

* * *

Я послал Жаклин обобщающий вопросник на два дня раньше, чем его должны были получить остальные студенты моего семинара. Перед тем как это сделать, я задумался, не совершаю ли я очередную этическую ошибку. Конечно, у преподавателя не должно быть любимчиков. Но чего нельзя преподавателю, то «плохому парню» очень даже можно.

В ответном письме Жаклин написала мне, что ей странно получать от меня деловые послания, как будто Лэндон и я остались двумя разными людьми. Оказывается, недавно она даже хотела сосватать Лэндона Лукасу: последний казался ей полным раздолбаем, который пропускает проверочные работы, а на лекциях занимается черт знает чем, и потому, конечно же, ему позарез нужен толковый репетитор. Хорошо, что она не сказала мне это лично: я не удержался и заржал во всю глотку.

Жаклин и Минди ходили в полицию. Написали заявления, дали показания против Бака. Кстати, его полное имя было Теодор Боукер III – об этом я узнал, когда меня вызвал к себе следователь. Я рассказал о том, как Бак напал на Жаклин и как я с ним подрался. Этот урод раззвонил своим «братишкам» и вообще чуть ли не всему кампусу, будто у них с Жаклин был секс по обоюдному согласию в ее грузовичке, а когда она уехала, на него напала «шайка бродяг», о которой он почему-то не сообщил ни университетским, ни городским полицейским.

Завтра мы с Жаклин должны были в последний раз вместе сидеть на лекции. На следующей неделе ей предстояло сдать экзамен по экономике, а еще через неделю общежития закрывались на зимние каникулы.

Она написала мне: «В среду экзамен. А что потом?»

Я несколько раз включил и выключил экран телефона. Действительно, что потом? Разве она не знала, что в отношениях с «плохими парнями» никакого «потом» не бывает? В свое время я доказал это очень многим девушкам. Полапали друг друга – и все. Или перепихнулись/полизались – и все.

От женщин, которые бывали в моей постели до Жаклин и могли оказаться там после, она отличалась тем, что ее хотелось боготворить и в то же время наслаждаться ею. Заниматься не просто сексом, а любовью, и только потом – все. Для меня это было ново.

Наконец я ответил: «Каникулы. Ты обо мне многого не знаешь. Я решил больше тебя не обманывать. Но и выложить все пока не готов. Не уверен, что смогу. Извини».

Я не ждал ответа. И не получил его.

Глава 22

Лэндон

Меня разбудил запах кофе. Странно. Отец почти всегда уходил раньше, чем я просыпался. Трудно было представить, что он отменил запланированные экскурсии, чтобы обсудить мой арест. Своих клиентов он никогда не подводил.

Я заглянул в кухню. Отца видно не было, зато за столом сидел Хеллер. Перед ним лежал его ноутбук, большой желтый линованный блокнот и местный телефонный справочник. Когда я вошел, Чарльз откинулся на спинку стула.

– Лэндон, я хочу с тобой поговорить, если ты не против. Вот, принес тебе рогалики, поставил вариться кофе. Даю тебе несколько минут, чтобы проснуться, а потом потолкуем. Идет?

Я угрюмо кивнул и потопал в ванную. Достал из шкафчика над раковиной обезболивающее и с трудом снял с баночки крышку, защищавшую содержимое от детей – точнее, наоборот. Распухшая рука стала похожа на лапу мультяшного персонажа и дико болела. Самые простые манипуляции вроде чистки зубов и одевания-раздевания превратились в настоящую проблему. Кое-как натянув майку и шорты, я плюнул и оставил тесемки болтаться.

Как только я плюхнулся за стол напротив Чарльза, тот подвинул ко мне рогалик, густо намазанный сливочным сыром, и кружку черного кофе, а потом снял очки и посмотрел на меня, открыто и настойчиво изучая мое лицо, мои глаза. Я не привык, чтобы меня сверлили взглядом, желая при этом добра. Я знал, как глубоко разочаровал Чарльза. Чувство стыда сошло на меня лавиной, от которой бесполезно бежать – все равно накроет.

Уставившись на собственную руку, сжимавшую кружку, и изо всех сил сдерживая слезы, я приготовился выслушать все, что припас Чарльз.

– У меня к тебе предложение. Можешь согласиться, а можешь отказаться, – начал он. – Это не подарок. Это вызов. Если не захочешь его принимать, заставить тебя мы не сможем. И пытаться не будем. Понимаешь? – (Я пока ничего не понимал, но все равно молча кивнул.) – Я написал список того, чего от тебя хочу, а в соседней графе указал то, что обещаю сделать сам, если ты справишься. – Он придвинул ко мне блокнот и начал объяснять: – Во-первых, школа. Ты должен ходить каждый день на все уроки и учиться в полную силу, чтобы поступить в колледж. Перед началом следующего года выбери самые трудные, самые серьезные предметы и вкалывай, не жалея себя. Только так ты сможешь подтянуть свой средний балл, а иначе… Ты вырыл себе глубокую яму, Лэндон. – (Наверное, он даже не представлял себе, насколько глубокую. А я не мог ему об этом рассказать.) – Во-вторых, найди работу. Любую. Главное, чтобы ты получал настоящую зарплату, а не наличные от папы. Тебе нужно научиться работать на кого-то, помимо родного отца. В-третьих, завязывай с наркотиками и алкоголем. С наркотиками – совсем. Что касается спиртного… Я был бы лицемером, если бы потребовал от тебя клятву не брать в рот пива, пока тебе не исполнится двадцать один. Но я хочу, чтобы ты постарался не пить и привык себя контролировать. И наконец, ты должен заняться тхеквондо. Если дерешься, делай это правильно. Пусть тебе объяснят, когда нужно применять силу и (что еще важнее) когда и почему этого делать нельзя. – (Я сглотнул. Сейчас мне казалось совершенно немыслимым выполнить все эти условия. Предложение Чарльза было не вызовом, а требованием невозможного. Но мне хотелось попробовать. Очень хотелось.) – Если ты согласишься, то я со своей стороны обязуюсь сделать следующее: во-первых, оплачу твои занятия боевыми искусствами. В молодости они спасли мою шкуру, помогли мне научиться владеть собой. Уверен, помогут и тебе. Во-вторых, я подключу все свои связи, чтобы тебя приняли к нам на испытательный срок. – (Я удивленно поднял глаза: Чарльз работал в лучшем университете штата.) – Ну а если не получится, есть ведь и муниципальные колледжи. Тот, что находится неподалеку от нашего дома, очень даже неплохой. Год учишься там, попадаешь в отличники, потом переводишься. В любом случае мы с Синди хотим, чтобы ты жил с нами. У нас над гаражом есть квартирка, где мы храним всякий ненужный хлам. Если поступишь, тебе придется зарабатывать на обучение, но о жилье можно будет не беспокоиться. Сегодня я уже сделал несколько звонков. Подыскал хорошую секцию боевых искусств в двадцати минутах езды отсюда. Примешь мое предложение – сегодня же запишем тебя туда. Твоя подпись в конце списка будет означать, что ты согласен с моими условиями. – Чарльз положил поверх блокнота ручку и встал. – Теперь поешь и все обдумай, а я пока пойду провожу Синди с ребятами: они сегодня уезжают домой. Скоро вернусь. – Он положил руку мне на плечо и добавил: – А еще я позвонил в полицию по поводу твоего дела о нападении, поговорил с детективом. Мы с твоим папой постараемся помочь вне зависимости от того, примешь ли ты мое предложение.

Чарльз не представлял себе, насколько мне было страшно, в каком я был отчаянии, пока сидел в той камере. Я поднял глаза, чтобы поблагодарить его, но не смог ничего сказать, а только кивнул. Он похлопал меня по руке и вышел.

Меньше чем через минуту я подписал оставленный им листок.

Лукас

В среду, когда я пришел на лекцию по экономике, Жаклин разговаривала с Муром в коридоре. От его напряженной спины исходило раздражение, говорил он разгоряченно:

– Мне и в голову не приходило, что он может сделать такое!

Жаклин увидела меня из-за его плеча. Я подошел и, встав с ней рядом, спросил:

– Все в порядке?

– Да, все хорошо, – ответила она.

Прежде чем повернуть и войти в аудиторию, я секунду пристально смотрел на Мура. Он узнал меня. Отходя, я услышал, как он резюмировал свои наблюдения:

– Этот парень тоже ходит на экономику? Какого черта он тут кроит такие физиономии?

Вряд ли Мур и правда хотел это выяснить. Тем более ему бы не понравилось, если бы я объяснил это действием.

Через пять минут они оба вошли в аудиторию. Жаклин не смотрела в мою сторону. Хеллер уже начал лекцию. Мур угрюмо прошел мимо меня, а его бывшая девушка спокойно проскользнула на свое место. Я облегченно вздохнул.

* * *

После обеда Жаклин и Минди собирались идти в полицию, чтобы им оформили временный охранный ордер[30] на имя Бака. Я хотел отпроситься с работы, чтобы их проводить, но оказалось, что о них обеих обещали позаботиться родители Минди.

Жаклин сказала мне, что они, по словам Эрин, скорее всего, заберут ее из колледжа.

Я в сотый раз пожалел о том, что в свое время не воспользовался возможностью убить этого гада.

От меня прямо пар пошел, и впервые в жизни мне захотелось закурить. Обычно я курил, только когда пил. Да, вот что сейчас бы не помешало. Алкоголь помог бы притупить ярость, которая переполняла меня при мысли о том, какие ужасные мучения приходится терпеть девочке (она была всего на два года старше Карли), чтобы рассказывать о случившемся полиции. Минди поддерживали родители и «сестры» по студенческому обществу, но я видел ее после подачи заявления: она выглядела совершенно опустошенной.

Жаклин своим родителям ничего не сказала. Это не показалось мне странным с учетом того, как они поступили с ней в День благодарения.

Мы подошли к филологическому корпусу, и Жаклин повернула ко мне лицо. Я улыбнулся ей, несмотря на безрадостные мысли, одолевавшие меня еще пару секунд назад. Она была восхитительна даже в пальто с капюшоном, вязаной шапке, доходившей до глаз, и смешном пушистом шарфе, многократно обмотанном вокруг шеи и закрывавшем рот.

Я провел по щеке Жаклин холодным пальцем, нырнул под слой шерсти и нашел ее пухлые губы.

– Я бы хотел с тобой увидеться, прежде чем уеду домой, – сказал я.

Жаклин ответила, что вечером у нее экзамен по специальности, в субботу – музыкальные занятия, а в пятницу – концерт, на котором обязательно нужно быть. Мне пришлось официально признать, что сверх аудиторных часов музыканты были нагружены больше, чем все остальные студенты.

– Могу выкроить время завтра, если хочешь, – предложила Жаклин.

– Хочу, – кивнул я.

Еще как хочу!

Ее глаза были поразительно большими и синими, а ярко-розовые губы как будто молили о поцелуе. «Как же мне хочется поцеловать тебя, Жаклин, – подумал я. – Прямо здесь, прямо сейчас. Пусть видит Бог, пусть смотрят люди». Она бы позволила: это читалось в ее взгляде. Спасая нас обоих, я вернул шарф на место.

– Ты похожа на недоделанную мумию. Как будто тот, кто тебя обматывал, вдруг отвлекся и забыл закончить.

– Может, я дала ему кулаком по физиономии и расквасила нос, чтобы перестал надо мной издеваться? – сказала Жаклин и, засмеявшись, приблизилась ко мне.

Я не удержался и поцеловал ее в лоб, неосторожно позволив себе вдохнуть знакомый запах. Черт возьми!

– Напиши, как у вас все пройдет в полиции, – попросил я, делая шаг назад.

Жаклин. Готово! Ордер подписан. Теперь Бак не подойдет к нам ближе чем на тысячу футов.

Я. Хорошо.

Жаклин. Иду сдавать специальность, пожелай мне удачи.

Я. Зачем она тебе? У тебя же волшебные пальцы!

Жаклин. :-)

Я всегда стучался, когда входил к Хеллерам со двора. В отличие от моих родителей, Чарльз и Синди были сдержанны в проявлении чувств, но могли вести себя иначе наедине. Мне не хотелось ставить нас всех в неловкое положение, врываясь к ним, когда они выдворили детей и решили, что остались одни.

– Все в порядке, Лэндон? – спросил Чарльз, открывая дверь.

Лэндон. Я вздохнул.

– Да, все отлично. Просто мне хотелось поговорить с вами о… Жаклин.

Сначала он удивленно поднял брови. Потом ухмыльнулся.

– Проходи. Я как раз готовлю материалы для следующей недели, к экзамену. Когда последипломники увидят плоды моих трудов, они меня просто возненавидят. – Он потер руки: очевидно, эта мысль его забавляла.

Студенты большей частью любили Хеллера, а для своих аспирантов он был сущий сатана. Зато предмет они у него знали назубок.

Чарльз достал пару бутылок пива, и мы уселись за стол.

– У меня к вам два дела. Во-первых, я должен рассказать кое-что о наших с ней отношениях…

Он выпрямился:

– Я слушаю.

– Я уже говорил, что она познакомилась со мной как с Лукасом еще до того, как я стал помогать ей по экономике. Но я не сказал, при каких обстоятельствах мы встретились. – Я набрал в легкие воздуха. – На нее напали на парковке возле мужского общежития. Во время вечеринки. Я… вмешался. Жаклин не захотела сообщать в полицию.

– Господи боже! – Чарльз отодвинул ноутбук и оперся локтями о стол, заваленный тетрадями. – На нее напал кто-то из студентов? – (Я кивнул.) – Но почему она об этом не заявила? Он же опасен…

– Погодите. – (Хеллер замолчал и нахмурился.) – Чарльз, я остановил его прежде, чем он успел… оставить какие-нибудь доказательства. Физические. Не было ни синяков, ни следов… – я стиснул зубы, – проникновения. Он состоит в одном союзе с бывшим парнем Жаклин. Вы же знаете этих ребят: они сделают вид, что ничему не верят, а вдобавок еще и затравят девушку. Я не смог уговорить ее вызвать полицию, хотя, сказать по правде, не очень настаивал. Наверное, это и моя вина тоже. Я избил его до крови, понадеявшись, что это послужит ему уроком. Я ошибся.

– О боже! Он сделал это опять.

Интонация Чарльза была утвердительной, а не вопросительной.

– Да, он изнасиловал другую девушку.

– Что за…

– Она дала показания в полиции. И Жаклин тоже. И я.

– Надеюсь, его вышвырнули из университета? – Глаза Хеллера вспыхнули. – Не хочу, чтобы этот гаденыш ошивался в нашем колледже.

Я скривил губы:

– В отделении мне сказали, что администрация разрешит ему сдать сессию, если он будет приходить в кампус только на экзамены и только в сопровождении кого-нибудь из своих «братишек».

– Но это же бред!

– Презумпция невиновности, Чарльз.

– Я знаю, знаю. – Он тяжело вздохнул, огорченный не меньше меня. – Я просто… подумал о Карли и так взбесился, что…

Он осекся. Я провел пальцем по шраму на внутренней стороне левого запястья. Несколько секунд мы оба молчали.

– Сегодня Жаклин и той второй девушке выписали временный охранный ордер. Теперь этот парень не имеет права вступать с ними в какой бы то ни было контакт и должен держаться от них на расстоянии не менее тысячи футов хоть в кампусе, хоть за его пределами.

Чарльз кивнул, но я знал, что мы думали об одном: «Этого недостаточно». И все-таки полумеры были лучше, чем ничего.

– Ты хотел поговорить о чем-то еще? – напомнил Чарльз.

Я закусил лабрет, и он это заметил. Я ничего не мог с собой поделать и, когда нервничал, теребил эту проклятую штуковину, что всегда меня выдавало. Сделав глубокий вдох, я заговорил:

– Я хотел спросить… э-э… по-прежнему ли на нас распространяются ограничения, касающиеся отношений студентов с сотрудниками кафедры. Мы думали встретиться завтра вечером. После моего заключительного семинара. Когда я его проведу, мои обязанности как вашего ассистента будут в некотором роде уже выполнены…

Хеллер сощурил глаз:

– Хм… Она живет здесь, в городе, или уедет на каникулы?

– Уедет.

– Ах вот как. Ну, тогда до экзамена, который будет на следующей неделе, я бы посоветовал вам быть осторожнее на людях. Что же касается тайных свиданий… – Он послал мне лукавую улыбку. – Так уж и быть, встречайтесь.

Он думал, что Жаклин скоро станет или уже стала моей девушкой, и, очевидно, очень этому радовался. У меня не хватило духу вывести его из заблуждения.

* * *

За ужином Жаклин нервничала. Я приготовил пасту, и мне, похоже, снова удалось впечатлить гостью своими кулинарными умениями. Ее беспокойство, наверное, объяснялось нашей прошлой встречей. Я хотел, чтобы теперь все было по-другому, но выглядел бы полным идиотом, скажи ей прямо: «Эй, помнишь, я попросил меня остановить? Сегодня не остановлюсь, пока ты не кончишь, выкрикивая мое имя».

Нет уж.

Сгрузив тарелки в посудомоечную машину, я притянул Жаклин к себе и сжал ее руки у нее за спиной, делая вид, что собираюсь дать ей импровизированный урок самообороны.

– Как ты будешь освобождаться от такого захвата, Жаклин?

Она тихо ответила, что не хочет освобождаться.

– А если бы хотела? – не унимался я.

Она закрыла глаза и ответила, как на занятии: ударом коленом в пах и пяткой по ступне.

– А если бы я тебя поцеловал, когда тебе этого не хотелось?

Я думал, она опять назовет какой-нибудь прием, которому ее научили, – боднула бы, например. Но нет. Она сказала:

– Я бы тебя укусила.

Черт! Мне чуть крышу не сорвало.

Я осторожно поцеловал Жаклин, втайне надеясь, что она действительно меня укусит. Вместо этого она лизнула мои губы, задев лабрет, и я подсадил ее на кухонную столешницу. Обвив меня руками и ногами, она склонила голову, и в рот мне скользнул ее маленький язычок. Я потянул его в себя, лаская своим и слегка прикусывая.

– Обалдеть, – выдохнула она, когда мы разомкнули губы.

Я снял ее со столешницы, отнес в спальню, положил посреди кровати и начал целовать, пока она не сбилась с дыхания. Тогда я стащил с нее свитер и снова приковался к ней ртом, а она расстегнула на мне рубашку. Когда я дотронулся пальцем до молнии на ее джинсах, Жаклин сказала «да».

Я заявил, что такое со мной происходило впервые, и она решила, что я попытался сойти за девственника. Я рассмеялся, хотя, вообще-то, было не смешно.

– Эти женщины мало что для меня значили, и я почти ничего о них не знал. Случайные связи, – объяснил я. – И все.

Я побоялся, что такое признание вызовет у Жаклин гадливость. Она встречалась с Кеннеди Муром три года, и они вряд ли ограничивались платоническими отношениями, но он, скорее всего, был ее первым и единственным партнером.

– И так было всегда?

– Да и этих связей было не очень много, – ответил я, и мне захотелось скрестить за спиной пальцы. – В школе такое случалось со мной гораздо чаще, чем в последние три года.

Вот тут я сказал правду.

Она ошеломила меня, сказав, что хочет этого. Хочет меня.

– Пожалуйста, не проси меня тебя остановить, – добавила она.

Об этом ей беспокоиться не стоило. Сейчас я думал только о том, как сделать все медленно и доставить ей удовольствие. Мне хотелось, чтобы она почувствовала себя прекрасной, желанной и полностью, абсолютно, исчерпывающе удовлетворенной.

Я стащил с нее джинсы и, не отрывая взгляда от ее восхитительного тела, стянул свои. Потом легко провел по ней руками, скользнув кончиками пальцев по груди, прикрытой розовым кружевным лифчиком, и крошечному овалу пупка над другой полоской кружев. Жаклин была невероятно сексуальна. Ее руки потянулись ко мне, прогулялись по линиям моих бицепсов и плеч, скользнули по животу. Она облизнула губы.

Я быстро взял презерватив из выдвижного ящика, а когда снова наклонился к ней, она дрожала. И я догадывался, что не от холода, хотя именно на него она все и свалила, когда я спросил. Она была напряжена, почти в панике, а почему, я точно не знал. Оставалось только понадеяться, что это было от неопытности, а не от воспоминаний о событиях той ночи. Недостаток опыта меня не смущал. Труднее было бы справиться со страхом, вызывающим память о недавних событиях.

Я мог остановиться. И мог удержать ее. Я так бы и сделал, не перестань она бояться.

Я сел, вытащил из-под нас покрывало и накинул его сверху. Соприкоснувшись с прохладными простынями, она задрожала еще сильнее. Но когда я лег на нее, согревая своим телом и мягко целуя, я почувствовал, как под моими пальцами расслабились мышцы, а дыхание стало глубже, хотя и чаще. Положив руку под голову Жаклин, я медленно и нежно поцеловал ее в губы. Постепенно мы вернулись в то состояние, которое застало нас на кухне. В теплом теле, прижатом к моему, теперь ощущалось спокойное доверие.

– Так лучше? – спросил я.

– Да.

– Ты знаешь, что в любой момент можешь меня остановить, но сам я об этом больше не попрошу.

Я наклонился, Жаклин раскрыла губы, и мы снова поцеловались. Она переплетала свой язык с моим и чуть прихватывала лабрет, путаясь пальцами у меня в волосах и придерживая мою голову так, чтобы удобней было дотягиваться до рта. Потом ноготки спустились от лопаток к моей пояснице и нырнули под резинку. Я знал, что Жаклин готова, но не спешил, давая ей время удовлетворить все свои желания. Не отрывая губ, я расстегнул и снял ее лифчик, стащил трусики, вылез из трусов сам и надел презерватив.

Держа одну руку на ее бедре, я разомкнул ей губы новым глубоким поцелуем, толкнулся вперед и замер, дав нам обоим прочувствовать контакт. Изнутри она казалась вылепленной специально для меня. Наверное, так и было. Я целовал Жаклин в подбородок, щеки и волосы на виске, чуть отстранялся и снова входил в нее, бормоча: «Какая ты красавица…» – или без слов, одними движениями губ и языка сообщая ей, как я ее люблю.

В какой-то момент она глотнула воздух, крепче схватилась за мои волосы, потянула в себя мой язык и, обвив меня одной ногой, другой оттолкнулась от кровати, чтобы выгнуться навстречу моим участившимся толчкам.

Лежа поверх нее и двигаясь вместе с ней, я дрожал – так мне было хорошо. Мои руки скользили по мягкому телу и мяли его. Когда я накрыл ладонью одну ее грудь и нагнул шею, чтобы взять сосок губами, Жаклин, извиваясь и тихо постанывая, пробормотала мое имя. Ей это было нужно, ей был нужен я.

Не отпуская друг друга, мы перевернулись. Стремясь вверх и вжимая ее в себя, я сначала вел сам, а потом свой темп задала она. Ее колени сжимали мои бедра, руки дрожали, волосы, упавшие нам на лица, растрепались. Занавешенный этим шелковистым покрывалом, пахнувшим жимолостью, я скользил ладонями по бедрам Жаклин, а языком очерчивал округлые контуры груди. Она издала тихий стон, родившийся так глубоко, что я почувствовал его щекой, прижатой к ее ключице.

– Жаклин, – прошептал я.

Она хмыкнула, как будто сомневалась, что делать дальше. Рассеивая эти сомнения, я перевернул ее на спину, придавил ей руки к матрасу и снова в нее вошел.

– Боже… – выдохнула она и, закрыв глаза, зажала мои пальцы, удерживавшие ее ладони. – Лукас…

– Я здесь, – отозвался я, целуя ее.

Она напряглась, и через секунду по ней пробежала дрожь. Потом вздрогнул я, счастливый, как еще никогда в жизни.

* * *

Я не мог видеть ниже обнаженного плеча Жаклин, но чувствовал ее теплое мягкое тело, уютно сжавшееся в моих руках и накрытое одеялом; чувствовал ее ноги, перекрещенные с моими. Я постарался сосредоточиться на видимом (эти черты я знал уже так же хорошо, как узоры на собственной коже) и решил, что мне особенно нравились глаза, которые, кстати, труднее всего перенести на бумагу. Невозможно было передать всего разнообразия их оттенков и выражений. А может, губы? Я дотронулся до них. Жаклин выжидающе на меня посмотрела.

Я поцеловал ее и опустил одеяло до талии. У мужчин преобладает зрительное восприятие, у художников – тем более. Поэтому я испытывал удвоенное желание увидеть обнаженное тело Жаклин Уоллес. Черт возьми, до чего оно было красиво!

– Хочу нарисовать тебя так, – сказал я и еле сдержал смех, когда она шутя спросила, повешу ли я этот набросок на стену.

Если у меня на стене будет такое, я не смогу спать. Буду или без конца повторять с ней то, что сделал несколько минут назад, или представлять со всей силой своего воображения.

– Я несколько раз тебя рисовал, и далеко не все висит на стене, – сказал я.

Упс!

Естественно, ей захотелось взглянуть. Пробежав кончиками пальцев по ее груди, я спросил, прижимаясь к ней теснее:

– Прямо сейчас?

Пожалуйста, только не сейчас!

Ее любопытство уступило моему желанию, и я накрыл ее собой, снова натягивая на нас одеяло. Начав от груди, я повел дорожку поцелуев вниз. У нее перехватило дыхание, а когда я дошел до пупка, но не остановился, она сжала ладонями мою голову. Отклонившись чуть вбок, я прихватил губами кожу на внутренней стороне бедра, вдохнул ее сладкий запах и осторожно подул, обозначив путь, которым собирался пройти мой язык. В маленьких пальцах Жаклин мои отросшие темные волосы превратились в то, чем еще никогда не были, – в поводья.

Правь мной, покажи мне, куда тебя отвезти.

Она исполнила мою невысказанную просьбу.

* * *

Натянув боксеры, я впустил Фрэнсиса и накормил его, чтобы он оставил нас в покое. Потом налил в стакан молока, положил на тарелку несколько квадратиков «брауни» и, вернувшись в тускло освещенную спальню, вручил все это Жаклин.

Она натянула простыню до подбородка: в свете событий последних нескольких часов это выглядело довольно смешно и в то же время дразняще. Включив настольную лампу, я взял блокнот, забрался в постель и снова пристроил голову Жаклин к себе на грудь. Ее обнаженные бедра прижались к моему естеству, готовому снова восстать. Но пока мне хотелось блаженно мурлыкнуть, заурчать или зарычать – в общем, сделать то, что делает парень, чьи желания полностью удовлетворены.

Понемногу уплетая «брауни», Жаклин смотрела, как я перелистывал наброски, сделанные за семестр. На них были университетские здания, интересные в смысле архитектуры, детали машин, пейзажи, привлекшие мое внимание лица. К тому моменту, когда мы дошли до ее портрета, который я набросал в дождливый день, она уже съела два печенья и принялась за третье.

Я посмотрел в потолок: «Спасибо за рецепт, дедушка. А теперь отвернись».

Я спросил Жаклин, не обижается ли она на меня за то, что я разглядывал ее, когда мы еще не были знакомы. Но она предположила, что тогда я смотрел на нее просто как на занятный объект для рисования. Один из многих.

– Даже не знаю, лучше мне или хуже от такого оправдания, – сказал я.

Жаклин откинулась мне на руку:

– Я уже не сержусь из-за того, что ты не сказал мне, кто ты такой. Я тогда подумала, ты мной играешь, – потому и разозлилась. Но потом увидела, что это не так. – Ее нежные пальцы дотронулись до моего лица, и простыня сползла вниз. – Я никогда тебя не боялась, – добавила Жаклин шепотом.

Отставив печенье, я посадил ее на колени лицом к себе. Пока я трогал и целовал ее грудь, а она накручивала на свои волшебные пальцы мои волосы и гладила мою кожу, мое тело снова проснулось.

– Достать… хм… – шепотом спросила Жаклин. Я кивнул. Она потянулась к тумбочке и вынула оттуда целлофановый квадратик. – Можно я… или это слишком…

– Боже мой, конечно, давай.

Впервые в жизни презерватив мне надевала девушка. Когда я почувствовал осторожное прохладное нажатие ее деловитых пальчиков, у меня появилось чувство, что это мне, а не ей не хватало опыта. Господи, до чего же мне это понравилось!

Глава 23

Лэндон

Найти работу с неполной занятостью оказалось труднее, чем я ожидал. Весь городок знал, что в самом недавнем прошлом против меня возбудили дело о нападении, поэтому менеджеры не дрались между собой за право платить мне зарплату.

Дойдя до грани отчаяния, я пришел в забегаловку, где хотел бы работать в последнюю очередь, но даже там услышал: «Можете заполнить эту анкету, но, честно говоря, мы сейчас не набираем персонал». А было уже почти лето – самая горячая пора для всех заведений и предприятий нашего курортного города. Посмотрев на управляющего в рубашке с коротким рукавом и полиэстеровом галстуке, я взял у него листок, прекрасно зная, что впустую потрачу пятнадцать минут. Никому я не был нужен.

– Эй, парень! Ты ведь сын Рэя? Внук Эдмонда?

Обернувшись, я увидел, что меня с прищуром изучал пожилой горожанин сварливого вида. Старожилы заглядывали сюда часто. Этот был ниже, но шире меня и щеголял в оранжевом комбинезоне, отличавшемся от арестантской робы только надписью «Хендриксон электрик» на груди. Стряхнув в мусорницу скомканные обертки и картонки со своего подноса, он снова повернулся ко мне, и я протянул ему руку:

– Да, сэр. Лэндон Максфилд.

От его рукопожатия у меня чуть не хрустнули кости.

– Дабья-дабья Хендриксон, – представился он, произнеся двойное «дабл-ю» своих инициалов на местный ленивый манер. – Ищешь работенку, да? В этом сортире тебе делать нечего. – С этими словами он покосился на менеджера. Тот побагровел. – Не обижайся, Билли.

Судя по всему, Билла Цукермана никто не называл Билли по меньшей мере лет двадцать. Он кашлянул и попытался согнать хмурую мину, но у него не получилось.

– Ничего, мистер Хендриксон.

– Гм. Давай-ка выйдем на минутку, Лэндон. Есть разговор. – Он указал на дверь, и я пошел за ним. – Ты ведь работаешь на отцовской лодке?

Подведя меня к своему грузовику, Хендриксон оперся локтем о кузов. Я кивнул:

– Да, сэр. Но через год с небольшим я планирую поступить в колледж. Мне нужен опыт работы и рекомендации.

– Хочешь драпануть из городишки, как твой папаша? – ухмыльнулся он, но тон показался мне беззлобным.

– Да, сэр. Хочу изучать инженерное дело.

Кустистые брови мистера Хендриксона поползли на лоб:

– Вот как! Что ж, это стоящее занятие. А то я никогда не мог взять в толк, на кой черт твоему папке столько лет корпеть над тем, что делают из воздуха. – (Я прикусил язык: лучше было и не пытаться объяснять старым работягам вроде мистера Хендриксона смысл экономического образования моего отца.) – Так я вот что хотел тебе сказать. Мне нужен новый помощник. Но ты, прежде чем соглашаться, пораскинь мозгами. Имей в виду, что, пока ты разберешься, какие провода можно трогать, а какие нельзя, тебя пару раз шибанет током. Я буду посылать тебя на грязные чердаки, где градусник зашкаливает, ты будешь потеть ведрами, а в зад и коленки будет втыкаться стекловолокно. Может, и живность какая по тебе пробежит. – Он почти беззвучно рассмеялся. – Мой прежний помощник проломил клиенту потолок, когда на него зашипел опоссум. Повезло: приземлился прямо посередке гостиной.

В чем заключалось везение, я не понял и вообще не знал, что говорить или спрашивать. Поэтому просто пробормотал:

– Э-э… Ясно.

– Плачу пару баксов сверх минимальной зарплаты. Не пить, не курить, хозяйских дочек не лапать – это я так, на всякий случай говорю, потому что ты вылитый папаша в молодости. Да и я сам был такой. – (К моему лицу прихлынула кровь.) – Ты, поди, разбираешься в компьютерах и во всем таком? – (Я кивнул.) – Хорошо. Поможешь мне перевести туда мои конторские книги. Вползем в двадцать первый век, пока он не кончился. В общем, такие дела. Ну, что думаешь?

«У меня есть работа», – подумал я.

* * *

– Итак, мистер Максфилд, вы перешли в выпускной класс. Должна признаться, я ожидала, что мы расстанемся гораздо раньше.

Я в упор посмотрел на директрису и мысленно проворчал: «А то я не заметил! Ты делала для этого все возможное». То, что она вызвала меня к себе в кабинет, чтобы поздравить с началом учебного года, не предвещало ничего хорошего. Она воображала себя выше всех, и в стенах нашей школы это было правдой.

«Девять месяцев, – твердил я себе. – Девять месяцев, и я уберусь отсюда. Не задержусь даже отряхнуть прах с ботинок».

Вслух я ничего не сказал и только ответил твердым взглядом на прищур глаз-бусинок. Ингрэм взяла листок бумаги с моим учебным планом:

– Вы, я вижу, решили изучать физику и математический анализ. – Она посмотрела поверх очков. – С вашей стороны это… амбициозно.

Поджатые губы, приподнятые брови, слегка опущенные веки – вся ее физиономия живо выражала скепсис насчет моей способности изменить свою жизнь, хотя я сделал первые шаги в этом направлении уже в конце предыдущего учебного года.

У меня чесались руки сбить с лица директрисы и эти очки, и эту презрительную гримасу.

Не ответив, я стал беззвучно повторять свою мантру – принципы тхеквондо, которые заучил прошлой весной, когда начал заниматься боевыми искусствами: учтивость, честность, настойчивость, самообладание, неколебимость духа. Все эти тесно связанные понятия сливались для меня воедино: стоило дать слабину в чем-то одном – и рушилось все. Кому нужна твоя честность, если ты не владеешь собой?

Итак, я сидел и молча ждал, когда Ингрэм изольет на меня весь свой яд.

Мое молчание ей не нравилось – это было более чем очевидно. Ее тонкие губы скривились:

– Насколько я понимаю, вам помогла сдать весенние экзамены одна из наших лучших учениц.

Перл.

Если не считать того дня, когда она пришла ко мне домой, чтобы проверить, нет ли у меня пневмоторакса, мы с ней почти не общались. Разве что обменивались фразами вроде «передай, пожалуйста, мою тетрадь». На уроке, в присутствии Мелоди.

Но однажды в библиотеке Перл Фрэнк тронула меня за руку и спросила:

– Лэндон, ты в порядке?

До конца года оставалось шесть недель, и за это время мне предстояло выучить все, что я пропустил за предыдущие тридцать, параллельно осваивая новый материал. Признаться в этом девушке, которая была лучшей подругой Мелоди, а заодно еще и самой толковой в нашем классе, я не хотел и потому лишь растерянно моргнул:

– Да, все нормально.

Уже целый час я, ссутулив плечи и вытянув шею, пялился на один и тот же параграф в учебнике по химии. Хоть волосы на себе рви.

– Тогда что ты тут так долго разглядываешь? – нахмурилась Перл, указав на раскрытую книгу. – Это же закон Дальтона, мы его проходили полтора месяца назад.

Я сердито захлопнул учебник и поднялся с места.

– Да. Я не понимал его тогда и не понимаю сейчас, – ответил я и, заставив себя убрать с лица раздражение, пожал плечами. – Обычное дело.

Не отводя от меня проницательного взгляда, Перл произнесла:

– Но теперь ты пытаешься понять, потому что… – (Я сглотнул. Мне не хотелось говорить об этом вслух. О том, что я в последний момент решил изменить свое будущее. О том, что боялся потерпеть неудачу.) – Могу прислать тебе свои записи. Будет что-то непонятно – спросишь. Я объясню.

В ее темных глазах читался вызов. Жалости в них не было.

– Давай, – кивнул я.

– А еще не стесняйся обращаться за помощью к учителям. Они же, в конце концов, тоже люди. – Я состроил скептическую мину. Перл, усмехнувшись, добавила: – Ну, по крайней мере, многие из них.

За следующие несколько недель она помогла мне перейти в выпускной класс. Спасла меня от провала не только по химии, но и по началам анализа, а также по литературе. Благодаря ей мой мозг проснулся после трехлетней спячки.

– Перл Фрэнк? – подсказала директриса, как будто я мог забыть имя человека, который так меня выручил.

Я понятия не имел, как Ингрэм об этом узнала, но спрашивать не собирался.

– Да, – ответил я.

В этот момент директриса меня ненавидела. За первые несколько месяцев занятий тхеквондо я научился распознавать сигналы, свидетельствующие о том, что раздражение противника переходит в ярость. Умение предвидеть выпад необходимо для его успешного отражения. Физические проявления того, что терпение Ингрэм оказалось на исходе, были скудными, но я их заметил.

– Насколько мне известно, прошлой весной вас арестовали за нападение, но, к счастью, условно освободили с испытательным сроком.

Вряд ли она и впрямь была так уж счастлива за меня. Я промолчал.

Однажды Перл сказала мне, что Ингрэм принадлежит к числу тех руководителей, которые действуют по принципу прибавления вычитанием:

– Это смесь гениальности с мошенничеством. Отстающих учеников или худших работников просто отсекают, и общий показатель поднимается. Вместе с рейтингом организации.

Наконец директриса не выдержала и уставилась на меня с нескрываемой злобой:

– Почему вы не отвечаете, мистер Максфилд?

Я только повел бровью:

– Потому что вы не задаете вопросов.

Ее глаза вспыхнули:

– Позвольте мне выразиться прямо. Я не знаю, в какие игры вы здесь играете и каковы ваши отношения с мисс Фрэнк. Но ее время ценно, и я не хочу, чтобы она тратила его на ваши глупости. Я никогда не поверю, что вы владеете хотя бы начатками трудовой этики или обладаете жизненным опытом и навыками межличностного общения, присущими достойным представителям этого образцового учебного заведения.

Я прикусил губу, чтобы не возразить ей. По статистике, опубликованной местными органами образования, наша школа была далеко не образцовой. Я мысленно отключил у директрисы звук, решив не вслушиваться в ее разглагольствования о моих пороках: безнравственности, неспособности критически мыслить и неумении уважать авторитеты. Забавно, что уважение к другим часто бывает совершенно несвойственно людям, которые особенно настойчиво требуют его по отношению к себе.

К тому моменту, когда Ингрэм наконец-то кончила свою обвинительную речь, в ушах у меня звенело.

– Мы поняли друг друга, молодой человек? – спросила она, явно рассчитывая спровоцировать меня на реакцию более бурную, чем простой ответ на этот вопрос.

Но я ее разочаровал.

– Думаю, да. Я могу идти? – проговорил я, вставая и загораживая ей свет из восточного окна. На директорский стол легла длинная тень. – У меня сейчас урок. Вы ведь не хотите, чтобы я начал учебный год с опоздания?

В этот момент, как по заказу, прозвенел звонок. Ингрэм поднялась, но даже теперь смотрела на меня, задрав голову. За лето я достиг внушительного роста и догнал отца; директрисе вряд ли было приятно, что я возвышался над нею на целый фут. Я засунул руку в передний карман и просел на бедре. Других уступок она не дождется. Мне было уже не четырнадцать лет, и я не собирался позволять ей губить мои планы уехать и поступить в колледж.

– Идите. Но я за вами наблюдаю.

«Ну-ну», – подумал я, повернулся и молча вышел.

Я не думал спрашивать, но все-таки мне было интересно, какого черта эта мегера решила делать карьеру именно в образовании. В человеке, да и вообще в мире, столько нелогичного, столько бессмысленного! И бороться с этим бесполезно. Просто иногда приходится, не ища объяснений и предлогов, оставлять людей и места в прошлом, потому что иначе они потянут тебя на дно.

Лукас

В субботу утром минуло тридцать часов с того момента, когда я в последний раз видел Жаклин. Мы с сержантом Эллсвортом сидели в раздевалке. Готовились к последнему занятию по самообороне. Нам не полагалось появляться в зале до перерыва, потому что сегодня мы играли только одну роль – нападающих. «Жертвы» должны были эмоционально дистанцироваться от нас.

Едва мы вошли, с головы до ног обложенные защитными подушками, мои глаза отыскали Жаклин. Она, как и другие женщины, тоже была в защитном костюме, который сделал ее похожей на уменьшенного борца сумо. Заметив меня, она тотчас опустила ресницы и прикусила губу. На меня незамедлительно нахлынули живые воспоминания о часах, проведенных с ней в постели. Она, судя по ее застенчивой улыбке, вспомнила то же самое.

Соблюсти эмоциональную дистанцию нам не удалось.

Я запоздало понял, что надо было прямо попросить Жаклин пойти в группу к Эллсворту. Отрабатывать отдельные приемы она могла и со мной, но инсценировка нападения – дело другое. Нам, «бандитам», полагалось подавать реплики типа «Привет, детка!», нападать, выбрав наиболее подходящий момент, и не отпускать женщину, пока она не выполнит приемы. Нас с Доном подготовили к этой роли и научили оценивать поведение «жертвы».

Заключительное занятие всегда давалось мне нелегко. Изобразив сексуального маньяка, я бежал в душ и включал обжигающе горячую воду.

Повторив под руководством Уоттса приемы, женщины приготовились делать с нами то, что Эрин называла «настоящими пинками по яйцам».

В четверг вечером перед тем, как я отвез Жаклин в общежитие, она сказала:

– Моя подруга ужасно рада от души вам навешать, а вы будете обложены подушечками и ничего не почувствуете.

– Ну да! – ответил я, сохранив невозмутимый вид.

Жаклин рассмеялась. Чуть позже, натягивая перчатки, она отвела глаза и мягко произнесла:

– Эрин была первой, кому я сказала. Теперь жалею, что не сделала этого раньше.

Я тронул ее за подбородок и привлек к себе:

– Жаклин, если ты выжила, то не могла сделать это правильно или неправильно. Тут сценария нет. – (Она, сглотнув, кивнула, но, видимо, я не совсем ее убедил: она думала о Минди.) – Ты пережила то, что с тобой случилось, и та девушка тоже переживет.

Подойдя к мату, я почувствовал на себе взгляд Жаклин и стал молиться, чтобы мне не пришлось «нападать» на нее. Вики захотела быть первой и «сделала» меня в два счета. Я ожидал, что Эрин будет рваться в бой, но она встала в конец очереди вместе с подругой, которая, похоже, вообще не спешила сразиться с «маньяком». Когда за нападающего был Эллсворт, я смотрел, как Жаклин и ее соседка болели за других женщин. Эрин давала им советы, во все горло крича: «Долбани его головой! Газонокосилка! Дай ему пинка! Не жалей!» Жаклин ободряюще улыбалась и хлопала в ладоши.

Наконец Эрин сжала ее руку и шагнула к Эллсворту. Остались только две женщины: Жаклин и еще одна – сотрудница медицинского центра, крайне робкая. Перед тем как выйти на мат, Дон бросил взгляд на свою очередную «жертву» и пробормотал: «Старик, если она меня покалечит, считай, что ты мой должник. Боюсь, с этой никакие подушки не помогут».

К счастью, мы не испытывали особой боли, даже если женщины били в полную силу. На тренинге нас просили пользоваться актерскими способностями, чтобы подыгрывать дамам. Тем не менее, когда Эрин с размаху звезданула Дону прямо в пах, а тот согнулся в три погибели и рухнул на пол, я слегка забеспокоился. Одиннадцать голосов завопили: «Беги!» – но Эрин сама была немножко актрисой. Прежде чем пересечь границу условной безопасной зоны, она в прыжке оттолкнулась от груди противника, развернулась и пнула его еще дважды. Она радовалась успеху так, будто выиграла чемпионат по боксу в тяжелом весе.

Эллсворт, похожий на большой шар, перекатился на ноги, повернулся ко мне и воздел большие пальцы.

У меня отлегло от сердца.

Я в последний раз вышел на мат и стал ждать. Гейл, женщина из медицинского центра, сделала шаг вперед, трясясь от страха. Наверное, многим из нас хотелось сказать, что ей не обязательно это делать, но она уже решилась. Теперь я должен был заставить ее поверить в собственные силы. Сначала Уоттс вполголоса подсказывал ей, просил бить сильнее. Я прихватывал ее слегка, а она под одобрительные крики других женщин потихоньку входила в раж: замахивалась шире, громче кричала «Нет!» и «Убирайся!». Когда мы закончили, Гейл одновременно плакала и смеялась. Женщины окружили ее и поздравили с успехом.

Жаклин меня порадовала. Она выполняла движения без подсказок, чередовала разные приемы, хотя и не все ей удавались. В какой-то момент она приостановилась, не зная, как освободиться от передней «медвежьей хватки», но Эрин крикнула: «По яйцам!» Думаю, ее было слышно в соседнем штате. Жаклин резко подняла колено и бросилась в безопасную зону, оставив Эллсворта валяться на полу. Эрин энергично обняла подругу. Я был горд за Жаклин и всем сердцем надеялся, что ей никогда не придется применять усвоенные навыки.

* * *

В воскресенье после обеда мы решили в последний раз отдохнуть от подготовки к экзаменам. Я налил в термосы кофе, и мы отправились к озеру. Мне хотелось порисовать байдарочников, которых Жаклин назвала ненормальными за готовность плавать в такой холодный день. Она сидела на скамейке, прижавшись ко мне, и вся дрожала, хотя была укутана с ног до головы. Я был в джемпере с капюшоном, но без перчаток и кожаного жилета – они показались мне лишними.

Я назвал Жаклин неженкой и получил за это в плечо. Я видел ее поднятый кулачок и мог бы его перехватить, но не стал. Вместо этого я сказал:

– Ого! Беру свои слова обратно. Ты крутая! Настоящая бандитка! – и плотнее прижал ее к себе, чтобы согреть.

– Да уж, я могу здорово вдарить!

Слова Жаклин были почти не слышны, потому что она пробормотала их, уткнувшись в мою грудь.

– Можешь, можешь! – подхватил я, приподнимая ее лицо. – Я тебя даже слегка побаиваюсь.

В моем шутливом признании было больше правды, чем Жаклин могла предположить.

– Не хочу, чтобы ты меня боялся, – сказала она, выдохнув облачко пара.

Я наклонился к ней и целовал, пока ее нос не стал теплым.

Когда мы вернулись в мою квартиру, Жаклин вспомнила мою давнюю просьбу: «Оставь мне что-нибудь, чего я буду ждать».

– Так ты этого ждал? – спросила она.

Одежда на нас была в беспорядке, но дальше пламенных объятий и поцелуев в присутствии скучающего Фрэнсиса дело пока не зашло.

Ждал ли я ее рук и губ? Еще как!

Я втянул лабрет в рот. Лицо Жаклин медленно расплылось в улыбке. Поцеловав меня, она соскользнула с моих колен и села между ними на пол. Пока она расстегивала на мне джинсы, я думал, что сплю. Боясь пошевелиться и спугнуть этот сон, я все-таки не удержался и запустил пальцы в ее мягкие волосы. Мне хотелось прикасаться к ней и в то же время видеть ее.

Когда Жаклин провела языком в первый раз, я прикрыл глаза, шалея от удовольствия. Наклонившись, она слегка прикусила, а потом погладила пальцами и снова лизнула. Я застонал – другого ответа быть не могло. Почувствовав, как на мне сомкнулись ее теплые губы – боже праведный! – я запрокинул голову на спинку дивана и опять смежил веки. Мои пальцы по-прежнему были вплетены в волосы Жаклин, а ладони касались ее скул. Наконец она принялась негромко мычать.

– С ума сойти! – выдохнул я.

На этот раз Жаклин не позволила мне ее остановить.

* * *

В среду она прислала эсэмэску: «Экзамен по экономике: всех порвала!» «Благодаря мне, конечно?» – спросил я, а она ответила: «Нет, благодаря Лэндону». Я в голос рассмеялся, заработав косой взгляд от Ив, с которой мне предстояло отработать две смены подряд. Гвен и Рон сегодня сдавали по два экзамена, а мы были сравнительно свободны и согласились работать почти весь день вместе с нашим менеджером.

– Мне чего-нибудь горячего и сладкого.

Я узнал голос Джозефа. Он стоял перед кассой Ив и растирал руки в перчатках без пальцев. На нем была форменная куртка с именем на груди. На вязаной шапке, натянутой на уши, красовалась университетская эмблема.

Ив смерила его взглядом:

– Хотелось бы услышать, сэр, название напитка.

Сегодня в ней было много яда. Диалог намечался занятный, хотя и небезболезненный для ее собеседника. Я решил не лишать себя возможности развлечься и вмешиваться не стал.

Джозеф редко заходил в наш кафетерий: говорил, что заведение слишком раскрученное, а цены чересчур высокие. В общем, сплошной перебор.

– А что посоветуете? – спросил он, пристально глядя на Ив. – Вашего навороченного меню я не знаю. Хочу, как уже сказал, чего-нибудь горячего и сладкого. Правда, я не жду этого от вас.

– Почему? Не ваша очередь?

Джозеф подвигал бровями и скривил рот:

– Детка, в очередь к тебе я записываться не собираюсь. Ты категорически не в моем вкусе.

Разъяренная Ив выпалила:

– Так значит, «чего-нибудь горячего и сладкого» означает «ничего»?

– Хм, нет. – Его глаза смотрели с ледяной невозмутимостью. – Горячий напиток – это не холодный, а сладкий – значит с сиропом. Черт! Может, у вас есть напарник посообразительней или дадите мне меню? – Тут он заметил меня и сжал губы. Потом снова бросил взгляд на Ив и сказал: – Господи, Лукас, дай же мне наконец чего-нибудь горячего и сладкого!

– Мокко с соленой карамелью пойдет?

Джозеф улыбнулся:

– Да, черт возьми, самое то! – Едва он опять посмотрел на Ив, улыбка сменилась каменной физиономией, хоть он и продолжал разговаривать со мной. – Ценю твой профессионализм.

Пока я готовил кофе, Ив молча пробила заказ. Джозеф передал ей деньги.

– Увидимся на концерте «Эйр ревью», – сказал он, беря чашку. – Кстати, через две недели приезжает сестра Эллиотта. Если хочешь, приходи поужинать. Покажу тебе своего друга.

– Очень заманчивое предложение, Джозеф, – рассмеялся я. – Обязательно приду.

Когда он ушел, Ив сердито уставилась на меня и без вопросительной интонации произнесла:

– Он ведь гей.

– Да.

– И ты молча смотрел, как я выставляю себя полной дурой?

– Ив, не все в этом мире касается тебя. – Я тронул кончик ее носа, чтобы сгладить резкость своих слов. – Когда же ты это поймешь?

Она шумно вздохнула, но ничего не сказала, а я принялся мыть контейнеры, пока нас не накрыло очередной волной посетителей, находившихся в состоянии предэкзаменационной паники.

Телефон зажужжал: пришло еще одно сообщение от Жаклин. До конца недели у нее оставалось три экзамена, а у меня один. «Закажем в субботу еду в китайском ресторане? – написала она. – Хочу отметить сдачу сессии чем-нибудь горячим и остреньким. Как насчет курочки гунбао? :-)».

Вспомнив недавний разговор Ив с Джозефом, я усмехнулся. Мы с Жаклин собирались отпраздновать окончание семестра у нее после отъезда Эрин.

Я. Горячее и остренькое могу обеспечить.

Жаклин. Уж пожалуйста!

– Почему ты выбрала именно контрабас? – спросил я, доставая из своей коробки соцветие брокколи.

Мы с Жаклин сидели бок о бок на полу ее комнаты, прислонившись спинами к кровати.

– В этом виноват футбол. – Я состроил озадаченное лицо, представив себе ее в футбольной форме. Она рассмеялась. – Один из контрабасистов нашего школьного оркестра гонял по полю и сломал себе ключицу. Руководительница попросила кого-нибудь из скрипачей освоить контрабас. Я согласилась. Отчасти чтобы позлить маму.

– У вас с ней не очень хорошие отношения?

Жаклин вздохнула:

– Если честно, я только что рассказала ей… про Бака. Обычно она никогда не плачет, а тут заплакала. Захотела приехать. – Между бровей нарисовалась морщинка. – Я сказала ей, что у меня уже все хорошо, что я сильная. По-моему, так и есть. – Жаклин откинула голову на кровать, повернув лицо ко мне. – Этим я обязана Эрин. И тебе.

Мне показалось, что она поблагодарила меня не как «плохого парня».

Я дотронулся до полей воображаемой шляпы:

– Всегда рад услужить, мэм.

Она улыбнулась:

– Мама записала меня к своему психологу. Сначала я согласилась, только чтобы дать ей возможность что-то для меня сделать, чем-то помочь. А потом подумала: «Наверное, это действительно поможет. Мне нужно поговорить с кем-нибудь о случившемся. С тем, кто поможет это преодолеть».

Наши лица были в нескольких дюймах друг от друга. Я мог поклясться, что сейчас она грустила из-за меня. Может быть, из-за того, что у меня не было матери.

– Это здорово, что мама тебя поддержала.

Мне не хотелось, чтобы вечер продолжался в таком духе, у нас осталось совсем мало времени.

– А ты? Как ты решил стать инженером? Ты ведь мог, например, поступить на факультет изобразительных искусств?

Я пожал плечами:

– Рисовать я могу когда угодно. Это меня успокаивает. Всегда успокаивало. Но я хочу заниматься этим только для себя. И у меня ограниченные интересы: я никогда не увлекался ни живописью, ни скульптурой, ни чем-нибудь еще. Что касается инженерного дела, тот тут мне, наоборот, было трудно себя ограничить. Хотелось пробовать все.

Жаклин улыбнулась:

– Но ты ведь все-таки сделал выбор?

– За меня решили мои навыки и случай. Сам я никогда не думал, что буду заниматься медицинскими технологиями. Хотел разрабатывать машины или всякие футуристические штуковины типа судов на воздушной подушке. Но доктор Азиз пригласил меня поучаствовать в своем проекте. Это был хороший шанс, и я им воспользовался.

Я отыскал в айподе плей-лист, который собирался дать послушать Жаклин, и протянул ей наушники. Неудивительно, что она оказалась самым восприимчивым к музыке человеком из всех, кого я знал. Она слушала, смотрела на меня, и в ее глазах мелькали самые разные оттенки чувств. Я наклонился, поцеловал ее, а после взял на руки и уложил на кровать. Сам растянулся рядом, положив одну руку ей под голову, а другую на живот.

Когда я потянулся пальцем к ее уху, она вытащила один наушник и подала его мне. Я включил песню, которую в первый раз услышал перед тем, как нанести на свое тело последнюю татуировку – четыре строчки. Их моя мама-художница посвятила рассудительному мужчине, который ее любил. Песня напомнила мне о мамином стихотворении, и в первые же каникулы я отыскал его в старой тетради на отцовском чердаке. Это было два года назад. Арианна взяла выписанные мною строки и, как на холст, перенесла их на мою кожу.

Любовь не безрассудство,

А разум – очищенный, согретый

И вылепленный так,

Чтобы заполнить собою сердце.

Мы потянулись друг к другу. Целуя Жаклин, я нырнул пальцами ей под кофточку, но тут выяснилось, что Эрин могла вернуться в любой момент: она должна была уже уехать домой, но задержалась из-за бывшего парня, который пытался отвоевать ее доверие.

– Из-за чего они расстались? – спросил я, поднося ладонь к груди Жаклин и пытаясь угадать, где расстегивался ее сегодняшний лифчик: спереди или сзади.

– Из-за меня, – ответила она, и я замер. – Да нет, просто Чез был лучшим другом… Бака.

Жаклин подобралась, произнеся это имя, и я привлек ее к себе.

Мы сообща считали, что этот урод уехал из кампуса – вероятно, навсегда. Подозреваю, что тут не обошлось без вмешательства Хеллера. Чарльз знал кого-то в дисциплинарном комитете и наверняка использовал свои связи, чтобы после каникул Бак не вернулся.

– Я говорила, что однажды столкнулась с ним на лестнице? – проговорила Жаклин.

Ее напряжение моментально передалось мне.

– Нет.

Она, сглотнув, начала рассказывать:

– С месяц назад я решила кое-что постирать, но в нашей прачечной было полно народу. Тогда я спустилась на этаж ниже, чтобы посмотреть, есть ли там свободные машины. – Она говорила так тихо, что стоило мне чуть отстраниться, как я переставал ее слышать. – Когда я шла обратно, Бак поймал меня на лестнице. Грозился… – Не договорив, она с трудом сглотнула очередной ком. Я и так все понял. – Тогда я сказала: «Пошли ко мне в комнату». Решила заманить его в холл, где есть люди, и там при всех сказать, чтобы убирался. Ему пришлось бы уйти. – (Я понимал, что слишком крепко сжимал Жаклин в руках, но мои мышцы одеревенели, и я не мог их расслабить.) – В холле было пять человек. Я сказала: «Уходи!» А он взял и выставил все так, будто я уже занималась с ним этим на лестнице. Судя по лицам тех, кто нас слышал… и по сплетням, которые потом поползли… ему поверили.

Баку не удалось пробраться в эту комнату, но он хватал Жаклин своими лапами. И напугал ее. Опять.

Я почувствовал, как во мне наросли ярость и бессилие. Я не знал, что с этим делать. Мне не хотелось пугать Жаклин, не хотелось делать ей больно, но я должен был чем-то погасить гнев, который закипал во мне, грозя хлынуть через край.

Я толкнул ее на спину и поцеловал, протиснув колено между ее ног. Я почувствовал, что она сопротивляется, и мой мозг завопил: «Какого хрена ты творишь!» Но когда я попытался отпрянуть, освободившиеся руки Жаклин впились мне в волосы. Она разомкнула губы, привлекла меня к себе и поцеловала с той же силой.

Мое дыхание сбилось. Я весь дрожал, не понимая, что со мной: должен ли так чувствовать себя мужчина, когда любит женщину, или я не в состоянии любить по-человечески? Происходившее казалось мне сумасшествием. Меня охватила какая-то неутолимая жажда, в душе разрасталась черная дыра. В руках Жаклин я распадался на части, рассыпался в ничто.

Я должен был остановиться и прекратить происходившее. Я уже дал ей все, чего она от меня хотела, и теперь лежал у нее в ногах, как пыль. Неужели она не видела? Я не мог больше играть в эту игру. Я должен был спасти то немногое, что от меня еще осталось.

Но мне хотелось раздеть ее и в последний раз овладеть ею. Раздвинуть ей ноги и заставить дрожать подо мной, выкрикивая мое имя. Мне хотелось еще на одну ночь представить себе, что я мог принадлежать ей, а она мне. Я накрыл ее своим телом и поцеловал, зная, что этому не бывать. С минуты на минуту вернется Эрин. Пожалуй, так даже лучше. Все равно пустая ниша, которую я мечтал отдать Жаклин, никогда и ничем не заполнится.

Наши движения замедлились. Мы легли рядом, плечом к плечу, и я стал обдумывать слова, которые произнесу, уходя со сцены.

Жаклин стала расспрашивать о Хеллерах и о моих родителях. Я ей отвечал. Вдруг она проговорила:

– Твоя мама была красивая?

– Жаклин…

В этот момент Эрин вставила ключ в замочную скважину. Как только она вошла, мы оба поднялись с кровати. Эрин попыталась изобразить, будто ей срочно понадобилось что-то постирать, но я сказал:

– Я уже собирался уходить.

И начал зашнуровывать свои грубые черные ботинки, жалея, что не надел обувь, в которую можно было одним движением засунуть ноги и быстро уйти.

– До завтра? – спросила Жаклин.

Она стояла в дверном проеме, обхватив себя руками. Я застегнул куртку и ответил:

– Каникулы начались. Мне кажется, нам лучше использовать это время, чтобы побыть врозь.

Мой ответ оглушил ее. Попятившись, она спросила, почему я так решил. Я превратился в бесстрастного логика и принялся рассуждать: мы оба уезжаем из города по меньшей мере на несколько праздничных дней. Ей нужно собраться в дорогу, а мне помочь Чарльзу с вывешиванием экзаменационных оценок на сайт. Все это был бред, но она не могла знать, что я сам не верил в собственные слова.

Я попросил Жаклин написать мне, когда она вернется в кампус, и наклонился для короткого сдержанного поцелуя. Это было совершенно не то, чего она заслуживала. Совсем не то, чего хотелось мне. Я обронил «пока» и вышел.

Глава 24

Лэндон

Я ощущал себя единственным в школе, у кого не было компьютера, хотя и знал, что я не один такой. Обычно я заходил в Интернет из библиотеки, из кабинета информатики или из конторы Хендриксона. Но сегодня я не работал и лабораторной по программированию у меня не было. Поэтому пришлось воспользоваться доисторическим компьютером, стоявшим в гараже Уинна.

– Купи уже дешевый ноутбук! – сказал Бойс. – Ты пашешь фиг знает сколько, и не говори мне, что у тебя нет денег. Наверняка они есть, раз ты перестал курить и ширяться.

Я зашел на сайт Совета колледжей, чтобы взглянуть на мои оценки за тест, и принялся ждать, когда всплывет регистрационное окно. Пока я вводил свои данные, Бойс высматривал, не идет ли его отец. Вся витрина была в отпечатках пальцев, следах от скотча и пятнах черт знает чего. Очевидно, она пребывала в таком состоянии не один десяток лет, но никому не приходило в голову поставить чистое стекло.

– Коплю на учебу, – сказал я, как говорил всегда, когда отказывался что-то купить. – И я не кололся.

– Да, да, – Бойс сжал мой бицепс, – бережешь свои большие сильные руки для иголок Арианны.

Я дернул плечом, стряхнув его пальцы:

– Заткнись, чувак.

За этот год я получил максимально возможный средний балл – 4.0, – но это не компенсировало провальных оценок трех предыдущих лет. Поэтому надеяться на поступление в колледж можно было только при нереально высоком результате экзамена. За последние восемь-девять месяцев я проштудировал все учебники, какие были в библиотеке, и поучаствовал во всех доступных мне предварительных онлайн-тестированиях. Сейчас я сидел перед компьютером, понимая, что, если мой балл за этот чертов экзамен не зашкалит, я пролетел. И никакие связи не помогут Хеллеру вытащить мою несчастную задницу из этой дыры.

Я нажал «Enter». Старый комп ненадолго задумался, а потом выдал цифры, от которых зависело мое будущее. Я уставился на экран, откинувшись на спинку стула и почти слыша собственное учащенное сердцебиение.

Есть!

– Девяносто восемь процентов?! – ухнул Бойс, вытаращив глаза. – Это то, о чем я подумал? Черт, я не сомневался, что ты башка, но это же просто охренеть! – Он схватил меня за плечи и, хохоча, встряхнул. Не считая Хеллера, он был единственным человеком, который знал, как сильно я хотел унести отсюда ноги. Как остро нуждался в этом. – Поздравляю, старик! – (Я кивнул, еще не придя в себя.) – Везучий ты, гад! – сказал Бойс, толкая меня. – Выберешься из этого говна и будешь пачками трахать студенток, а я останусь гнить здесь!

Я покачал головой и улыбнулся, предоставив своему другу фантазировать по поводу единственной стороны университетской жизни, которая его привлекала.

Вдруг хлопнула дверь грузовика. Спасаться бегством было поздно.

– Черт! – пробормотали мы дружно.

За секунду до того, как звякнул колокольчик входной двери, я успел очистить историю поиска, выключить комп и вскочить из-за стола, но отец Бойса не был круглым идиотом.

– Опять смотрели порнуху на моем компьютере, ушлепки?! – взревел он, не успела за ним захлопнуться дверь.

Его редеющие волосы встали дыбом, как от удара током.

Честно говоря, однажды мы действительно зашли на порносайт, а Бойс, наверно, развлекался этим при каждом удобном случае. Но по молчаливому уговору мы больше не ходили туда на пару, потому что было как-то стремно.

– Мы смотрели результаты вступительного экзамена в колледж, – выпалил Бойс (как будто эти слова не были для него пустым звуком), внимательно следя за движениями отца.

– Врешь, засранец! – прорычал мистер Уинн, делая рывок.

Мы скользнули в сторону. Пригнув голову, Бойс увернулся от увесистого кулака, которым его отец махнул вполсилы, как будто отгонял муху. Под градом ругательств мы выскочили за дверь.

Нас с Бойсом роднило отсутствие матерей при неуживчивых отцах. Только вот проблемы были разными: Уинн-старший орал и рукоприкладствовал, а мой родитель молчал, замкнувшись в себе. Свою мать Бойс помнил смутно, потому что был совсем маленьким, когда она ушла от мужа и двоих сыновей. Казалось, он не держал на нее зла. «Будь я бабой, я бы тоже бросил его к чертям» – это было все, что я слышал от своего друга по этому поводу.

– Поехали праздновать, старина, – сказал Бойс, ведя меня к своей тачке.

– Рабочее время до шести! – гаркнул мистер Уинн с порога мастерской, не принимая во внимание тот факт, что сам он отсутствовал целых два часа после обеда – ездил в соседний город навестить «подругу», в существовании которой мы с Бойсом сомневались. Нам не верилось, что Бад Уинн мог привлечь хоть какую-то женщину. – Жалкий кусок…

Не дослушав знакомую тираду, мы захлопнули двери. Бойс повернул ключ и включил стереосистему. Я вынужденно признал, что молчание моего отца было не худшим вариантом.

Лукас

Жаклин собиралась домой через два дня. Пространство между нами было намагничено – другого слова я не находил. Последние двадцать четыре часа я каждую секунду пытался сопротивляться силе, которая влекла меня к ней. Я точно знал, где она, и хотел быть там же. «Может, когда расстояние увеличится, эта тяга ослабнет?» – думал я.

Ко мне пришли играть в приставку Карли и Кейлеб. У них начались каникулы, и сейчас они не видели перед собой ничего, кроме двух недель блаженства: ешь, спи чуть ли не до обеда, получай подарки. Одиннадцати– и шестнадцатилетние обычно не заглядывают далеко вперед, хотя и кажутся себе очень прозорливыми.

Заразить меня своим мировоззрением они, конечно, не могли, но смотреть, как им весело, было приятно.

В дверь постучали, хотя, кроме детей Хеллера, я никого не ждал. Карли, прежде чем я успел ее затормозить, подбежала ко входу и взялась за щеколду.

– Кто там? – вскочил я, хватая биту. – Опять ты не спросила…

– Это девушка, – сказала она, закатив большие темные глаза.

Девушка? Какая девушка?

– Жаклин? – проговорил я в тот момент, когда Карли распахнула дверь. Вопрос оказался излишним, потому что, конечно же, это была Жаклин. Пришла, хотя я с ней уже попрощался. – Что ты здесь делаешь?

Она развернулась и чуть было не рванула вниз по ступенькам, но я, не думая, поймал ее за рукав. На секунду она зависла в воздухе. Тогда я обеими руками притянул ее к своей груди, к сердцу, которое сначала остановилось, потом перезапустилось, набрало обороты и уже пыхтело, как паровоз. Жаклин забилась, пытаясь высвободиться, и только сейчас до меня дошло, что дверь в мою квартиру ей открыло миловидное существо женского пола.

– Это Карли Хеллер, – тихо сказал я, нагнувшись к ее уху. – Там, в комнате, ее брат Кейлеб. Мы играем в приставку.

Качнувшись, Жаклин уткнулась мне в грудь и забормотала ненужные извинения. Обнимая ее, разве я мог жалеть, что она пришла?

– Может, тебе стоило предупредить, что придешь, но все равно я рад тебя видеть.

Она смутилась. Это было видно. Я стал неуклюже оправдываться. Мол, решил с ней на время расстаться, чтобы защитить ее от себя. «Ложь!» – выдал мне мозг, а она заявила, что не понимает меня:

– По-моему, ты просто не хочешь меня видеть.

Я не хочу ее видеть?! Мое тело подняло бы бунт, позволь я ей уйти с такой мыслью. Я вцепился себе в волосы.

Из-за моей спины раздался голос Карли:

– Бррр! Вы заходите или как? А то я закрываю дверь!

Жаклин дрожала, сам я стоял босой на лестничной площадке. На дворе был декабрь. Я взял Жаклин за руку и ввел в комнату, делая вид, будто не замечаю, что Карли сияет, как стоваттная лампочка. Она уселась в свой угол дивана, сперва согнав Фрэнсиса, а после опять взяв его на руки. Эта юная особа была единственной, кому мой кот позволял такое и не шипел. Любой другой двуногий был бы нещадно исцарапан за подобную выходку.

Кейлеб что-то проворчал, недовольный остановкой игры, в которой он уже собирался праздновать победу. Сестра пихнула его локтем. Познакомив их с Жаклин, я посадил ее на свой конец дивана, а сам сел перед ней на пол, не зная, какого черта нам всем теперь делать. Ситуация была неожиданная и непривычная. Я отпустил Жаклин, но она не хотела уходить.

Через несколько минут Карли, уверенная в том, что у меня все шло по ее любимому романтическому сценарию, подмигнула мне и заспешила домой, утащив за собой брата, который с удовольствием поиграл бы еще. Я закрыл за ними дверь и прислонился спиной к филенке.

– Я думал, мы решили, что должны побыть на расстоянии друг от друга, – сказал я.

– Это ты так решил. – В ее голосе по-прежнему звучало раздражение.

Я напомнил ей о том, что к утру вторника она должна выехать из кампуса, что таковы университетские правила. Она не возразила.

Я уставился в пол, зная, кем был для нее. Наверно, пришло время ей об этом сказать, потому что иначе она воспринимала все в ложном свете. Я чересчур отгородился, и теперь она не могла видеть правду.

– Не подумай, что я не хочу с тобой видеться. Я соврал, что защищаю тебя. – Я поднял на нее глаза. Она молчала, съежившись в углу дивана. Такая недосягаемая, такая прекрасная. – На самом деле я себя защищаю. – Прижав ладони к дверной панели, я подавил желание, которое выжидало подходящего момента, чтобы меня захлестнуть, и заставил себя сказать самое мучительное и нежеланное: – Я не хочу быть твоим временным вариантом, Жаклин.

Ее мысли отразились у нее на лице, и я прочел их даже издалека. Она не понимала, как я узнал про операцию «Фаза плохих парней», но факт был ей очевиден. Я ждал от нее признаний в том, что я ей небезразличен (это, несомненно, было так). Ждал оправданий: она не готова к новым серьезным отношениям и не может дать мне больше, чем уже дает. Ждал предложения пока оставить все как есть. Но вместо этого Жаклин воскликнула:

– А ведешь себя так, как будто тебе этого только и нужно! – Она встала и пересекла ковер, решительно глядя мне в глаза. – Я тоже не хочу, чтобы ты был временным вариантом.

Сказав это, Жаклин вторглась в мое пространство, как еще раньше ворвалась в мое сердце. Я ее принял. Она ломала стену между нами, пока у моих ног не осталась горстка трухи.

– И что же мне с тобой делать? – спросил я, беря ее лицо в ладони.

– Есть пара вариантов…

Я подхватил Жаклин и отнес к себе на кровать. Рассматривать варианты.

Мне нравились ее смешные пушистые ботинки! Они полетели прочь.

Мне нравилась ее вязаная кофточка в розово-белых разводах. Она напомнила мне закат, который мама написала акварелью на дедушкином пляже, когда я был совсем маленьким. Кофточка отправилась вслед за ботинками.

Мне нравились туго облегающие джинсы, которые не хотели соскальзывать с бедер. Жаклин ерзала, а я стягивал их с нее. Как только стянул, они тоже полетели на пол.

Шелковые трусики и лифчик были гладкими на ощупь и гармонировали с кремовым оттенком ее кожи. Застежка спереди. Лифчик – прочь. Теперь на теле, вкус которого мне так не терпелось почувствовать, осталась только узкая полоска ткани. Прочь и эту полоску.

Жаклин лежала обнаженная, а я стоял над ней полностью одетый, хотя и босой. Я смотрел на нее, наслаждаясь моментом. Она выгибала спину, ее грудь поднималась и опускалась, пальцы комкали одеяло.

Я неторопливо стащил через голову джемпер, вылез из рукавов, растягивая их. Жаклин заерзала еще нетерпеливее. Убрав с лица волосы, я размеренно вздохнул, как бы слегка ударяя по тормозам. «Медленнее. Еще медленнее», – твердил я себе. Мои джинсы были заношены до неприличия. На улицу я их не надевал, потому что они грозили порваться в самый неподходящий момент. На них и так уже было несколько дыр, да еще потертости на подгибе, по швам и на поясе, который низко сидел на бедрах. Одна пуговица. Вторая.

Жаклин глубоко дышала. Ее груди, две пригоршни сочного тела, как будто звали меня, просили накрывать их ладонями и щекотать, зарываться в них лицом и брать губами соски, превратившиеся в круглые камешки.

Она тихо хныкнула, словно прочла мои мысли.

– Сейчас, детка, – прошептал я.

Когда я расстегнул третью пуговицу, джинсы, сидевшие на мне свободно, уже были готовы упасть. Но я придержал их. Дыхание Жаклин участилось. Четвертая пуговица. Я отпустил джинсы и дважды шагнул, оставив их на полу и ощущая всем телом взгляды Жаклин. Она облизала губы. Да. Ее руки сжались в тугие кулачки. Одно колено нетерпеливо приподнялось.

Когда я снял боксеры, Жаклин привстала, но я поднял руку и покачал головой: «Лежи». Прочтя в моих глазах этот немой приказ, она снова опустилась на одеяло и закусила губу.

Достав из ящика стола кошелек, я вынул оттуда презерватив и надел. Потом наступил коленом на кровать и с наслаждением коснулся мягкой кожи Жаклин. Она раскрыла ноги, принимая меня. Мне захотелось медленно провести языком от ее лодыжки до бедра, слюной прочертив мучительно длинную дорожку. Мне хотелось почувствовать во рту знакомый вкус, но это могло подождать. Я прополз вперед. Мы оба содрогались от нетерпения.

Когда я завис над ней, она потянулась ко мне. Я замер на несколько секунд, глядя ей в глаза, а после вошел в нее, до конца. Ее руки обвили мои плечи, пальцы вцепились в волосы, она вскрикнула. Не отлипая, я лизнул ее в губы и поцеловал. «Моя», – подумал я. «Твоя», – ответило тело Жаклин. Я задвигался, а она крепко удерживала меня, то крича, то словно напевая и втягивая меня в себя. Вскоре она расслабилась, и я провел у нее во рту языком, впитывая ее удовольствие, присваивая его. «Жаклин», – пробормотал я, падая рядом, и вздрогнул. Она встрепенулась вместе со мной.

«Я люблю тебя», – подумал я, но в ответ ничего не услышал.

* * *

Ее пальцы скользили по лепесткам розы, вытатуированной у меня над сердцем.

– Мою маму звали Розмари. Или просто Роуз… – сказал я, глядя в потолок.

– Ты это сделал в память о ней?

Я кивнул, не поднимая головы от подушки:

– Да. И стихотворение, которое на левом боку. Его она написала. Для папы.

Когда Жаклин коснулась четырех чернильных строчек, по мне пробежала дрожь.

– Она была поэтессой?

– Иногда. – Сверху мне улыбнулось мамино лицо. Я не помнил, к какому моменту относился этот образ, но бережно хранил его, как и все, что осталось от мамы. – Но вообще-то, она была художницей.

Жаклин сказала, что гены художника сочетались во мне с инженерной частью. Я мысленно нарисовал соответствующую картинку и рассмеялся, спросив, какие же именно части моего тела считать инженерными.

Она поинтересовалась мамиными картинами. Я сказал, что кое-какие из них висят в доме Хеллеров, поскольку мои родители дружили с Чарльзом и Синди. Эти работы я мог ей как-нибудь показать. Остальные хранились на хеллеровском и отцовском чердаках.

Потом Жаклин начала расспрашивать о многолетних взаимоотношениях Максфилдов с Хеллерами. Я сперва счел это простым любопытством.

– Они были действительно очень близки. Раньше.

«Раньше…» Это незамысловатое слово не могло выразить всего, что я потерял, когда линия моей жизни переломилась и меня перебросило из «до» в «после». Между ними был непроницаемый занавес, и я не мог его отдернуть. Не мог увидеть маму, не мог до нее дотронуться. Услышать ее голос.

– Лукас, я должна тебе сказать одну вещь, – неловко произнесла Жаклин.

Я повернул голову и, глядя ей в лицо, выслушал признание: она захотела узнать, как умерла моя мама, и решила поискать в Интернете некролог.

Я прекрасно знал, какой ответ выдала на этот запрос система. Мой вечный кошмар, от которого я не мог очнуться. Мое сердце похолодело, как камень, мне стало тяжело дышать.

– Ты нашла ответ?

– Да, – прошептала она.

Жалость. Вот что выражал ее взгляд. Я лег на спину. В глазах защипало при мысли о газетных статьях, которые она прочла. Наверно, продравшись через все эти факты, она увидела мою роль. Мою вину.

Я попытался взять себя в руки и как-то переварить случившееся. Подробностей тех событий не знал до сих пор никто, кроме Хеллеров и отца. И я ни с кем о них не говорил. Как можно сказать о том, о чем даже думать невыносимо?

Я пребывал в оцепенении, когда до моего мозга донеслись следующие слова Жаклин: она расспросила обо мне Чарльза.

– Что?

– Извини, если я вторглась туда, куда не должна…

– Если? Что ты хотела от него услышать? Разве в газетах не достаточно кровавых подробностей? Тебе хотелось чего-нибудь еще более ужасающего? Или более интимного?

Я вскочил с кровати и натянул джинсы, кожей почувствовав резкость собственного голоса. Он был подобен льду, похож на бритву. Запястья горели. Я не помнил, чего я наговорил Жаклин, какие детали впервые раскрыл под влиянием боли и негодования. Но это было не важно. Она и без меня все знала.

Я сел, тяжело дыша, и взялся за голову. В моей памяти стал оживать мой кошмар. Господи, пожалуйста, не надо…

Меня разбудил какой-то далекий шум. Я повернулся и сбросил с себя одеяло. Было жарко, но я поленился встать, чтобы включить потолочный вентилятор. Лежа на боку и глядя в окно, выходившее на задний двор, я думал о приближавшихся выходных, о Есении. Я возьму ее за руку. Может быть, поцелую, если останемся наедине. И если она мне это позволит.

Боже мой, до чего же жарко! Я резко перевернулся на спину. В тринадцать лет я был печкой. Поглощал пищу и энергию, как огонь пожирает кислород. «С таким аппетитом к пятнадцати годам ты пустишь нас по миру», – пошутила мама, глядя, как я пожирал остатки обеда, которые она собиралась разогреть на ужин. Вечером пришлось заказать еду из ресторана. Мама не хотела доедать свою порцию, и я ей помог.

Шум раздался снова. Наверное, мама встала. Временами, когда отец был в отъезде, она ходила по дому, скучала. Надо бы выглянуть. Часы показывали четыре одиннадцать утра. Уф! До встречи с Есенией еще целых четыре часа. Я встану пораньше, загодя приду в школу и, может быть, застану ее одну, без хихикающих подружек. Тогда мы поговорим о… о чем-нибудь. Например, о предстоящем матче. Может, она захочет когда-нибудь прийти и посмотреть, как я играю.

Я захотел снова перевернуться, но над моей кроватью кто-то склонился. Папа? Его же нет в городе.

Я дернулся, но меня что-то не пустило. Едва я открыл рот, чтобы крикнуть, мне чем-то его заткнули. Кляп было не выплюнуть. Теперь я не мог издать ни звука. Я метался и пинался, но все было тщетно. Человек стащил меня с постели, толкнул на колени, привязал за руки к спинке кровати и ушел. Я попытался встать, чтобы добежать до телефона и набрать «911», но меня обездвижили.

Я попытался ногтями разодрать веревки, туго стягивавшие запястья. Не получилось. Это был пластик. Попробовал дернуть – без толку. Стал вращать кистями и сгибать локти в надежде вывернуться, как Гудини, но пластиковые полоски только глубже врезались в кожу. Мои руки оказались слишком большими, чтобы выскользнуть. Мама говорила, что у меня лапы, как у неуклюжего щенка, который вырастет в огромную собаку.

Из родительской спальни, расположенной в конце коридора, донесся крик. Я застыл. Мама звала меня: «Лэндон!» Раздался звук, как будто что-то разбили, потом глухой удар. Я рванулся сильнее, не обращая внимания на боль. Я не мог ответить маме, не мог крикнуть, что иду к ней. Язык беспомощно упирался в тряпку, которой был заткнут рот.

– Что вы с ним сделали? Что вы с ним сделали? Лэндон!

Послышались еще какие-то слова, затем шлепок ладонью по голой коже, потом опять крики. Я слышал все, но не все разбирал, потому что в ушах шумела кровь и сердце громко колотилось. Мама плакала: «О господи, господи, не надо, нет-нет-нет-нет!» Кричала: «Нет! Нет-нет-нет!» Снова плакала: «Лэндон!» Собрав все силы, я напряг ноги, оттолкнулся ступнями и дернулся. Кровать сдвинулась с места и уперлась в комод. Руки онемели.

Маму я больше не слышал. Я не слышал ее. Когда кляп наконец-то выскочил у меня изо рта, я закричал: «Мама! Мама! Не трогайте ее! Мама!» Запястья жгло как огнем. Ну почему я такой слабый, что не могу порвать эти чертовы завязки!

Выстрел.

У меня перехватило дыхание. Руки и ноги задрожали. Грудь заходила ходуном. Я не мог слышать ничего, кроме сердцебиения. Пульсации крови. Слюны, которую с трудом сглатывал. Своих бесполезных рыданий. Мама… Мамочка…

Меня вырвало, и я потерял сознание. Когда очнулся, уже взошло солнце. Мои руки были в крови. И пластиковые полоски, стягивавшие мои запястья, тоже. Кровь засохла и потемнела. Раны зудели.

Я попытался позвать маму, но сил кричать уже не было. Из горла вылетел какой-то скрежет. И все. Я не смог ничего сделать. Я жалкая никчемная тварь.

«Старик, ты остаешься за хозяина. Береги маму».

– Хочешь, чтобы я ушла? – произнесла Жаклин.

– Да, – ответил я.

Глава 25

Лэндон

На момент выпуска в моем классе было сорок три человека.

А могло бы быть сорок два. С первого дня моей учебы в старшей школе, а то и раньше, меня рассматривали как кандидата на отчисление. В городке не знали такого понятия, как начать с чистого листа. Из года в год мы тащили за собой историю своих ошибок. Иногда возникало ощущение, что у каждого из нас к спине был приколот список недостатков и провинностей. И я бы не вышел на середину школьного спортивного зала в накидке и квадратной шапке с кисточкой без помощи человека, сидевшего на трибуне в третьем ряду, возле моего отца.

Под торжественную музыку в исполнении школьного оркестра (он играл в неполном составе: отсутствовали старшие оркестранты) я и мои одноклассники вошли в боковую дверь, расселись, образовав большое темно-синее пятно, и, ерзая и вертясь, выслушали речь миссис Ингрэм, нашего многоуважаемого директора. Я понимал, что эта женщина – лицемерная тварь, и грош цена ее песням о нашем светлом и радужном будущем. Я смотрел на две вертикальные линии, которые неизгладимо прорезались у нее между глаз оттого, что она не одно десятилетие гипнотизировала неугодных учеников. Из-за этих морщин ее напутствие казалось зловещим.

Многие из моих доверчивых одноклассников (те, кто получал зашкаливающие оценки с тех пор, как научился писать печатными буквами собственное имя) полагали, что в университете, куда они отправятся осенью, все будет даваться им так же легко, как в этом «образцовом учебном заведении». Наивные тупицы. Почти все, чем мы занимались в восьмом классе моей александрийской школы, было сложнее того, что требовалось здесь. Если ты попал в хороший колледж, то еще не выиграл в лотерею. Ты выиграл право пахать как лошадь на протяжении следующих четырех лет.

Почетная обязанность произнести речь от лица выпускников была возложена на Перл. Она продекламировала предсказуемые слова о свободе выбора, о наших богатых возможностях и о том, как мы сделаем мир лучше. Буквально так и сказала: «Сделаем мир лучше». Попав в четверку отличников (так называемые «верхние десять процентов» класса), она получила право автоматического зачисления в любой колледж штата. Я же еле добился того, чтобы меня зачислили с испытательным сроком в тот же университет, который выбрала она. Среди сидевших вокруг меня Перл была из числа тех немногих, к кому я относился с симпатией. Я не сомневался в ее умении трудиться и надеялся, что идея усовершенствования мира ее не слишком увлечет.

После речей перешли к вручению аттестатов. Моя фамилия была двадцать второй из сорока трех и стояла в конце первой колонки алфавитного списка. Самое подходящее место для меня. В глазах большинства присутствующих я был середняком, посредственностью; не звездой, но и не полным неудачником, хотя некоторым, например Ингрэм, – даже это казалось неочевидным.

Когда выкликнули мое имя, я вышел на середину истертого дубового паркета, встал перед оркестром и через директорское плечо воззрился на дальнюю стену, где красовался наш прославленный герб – большая рыбина, изображенная с потугами на правдоподобие. Выражение ее морды замышлялось как решительное и целеустремленное, а получилось глупым и злым.

Я заранее представлял, как выйду на сцену и посмотрю на директрису с высоты моего роста. Покажу этой суке, которая четыре года отравляла мне жизнь, что она меня не сломала – и не важно, правда это или нет.

Кроме дежурных аплодисментов и гула толпы, я услышал рев Коула: «Лэндо-о-он!» – радостный визг Карли и пронзительный свист Кейлеба.

– Он тренировался целую неделю, просвистел нам, на фиг, все уши, – сказал мне Коул утром, когда Хеллеры только приехали и их младший тут же продемонстрировал свой новоприобретенный навык. – Мама не заткнула его только потому, что он мелкий. Был бы на его месте я, она бы меня убила.

Власть Ингрэм надо мной закончилась. С этого момента она ничего не могла мне сделать.

Я потянулся одной рукой к свернутому в трубочку аттестату, а другой, как было велено, пожал холодные директорские пальцы. Проигнорировав призыв улыбнуться, я посмотрел в объектив фотоаппарата и, как только щелкнула вспышка, выпустил руку Ингрэм. Уходя, я даже не удостоил ее прощальным взглядом.

Больше она для меня ничего не значила.

Вернувшись на складной металлический стул между Бриттни Лоупер и Пи Кей Миллером, я быстро окинул взглядом своих одноклассников. Большинство из нас (тридцать один человек из сорока трех) через три месяца разъезжались по колледжам. Некоторым из тех, кто планировал блистать в университетской спортивной команде или группе поддержки, предстояло выяснить, что они не годятся даже для второго состава третьеразрядного колледжа. Некоторые видели себя председателями студенческих советов, хотя на самом деле были ничтожествами, каких тысячи. Они еще не понимали, что в избранный круг вместе с ними будут рваться сотни других первокурсников.

Кто-то, осознав это, приспособится к условиям борьбы и выплывет; кто-то откажется от мыслей о лидерстве, а кто-то вообще подожмет хвост и вернется в этот вшивый городишко.

Попадать в число последних я категорически не собирался.

Двенадцать человек решили остаться дома: ловить рыбу, заниматься торговлей, туризмом или сбытом наркотиков. Девчонки планировали выйти замуж и забеременеть (такой порядок считался предпочтительным, но не обязательным).

Отпрыски этих моих одноклассников придут в ту же школу, где они сами потратили тринадцать лет жизни и не приобрели ничего, кроме аттестата-пустышки. Может быть, со временем они спросят себя, на кой черт вообще туда ходили: давились алгеброй и литературой, потели в спортзале, пиликали в школьном оркестре. Им захочется получить ответ, но его не будет.

* * *

– Максфилд!

Бойс сунул мне банку пива, мокрую от талого льда. Сегодня его фамилия замкнула список: он последним вышел к Ингрэм, чтобы та с презрительной миной вручила ему аттестат. Он оставался здесь, воображая, что городок – его королевство, а залив – безбрежный океан. Ему предстояло и дальше работать в отцовском гараже, тусоваться на пляже и изредка для разнообразия ездить в соседний большой город. В его жизни мало что должно было измениться.

– Привет, Уинн!

Он схватил мою руку, и мы стукнулись плечами. Человек со стороны вряд ли бы поверил, что мы подружились после того, как чуть не убили друг друга. У меня на щеке до сих пор можно было разглядеть шрам от крепкого кулака Бойса, а сам я оставил такую же отметину возле его глаза.

– Поздравляю, чувак! – Перед тем как отхлебнуть из своей банки, он поднял ее, напомнив мне футбольного игрока, который воздел к небу руки, сжимающие мяч, и благодарит Бога за удачный перехват. – Свобода! К черту школу, к черту Ингрэм! В задницу эту долбаную рыбу!

Парни, болтавшиеся рядом (им оставалось тянуть лямку еще год или два), заржали.

– Рыбу в задницу? – повторил один.

Я предпочел не рисовать себе эту картину.

Бойс посмотрел в сторону и, понизив голос, добавил:

– И к черту этих сук, старик.

Я понял, куда и на кого нацелен его взгляд. Он был одним из немногих, кто знал, что же на самом деле произошло между мной и Мелоди Доувер.

Время, привередливое чмо, действительно лечит такие раны, хотя и не всегда одинаково быстро. Еще два года назад при виде Мелоди или при звуке ее имени я болезненно ощущал свое унижение. Я не простил ее и, уж конечно, ничего не забыл, но с тех пор, как Кларк Ричардс окончательно бросил ее накануне отъезда в колледж, прошло девять месяцев, и теперь мне было уже наплевать.

– Черт! – пробормотал Бойс, набычившись. Это услышал только я, да еще песок под ногами. – Сюда топают Перл и Мелоди.

К Перл Фрэнк он был по-прежнему неравнодушен. Я кивком поблагодарил его за предупреждение.

– Привет, Лэндон! – пропела Мелоди сахарным голоском и провела ногтем по моей голой руке, заставив меня вздрогнуть.

Не верилось, что когда-то этот голос и прикосновения этих пальцев были нужны мне как воздух. Я разом опрокинул в себя полбанки пива и, глядя в сторону, ответил:

– Мисс Доувер?

Приняв мое презрительное приветствие за заигрывание и подталкивая меня к продолжению флирта, она положила мне на плечо свою мягкую лапку. Мысленно спрашивая себя, уж не забыла ли она, чем чревато такое со мной общение, я жестко посмотрел в ее бледно-зеленые глаза. Она ответила мне долгим взглядом из-под ресниц и медленно убрала руку.

Было тепло, но Мелоди нарочито поежилась, выставляя себя на более пристальное изучение. Под прозрачным подобием сарафана виднелись черные стринги. Она распустила навороченную салонную прическу, которую сделала к вручению аттестатов, и с фальшивой небрежностью разложила белокурые волосы по плечам. Золотые кольца в ушах и бриллиантики на золотом браслете с подвесками посверкивали, сигнализируя о ее недосягаемости для меня.

Если честно, я больше не нуждался в этих сигналах. Два года назад Мелоди и без них все объяснила предельно ясно, а я, соответственно, усвоил. Очень прочно.

Тихо перебросившись парой слов с подругой, она сказала:

– Мы решили устроить вечеринку у Перл возле бассейна. Начало через полчаса. Родителей нет – улетели в Италию сразу после вручения аттестатов. Приходите, если хотите. Будет клево. Пи Кей и Джоуи притащат водку. Вы тоже принесите чего-нибудь на свой вкус.

Мелоди подошла так близко, что я уловил тепло ее идеально загорелой кожи и еще памятный запах: какую-то искусственную смесь цветочных и пряных нот. Теперь кончики ее пальцев скользнули по моей груди и задели серьгу на соске.

– Вечеринка у бассейна? – Я махнул рукой с банкой. – Девушки, если вы не еще заметили: у нас тут, вообще-то, есть океан. Костер, пиво – и что еще нужно? Зачем нам бассейн?

– Это закрытая вечеринка. Не для всех. – Мелоди поморщила нос, окинув взглядом парней помладше: в пылу спора о воспламенении газов они подошли к костру вплотную и принялись пердеть, рискуя себя подпалить. – Только для выпускников.

– Ладно, – сказал Бойс, обращаясь к Перл. – Скоро будем. Без нас не начинайте.

Мелоди закатила глаза, но мой друг этого не заметил, а если бы и засек, то вряд ли смутился бы. Он, бедняга, смотрел только на Перл.

* * *

Трейлер, в котором Бойс жил со своим отцом, клонился к стене автомастерской, как пьяница, который уже не стоит на ногах. Два из трех окон комнаты Бойса выходили прямо на кирпичную кладку: до нее можно было достать рукой, а в скором времени ржавый односекционный домик грозил и вовсе с ней соприкоснуться.

Войдя, мы резко повернули направо, дабы избежать встречи с мистером Уинном, который уселся перед плоским экраном, занимавшим большую часть «гостиной». Как и следовало ожидать, на церемонию вручения аттестатов отец Бойса не явился. Уинн-старший неукоснительно соблюдал свой режим: вечером напивался в стельку, утром мучился с похмелья, днем ходил трезвый и злой. Уж в чем в чем, а в непостоянстве обвинить его было нельзя.

– Валите отсюда, засранцы! Я игру смотрю! – проревел он, не вставая с трухлявого кресла, на котором чаще всего и засыпал и которое мой друг, по собственному признанию, раз десять хотел поджечь.

В последнее время угрозы Бада Уинна не производили на Бойса особого впечатления. Год назад, во время очередной взбучки, он дал отцу сдачи, и с тех пор тот лаял, но не кусался. Теперь, когда моему товарищу исполнилось восемнадцать, он, пожалуй, мог и убить папашу. Оба это понимали и потому заключили загадочное для меня зыбкое перемирие.

Бойс прихватил то количество наркоты, которое в случае чего не грозило серьезной статьей. Мы вернулись в его «транс-ам» и поехали на другой конец города, к особняку Фрэнков.

– На сегодня у меня большие планы, – объявил Бойс, тыча в кнопки стереосистемы с таким видом, будто запускал космический корабль.

– То есть?

– Сегодня. Мы. С Перл. Займемся. Этим. Где «это» равняется… Короче, я собираюсь побывать у нее между ног. – Я не ответил. Он покосился на меня. – Чего?

Я закусил губу. Мне ужасно не хотелось говорить такие вещи, тем более своему лучшему другу, но я не имел права молчать.

– Просто… вдруг она не…

– Черт! Лэндон! – Бойс фыркнул и покачал головой, стащив с себя бейсболку, а после снова ее напялив. Все это время он не отрывал глаз от дороги. – Ты что, первый день меня знаешь? Думаешь, у меня вообще нет никаких принципов? Расслабься, – сказал он усмехнувшись. – Я понял. Не знаю, что там у тебя в свое время стряслось, и, черт подери, не хочу знать. Но можешь не беспокоиться: если я трахну эту спесивую башковитую… – он осекся: язык не повернулся назвать Перл тем, кем она не была, – то сначала она будет об этом молить. Иначе я к ней не прикоснусь. Усек?

Бойс метнул в меня хмурый взгляд. Я удовлетворенно кивнул.

Про то, что у меня стряслось, я не рассказал бы ему, даже если бы он спросил. Но он не спрашивал.

Я вспомнил о Мелоди. А вдруг она будет меня умолять? Я соглашусь?

Мозг выдал тихий, но твердый ответ: «Нет».

– Эй, Уинн! Высади-ка меня на пляже, старик.

Бойс сделал музыку тише:

– Не хочешь идти?

Я покачал головой. Он вздохнул:

– А и правильно. Кому, на фиг, нужен этот чертов бассейн, когда есть океан?

– Я не прошу тебя отказываться от последнего шанса с Перл.

Он хитро улыбнулся краем рта и изогнул бровь:

– Я и не отказываюсь. Если ее предки уехали сегодня, то их точно не будет еще неделю, а то и дольше.

– Чувак, мы выпустились из школы, и через пару месяцев Перл уедет в колледж. Если ты за три года не…

– Никогда не говори «никогда», Максфилд. Я отмороженный на всю голову, но в этом тоже есть свои плюсы. Я никогда не сдаюсь.

Мы захохотали. На широком месте дороги Бойс развернулся, снова включил стереосистему на полную громкость и погнал машину к пляжу.

Лукас

Тишина никогда не бывает полной. Так устроено человеческое ухо: ему всегда надо что-то слышать, даже если слушать нечего. Хотя бы какой-нибудь отдаленный невнятный шум. Оно похоже на космический аппарат, который ищет жизнь там, где ее нет.

Смолк голос отца: «Береги маму». Прекратились крики матери: «Лэндон!» Стихли мои сдавленные хрипы. Я набрал полные легкие воздуха и с трудом его выдохнул. Сглотнул. Сделал еще один вдох. Все это гулко отдавалось в мозгу.

Вдруг я услышал мяуканье. Фрэнсис запрыгнул на кровать и направился прямиком ко мне. Боднул головой в бицепс. Я уронил руки, которыми сжимал виски, и остался сидеть, упершись локтями в колени. Кот ткнулся в меня еще раз, как будто куда-то гнал. Я выпрямился.

Я босой. В старых джинсах. Без рубашки. Сижу на постели.

Жаклин.

Я обернулся, но ее нигде не было. Сбитые простыни, одеяла и подушки напоминали штормовое море. Да, тут пронесся настоящий ураган. Еще какой. А потом Жаклин призналась в том, что сделала. Испытав резкую боль, я прижал руки к груди и зажмурился. Мне не хотелось возвращаться в этот кошмар.

«Хочешь, чтобы я ушла?»

Мои глаза резко раскрылись. О господи! Я сказал «да»!

Встав, я нашел на полу свой вывернутый наизнанку джемпер. Подобрал его и надел. Натянул носки, сунул ноги в ботинки. Схватил куртку, висевшую на спинке кухонного стула, и ключи, валявшиеся на столешнице.

Я еще мог, я должен был это исправить.

Я влез в рукава, дернул плечами и, не застегиваясь, быстро вышел через переднюю дверь на лестницу. Попасть в общежитие теперь будет не так просто, как раньше: слишком мало осталось людей. Экзамены закончились, и почти все разъехались по домам. Я позвоню ей с крыльца. Уговорю впустить. Я был готов просить прощения. Ползать на коленях, если придется.

Господи, только бы она ответила! Если не возьмет трубку, буду ночевать у нее в грузовичке.

Я уже седлал мотоцикл, когда услышал шум шагов по подъездной дорожке. Жаклин бежала ко мне, но меня не видела. Она смотрела на ступеньки, ведущие к моей квартире. Я двинулся навстречу, раскрыв рот, чтобы позвать ее, но тут она упала, и я заметил Бака. Волосы Жаклин были зажаты у него в кулаке. Черт! Только не это!

Он навалился на нее сверху, но она повернулась на бок и столкнула его. Поднялась и побежала. Он ринулся за ней.

В тот самый миг, когда ему почти удалось ее поймать снова, я схватил его, отбросил и встал между ними. Взглянув на Жаклин, я увидел, что ее грудь залита кровью. По кофточке расплылся огромный, страшный темный круг, похожий на смертельную огнестрельную рану. О боже мой, нет! Но она, глядя на меня расширенными глазами, быстро отползла на четвереньках. Если бы ее действительно ранили в грудь, пулей или ножом, она бы не двигалась.

Бак встал. Нос у него был расквашен. Так вот откуда пятно! Жаклин ему уже врезала.

Ну хорошо, сейчас добавлю.

Мои глаза уже почти привыкли к темноте, но осветительная система Хеллеров реагировала на движение. Сработал один из прожекторов, и на нас упал тусклый луч.

Темные глаза Бака смотрели сосредоточенно и упрямо. Он был трезв и двигался выверенно. Когда он попытался обойти меня (как будто надеялся, что я позволю ему просто так снова приблизиться к предполагаемой жертве), я загородил ему дорогу. Стоя спиной к Жаклин, я с точностью до дюйма знал, где она находилась. Я чувствовал ее затылком, как будто она была частью меня. Плотью от плоти моей. Кровью от крови.

– Ну, держись, вешалка слюнявая, – сказал Бак. – Тогда тебе повезло, что я был бухой, но сейчас я как стеклышко и сначала надеру тебе задницу, а потом всеми возможными способами трахну твою потаскушку – в очередной раз.

Лепет слабака. Он не понимал, что ему конец.

– Ошибаешься, Бак.

Я снял куртку и засучил рукава. Он замахнулся первым, я блокировал удар. Он, самонадеянный идиот, повторил попытку. Опять неудачно. Попер на меня и сделал очередное предсказуемое движение.

Кулаком по почкам. Ладонью по уху.

Бак сложился пополам и указал на Жаклин:

– Сука! Думаешь, ты для меня слишком хороша? Ты шлюха и больше ничего!

Он рассчитывал, что я сорвусь, но я удержался на грани. Теряя контроль над собой, люди перестают соображать и начинают делать глупые ошибки, которые им дорого обходятся. Я не хотел ошибаться. Мое самообладание останется при мне, пока этот скот не будет в полной прострации лежать на земле.

Когда он снова попытался меня схватить, я поймал его за руку и выкрутил ее. Он повернулся, помешав мне вывихнуть ему плечо, но тут я нанес свой первый настоящий удар, с удовольствием ощутив, как хрустнула его челюсть. Как только голова Бака вернулась в прежнее положение, он получил по зубам. Заморгав, Бак уставился на меня, ища слабое место. Не на того напал.

Взревев от ярости так, что перебудил, наверно, всю округу, он бросился на меня, и мы упали. Он успел пару раз удачно съездить мне по лицу, прежде чем я, перевернувшись вместе с ним, придавил его и использовал его же силу так, что он приложился головой – к сожалению, о газон, а не об асфальт. Поразительно, сколько неуклюжих громил попадается в эту ловушку!

Любоваться своей работой мне было некогда. Бак встряхнул башкой, пытаясь восстановить зрение, помутившееся от удара черепом. Я прижал его покрепче и врезал ему, вспомнив ужас в глазах Жаклин. Ее волосы, зажатые в кулаке этой скотины. Я услышал свое имя – Лэндон. Это было последнее слово, которое произнесла моя мать.

Я ударил Бака еще раз. Потом еще и еще. Останавливаться я не собирался.

Вдруг я почувствовал, что какая-то сила подняла меня и потащила в сторону. Нет! НЕТ! Я отчаянно замахал руками и ногами. Еще секунда, и я бы высвободился, но тут до меня донеслись слова:

– Перестань! С ней все в порядке, все хорошо, сынок.

Чарльз. Я перестал сопротивляться, он ослабил хватку, но продолжал меня держать, потому что я затрясся. Бак не двигался.

Я завертел головой, ища Жаклин, хотя и так знал, где она была. Как только Чарльз отпустил меня, я, шатаясь, подошел к ней и, дрожа всем телом, опустился на землю возле нее. Она посмотрела на меня широко раскрытыми глазами, и я увидел синяки на ее прекрасном лице. На скулах и подбородке были пятна крови.

Я поднес ладонь к уже распухавшей щеке, но Жаклин отпрянула. Я отдернул пальцы. Она боялась меня. Того, что произошло несколько минут назад. Опять. Я в очередной раз не смог защитить ее от опасности.

Но она приподнялась и сказала:

– Пожалуйста, дотронься до меня! Мне нужно, чтобы ты до меня дотронулся.

Я протянул руки, обнял ее и, сев на пятки, усадил к себе на колени. Испачканная блузка прилипла к груди.

– Его кровь? – на всякий случай спросил я. – Из носа? – Жаклин прижалась ко мне и кивнула, а после опустила глаза и содрогнулась от отвращения. – Молодчина! Боже мой, какая же ты у меня потрясная!

Передо мной была воительница в доспехах, забрызганных кровью врага, но вместо того, чтобы гордиться собой, как гордился ею я, и радостно бить себя в грудь, она в панике дергала свою блузку:

– Хочу ее снять! Хочу ее снять!

– Скоро снимешь, – пообещал я, дотрагиваясь до лица Жаклин – осторожно, чтобы не задеть ушибленное место.

Я стал просить прощения за то, что выгнал ее. Мое сердце, к которому она прижималась ухом, громко колотилось: я сам еле слышал собственные слова. Если бы Жаклин меня не простила, я бы ее не упрекнул.

– Прости, что я полезла выяснять про твою маму, – сказала она. – Я не знала…

– Ш-ш… детка, не сейчас. Дай я тебя обниму.

Жаклин зябко поежилась. Я подобрал куртку, валявшуюся рядом на газоне, и накинул ей на плечи. Мы теснее прижались друг к другу, и напряжение постепенно стало покидать мое тело.

Приехала полиция, а вместе с ней «скорая». Бака подняли на носилки и погрузили в машину. Значит, он был жив. Чарльз переговорил с полицейским сам и подозвал нас дать показания. Я медленно встал, помог подняться Жаклин. Мы оба нетвердо держались на ногах, цепляясь друг за друга.

Синди, Карли и Кейлеб стояли у стены своего дома, кутаясь в накинутые поверх пижам одеяла. Соседи выглядывали из-за заборов и из окон, в которых виднелись наряженные елки. Лампочки рождественских гирлянд перемигивались с огнями «скорой помощи».

Чарльз сообщил полицейскому, что на имя Бака выписан охранный ордер в отношении Жаклин, и, нисколько не колеблясь, назвал ее моей девушкой. Она подтвердила все его слова, включая то, что касалось наших с ней отношений. Прижавшись к моей груди и обвив мои руки вокруг своей талии, она рассказала, как все было: Бак втолкнул ее в грузовичок, вошел туда сам и захлопнул за собой дверь, но она вырвалась наружу, используя приемы, которым научилась на занятиях по самозащите.

Я крепче обхватил ее. Меня затошнило. Выслушивать подробности было невыносимо. Хотелось стащить Бака с носилок и прикончить его.

Когда полицейские и врачи уехали, нас с Жаклин обступили Хеллеры. Они принялись наперебой предлагать принадлежности для оказания первой помощи, чай и еду, но я заверил их, что все есть и мы сами прекрасно о себе позаботимся. Синди и Чарльз беззастенчиво меня обнимали, заодно обнимая и Жаклин, потому что я не хотел отпускать ее от себя дальше чем на несколько дюймов.

Когда мы открыли дверь квартиры, Фрэнсис вышел нам навстречу и остановился на площадке.

– Спасибо, – пробормотал я и погладил его.

Кот неторопливо спустился по лестнице и отправился по своим ночным делам.

В ванной, осматривая лицо Жаклин, я заглянул ей в глаза и спросил:

– Он… тебя ударил?

Она покачала головой и выдавила:

– Нет. Просто сильно схватил. Было больно, но место, куда я долбанула его своим черепом, должно болеть еще похлеще.

Она провела пальцами по лбу.

– Я так горжусь тобой! Ты обязательно все расскажешь, когда будешь готова об этом говорить… а я буду готов слушать. Пока я еще слишком на него злюсь.

Когда она давала показания полицейскому, я стоял рядом, но не мог думать о подробностях: о том, как Бак прикасался к ней, и о боли, которую он ей причинил.

Я осторожно раздел Жаклин – не так, как несколько часов назад: тогда медлительность моих движений была совсем иной. Швырнув в мусорную корзину ее блузку, лифчик и мой джемпер, я пустил теплую воду. Жаклин, наверное, вполне могла бы сама зайти в душевую кабину и вымыться, но, видимо, поняла, как было важно для меня о ней позаботиться. Я аккуратно намылил и поцеловал каждый синяк, каждую ссадину на ее теле, внутренне сжимаясь при мысли о ее боли. Потом она сделала то же самое со мной. Я стоял, упершись ладонями в плитку и закрыв глаза.

Жаклин с трудом поднимала руки, поэтому я завернул ее в полотенце, усадил на край ванны и начал сушить ей волосы, распутывая пряди и промокая каждую по отдельности. Она сказала мне, что в последний раз сушилась не сама в шестом классе, когда упала с дерева и сломала руку. Она улыбнулась, а я рассмеялся, как ни странно все это выглядело в свете недавних событий.

– Поспорила с одним мальчиком, – объяснила Жаклин.

Мальчику повезло.

Но не так, как мне.

Я сел перед ней на корточки и попросил остаться со мной – хотя бы на эту ночь. Она дотронулась до моего лица и заглянула в глаза. Ее вид выражал беспокойство и сострадание. Она знала, что произошло с моей мамой, но знала не все, и я должен был признаться ей в том, чего не могли сказать ни газеты, ни Чарльз. Я больше не мог допускать, чтобы она заблуждалась на мой счет.

– Перед тем как уехать, отец сказал: «Старик, ты остаешься за хозяина. Береги маму»… – Я сглотнул – точнее, попытался сглотнуть. Слезы подступали и рвались наружу. Я до боли напряг горло, чтобы сдержать их, и по щекам Жаклин тотчас покатились крупные капли. – Я не защитил ее, не смог ее спасти.

Она обняла меня и потянула к себе. Я, уже не будучи в силах сопротивляться, уткнулся лицом ей в грудь.

Через несколько минут Жаклин сказала:

– Я останусь у тебя сегодня. А ты сделаешь то, о чем я тебя попрошу?

Я глубоко вздохнул, понимая, что ни в чем не смогу ей отказать.

– Конечно. Я сделаю все, чего ты захочешь.

– Пойдешь со мной завтра на концерт к Харрисону? Он мой любимый восьмиклассник, и я обещала ему прийти.

Я просто согласился, так как слишком устал, чтобы выяснять, в чем тут подвох: я уже достаточно хорошо знал Жаклин и сразу понял, посмотрев ей в глаза: она что-то задумала. Ну и пусть. Я в любом случае сделал бы все, о чем бы она ни попросила.

* * *

С тех пор как я в последний раз побывал в здании школы, прошло немало времени.

Ребята из оркестра выглядели ровесниками Кейлеба или были на пару лет постарше. Мальчишки с комичной серьезностью расхаживали по залу в черных смокингах и облокачивались на спинки кресел, чтобы пофлиртовать с девочками – те были в одинаковых сиреневых платьях до пола.

– Миз Уоллес! – прокричал какой-то белобрысый парень, стоявший вместе с другими выступающими.

Он радостно замахал рукой, но вдруг увидел меня и замер, вытаращив темные глаза. Жаклин махнула ему в ответ, но этот жест вряд ли мог утешить подростка, который только что увидел любовь своей жизни сидящей с каким-то незнакомцем мужского пола. Не скажу, что я его не понял.

– Это, надо полагать, один из тех, кто на тебя запал? – спросил я, закусывая губу, чтобы не улыбнуться.

Если пацан нравился Жаклин, то было незачем его обижать, потешаясь над его ошеломлением при виде того, что миз Уоллес уже занята. Ее занял я. И через несколько часов, наверное, займу снова.

– Что? Да они все на меня западают! Я же горячая красотка из колледжа! Забыл? – рассмеялась она.

Я наклонился к Жаклин и сказал, что она действительно очень даже горячая и я хочу, чтобы сегодня она снова осталась у меня на ночь.

– А я боялась, ты об этом не попросишь.

Дурочка.

Харрисон оказался храбрецом: после концерта подошел и сунул моей девушке букет из дюжины роз. Он ужасно стеснялся, его зардевшаяся физиономия была под стать цветам, но галантность все-таки победила в нем страх, и это было достойно восхищения.

Жаклин поблагодарила ученика, поднесла розы к лицу и, блаженно зажмурившись, понюхала их. Когда она сказала, что гордится его выступлением, он приосанился и раздулся, как иглобрюх.

– Все благодаря вам, – просиял он.

– Нет, – улыбнулась Жаклин. – Ты работал, много репетировал. Это главное.

Примерно то же самое я говорил студентам, которые уверяли, что не сдали бы экономику без моей помощи.

– Ты здорово играл, старик! Хотел бы я тоже так уметь, – добавил я.

Парень смерил меня взглядом, и я с трудом поборол желание спросить, уж не хочет ли он со мной подраться. В итоге враждебность в его глазах сменилась любопытством:

– Спасибо. Больно было? Прокалывать губу?

Я пожал плечами:

– Не особо. Хотя пару крепких словечек я тогда произнес.

– Круто! – улыбнулся Харрисон.

Жаклин умела выбирать учеников.

Я тоже.

* * *

Мы уложили в грузовичок Жаклин все, что она собиралась взять с собой на каникулы. После этого она заперла свою комнату в общаге. Последнюю ночь перед отъездом мы решили провести у меня.

– Не хочу домой. Но если я не приеду, родители явятся за мной сюда.

Стоя у меня в ванной в моей футболке, Жаклин чистила зубы. Ополоснув рот, она посмотрела на мое отражение в зеркале:

– Вчерашнее оказалось для моей мамы последней каплей. Даже когда я упала с дерева, она расстроилась не так сильно.

– Я буду здесь, – пообещал я, обхватывая Жаклин за талию, – буду тебя ждать. Если захочешь, приезжай пораньше. Поживем у меня, пока не откроется общага. Но все-таки поезжай, дай маме шанс.

Она огорченно посмотрела моему отражению прямо в глаза, понимая, к чему я клоню.

– Тогда ты дай шанс своему отцу.

Хитрый ход, Жаклин!

Я состроил гримасу:

– Ладно.

Она вздохнула и выпятила нижнюю губу:

– Раз уж ты меня отсылаешь, может, хоть попрощаемся как следует?

– Это обязательно, – пробормотал я, прищурив глаз.

Глядя на нас в зеркало, я снял с Жаклин футболку, поднес руки к ее прекрасной груди, тронул пальцами соски. Потом моя ладонь скользнула ей по животу и опустилась ниже. От моего поглаживающего движения Жаклин приоткрыла рот и запрокинула голову мне на плечо, не закрывая глаз. Как она была красива в этот момент! Я млел от того, как она отзывалась на мои прикосновения, и хотел прикасаться к ней снова и снова.

Я глухо застонал, теснее прижав Жаклин к себе, когда она завела руку за спину и взялась за меня пальцами. Нагнулся, поцеловал ее шею и, закрыв глаза, щекотнул ее своим дыханием.

– В постель?

– В постель, на кухонный стол – куда хочешь, – ответила она, и я застонал.

Восстановив душевное равновесие достаточно, чтобы поднять веки, я увидел, что мои глаза потемнели до цвета свинцовых дождевых туч и контрастировали с летней голубизной глаз Жаклин. Движущаяся картинка, которую я наблюдал в зеркале ванной, была сексуальнее любого эротического видео.

– Ну хорошо, – сказал я, проскальзывая в нее пальцами. – Тогда давай начнем прямо здесь.

* * *

Мы лежали в постели, обнявшись и усталые до изнеможения. Раковина в ванной – галочка, стул перед письменным столом – галочка, диван – две галочки. И все равно я предвкушал, что через несколько часов мы очнемся и попрощаемся еще разок.

Только Жаклин пока не собиралась засыпать.

– Как тебе Харрисон? – спросила она, с подозрительной сосредоточенностью глядя мне в лицо.

– Вроде хороший пацан.

– Вот именно.

Она погладила меня по щеке, проследив взглядом за движением пальцев. Я притянул ее к себе и спросил, с чего это она вдруг заговорила о своем ученике:

– А что, Жаклин, ты бросаешь меня и уходишь к Харрисону?

Я ожидал, что она закатит глаза и рассмеется, но она смотрела на меня по-прежнему серьезно.

– Если бы в ту ночь, – продолжила она, – на стоянке вместо тебя оказался Харрисон, думаешь, он бы мне помог? – Стоянка. Бак. – Если бы кто-нибудь в шутку попросил его за мной присмотреть, а потом случилось бы то, что могло случиться, разве его стали бы упрекать?

Мне стиснуло грудь.

– Я понимаю, что ты пытаешься сказать.

Жаклин дрожала в моих руках, но не собиралась отпускать меня с крючка:

– Нет, Лукас. Ты это только слышишь, но не понимаешь, не принимаешь. Твой отец не мог на самом деле рассчитывать на то, что ты защитишь маму. Наверняка он давно уже не помнит тех своих слов. Он винит во всем себя, а ты – себя, но не виноваты ни ты, ни он.

Глаза Жаклин были влажными, но взгляд оставался твердым. Мне стало трудно дышать, и я обхватил ее так, будто меня уносило с Земли – ни кислорода, ни гравитации.

– Никогда не забуду, как она кричала. Разве я могу себя не винить? – проговорил я, еле сдерживая слезы, от которых все вокруг помутнело.

Жаклин заплакала, не отнимая пальцев от моего лица и крепко сжимая мою руку. Видя, как крупные капли одна за другой падали мне на подушку с ее ресниц, я представлял себе ребенка, которым был восемь лет назад. Я никогда не спрашивал отца, считал ли он меня виноватым. Просто решил, что считал. Но Жаклин, наверное, была права: его охватило безутешное горе, и он винил во всем себя, хотя никому другому и в голову не пришло бы его упрекать. Я взял с него пример.

– Что ты мне сам всегда говоришь? Это не твоя вина, – напомнила Жаклин.

Еще она сказала, что я должен побеседовать с кем-нибудь, кто поможет мне себя простить. Я хотел разговаривать только с ней, но не мог попросить об этом. Синди сто раз советовала мне обратиться к специалисту и уверяла, что смирилась с потерей лучшей подруги во многом благодаря сеансам психотерапии. Но я привык отвечать, что мне ничего не нужно.

У меня все хорошо. Все в порядке.

На самом деле я не был в порядке и мне не было хорошо. Та ночь надломила меня, и я возвел вокруг себя стены, чтобы не сломаться окончательно. Но есть боль, от которой не спасут никакие бастионы. Я остался таким же хрупким, как все вокруг. Как девушка, которую я сейчас обнимал. Но я мог надеяться, мог любить. А значит, мог и выздороветь.

Глава 26

Лэндон

В последнее время меня стало трудно напугать, но сейчас я был еле жив от страха, хотя и не собирался это показывать.

Все нормально. Нечего бояться. Нечего.

– Ты готов, Лэндон? – спросил Чарльз.

Я кивнул. Все мое имущество уже было погружено в багажник хеллеровского внедорожника. Я вез с собой спортивную сумку и рюкзак, а одежду за неимением чемодана сложил в большие черные пакеты, похожие на мешки для мусора. Да этим обноскам и правда было самое место на помойке. Книги и блокноты легли в пустые коробки, которые я добыл в «Снастях и наживке». Они воняли рыбой и обещали пропитать своим запахом всю машину и все мое барахло уже за первые пять миль пути.

К черту побережье! Скучать не буду. И возвращаться не захочу.

Отец с обколотой кружкой в руках стоял, расставив ноги, на переднем крыльце. Доски покоробились и почернели от непогоды. По идее, любая древесина должна была моментально сгнить в этом климате, однако наш дом каким-то чудесным образом стоял из десятилетия в десятилетие и плевать хотел на ветер, дождь, тропические бури и безжалостную соленую воду, которая наполняла своим тяжелым запахом весь городишко.

Маленьким я с удовольствием наведывался сюда каждое лето к дедушке. Папа терпеть не мог возвращаться в родной дом, но мама всегда ему говорила:

– Он же твой отец. Дед Лэндона. Семья – это важно, Рэй.

Теперь я уезжал, а папа оставался.

В нашем обветшалом домишке, стоявшем прямо на пляже, днем и ночью слышался морской прибой. В детстве гостить здесь было примерно то же, что неделю прожить в шалаше на дереве или в палатке на заднем дворе – никаких удобств, но все так необычно, так не похоже на повседневный уклад, будто ты попал в другой мир или на необитаемый остров.

Исследовав побережье, я обычно расстилал на горячем песке одно из больших мягких полотенец, которые мама каждый раз привозила с собой, а после оставляла у дедушки. Мое детское тело целиком умещалось на полоске махровой ткани. Рядом с собой я раскладывал ракушки, собранные за день на бесконечном белом пляже, о котором потом взахлеб рассказывал друзьям дома, в Александрии.

Вечером я смотрел в огромное темное небо, где тысячи звезд мигали, будто переговаривались друг с другом. Думал о том, кем стану, когда вырасту. Мне нравилось рисовать, а еще у меня было неплохо с математикой – настолько хорошо, что меня называли бы ботаном, если бы не мои подвиги на льду. Я мог стать художником, ученым или профессиональным хоккеистом. Кажущаяся бесконечность неба, песка и океана поглощала меня, и мои возможности тоже представлялись неисчерпаемыми.

Каким я был наивным идиотом!

Те полотенца и сейчас хранились здесь, старые и ветхие, как и все в доме, который еще не превратился в груду хлама в буквальном смысле, но уже вплотную приблизился к этому состоянию.

Отец выглядел старше своих лет. Он был немного моложе Хеллера, и ему еще не исполнилось пятидесяти, но с виду он тянул на все шестьдесят.

Это от солнца и соленой воды.

Это оттого, что он замкнутый бессердечный засранец.

Полегче, Лэндон, не перегибай.

Ладно.

Это от горя.

Он наблюдал за тем, как я грузил свои пожитки в машину его лучшего друга. Глядя на него, можно было подумать, что это нормально – отправляя в колледж единственного ребенка, перекладывать свои отцовские обязанности на посторонних. А вообще-то, он умыл руки уже давно. С тринадцатилетнего возраста я сам как мог боролся с желанием покончить с собой: падал, барахтался, цеплялся за жизнь когтями. Пять лет я кое-как существовал, не думая о завтрашнем дне. Сам выбирал, вставать мне утром или нет, идти в школу или не идти, делать что-нибудь или на все насрать.

Хеллер дал мне возможность выбраться из этой ямы, и я не собирался, черт возьми, извиняться за то, что воспользовался его помощью.

– Обними отца на прощание, Лэндон, – пробормотал Чарльз, закрывая багажник.

– Но он не… Мы не…

– А ты попробуй. Давай.

Вздохнув, я развернулся и подошел к крыльцу.

– Пока, папа, – послушно проговорил я, только чтобы выполнить просьбу Чарльза.

Отец поставил свою кружку с надписью «Наживка для рыбака» на перила, и теперь его руки были свободны.

Провожая меня, он оставался в тишине и одиночестве. Я вдруг представил себе, насколько иначе выглядел бы мой отъезд в колледж, будь мама жива. Я бы наклонился, чтобы поцеловать ее, а она обвила бы руками мою шею и заплакала. Сказала бы, что гордится мной, взяла бы с меня обещание звонить, почаще приезжать и все ей рассказывать. Я бы тоже заплакал.

Ради единственной женщины, которую любили мы оба, я шагнул к отцу и протянул руки. Он молча меня обнял.

* * *

Я смотрел в боковое зеркало на удалявшийся городок. «Отраженные предметы ближе, чем кажутся», – при всей своей любознательности я не собирался оглядываться, чтобы проверить истинность этой предупреждающей надписи. Через пять минут городишко должен был скрыться из виду, и я хотел как можно скорее стереть из памяти прожитые в нем годы.

– Включи свою любимую волну, – предложил Чарльз, прервав мои размышления. – Если это не те вопли, которыми глушит себя Коул. По-моему, он называет музыкой обычные шумовые помехи.

Старшему сыну Чарльза было пятнадцать лет. Когда мы встречались, он всегда обезьянничал: одевался, как я; слушал то же, что и я; везде за мной ходил и все за мной повторял. А я, признаться, не всегда был хорошим примером для подражания. Главный жизненный принцип Коула мог бы звучать примерно так: «Да здравствует все, что раздражает моих предков!»

Я моргнул, как будто признание Чарльза меня удивило:

– Как? Вы не любите хард-кор и постпанк?

Чарльз только встревоженно нахмурился и стоически вздохнул: он не знал и знать не хотел, что означают эти слова. Я рассмеялся и, подключив к стереосистеме айпод, выбрал плей-лист, который составил перед отъездом и озаглавил «Прощайте, и ну вас на хрен!». Сами треки были менее агрессивными, чем название: я решил не оскорблять слух своего попутчика, посчитав, что у меня был свой отец, чтобы его бесить, а донимать Чарльза – прерогатива Коула.

Раньше я не часто виделся с детьми Хеллеров. Теперь ситуация должна была измениться, поскольку я собирался жить в буквальном смысле слова у них на заднем дворе. Меня ждал новый дом – комната над гаражом, в которой хранили коробки с книгами, елочные игрушки, спортивный инвентарь и старую мебель. Я смутно представлял себе свое будущее жилище. В прошлые годы, когда я приезжал к Хеллерам, для меня надували матрас в комнате Коула. В последний момент отказавшись ехать, отец запихивал меня в автобус со спортивной сумкой и строгими инструкциями не делать глупостей в гостях.

Теперь я уже не был ребенком и уезжал из дома не на выходные. Я стал студентом, которому нужна крыша над головой на ближайшие четыре года. Формально взрослым человеком, который не мог себе позволить платить и за обучение, и за место в общаге. Арендная плата, которую брал с меня Хеллер, была символической. Я понимал, что это благотворительность, и впервые за свою жалкую жизнь отчаянно ухватился за протянутую мне руку, как за узел на конце брошенной в яму веревки.

Лукас

– Давай первые два часа поведу я, а потом ты. – Жаклин подняла на лоб темные очки и улыбнулась мне, сидя за рулем своего грузовичка. – Только не спи, а то проснешься на полпути в Эль-Пасо. Ты нужен мне как штурман.

Она, пятясь, выехала с хеллеровского двора. Я помахал Карли и Чарльзу.

– На Эль-Пасо ведет совершенно другое шоссе. Ты не настолько плохо ориентируешься в пространстве, – усмехнулся я.

Жаклин покачала головой и вздохнула:

– Нет, серьезно. Лучше не искушай судьбу, а то пожалеешь: я заблужусь, и мы без толку проколесим все весенние каникулы.

Я подумал, что неделя бесцельной езды – не такая уж плохая альтернатива путешествию в вонючий городишко на побережье, и, покачав головой, ответил:

– Наверное, на день рождения мне следовало купить тебе новый навигатор.

Она сморщила нос:

– Решил дарить мне практичные подарки?

– Ах да, извини, забыл: практичные подарки под запретом.

Жаклин говорила мне, что ее родители всегда дарили друг другу и ей исключительно нужные вещи, но в этом году их прагматичность достигла нового уровня: они решили купить себе подарки сами.

– Мама заказала для себя новый тренажер, а папа – гриль, – сообщила Жаклин, когда мы делились рождественскими впечатлениями. – Гриль большой, с боковыми горелками и ящиком для подогрева. Но, елки-иголки, какая разница? Все равно покупать подарок самому себе – это же бред!

Я не стал ей говорить, что, на мой взгляд, идея неплохая. Она не признавала практичных подарков – значит мне было суждено прожить жизнь в обстановке непрактичности. Ну и прекрасно!

Мы оба недавно отпраздновали дни рождения. Жаклин на сутки арендовала для меня «Порше-911» – абсолютно непрактичный подарок, вызвавший у Хеллера и у Джозефа дикую зависть. Я отправил Бойсу фотографию, и он ответил: «Ты мне брат, но твою женщину я похищу. Считай, что я тебя предупредил!»

Сама Жаклин получила от меня на день рождения один из акварельных пейзажей моей мамы: Париж на фоне дождливого неба. На зимних каникулах я откопал его у отца на чердаке, потом оформил в паспарту и раму. Открыв упаковку, Жаклин затихла, и по ее лицу в три ручья побежали слезы. Я решил, что моя попытка овладеть искусством выбора подарков с треском провалилась и лучше мне от греха подальше ничего больше никому не дарить.

Но Жаклин вдруг повисла у меня на шее. Через час я запустил пальцы ей в волосы, поцеловал ее и спросил:

– Погоди, а что это было? Ведь мой день рождения только через одиннадцать месяцев!

* * *

Жаклин спала, забравшись с ногами на пассажирское сиденье, когда я понял, что до побережья осталось пятнадцать минут езды. Что я везу ее к себе домой, где ей предстоит познакомиться с моим нелюдимым отцом и с лучшим другом, который частенько ведет себя не совсем так, как принято в приличных компаниях. И черт побери – похоже, ей придется спать в кладовке. Вот дерьмо! Надо было забронировать номер в гостинице.

– Мм… – промычала Жаклин. Проснувшись, она зевнула и вытянула сначала ноги, потом руки. Села прямо и, поморгав, спросила: – Приехали?

– Почти, – кивнул я.

Из-за начала весенних каникул и дешевизны местных гостиниц на паром выстроилась очередь. Сообразив, что я привез в эту приморскую дыру девушку, с которой встречался три месяца, я почувствовал тяжесть в желудке – как будто проглотил железный брусок. Если бы Жаклин не проснулась, я бы развернулся и погнал машину обратно. Но парень в оранжевом жилете уже замахал нам рукой, и мы, прогромыхав по крайнему левому трапу, въехали на борт. От пристани на противоположном берегу до моего дома было минут пять езды. Может, десять, если учесть наплыв туристов, вместе с которыми в сонное курортное местечко после зимнего простоя снова потекли деньги.

На мой взгляд, городишко не представлял собой ничего особенного, но Жаклин вытянула шею и широко раскрыла глаза, приготовившись поглощать взглядом все: разрисованные яркими красками фасады зданий, туристические магазинчики и закусочные, щебеночно-асфальтовые дороги, перетекающие во дворы без бордюров, море и лодки, видные почти отовсюду.

– Пальмы! – улыбнулась Жаклин. – Какие забавные! – Я вопросительно на нее посмотрел, и она пояснила: – Где-нибудь в Лос-Анджелесе они выглядят иначе: там они тоньше и выше. А эти как будто знают, что поблизости нет больших зданий или гор и им не с кем соперничать. Поэтому они такие…

– Недоразвитые?

– Нет, милые, – рассмеялась она.

После нескольких поворотов я припарковался на гравийной дорожке перед дедовым – то есть теперь уже отцовским – домом и, сглотнув, сказал Жаклин:

– Не знаю, как он будет держаться. Он, конечно, не хам и с клиентами всегда ведет себя очень вежливо, но я не уверен…

– Лукас. – Она взяла мою руку и сжала ее. – Все будет хорошо. Я не жду пламенных объятий и вечеринки по случаю моего приезда. Твой отец тихоня, как и ты. Я поняла.

Я нахмурился: «Как я?»

Она повернула мою ладонь тыльной стороной вверх и поцеловала, усмехнувшись так, будто прочла мои мысли. Может, она и правда умела их читать.

Я положил левую руку ей на затылок и привлек к себе. Мы поцеловались. Проведя пальцами по волосам Жаклин, я успокоился. Бояться было нечего: она приехала, потому что захотела этого. Мы поговорили о моем отце, я ее подготовил. В последние месяцы я каждую неделю ходил к психотерапевту и постепенно научился принимать то, как папа переживал свое горе, хотя выбранный им способ был далеко не идеальным для нас обоих.

Отец вряд ли расстелет перед нами ковровую дорожку, но и приличий не нарушит. Бойс, конечно, дурак, но он, может быть, понравится ей и таким. А кровать у меня в кладовке не меньше, чем у нее в комнате, которая в последнее время стала одним из моих любимых мест на свете.

– Спасибо, – сказал я.

Мы прижались друг к другу лбами, и я увидел, как ее пальцы погладили узоры на моем плече. Жаклин наклонила голову и еще раз меня поцеловала, зацепив языком лабрет. Ей нравилось им играть. Она даже надулась, когда я сказал, что его придется вынуть, как только начну ходить на собеседования по поводу работы.

– Пожалуйста, – прошептала она, не отрываясь от моих губ.

Мы посмотрели друг другу в глаза. Я поднес руку к ее лицу, беззвучно признаваясь: «Я тебя люблю». Я был готов сказать это и вслух, но не знал как. Ни одной девушке я еще такого не говорил. Ни к одной не испытывал таких чувств. По-настоящему. Сейчас казалось глупостью, что я мог подумать, будто люблю Мелоди Доувер. Мои тогдашние ощущения были настоящими, невыдуманными, но если человеческие чувства – это лестница, то с ней я стоял на нижней ступеньке.

Я постучал. Отец открыл дверь, изобразив что-то очень похожее на улыбку. Такого выражения лица я не видел у него много лет.

– Сынок, – сказал он, беря у меня сумку, – проходи.

Все окна были открыты, и в доме стоял соленый запах морской воды, которая плескалась совсем близко: стоило выйти через заднюю дверь, пересечь пляж – и ты у моря. Отец покрасил стены в цвет слоновой кости и убрал старые ковры, обнажив дощатый пол, который, как ни странно, выглядел довольно прилично, несмотря на изношенность. Над диваном висела одна из маминых работ. Застыв перед картиной, я услышал:

– Вы, наверное, Жаклин?

Она по-прежнему держала меня за руку.

– Да. Приятно познакомиться, мистер Максфилд.

Я с трудом отвел взгляд от маминой работы. Отец пожал моей девушке руку и снова почти улыбнулся:

– Пожалуйста, зовите меня Рэй. Я рад, что вы приехали вместе с Лэн… с Лукасом.

Это что-то новое!

Он взял обе наши сумки и направился… в свою комнату? Жаклин пошла за ним, по пути изучая аскетичные, но аккуратные интерьеры, как изучала городок из окна машины: от нее не ускользала ни одна мелочь. Повернув за угол, я вошел в отцовскую комнату, которая больше не была отцовской. Он выкрасил ее в светло-голубой цвет, у стены поставил дедову кровать, возле нее – ночной столик с новой лампой, напротив – комод, тоже дедушкин. Белье, матрас, покрывало и подушки были новые. Над изголовьем кровати висела еще одна мамина работа, а над комодом – зеркало на крученой веревке.

Папа поставил наши сумки возле кровати.

– Я подумал, что вам понадобится… собственное пространство. Поэтому несколько недель назад я перебрался в комнату твоего деда. Теперь, как только просыпаюсь, вижу залив и сразу понимаю, подходящая ли погода для плавания.

– Замечательная комната! – сказала Жаклин, выглядывая в окно, под которым торчала малорослая пальма. Вдали виднелся пляж. – Мне очень нравится. А это работа вашей жены, да?

Жаклин подошла поближе, чтобы рассмотреть картину, а я все стоял и удивленно глядел на отца.

– Да, это ее, – ответил он и, повернувшись ко мне, добавил: – После Рождества, когда ты разобрал мамины вещи там, наверху, я решил, что она бы огорчилась, если бы узнала, что ее работы пылятся на чердаке. – Отец сжал губы и кивнул. – Ну ладно. Отдохните с дороги. У вас, наверное, планы на вечер?

Я покачал головой:

– Сегодня – нет. С Бойсом встречаемся завтра.

– Тогда, если будете ужинать дома, пойду посмотрю, что у нас есть. Вчера выловил несколько фунтов нерки. Можно ее приготовить.

– Конечно, будет здорово.

Когда отец, еще раз кивнув, вышел и прикрыл за собой дверь, я плюхнулся на кровать:

– Офигеть!

* * *

– Раньше мы никогда не говорили о маме. О том, что бы она сделала или подумала, будь жива.

Жаклин лежала на животе. Я растянулся рядом и чертил пальцами линии у нее на спине.

За обедом мы разговаривали о моем предстоящем выпуске, о работе над проектом доктора Азиза, которая заставила меня по-новому посмотреть на то, чему я научился за четыре года, и начать мыслить в совершенно неожиданном направлении.

– Мама гордилась бы тобой, – сказал отец.

Жаклин сжала мою руку под столом, покрытым свежим лаком, потому что знала, как были важны для меня эти слова.

Сейчас мы с ней лежали в той спальне, где останавливались мои родители, когда приезжали гостить к моему дедушке. Отец переехал в дедову комнату, перекрасив ее в цвет морской волны. Там тоже висела мамина работа.

Кладовка теперь снова использовалась по прямому назначению. Кроме еды, здесь хранились только аккуратно составленные коробки со старыми папками. Дырки от кнопок на стене были закрашены. Вместо старой лампы на потолке висел нормальный современный светильник. Когда отец попросил меня принести зубчик чеснока, я вошел в эту уютную пещерку и усмехнулся, с удивлением поняв, что мне здесь хорошо, спокойно и что так было всегда. Мир рушился, а я в своей кладовке чувствовал себя относительно защищенным.

– Спасибо, что привез меня к себе домой, – сказала Жаклин, повернувшись ко мне в темноте.

Ее глаза слегка поблескивали от лунного света, просачивавшегося в окно. Пульсирующий шум моря разносился по песку, напоминая медленное и мягкое сердцебиение.

– Спасибо, что согласилась приехать.

Она придвинулась ближе:

– Ты мне так и не скажешь, куда собираешься обращаться по поводу работы?

– Не-а. И ты знаешь почему.

– Да, да. Ты хочешь, чтобы я перевелась на музыкальное отделение в лучшее место, куда меня возьмут, и не важно, где будешь ты. – Жаклин повторила то, что я твердил много раз, и я понял по тону, что она закатила глаза. – Но… мне даже подумать жутко о том, что через шесть… нет, теперь уже пять месяцев мы можем оказаться в разных концах страны.

На самом деле я и не думал расставаться с ней. У меня был план, который я не хотел оглашать раньше времени. Многое зависело от везения, и я боялся, что Жаклин разочаруется, если что-то не срастется. Погладив ее волосы на виске, я положил ладонь ей на щеку:

– Ты меня не потеряешь. Просто я не хочу поступать с тобой так, как твой бывший. У тебя есть мечта, и ты хочешь за ней следовать. Ты должна за ней следовать, потому что… – Я сделал вдох. – Потому что я люблю тебя, Жаклин Уоллес.

Она сглотнула, и ее глаза наполнились слезами:

– А я люблю тебя, Лэндон Лукас Максфилд.

Мое сердце как будто раздалось. Наклонившись к Жаклин и целуя ее, я почувствовал: теперь это мое право. В ее словах – в том, как она меня назвала, – мне послышался отголосок моего будущего. Я был настолько в нем уверен, что никакое расстояние не могло меня отпугнуть. «Беру тебя, Лэндон Лукас Максфилд…»

Счастье можно заработать или создать. Его можно открыть, можно отвоевать. После всего, что со мной случилось, я нашел эту девушку. А вместе с ней надежду. И прощение. Моя мама была бы за меня рада. Впервые за долгие годы я тоже радовался и не корил себя за это.

Эпилог

Жаклин приняли в три из пяти университетов, куда она обратилась, но когда пришло письмо с положительным ответом из Оберлинской консерватории, прочие варианты отпали сами собой. Открыв свой почтовый ящик, Жаклин вскочила с дивана и завизжала, загнав бедного Фрэнсиса под кровать. Поняв, что это визг от радости, а не при виде паука с человеческую ладонь, я раскрыл объятия, и она бросилась мне на грудь.

– Поздравляю, милая, – пробормотал я, целуя ее и наслаждаясь ее восторгом.

Она отправила эсэмэску Эрин. Позвонила родителям. Послала письмо своей школьной учительнице.

А потом сообразила, как далеко мы окажемся друг от друга, если она уедет, а я останусь здесь. Две местные фирмы настойчиво предлагали мне работу, и я всерьез подумывал о том, чтобы выбрать одну из них. Я прошел второе собеседование насчет классной работы, связанной с полупроводниковой робототехникой. Четыре года назад я даже мечтать о подобном не мог: все мои усилия были нацелены на то, чтобы просто попасть в колледж.

Я повел Жаклин праздновать ее успех, отказавшись обсуждать километры и часы, которые будут нас разделять.

– Потом, – отвечал я, пока она не перестала спрашивать.

Если бы нам пришлось разъехаться на ближайшие два года, то мы бы, наверное, как-то с этим смирились. Но пока я не хотел сдаваться: поступление Жаклин в Оберлин поставило передо мной новую цель.

В декабре я ужинал с Джозефом, Эллиоттом и его младшей сестрой Рени, которая училась в Кливленде на третьем курсе медицинского колледжа Западного университета Кейза. Откровенная попытка моего друга и его парня выступить в роли свах с треском провалилась, зато мы с Рени наладили контакт иного рода: ее очень заинтересовал проект, над которым мне предстояло работать в следующем семестре, и она рассказала мне об одном из своих преподавателей – специалисте в области биоинженерии.

Потом я написал ей письмо: спросил, не найдется ли в Кливленде для меня места. Она передала мое резюме тому самому профессору. Он оказался одним из трех соучредителей маленькой биоинженерной фирмы. Его коллега знала доктора Азиза и обратила внимание, что я на него сослался. Через неделю мне позвонили и предложили приехать на собеседование.

Случай провернул колесо. Остальное было моим делом.

– Скажи мне хотя бы, в какой город едешь! – Мы с Жаклин смотрели фильм про зомби, и вот уже сорок пять минут, едва начиналась реклама, она пыталась вытянуть из меня информацию. – Разве мы не должны говорить друг другу все?

Ее медовый голос и широко раскрытые голубые глаза, смотревшие мне в лицо так серьезно, будто она распутывала настоящую тайну, чуть не заставили меня сдаться. Противостоять ей было трудно.

– Неплохая попытка, – усмехнулся я.

Она нахмурилась.

– Ладно. Я просто спрошу Синди.

– Я предвидел такой поворот событий и ничего ей не сказал.

Жаклин топнула ногой. Я рассмеялся. Тогда она вжала меня в угол дивана:

– Ты такой симпатичный, когда смеешься…

Она обвила меня руками за шею и, запустив пальцы мне в волосы, потянула к себе для поцелуя. Я встряхнул головой и провел языком по ее губам, собравшись их разомкнуть. Прежде чем зацеловать ее до беспамятства, я прошептал:

– Лестью ты ничего не добьешься. Но пожалуйста, продолжай. Мне нравится.

* * *

По случаю моего выпуска из университета Хеллеры устроили во дворе вечеринку. После восьми с лишним лет безвылазного сидения на побережье мой отец взял три выходных и приехал, чтобы поприсутствовать на вручении дипломов. А также воздать должное своим друзьям. Видя их втроем, я надеялся, что начиная с этого уик-энда его жизнь станет не такой однообразной и уединенной, как раньше.

О своих планах на будущее я никому не говорил, хотя Чарльз, Синди и папа знали о предложениях, которые я получал, и многозначительно переглянулись, когда за завтраком я сообщил, что принял окончательное решение. Прежде чем объявить его всем, я должен был сообщить о нем другому человеку. Этот человек сейчас возился у меня на кухне, пытаясь запихнуть в холодильник остатки праздничного ужина.

– В пятницу я устроился на работу, – сказал я.

Жаклин что-то пробормотала. Мне оставалось только догадываться, какие мысли мелькали у нее в голове, когда все судки были разложены и ей все-таки пришлось посмотреть на меня. Моя отважная девушка с трудом сдерживала слезы. Я усадил ее на диван и обнял:

– Это маленькая фирма, пока в ней работает меньше десяти сотрудников. Ее основали ученые-кардиологи. Они разрабатывают методы неинвазивной электрокардиографии, которая поможет диагностировать и лечить болезни сердца. Еще они собираются усовершенствовать хирургические инструменты, и им нужен сотрудник, владеющий основами тканевой инженерии. – По складке, залегшей между бровей Жаклин, я понял, что она не слушала. Я рассказал ей про зарплату, которая будет дополнена опционом на акции: – Если дела фирмы пойдут хорошо (а они обязательно пойдут хорошо), сотрудники будут не внакладе. Начинаю после Четвертого июля[31]. – Жаклин подняла глаза и попыталась улыбнуться, но обмануть меня ей не удалось. Я знал, о чем она думала: «Между нами будет расстояние в тысячу двести миль». – Я пока только одного не решил, – продолжил я вздохнув. – Что лучше: жить в Оберлине и ездить в Кливленд или жить под Кливлендом и ездить к тебе?

Я полюбовался тем, как менялось выражение лица Жаклин, пока смысл моих слов доходил до ее сознания. На глазах выступили слезы. Губы приоткрылись, и она пробормотала:

– Что?

– Ах, неужели я забыл сказать? Компания находится в Кливленде.

В получасе езды от Оберлина.

Между моим и ее отъездом в Огайо должно было пройти шесть недель, но, как только она меня обняла, я отогнал от себя эту мысль. Сегодня мы праздновали мой успех, и я отнес Жаклин в спальню, чтобы показать ей, что такое для меня настоящий праздник.

* * *

Полтора месяца разлуки оказались невыносимыми.

Когда мой самолет приземлился, я готов был выбить окно, выскочить в иллюминатор и через здание аэропорта прямиком рвануть к грузовичку Жаклин.

После обеда у ее родителей я снова летел в Огайо, но уже с ней. На ночь мы решили остаться в Кентукки, потом большую часть дня ехать, а вечером встретить фургон с мебелью у нового общежития Жаклин.

Как водится, стоило мне ее увидеть, все вокруг испарилось. Она выпрыгнула из грузовичка мне навстречу в белом сарафане, поверх которого была наброшена полупрозрачная кофточка с короткими рукавами. Я обнял ее, бросив сумку на пол.

– Скучала?

Наши губы разделяли считаные дюймы. Крепко прижав ее к себе, я скользнул рукой от поясницы вверх, под кофточку. У сарафана была открытая спина. Боже мой! Я не знал, хватил ли у меня терпения, чтобы дождаться окончания длинного дня, когда мы наконец-то сможем запереть дверь гостиничного номера.

– Поцелуй меня, и увидишь.

Жаклин поднялась на цыпочки. Скользнув пальцами по ее лопаткам, я увидел в голубых глазах проказливый огонек. Когда я подвел ее к грузовичку и прижал к пассажирской дверце, мне захотелось расстегнуть крючочки у нее на шее, и она это знала.

Но я припас для нее и кое-что такое, о чем она пока не догадывалась.

Преодолев последний дюйм расстояния, мы поцеловались. Я облизнул пухлые губы Жаклин и только капельку разомкнул их кончиком языка.

– Мм… – протянула она, щекотнув мне рот.

Я начал углублять поцелуй, наши языки переплелись, и вдруг Жаклин резко остановилась. Ее пяточки опустились на асфальт, пальцы сжали мои бицепсы под рукавами футболки, глаза широко открылись и посмотрели на меня:

– Лукас!

– А?

Она не отводила взгляда от моего рта.

– Что это сейчас было?

– Понравилось? – (Она задрожала всем телом.) – Я знаю, как ты любила лабрет, и решил, что вместо него тебе нужна какая-нибудь другая игрушка.

– Дай поглядеть, – сказала Жаклин, кивнув. Я послушно открыл рот. Она заглянула и увидела маленький шарик точнехонько посередине языка. – Ух ты! – Лизнув сочную нижнюю губу, она подняла взгляд и спросила: – А правда… Ну, то, что об этом говорят?

Я улыбнулся краем рта и приподнял бровь:

– Как насчет того, чтобы сегодня же проверить?

Я снова поцеловал ее, глубоко проникнув языком ей в рот. Она выдохнула, издав стон, прозвучавший как нетерпеливая просьба. Я прервал поцелуй и, обняв ее за шею, шепнул на ухо:

– Скажи-ка мне, сколько еще продолжится операция «Фаза плохих парней»? Если что, я сделаю все возможное, чтобы ее продлить.

Жаклин глотнула воздух и уткнулась мне в плечо:

– О боже мой! Неужели ты об этом знал?

Я приподнял ее порозовевшее лицо за подбородок:

– Что скажешь, Жаклин? Хорошо я справляюсь? Я выполнил все, чего ты хотела, или у тебя остались еще какие-нибудь пожелания? – Она прижалась ко мне, и я ее поцеловал. – Теперь у меня есть солидная работа и девушка, в которую я по уши влюблен. Но имей в виду: все это не мешает мне оставаться плохим парнем с очень буйной фантазией.

* * *

Однажды в моей жизни произошло событие, разломившее ось времени на «до» и «после». Все доброе и прекрасное вдруг стало мечтой, до которой уже не дотянешься. Там коренились все воспоминания о маме. Я гнал их от себя, потому что они не приносили мне ничего, кроме боли утраты и угрызений совести. Реальность сегодняшнего дня была суровой, и, чтобы выжить, я постоянно боролся и терпел.

Потом пришла Жаклин. А вместе с ней любовь, которая меня исцелила. Глубокая трещина, разделявшая мою жизнь надвое, постепенно затянулась. Теперь каждую секунду я чувствовал связь с прошлым и надежду на будущее. Каждая секунда объединяла в себе «до» и «после», а в месте их слияния рождалось то, чем я жил, – мое «сейчас». Каждая секунда начиная с нынешней стала для меня драгоценной благодаря девушке, которую я обнимал.

Благодарности

Спасибо читателям романа «Просто любовь», которые поделились со мной своими чувствами, размышлениями и опытом. Их невыдуманные истории нередко заставляли меня испытывать сердечную боль, смешанную с гневом, но в то же время приносили мне вдохновение, давали новые силы. Спасибо женщинам, в чьих письмах я прочла о том, что они записались на курсы самообороны, обратились за помощью к психологу или просто передали мою книгу подруге, дочке, сестре, племяннице. Обнимаю каждую из вас.

Спасибо тебе, Ким, моя родственная душа, за то, что ты стала моей Эрин.

Спасибо моим дедушке, папе и брату: они всегда уважали, берегли и защищали женщин нашей семьи, каждый день моей жизни показывая мне, каким должен быть настоящий мужчина и как он должен ко мне относиться. Благодаря им я никогда не соглашалась на меньшее.

Спасибо тебе, Пол, мой потрясающий муж, за то, что ты тоже такой. Твоя любовь и поддержка – это для меня все. Без тебя мне было бы не написать эту книгу.

От всего сердца благодарю моих родителей и родителей моего мужа. Я благодарна судьбе за этих людей.

Благодарю чутких читателей и критиков черновой версии романа: Колин Гувер, Трейси Гарвис-Грейвс, Элизабет Рейес, Робина Дисли и Ханну Веббер, а также моего редактора Синди Хван. Их замечания и предложения помогли мне оживить Лукаса и рассказать его историю.

Отдельное спасибо моим агентам, Джейн Дистел и Лорен Абрамо: ваше руководство помогло мне не сойти с ума, когда я шла по этому пути, все еще новому для меня. Я очень ценю вашу помощь.

Наконец, я хочу обратиться ко всем, кто однажды пережил трагедию. Случившееся одним ударом разрушило ваш мир, подорвало вашу веру в себя. Может быть, столкнувшись с бедой лицом к лицу, вы отчаянно боролись, а может быть, растерялись, утратили самообладание и теперь гоните от себя мысли о произошедшем – не важно. Главное, чтобы вы ежедневно становились сильнее. Чтобы каждый день был для вас шагом на пути к исцелению. Чтобы каждый день вы говорили злополучному событию, человеку, болезни или воспоминанию: «Я не позволю меня сломить!» Держитесь!

Примечания

1

Джеки – широко известное прозвище Жаклин Кеннеди, первой леди США с 1962 по 1963 г.

2

Дюпон-Серкл – дорожное кольцо в центре Вашингтона.

3

Миз (англ. Ms.) – обращение, которое ставится перед фамилией женщины, чье семейное положение неизвестно или не подчеркивается; вошло в употребление в 1970-е гг. по инициативе феминистского движения.

4

«Дзета-тау-альфа» – одно из крупнейших женских студенческих обществ в США. Основано в 1898 г. В настоящее время имеет более 160 отделений в различных колледжах.

5

Доктор философии – ученая степень, присваиваемая магистрам как гуманитарных, так и естественных наук. Считается приблизительным эквивалентом степени кандидата наук в Российской Федерации.

6

«Богема» («Rent») – рок-мюзикл Джонатана Ларсона, созданный по мотивам оперы Джакомо Пуччини.

7

«Синие воротнички» – наемные работники, занимающиеся преимущественно физическим трудом и противопоставляемые «белым воротничкам».

8

Розовый (англ.).

9

В православной нумерации – псалом 22.

10

Аллюзия на сказку Лаймена Фрэнка Баума «Удивительный Волшебник из Страны Оз».

11

«Красношеий», «дровосек» – малообразованный и не отличающийся широтой взглядов белый житель южных штатов.

12

«Пайк» – неофициальное название студенческого клуба «Пи-каппа-альфа» (основан в 1868 г. в Виргинском университете, объединяет студентов и выпускников различных высших учебных заведений США и Канады).

13

Rover – бродяга, разбойник, пират (англ.).

14

«Брауни» (от англ. brown – коричневый) – традиционное американское шоколадное печенье (точнее, нарезанный на кусочки шоколадный пирог) с хрустящей корочкой и кремообразной сердцевиной.

15

Фахитас – мексиканское блюдо, жаркое с овощами, завернутое в лепешку.

16

Из эпической поэмы Вальтера Скотта «Мармион. Повесть о битве при Флоддене» («Marmion: A Tale of Flodden Field», 1808).

17

Орел и якорь – официальная эмблема корпуса морской пехоты США.

18

Semper fidelis – всегда верен (лат.).

19

Севиче – латиноамериканское блюдо: маринованные креветки или кусочки сырой рыбы.

20

Тако – сложенная мексиканская лепешка с начинкой.

21

Стимпанк, или паропанк, – направление в научной фантастике. Описывает общество, напоминающее викторианскую Англию, однако гораздо более технологически развитое, в частности применяющее совершенные паровые машины (отсюда и название).

22

Аллюзия на сказку «Как Гринч украл Рождество» (1957) американского детского писателя и мультипликатора Теодора Сьюза Гейзеля, или Доктора Сьюза.

23

70° по Фаренгейту соответствуют 21,11° по шкале Цельсия.

24

В медицинские колледжи США принимаются только лица, уже имеющие степень бакалавра по смежной специальности (чаще всего, по биологии).

25

Bait – наживка, приманка (англ.).

26

«Чумовые боты» («Kinky Boots») – мюзикл Синди Лопер, поставленный в 2012 г. на основе сюжета одноименного фильма 2005 г. (реж. Джулиан Джаррольд).

27

Аллюзия на повесть Р. Л. Стивенсона «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда» (1886).

28

Chastity – целомудрие (англ.).

29

Смор (англ. s’more, от some more – «еще») – два крекера, между которыми кладут запеченное на костре суфле и кусок шоколада. Лакомство, традиционное для американских детских лагерей.

30

Временный охранный ордер – судебное предписание, запрещающее лицу или группе лиц совершать действия, которые могут, по мнению суда, привести к нарушению прав другого лица. В случаях сексуальных домогательств и домашнего насилия выдается с целью оградить жертву от общения с предполагаемым агрессором до проведения слушаний по делу.

31

Четвертое июля – День независимости США.

Content

Таммара Веббер
Просто вдвоем

Глава 1

Лэндон

Лукас

Глава 2

Лэндон

Лукас

Глава 3

Лэндон

Лукас

Глава 4

Лэндон

Лукас

Глава 5

Лэндон

Лукас

Глава 6

Лэндон

Лукас

Глава 7

Лэндон

Лукас

Глава 8

Лэндон

Лукас

Глава 9

Лэндон

Лукас

Глава 10

Лэндон

Лукас

Глава 11

Лэндон

Лукас

Глава 12

Лэндон

Лукас

Глава 13

Лэндон

Лукас

Глава 14

Лэндон

Лукас

Глава 15

Лэндон

Лукас

Глава 16

Лэндон

Лукас

Глава 17

Лэндон

Лукас

Глава 18

Лэндон

Лукас

Глава 19

Лэндон

Лукас

Глава 20

Лэндон

Лукас

Глава 21

Лэндон

Лукас

Глава 22

Лэндон

Лукас

Глава 23

Лэндон

Лукас

Глава 24

Лэндон

Лукас

Глава 25

Лэндон

Лукас

Глава 26

Лэндон

Лукас

Эпилог

Благодарности

Примечания