Владимир Немцов

СЕМЬ ЦВЕТОВ РАДУГИ

ОТ АВТОРА

С чувством некоторого смущения я называю этот роман научно-фантастическим. Многое из того, о чем написано в нем, я видел в колхозных деревнях. Какая же это фантастика?

Я вспоминаю встречи с комсомольцами — мастерами зеленых цехов. До самой зари мы сидели на бревнах возле строящегося клуба и говорили о завтрашнем дне. Романтики и мечтатели, люди, страстно влюбленные в свой труд, сейчас, как живые, встают перед глазами. Вот они, рядом. Я словно чувствую их теплое дыхание. Каждый из моих новых друзей представлял свою мечту настолько плотной и осязаемой, что казалось, можно дотронуться до нее рукой.

Непокорным от волнения пером написана эта книга о близком завтра, каким его видят изобретатели и выдумщики из Деревни Девичья поляна.

Светлые дороги открыты перед ними.

Как-то на широкой колхозной улице, где ходили с рулетками проектировщики, намечая план строительства нового агрогорода, я наблюдал за игрой школьников.

Только что прошел дождь. Лопались пузыри в лужах. В небе горела радуга.

Ребятишки устали от беготни и сели рядком на скамейку. Болтая босыми ногами, они смотрели в небо.

Большеглазая девочка (я и сейчас помню ее двигающийся, как у кролика, носик) сказала, что очень любит глядеть на радугу. В ней семь разноцветных дорожек, а идут они совсем рядом — вместе. Тут же эта большеглазая выбрала себе дорожку: «Пусть будет вон та, золотая».

Мальчугану, что сидел рядом с ней, видна, понравилась эта игра. Он выбрал голубую дорогу, потому что она, как небо. Летчиком хотел он быть.

Его товарищ вскочил со скамейки и, подняв руку, сказал, что красная полоса самая лучшая. Она, как раскаленный прут в колхозной кузнице…

Все разобрали дороги: и зеленую, как луг, и оранжевую, как заря, и самую верхнюю дорогу, словно обсаженную сиренью. И только одному задумчивому мальчику с выпуклым упрямым лбом не хватило цвета радуги.

Ребята беспокойно заерзали на месте. Их товарищ — самый маленький, обидно за него, даже если это игра. Кто-то пытался предложить свою дорожку. Упрямец не согласился. Он подумал и сказал: «Я ее сам сделаю, эту дорогу».

Смотря на радугу, обнимающую землю, мальчик говорил, что его тропинка пока еще не видна, она идет рядом с лиловой полосой, но выше ее. И пусть сейчас в радуге только семь цветов, а когда он вырастет, то обязательно откроет новый, восьмой цвет. Дети слушали своего товарища и верили ему. Я думал о нашем ясном, как радуга, пути, — можешь выбирать любой цвет, но нет счастливее дороги первооткрывателя…

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ОБЫКНОВЕННЫЕ ЧУДЕСА

Я вижу

где сор сегодня гниет,

где только земля простая,

на сажень вижу,

из-под ней

коммуны

дома

прорастают.

В. Маяковский

Глава 1

ДЛЯ НАЧАЛА — ДВЕ НЕОЖИДАННОСТИ

Где горизонта борозда?!

Все линии

потеряны.

Скажи,

которая звезда,

и где

глаза пантерины?

В. Маяковский

На высоком холме медленно вращались крылья ветряка. Они как бы тушили и вновь зажигали маленькие тусклые звезды.

Рядом с решетчатой фермой уходила в ночное небо тонкая стальная мачта. На ней крутилась вертушка автоматической радиометеостанции.

С холма спускались два человека. Тот, что шел впереди, невысок и плотен, второй — худощав. Он был много выше своего товарища и сейчас, как его длинная тень, скользил вслед за ним по склону.

— Опять ты, Тимка, завел куда-то в сторону, — ворчал он, размахивая руками, чтобы не потерять равновесия. — По столбам надо было идти.

— А откуда ты знаешь, что провода от ветростанции тянутся именно в Девичью поляну, а не в какую-нибудь другую деревню?

— Ну как же! В избе, где мы остановились, я видел лампочку.

— А может быть, у них гидростанция на реке?

— На реке-е-е!.. — насмешливо протянул высокий юноша. — Здесь лужи-то не найдешь!

— Тогда пойдем вдоль линии, — согласился его товарищ, — если ты уверен, что они приведут нас домой.

— Где же теперь их найдешь?..

Приятели остановились. Надо было решить, какой избрать путь дальше.

В Девичью поляну техники по радиоприборам приехали только сегодня днем. Не успев как следует осмотреться, они тотчас же отправились к автоматической метеостанции. Здесь их и застала ночь.

Четыре раза в день, круглый год, эта метеостанция автоматически передавала в Москву показания погоды. Проносились тучи и дожди над мачтой радиостанции, ветер раскручивал лопасти ветряка, а с ними и ротор маленького генератора. От этой машинки заряжались аккумуляторы, спрятанные в железной коробке у подножья антенны.

Часы с годовым заводом, у которых отняли стрелки и заменили их тонкими контактами реле, включали радиостанцию в точно установленное время, и летели над страной радиосигналы, предсказывающие завтрашнюю погоду в Девичьей поляне.

В тихой лаборатории Московского метеорологического института, где люди изучают воздушные течения и дожди, прыгали по вращающимся барабанам тонкие трубчатые перья. Кривые и зубчатые линии рассказывали ученым о том, что в Девичьей поляне ветры слабые, а дождя не предвидится.

Почему вдруг такая забота об этой деревушке?

Впрочем, и Вадима Багрецова и Тимофея Бабкина, техников из метеоинститута, мало интересовало, почему для долговременного испытания опытной конструкции был выбран холм возле Девичьей поляны. В задачу их командировки входила проверка приборов метеостанции.

Просматривая в институте записи погоды, техники особенно тщательно следили за показаниями прибора для определения влажности воздуха. Этот прибор они монтировали сами, внесли в электронный прерыватель (основную часть конструкции) ценное усовершенствование. Однако лишь ранней весной и прошлой осенью прибор показывал кое-какую влажность. Едва же наступило лето, цифры, определяющие содержание водяных паров в воздухе, стали такими ничтожными, будто прибор положили для испытаний на горячую плиту.

И сейчас, в эту ночь, раскаленной плитой казалась земля. Она еще не успела остыть после дневного жара.

— Вон, кажется, огни зажглись, — сказал Вадим Багрецов, вглядываясь вдаль. — Пойдем на них…

— Не торопись, — как всегда важно возразил Бабкин. — Что бестолку ходить? Надо разобраться: может быть, это другая деревня?

Но Багрецов, размахивая руками, уже заскользил вниз по склону. Бабкин недовольно побрел за ним.

«Удивительное нетерпение, — размышлял он, стараясь не упасть и, главное, не потерять из виду товарища. — Парню уже восемнадцать лет стукнуло, а положения своего не понимает. — Бабкин недовольно досмотрел на длинную фигуру друга. — Ведь он же из Москвы приехал, можно сказать — «научная сила».

Тимофей невольно улыбнулся своему определению и сразу же, согнав улыбку с лица, представил себе, что вдруг кто-нибудь из колхозников узнает, как эти москвичи в трех соснах заблудились. Впрочем, даже и сосен здесь нет, заблудились в двух шагах от деревни.

Вадим Багрецов — бледнолицый, курчавый юноша в шляпе — никогда раньше не был в колхозе. Он сам признавался, что сельского хозяйства не знает, и видел трактор только в кино. Багрецова увлекали космические лучи. После того как ему удалось побывать в летающей лаборатории, он день и ночь мог вести разговоры о «мезотронах и варитронах». Что же касается Тимофея Бабкина, то случайное путешествие в летающей метеолаборатории, где он чуть не погиб от этих самых «варитронов», не вызывало у него особого желания к таким беседам.

Багрецов неожиданно остановился, снял шляпу и посмотрел на небо.

— Какие здесь неинтересные звезды. Маленькие и мутные, будто на них матовые колпаки надели. Разве такие мы видели на Кавказе? Помнишь, в прошлом году?

— Ну вот, — недовольно отозвался Тимофей. — Тебе здесь даже звезды не нравятся.

— Да и не только они, — признался Вадим. — Месяц жизни в этой деревушке меня тоже не очень привлекает… Засохнешь от тоски и безделья.

— Нас сюда не для тоски, а для дела прислали, — раздраженно заметил Бабкин.

— Ну хорошо, — согласился Багрецов. — Четыре раза в сутки мы будем проверять работу всех приборов, вести дневник, измерять напряжения и токи. Ну, а остальные двадцать часов чем ты будешь заниматься? Кузнечиков ловить на этой горе?

— Тут колхоз, найдется и для нас дело.

— Огороды полоть? — иронически спросил Багрецов.

— Хотя бы! — резко оборвал его товарищ. — Тебе полезно повозиться в земле. Не вечно витать в стратосфере. И вообще позабудь о всяких чудесах. Не здесь их искать.

Багрецов обиженно замолчал. Конечно, Бабкин прав. Какие уж тут чудеса! Завтра они зайдут к секретарю комсомольской организации колхоза, предложат свои услуги. Может быть, им поручат сделать доклад о международном положении или о каком-нибудь писателе, Маяковском, например. Его стихи Багрецов знает наизусть. «Конечно, космические лучи здесь вряд ли могут кого-либо заинтересовать…» — с грустью подумал Вадим. Но он не откажется и полоть, если это понадобится…

Зеленоватые звезды стали ярче, светлячками рассыпались по небосклону. Горизонта не видно; казалось, что звезды горели на земле. Одна из них, самая крупная и лучистая, хитро подмигивала Вадиму. Она становилась то голубой, то розовой, то красной, словно рубин. Вадим закрывал глаза — звезда исчезала, вновь размыкал веки, и она уже не та — горит холодным снежным блеском.

Запретить совсем бы

ночи-негодяйке

выпускать

из пасти

столько звездных жал,

размахивая руками, с чувством продекламировал Багрецов стихи Маяковского. Бабкин досадливо крякнул, и его друг снова замолчал. «Ну, и не надо, — решил он. — Разве этот тюлень разбирается в настоящей поэзии?»

Маяковского Вадим любил страстно и горячо. На школьных вечерах, в клубе он читал его стихи и гордился тем, что никогда не изменял любимому поэту. Никогда он не выступал со стихами, принадлежащими перу других стихотворцев.

Кто знает, может быть, в этом сказывалось своеобразное юношеское чудачество, но Вадиму казалось, что этим он нарушит слово, данное самому себе еще в школьные годы. Для него, кроме «дорогого Владим Владимыча», не существовало более близкого сердцу поэта.

Читал Багрецов неплохо, однако у юноши были нелады с произношением твердого «л». Сколько раз он давал себе зарок освободиться от этого недостатка, но никакие упражнения в технике речи ему не помогали. Кто-то сказал Вадиму, будто все это происходит оттого, что у него слишком короток язык.

Бабкин с этим никак не мог согласиться. Его друг часто бывал не в меру разговорчив, особенно если размечтается.

Скажи,

которая звезда,

и где

глаза пантерины?

шагая вниз по склону, громко вопрошал Багрецов.

Любитель путешествий и романтики, Вадим всегда испытывал влечение к неизвестному. Его волновала работа исследователя, открывающего неведомую пещеру, или необычайное поведение электронов в новом типе катодной лампы. Мало ли какие бывают на свете открытия!.. Багрецов любил технику, и, быть может, поэтому самым прекрасным из всего, увиденного в этих местах, показался ему ветряк на вершине холма. Остальное — голая, выжженная солнцем степь, потрескавшаяся от жары земля, знойное марево — лишь нагоняло на него тоску.

Наконец техники спустились с холма. За ним показался тонкий край луны.

Послышался рокот машины.

— Сейчас узнаем, куда нам идти, — сказал Бабкин и мгновенно скрылся в темноте.

Вадим продолжал идти — не спеша, машинально нагибаясь и срывая кустики сухой полыни. Вдруг он остановился, от неожиданности широко раскрыл глаза.

Навстречу шла высокая светловолосая девушка. Освещенная луной, она казалась Вадиму прозрачной, будто сквозь нее просвечивали звезды… «Вот и привидение, — с усмешкой подумал Багрецов, оглядываясь. — Где же Тимка?»

Когда он снова посмотрел на холм, девушки там уже не было. Она будто растаяла в воздухе, испарилась, а если говорить по научному, то распалась на атомы, превратилась в какие-нибудь космические лучи и исчезла в мировом пространстве.

Багрецов растерянно приложил руку ко лбу. Не бредит ли он? Никогда в жизни с ним не приключалось ничего подобного… И смешно и странно.

В несколько прыжков он взбежал на холм, к тому месту, где только что стояла девушка. Никого! Тишина. Вокруг ни трещины, ни ямы, ни кустика. Низкая поблекшая трава.

Вадим осмотрел весь склон, поднялся повыше, зашел сбоку, снова спустился вниз. Девушка словно провалилась сквозь землю. Недоумевающий Багрецов направился на шум машины, в ту сторону, куда подбежал Тимофей.

«Чем же это все объяснить? — шагая, размышлял техник. — Может быть, тут какой-нибудь мираж? Чепуха!»

Услышь меня, хороший мой,

Услышь меня, красивый мой…

Чей-то задушевный и теплый голос, замирая, стелился по траве, по-своему выводя слова знакомой песни.

— Да что же это такое? — едва сдерживая волнение, прошептал Вадим. Песня явно доносилась из-под земли и, главное, именно в том месте, где несколько минут тому назад он видел девушку.

«А это что? Тоже мираж? Или подземное эхо? — спрашивал у себя Багрецов. Ну-ка, объясни!»

Он безнадежно махнул рукой и решил бежать за Бабкиным, чтобы вместе с ним разобраться во всей этой странной истории.

Еще издали Бабкин определил, что ошибся: никакой машины и дороги здесь не оказалось.

На освещенном луной серебристом поле ехал гусеничный трактор.

«Наверное, пары поднимают, — предположил Бабкин. — Светло, тракторист даже фары не включил».

Тимофей остановился на краю поля. Трактор надвигался прямо на него. Когда он приблизился, Бабкин заметил, что трактор идет без плуга.

«Значит, его просто перегоняют в какое-нибудь другое место», — решил Тимофей.

Но снова ошибся. У самого края поля трактор повернулся и пошел под прямым углом в сторону.

«Видно, молодой тракторист учится», — подумал Бабкин и быстро догнал трактор.

— Скажите, пожалуйста. Девичья поляна там? — крикнул он, рукой указывая на светящиеся вдали огоньки.

Ему никто не ответил. Видимо, из-за шума мотора тракторист не слышал вопроса. Тогда Тимофей вскочил на подножку трактора и заглянул в кабину:

— Скажите, как пройти…

Он не закончил фразу. В кабине никого не было.

ГЛАВА 2

УТРО В ДЕВИЧЬЕЙ ПОЛЯНЕ

Реальнейшая

подо мною

вон она

жизнь…

В. Маяковский

Багрецов долго не мог уснуть. Он вспоминал все свои путешествия и приключения. Недавний полет в стратосферу, откуда земля казалась нарисованной картой. Он видел ее в туманной дымке, далекой и неживой… И вот сегодня на холме Вадим снова встретился с необыкновенным, будто видел он это с огромной высоты.

Однако он сейчас на земле. Можно убедиться, стоит только протянуть руку… Лежит Вадим Багрецов на сене в сарае. Рядом сладко похрапывает его друг Тимка… В углу скребется мышь…

Молодым техникам пришлось много ездить по стране. Они устанавливали радиометеостанции и в горах Памира, и в Арктике, и в таежных поселках. Они даже ставили свои аппараты на островке возле Камчатки, И вдруг вместо гор и островов — Девичья поляна. Деревня с журавлями у колодцев и приземистыми хатами, будто присевшими на корточки.

Вадим смотрел сквозь дыру в соломенной крыше сарая. Пробивался рассвет, на розовеющем небе таяли и пропадали звезды.

Приподнявшись на локте, Багрецов вытащил запутавшуюся в волосах былинку и взглянул на своего товарища. Натянув одеяло на подбородок, Бабкин крепко спал.

«Что с ним вчера случилось?» — недоумевал Багрецов, вглядываясь в розовое от сна и абсолютно спокойное лицо друга.

Багрецов начал припоминать вчерашние события. После неожиданного исчезновения девушки он бросился искать товарища: Бабкин стоял неподвижно на краю поля и смотрел вслед удаляющемуся трактору. Вадим попытался вывести друга из странного оцепенения и тут же рассказал ему о своей странной встрече с девушкой. Но тот не слушал его. Он все еще провожал взглядом исчезающий в темноте трактор.

Наконец Тимофей повернулся к Багрецову, посмотрел на него невидящими глазами и зашагал прочь, все время оглядываясь и к чему-то прислушиваясь.

Как только впереди показались огни Девичьей поляны, Бабкин неожиданно заявил, что должен вернуться обратно. Вадиму это показалось странным. К тому же он никак не хотел расставаться с товарищем: все-таки места здесь для них незнакомые, мало ли что может быть!.. Опять Тимка заблудится. Он пытался было возражать, но Бабкин категорически запретил ему идти вместе с ним.

Вернулся Тимофей часа через два усталый и запыленный. Он молча вылил себе на голову ведро холодной воды, вытерся насухо полотенцем, лег и, повернувшись спиной к другу, тут же с присвистыванием захрапел.

Вадим обиделся. Он решил, что Бабкин не спит и только притворяется, чтобы ему не надоедали с расспросами.

Розовое окно в соломенной крыше подернулось фиолетовой дымкой, затем постепенно начало голубеть. Наступало утро. Скоро тонкие солнечные лучи проникли сквозь плетенную из прутьев стену и протянулись через весь сарай. Казалось, что кто-то развесил над головой золотые веревки. Сизый туман, словно мокрая одежда, повис на них. Мухи как бы садились на эти призрачные веревки, ослепительно вспыхивали и исчезали.

Никогда не приходилось Багрецову встречать утро на сеновале. Ему все казалось необыкновенным, новым и неожиданным. Из гнезда под балкой крыши выпорхнула какая-то птичка, чирикнула и, на мгновенье застыв в голубом прямоугольнике слухового окна, исчезла.

«Так вот и вчера, как эта пичужка, исчезла на холме девушка, — подумал Вадим. — Наверное, Тимка видел ее… Неужели он так ничего и не расскажет?»

Багрецов снова взглянул на друга. Тот теперь спал на спине. На его широком, чуть приплюснутом носу выступали бисеринки пота. «Неужели вчерашняя девушка превратилась в обыкновенную трактористку?» — продолжал размышлять Вадим. Он вспомнил, что, когда они въезжали вчера в деревню, им встретилась девушка в замасленных штанах и мятой куртке. «Но почему Тимка так внимательно следил за удаляющимся трактором?»

— Довольно спать лентяю, — вслух произнес Багрецов, былинкой проводя по розовой щеке друга.

Тимофей поморщился и взмахнул рукой, как бы отгоняя надоедливую муху. Былинка скользнула по подбородку, забралась в ноздрю.

Бабкин оглушительно чихнул и открыл глаза. Увидев над собой улыбающееся лицо Димки, он что-то пробурчал и демонстративно повернулся спиной к товарищу.

Нет, этого Вадим уже не допустит.

— Ты мне что говорил? В колхозе встают чуть свет?

Багрецов повернул товарища к себе лицом. Тимофей встал, провел рукой по стриженой голове и, недовольно взглянув на Вадима, зевнул.

— Ну, встретился? — испытующе смотря в заспанные, прищуренные глаза друга, спросил Багрецов.

Тот недоверчиво приподнял веки.

— А ты разве тоже видел?

— Представь себе, даже раньше тебя, — ответил Вадим, расчесывая свою густую шевелюру. — Ты мне можешь, конечно, ничего не говорить. Я, как тебе известно, не любопытен, и меня вовсе не интересует, когда ты успел познакомиться с этим неожиданным видением. Мне даже чудно показалось: вдруг ни с того ни с сего ты поскакал обратно.

— Надо же было выяснить, — недовольно бросил Тимофей, перекидывая полотенце через плечо и медленно, вразвалку направляясь к выходу. — Мне подумалось, что ты устал, поэтому я и решил возвратиться один.

Вадим внимательно наблюдал за товарищем. На его лице ни тени улыбки. Удивительно.

— Мне тоже думалось, что присутствие постороннего не являлось необходимым в вашем разговоре, — с усмешкой промолвил он.

— Разговаривать не пришлось! — Бабкин небрежно махнул рукой. — Целый час ждал, так никто и не появился. Я до сих пор ничего не пойму.

— Ну, уж если ты не поймешь, — комически развел руками Багрецов, — то мне и подавно трудно разобраться во всей этой истории. Ты никогда ничего о ней не рассказывал.

— Откуда я знал? — хмуро заметил Бабкин, возвратившись за зубной щеткой и роясь в чемодане. — В Девичьей поляне я меньше всего рассчитывал на подобную встречу. Здесь не исследовательский институт.

Вадим выжидательно молчал, надеясь, что Бабкин в конце концов признается и расскажет о девушке. Правда, Тимка никогда не отличался словоохотливостью и тем более откровенностью, если дело касалось его личных переживаний, но, может быть, сейчас ему нужно с кем-то поделиться. Он должен подробно рассказать об этой встрече.

«Услышь меня, хорошая…»

Насвистывая мотив этой песенки, Багрецов искоса поглядывал на Тимофея. Тот, не поворачиваясь к другу, степенно перебирал носовые платки, книги, разные плоскогубцы, кусачки (чего только у него не было в чемодане!). Нет, определенно он не обращал никакого внимания на намеки своего любопытного товарища. Вадим посвистел еще немного и с сожалением убедился, что на Бабкина никак не действуют эти музыкальные напоминания.

— Ты возвратился обратно и никого не нашел у холма… — начал Вадим.

— Так, — нетерпеливо перебил его Тимофей, — никого…

— После этого, — спокойно продолжал Багрецов, — не слышал ли ты непонятного приглушенного голоса?

— Откуда?

— Из-под земли.

Бабкин недоуменно взглянул на Вадима.

— Я не хочу тебя расспрашивать, Тимка, — сказал Багрецов, — но мне кажется, что ты слишком большое значение придаешь вчерашней встрече. Не стоит терять голову… Она тебе все-таки пригодится.

Ничего на это не ответил Бабкин. Он щелкнул замком чемодана, прошел мимо товарища и распахнул дверь. Багрецов зажмурился от яркого света.

Когда он вышел, во двор, Тимофей уже плескался под рукомойником. Брызги дождем летели во все стороны. Над ними вспыхивала радуга.

Вадим с любопытством рассматривал глиняные кринки, — горчащие на кольях плетня, колоду с помоями, около которой стоял, широко расставив ноги, кирпично-красный теленок. Его ноздри вздрагивали, когда он нагибался, с шумом втягивая в себя мутную синеватую жидкость.

У плетня росли высокие мальвы. Красные, розовые, лимонно-желтые и белые цветы покрылись пылью; их листья казались серыми. Хотелось плеснуть на эти цветы водой, чтобы они вновь заиграли свежими и яркими красками.

Вдали за деревней видны низкорослые, рано пожелтевшие хлеба. Дождя не было давно.

Багрецов недовольно взглянул «а Тимофея, который вот уже в пятый раз наливал воду из ведра в рукомойник. «Здесь вода дороже всего. В деревне, наверное, сейчас у колодцев очереди, а он, знай себе, плещется, как утка…»

Тут Вадим вспомнил о ветроэлектрической станции на холме. Много ли она сможет дать энергии для того, чтобы питать моторы у насосов? Нет, это не выход. Надо придумать что-нибудь другое! Вот если бы он и Бабкин пустили воду на все поля колхоза, на лесные полосы… Багрецов видел вчера тонкие саженцы, полосой проходящие над оврагом. И здесь, как и повсюду, вскоре вырастет лес, защищающий поля от знойных южных ветров. Но пока эти дрожащие прутики с блеклыми листочками сами еще нуждались в защите. Им нужна влага, они не могут подняться и окрепнуть в твердой, сухой земле.

Понял Вадим, что он с Бабкиным приехал сюда не только наблюдать за приборами, регистрирующими погоду. Техники не имеют права равнодушно смотреть на скупые показания гигрометров, отмечающих влажность Они с комсомольцами Девичьей поляны должны сделать так, чтобы в Москве на записывающем барабане приемной радиометеостанции кривая влажности пошла вверх. Они добьются изменения микроклимата в районе деревни Девичья поляна…

Техник был уверен, что это вполне возможно. Надо пробурить десятки артезианских скважин, поставить к ним насосы с моторами, прорыть оросительные каналы на полях, установить дождевые трубы… Но откуда брать энергию, чтобы питать моторы? В этом районе ветры не постоянны; поэтому ветряки не спасут положения. В самые жаркие, засушливые дни, когда нужно будет пустить воду на поля, металлические крылья ветростанций застынут от безветрия…

Вадим нагнулся и с грустью посмотрел на потрескавшуюся землю. Трещины побежали по ней будто от землетрясения.

Через одну из них силился перебраться какой-то красный жучок с черными пятнышками. Поистине в его маленьком мире эти глубокие провалы в высохшей земле должны были казаться ему последствиями гигантской катастрофы.

А Тимка все плескается!

Кудлатая одноглазая собачонка шариком подкатилась к нему.

Часто дыша и высовывая язык, она старалась напиться из лужицы, но вода исчезала, жадно впитываемая еще не успевшей охладиться за ночь землей.

— Что так рано поднялись? — услышал Вадим за спиной тонкий голосок. — Или на новом месте не спится?

Багрецов обернулся и увидел невысокого роста девушку, с тонкими косичками, в полинявшем голубом платьице. Она держала полное ведро воды и часто дышала. Бабкин мгновенно скрылся в сарае. Ему неудобно было показываться раздетым до пояса.

Девушка поставила ведро и протянула Багрецову руку.

— Стеша… Антошечкина, — просто и, как показалось ему, удивительно мило сказала она и тут же затараторила: — Мне маманя вчера говорила, что вы у нас будете жить. Конечно, у нас не как в городе; водопровода нет, — она кивнула головой на чугунный рукомойник, подвешенный на веревке. — Не хочу зря говорить. — улыбнувшись, но с уверенностью закончила она, — но сдается мне, что вскорости и мы построим свой водопровод.

«Если бы художник стал рисовать ее портрет, то, пожалуй, это не доставило бы ему никакого труда, — весело, с озорством вдруг подумал Вадим. — На листе бумаги нужно начертить кружок и поставить две черные точки. Вот и все. Однако тут же себя поправил. — Надо еще нарисовать круглые, как мячики, румяные щеки, носик пуговкой, обсыпанный золотыми веснушками, и самое главное — изумительную девичью улыбку.

Стеша заметила пристальный взгляд москвича, потупилась, затем гордо вскинула голову и сказала:

— Вам, небось, все здесь в диковинку. Живем, конечно, еще не по-городскому. Пока только строимся. Но ничего, народ у нас напористый, особенно комсомольцы… Вы Ольгу нашу видели? — неожиданно спросила она.

— Нет, а кто это?

— Секретарь нашей комсомольской организации. Вы поговорите с ней, она все как есть вам доложит про колхозные дела. Сегодня воскресенье, значит Ольга дома, занимается. Как выйдете отсюда, повернете налево, потом направо. Ну, а там прямо в ее хату и упретесь. Ее хата заметная.

— Спасибо. Мы обязательно к ней зайдем. А скажите, Стеша, почему ваша деревня называется Девичья поляна?

— Не хочу зря говорить, но старики рассказывают, что издавна наша деревня славилась красавицами. Со всей округи женихи сюда приезжали свататься. Отсюда и название повелось…

— А сейчас? — улыбнулся Вадим. — Может быть, стоит переименовать деревню?

— Хотите сказать, что девчат у нас нет хороших? Поживете — увидите. Как выйдут на улицу, одна другой лучше! Вот только многие ребята у нас в город подались, — с сожалением сказала она, — так соседи насмешки строят над нашей деревней. Теперь-то вы, — говорят, — уже настоящая «Девичья поляна»…

— Бабкин Тимофей, — с подчеркнутой солидностью произнес Бабкин, выходя из сарая и протягивая Стеше руку. Московский техник уже успел одеться в свой полувоенный костюм, туго затянуть ремень гимнастерки и до ослепительного блеска начистить сапоги.

Девушка одобрительно взглянула на москвича и тоже протянула ему руку.

Тщетно искал Бабкин подходящую фразу, чтобы поддержать разговор. О чем Вадим беседовал с этой девушкой? Снова вспомнился трактор, пустая кабина… крутой поворот…

— Я не знаю, — негромким баском, наконец, проговорил Бабкин, интересовался ли этим мой товарищ, но мне хотелось бы спросить… — Он пристально посмотрел Стеше в глаза. — Неизвестно ли вам что-нибудь относительно опытов, которые производят недалеко от вашей деревни?

— Нет, про такое дело я не слыхала, — ответила девушка с простоватой улыбкой. — Ученых у нас не было с той поры, как построили ветростанцию. Вот только вы и приехали… Заговорилась я с вами, — всплеснула руками девушка. Мать наказывала скорее завтракать звать… Идемте, а то все простынет.

Стеша по-детски подпрыгнула на одной ноге и, встряхнув рыжеватыми косичками, взбежала на крыльцо.

Вдруг она остановилась, заметив непорядок. Белая мохнатая наседка злобно клевала и не подпускала к себе своих же коричневых и черных цыплят.

— Я тебе покажу, негодная! — закричала Стеша, грозя курице хворостиной. Американка какая выискалась!

Наседка обиженно закудахтала и спряталась под крыльцо. Стеша в сердцах топнула босой ногой и бросила хворостину.

— Мы ждем! — крикнула она уже из-за двери.

— Что? Досталось? — со смехом спросил Вадим у злой курицы, выглядывавшей из-под крыльца. Затем, вспомнив о вопросе Бабкина, обратился к нему: — Ты думаешь, что вчерашняя история связана с какими-то опытами?

— Определенно.

— Меня тоже многое удивляет. Шла девушка — и вдруг нет ее. Распалась на атомы… — проговорил Багрецов, ероша шевелюру. — Но какие же тут, к дьяволу, эксперименты?..

— Постой, — перебил его Тимофей и схватил товарища за рукав. — Значит, неподалеку там все-таки был человек?

Моментально представил себе Бабкин подземную лабораторию с мощными генераторами, мраморными пультами управления, огромную камеру, где стоят тракторы и другие машины, готовые выйти на поверхность земли. Вот они, лязгая гусеницами, ползут по длинному коридору. Поднимается замаскированный люк, и машины расползаются по полям. Только один человек у пульта управляет этой ожившей стальной колонной. Может быть, та самая девушка, о которой говорит Димка? Но зачем все это? Кому нужна подземная лаборатория? Кому нужны сельскохозяйственные машины без людей? Об этом мог бы фантазировать Вадим, но Бабкин, как всегда, был очень далек от этого.

— Бред какой-то! — громко произнес он и, встряхнув головой, решительно зашагал к крыльцу.

Багрецов удивленно взглянул на него, затем, видимо, согласившись с этим определением, махнул рукой и повернулся к рукомойнику.

ГЛАВА 3

«ПОЗНАКОМЬТЕСЬ — ОЛЬГА ШУЛЬГИНА!»

А нам

еще много дел

и маленьких,

и средних,

и больших.

В. Маяковский

Багрецов шел по улице, заросшей травой. Сняв шляпу, — он отгонял ею назойливых мух. Они увязались за ним от самого дома, где Вадим временно остановился с товарищем.

Вадим чувствовал, что из окон смотрят на него девушки.

Между толстыми колючими листьями столетника или почти прозрачными, бледными стеблями «Ваньки-мокрого» на мгновение нет-нет, да и блеснут смеющиеся девичьи глаза.

Твердой, размеренной походкой шел Вадим. В этом он хотел подражать Бабкину. Трудно научиться шагать медленно. Это совсем не в характере Багрецова.

Может быть, при первом официальном визите к секретарю комсомольской организации не следовало бы казаться франтом, но городской гость не сумел отказать себе в удовольствии вылить на голову чуть ли не треть пузырька одеколона.

Встретившаяся ему босоногая девочка в ярко-красном платьице поздоровалась с ним и тут же, смешно сморщив носик, чихнула. «Наверное, от моего одеколона», — подумал Вадим, сожалея о том, что сделал. Вечно он выдумает какую-нибудь глупость!..

В конце улицы отстраивались новые дома. «Проезд закрыт», — прочитал Багрецов на фанерной дощечке. Повсюду возвышались груды белого и красного кирпича, лежали струганые или еще не ободранные от коры бревна.

Вадим свернул в узкий переулок и в изумлении остановился.

Как будто бы на массовом кроссе, рядами и друг за другом скользили велосипеды.

Пришлось прижаться к плетню.

Блестели спицы на солнце, сверкали голубоватым хромом и никелем причудливо изогнутые рули.

Первым ехал седой бородач. У него на багажнике привязана плетеная ажурная корзинка. В ней были видны красноглазые кролики.

Бородача со смехом догоняла маленькая девчушка в желтом коротком платьице; она еле доставала до педалей и поэтому переваливалась с боку на бок, как утенок. А дальше ехали девушки-модницы. Шелковые платья, цветные косынки. Щегольские туфельки закреплены на багажниках. (В туфлях на высоких каблуках неудобно вертеть педали, лучше — в тапочках.)

Москвич вскоре убедился, что никакого соревнования сегодня не было. Обычное уличное движение в Девичьей поляне. Проезд по Комсомольской закрыт приходится трястись переулками.

Совсем близко проскальзывали девушки мимо прижавшегося к забору гостя. Они, видимо, спешили на какой-нибудь праздник в соседний колхоз.

Проводив глазами последнюю велосипедистку, Багрецов хотел было уже продолжать свой путь, но неожиданно увидел идущего ему навстречу франтоватого парня, такого же, как сам Вадим, высокого худощавого и темноволосого. В руках он держал светлую шляпу. Его костюм, и ботинки, и даже галстук — все было почти таким же, как и у москвича. Только лицо незнакомца в отличие от бледнолицего Вадима было покрыто темным загаром, и брови выгорели на солнце.

«Это, наверное, и есть инженер-экспериментатор из города», — подумал Багрецов, вспомнив вчерашние чудеса у холма.

— Здравствуйте, — сказал «двойник», протягивая руку москвичу, когда поравнялся с ним. — Я о вас уже слышал. Будем знакомы — Кузьма Тетеркин, механик тракторной бригады.

Вадим назвал себя. Он понял, что ошибся. «На самом деле, почему я решил, будто этот хорошо одетый человек должен быть обязательно городским? Старое представление о деревне, дорогой Вадим Сергеевич», — с досадой подумал он о себе.

— Гуляете?.. — вежливо осведомился механик. — Наверное, любопытно посмотреть, как живут наши колхозники?

— Очень интересно, товарищ Тетеркин. Особенно непривычному человеку, сказал Вадим, придирчиво рассматривая костюм механика. — Ведь я впервые в колхозе…

— Вам не повезло, — недовольно заметил Кузьма. Глаза у него были твердые, стальные. Зрачки блестели, словно шарики от подшипника. — Разве такие бывают настоящие колхозы? — продолжал он. — Разве такая должна быть здесь техника? Приезжему человеку глянуть не на что!

— А вы что? Не здешний?

— Вырос здесь, — неохотно ответил Тетеркин. — Вот и маюсь с малых лет. Одна отрада была, как в районе учился на механика. Теперь от МТС, в основном, тут работаю вроде бригадира — начальником трех тракторов, — он криво усмехнулся.

— Что ж, это дело немалое, — сочувственно заметил Багрецов.

— Конечно! Если посмотреть со стороны, то оно и действительно так, а если рассудить, то разве так можно жить? Здесь, в колхозах, разве механизация?.. Глаза б мои не глядели… Может, у вас какие новые книжки есть по механике? - несколько помедлив, спросил Тетеркин.

— Извините, мы ничего с собой не взяли, кроме описания автоматической радиометеостанции.

— Любопытно поглядеть, — сдержанно сказал Кузьма. — Давно интересуюсь.

— Вот как! Вам, что же, приходилось иметь дело с автоматикой?

— Бывало, — загадочно ответил Тетеркин и тут же, словно спохватившись, быстро приподнял шляпу. — Прощайте пока, — сказал он, оставив московского техника в недоумении.

— Одну минутку! — Вадим кинулся за Тетеркиным. — Где здесь живет Шульгина?

— Ольга? — хмуро спросил механик, останавливаясь.

Вадим кивнул головой. Тетеркин посмотрел на него с какой-то непонятной подозрительностью, отчего технику стало неловко.

— Налево… потом направо. Увидите сразу Ольгин дом. В Москве таких нет, пробурчал механик и быстро зашагал прочь.

Москвич вышел из переулка. Перед ним открылась широкая улица с новыми домами. Вадим с любопытством осматривал их. Они радовали глаз золотом свежевыструганного дерева, узорными наличниками на окнах, пестрыми черепичными крышами.

На скамейках перед домами и на ступеньках застекленных террас отдыхали люди. Ребятишки всех возрастов высыпали на улицу. Некоторые из них, посмелее, забегали вперед и вежливо здоровались с гостем, рассматривая его с ног до головы. «Кто это приехал к ним? Зачем? Может быть, сегодня будет кино?» Видимо, этого городского человека они принимали за нового киномеханика.

Все жило на этой улице своей особой, неизвестной Вадиму жизнью.

Вот крохотная девочка свесила босые ножки с высокой лавочки и, наклонив голову, деловито перебирала струны гитары. Гитара была куда больше, чем исполнительница. Возле девочки молча стояли ребятишки и завистливо глядели на нее.

Багрецов шел по улице, отыскивая «заметный дом». Но все они были заметны и все одинаковы.

Завернув за угол, Вадим остановился. Перед ним вырос небольшой трехоконный домик, густо оплетенный лианами. Да, именно только так мог назвать Вадим эти растения. Крупные плети, покрытые остроконечными листьями необычайной расцветки, поднимались почти до самой крыши.

Любопытно!.. Багрецов подошел ближе. Блестящие зеленые листья с обратной стороны были бледно-розовыми. При легком дуновении ветерка они колыхались, и тогда по всей стене словно пробегали пенистые розовые волны. Дом, обвитый этим необыкновенным плющом, казался праздничным и нарядным. Белые цветы, словно фарфоровые, выглядывали из листвы.

Услышь меня, хороший мой…

Нежная девичья песня прошелестела и растаяла в тишине. Откуда это? Вадим насторожился. Он мог поспорить с кем угодно на свой десятиламповый приемник против карманной батарейки, что сейчас он слышал именно тот же голос, что и вчера вечером.

Листья на окне зашевелились, и из-за них появилась голова белокурой девушки.

«Она!» — в волнении решил Багрецов, и призрачный образ на холме сразу возник в его памяти.

Ольга Шульгина — секретарь девичьеполянских комсомольцев — смотрела на оторопевшего юношу и улыбалась. Расставив длинные ноги, он поднял к шляпе руку, да так и застыл в этом немом приветствии.

— Заходите, — предложила хозяйка и скрылась за лианами.

Вадим мысленно выругал себя за одеколон. «Надушился, как девчонка!» Вздохнув, он направился к крыльцу. Ольга вышла навстречу. Ее пестрое шелковое платье, розовое с зеленым рисунком, казалось сшитым из листьев цветного плюща, обвивающего крыльцо. Лицо у нее было белое, на нем особенно выделялись прямые тонкие брови и плотно сжатые губы.

— Меня очень удивили эти странные лианы, похожие на плющ, — сказал Вадим после обычного знакомства.

— Это мичуринская актинидия.

— Декоративное растение?

— Нет, что вы! Разве вы ничего не слыхали о ягодах актинидии? — спросила она. — Пойдемте, я вас угощу.

Со смешанным чувством восхищения и какой-то досады Вадим переступил порог дома. Оказывается, в этом колхозе много интересного. Ему на каждом шагу приходится удивляться, как ребенку.

Войдя в комнату Ольги, Багрецов придирчиво стал рассматривать обстановку. Узкая кровать, закрытая белым покрывалом, шкаф с зеркалом, несколько стульев, стол и большой книжный шкаф у стены. Золотом букв блестели тома сочинений Ленина и Сталина, книги Мичурина, Вильямса, Лысенко. Отдельная полка была отведена художественной литературе. Среди этих книг Вадим с удовлетворением заметил однотомник Маяковского.

На тумбочке приемник «Родина». Под планом колхоза на стене Багрецов увидел прикрепленный кнопками разграфленный лист плотной бумаги.

Когда Ольга вышла из комнаты, Вадим стал рассматривать чертеж. Это был график использования электроэнергии, распределенный по часам. При сравнительно небольшой мощности ветростанции такой расчет необходим. Несмотря на то, что ветряк работает даже при слабом ветре, все же бывают дни, когда он совсем не может давать энергии. Каждый ветреный день надо использовать рационально, чтобы ни одну минуту станция не работала бы вхолостую. «Наверное, у них нет мощных аккумуляторов для запаса энергии, — подумал Багрецов, — поэтому днем один за другим, без перерыва, включаются разные агрегаты: то дисковая пила, то соломорезка, то… «ОКБ».

Последние три буквы часто повторялись на таблице. «Что они обозначают?» Вадим старался разгадать тайну этих букв. «Особое конструкторское бюро», расшифровал он привычное по институту сочетание букв. — Нет, это не то! «Объединенные курсы бригадиров»? Не подходит!..»

— Угощайтесь, — быстро входя в комнату, сказала Ольга. Она поставила на стол стеклянную вазочку. В ней лежали продолговатые зеленые ягоды, похожие на вишни.

Багрецов с равнодушным видом отошел от графика, взял ягоду и стал ее рассматривать. Сквозь тонкую зеленую кожицу просвечивали черные семечки.

— Не бойтесь! — подбодрила его Ольга. — Попробуйте!

Вадим решительно отправил «зеленую вишню» в рот. Сочная тающая мякоть с сильным ароматом приятно защекотала нёбо.

— Амброзия — пища богов, — сказал техник, пробуя еще одну ягоду.

— Актинидия, — поправила его девушка. — Родилась в уссурийской тайге, Мичурин сделал из нее новую ягодную культуру. Он утверждал, что актинидия может вытеснить виноград. Скоро у нас в Девичьей поляне каждый колхозник будет есть эту «пищу богов», как вы назвали мичуринскую актинидию.

— Но позвольте, — возразил Багрецов. — Я хоть в этом деле и ничего не понимаю, однако с детства привык считать, что плоды появляются после цветов.

— У вас неплохие познания в ботанике, — насмешливо заметила Ольга.

— Благодарю, — в тон ей ответил Вадим. — На лианах я видел только цветы. Когда же успели созреть ягоды?

Девушка опустила голову, чтобы скрыть улыбку.

— Ягоды будут к осени.

— А эти? — Багрецов указал на вазочку. — Неужели они остались еще с прошлого года?

— Нет, ягоды актинидии очень плохо сохраняются.

— Тогда… — вопросительно начал Багрецов, — откуда же эти?..

Ольга встала из-за стола.

— Попрошу передать этот сверточек вашему товарищу, — сказала она, взяв с письменного стола заранее приготовленный маленький пакетик. — Пусть и он попробует нашу актинидию.

Вадим недовольно замолчал. Почему Ольга скрывает, откуда появились эти спелые ягоды? Он снова взял одну из них и, задумчиво подбрасывая на ладони, сказал:

— Мой товарищ будет очень доволен этим подарком. Несмотря на то, что он все свое детство прожил в деревне, конечно, ему никогда не приходилось встречаться с такими чудесами.

— Это все пустяки, вы еще и не то увидите! Приезжайте к нам на будущий год, — проговорила девушка. Она опустила голову, с сожалением рассматривая свои поломанные ногти и царапины на руках.

— Если бы вы знали, сколько у нас дел…

— «И маленьких, и средних, и больших», — в тон ей сказал Вадим. Простите, это я Маяковского вспомнил…

Девушка молчала.

— Оля, — робко обратился к ней Багрецов, — простите, что я вас так называю, только по имени… Мне хотелось выяснить довольно любопытное явление. Мой друг был вчера взволнован встречей…

— С кем?

— Видите ли… — замялся Багрецов, — в этом виновата девушка.

— Или я ничего не понимаю, — насмешливо заметила Ольга, — или?.. Вы когда приехали?

— Вчера.

— И в этот же вечер ваш друг стал интересоваться нашими девчатами?

— Не судите Бабкина слишком строго. Я тоже никак не могу забыть эту девушку, которую встретил вчера на холме.

— Какая же она?

— Очень похожа на вас, — отчеканил Багрецов. — Я не успел рассмотреть, потому что она неожиданно исчезла.

Девушка внимательно посмотрела на техника, как бы стараясь прочесть в его глазах, что он еще скажет, затем вежливо осведомилась:

— Исчезла? Каким же образом?

— Вот об этом я и хотел у вас узнать.

Ольга взяла в рот актинидию, поморщилась, словно от оскомины, и сказала:

— Приходите сегодня в наш клуб, — на бревна.

ГЛАВА 4

«ЧЕРТЕЖ МЕЧТЫ»

И у нас

и у массы

и мысль одна

и одна

генеральная линия.

В. Маяковский

На улице, где должен строиться клуб, уже лежали кирпичи и бревна. Молодежь почти каждый вечер, особенно в субботние и воскресные вечера, собиралась сюда повеселиться. На березу подвешивали лампочку, включали радиолу, и над полями неслись вальсы и польки. На вытоптанной, как ток, площадке кружились пары.

Вадим пришел в «клуб на бревнах» поздно. Весь вечер он дожидался Бабкина, который после обеда куда-то исчез.

Скучно было Багрецову. Его словно не замечали. Девчата смеялись, перешептываясь между собой. (Стеша права: в Девичьей поляне девушки на редкость хороши.) Парни держались обособленной кучкой. Их действительно оказалось немного. Никому не было дела до приехавшего московского гостя.

Он сидел на бревнах и чертил прутиком по земле. Хрипела радиола: видимо, позабыли сменить иголку. Кружились девушки. Их легкие платья трепетали, как крылья мотыльков.

«ОКБ»… «ОКБ»… — чертил на земле Багрецов.

Лампочка мигала. «Ежедневная порция энергии предназначалась таинственному «ОКБ». Что бы это могло значить?» — размышлял Вадим. Он вспомнил, что по графику, вывешенному на стене в комнате Ольги, электростанция работала по несколько часов в день только для «ОКБ». Значит, это что-то очень важное.

— Приглашайте девушек, Вадим Сергеевич, — услышал он знакомый голос.

Это была Стеша. В первый момент Багрецов не узнал ее. Уж очень странным ему показался контраст между босоногой девчонкой, с косичками, в вылинявшем коротком платьице не по росту, и «великолепной красавицей», которая сейчас стояла перед ним. На ней было ярко-зеленое блестящее платье, черным лаком сияли туфли на высоких тонких каблуках.

— Садитесь, Стеша, — обрадованно предложил он. — Мне нужно у вас многое узнать.

Осторожным движением девушка подобрала платье и села рядом с Багрецовым.

— Стеша, скажите, у вас в колхозе партийная организация есть?

— Сейчас очень маленькая, потому как почти никого здесь не осталось из старых коммунистов, кроме председателя нашего колхоза Анны Егоровны Кудряшовой и Никифора Карповича Васютина. — Она по обыкновению быстро затараторила: Никифор Карпович на фронте был сильно ранен. Думали, не выживет, но он крепкий оказался. Теперь работает инструктором райкома, а живет больше всего у нас. В каждое дело вникает, все насквозь видит. Говорит нам: «Вы комсомольцы — сила. Докажите». Помогает во всем, сам вроде комсомольца, такой же неугомонный. Электростанцию нашу знаете?

— На холме? Видел…

— Опытная, — важно заметила Стеша. — Такой нигде нету. Это Никифор Карпович уговорил какой-то там институт поставить ее на пробу в наш колхоз.

— Вот как? — удивился Багрецов и подумал, что, быть может, и метеостанция, ради которой они сюда приехали, тоже поставлена в этом районе по просьбе Васютина. Впрочем, зачем колхозу нужна эта метеостанция, если все показатели принимаются и расшифровываются только в Москве?

— Еще один вопрос, Стеша, — обратился к ней Вадим. — Что это такое? — он прутиком указал на вычерченные им буквы.

Девушка нагнулась, словно стараясь лучше рассмотреть буквы, затем искоса взглянула на гостя.

— Не пойму, о чем вы спрашиваете, — нарочито небрежным тоном проговорила она, моргая коротенькими ресничками. — Это загадка, что ли?

— Может быть, вы поможете мне се разгадать? — оказал Вадим, внимательно наблюдая за девушкой. Он почувствовал, что она не хочет объяснить смысл этих букв. Вдруг за ними и скрывается таинственное исчезновение Ольги вчера на холме. А что это была она, теперь он не сомневался. Почему Стеша замалчивает то, что ей безусловно известно? Неужели и она и Ольга считают, что есть основания не доверять московским техникам? Что за тайна кроется в Девичьей поляне?

— А скажите, откуда вы взяли эти буквы? — спросила Стеша, взглянув на Багрецова.

— Из графика на стене, — едко заметил Вадим.

— Тогда я отгадала.

— Что же это означает?

— «Обыкновенные Крупные Буквы», — Стеша рассмеялась и вскочила с бревен. Идемте танцевать.

Вадим вежливо отказался. Он чувствовал себя обиженным.

Стеша упорхнула и даже не оглянулась. Через минуту она уже кружилась с каким-то парнем.

Среди танцующих бродил юноша с фотоаппаратом. Он уныло и неодобрительно косился на тусклую лампочку. На просьбы девушек сфотографировать их он только вздыхал и мрачно говорил: «При таком свете ничего не получится. Не та экспозиция…» Как потом узнал Вадим, юноша увлекался цветной фотографией. Большие портреты передовиков колхоза для доски почета заказывались только ему.

Возле бревен примостились два старичка. Они вынесли из хаты тонконогий столик и сейчас склонились над ним. На шахматной доске, как заметил Вадим, свирепствовал черный конь…

Багрецов хотел было уже подняться и уйти, не дождавшись ни Ольги, ни Бабкина, когда к нему, прихрамывая, подошел пожилой человек с палкой.

— А где же ваш товарищ? Уж не заболел ли с дороги? — участливо спросил он.

— Нет, спасибо, здоров. Садитесь, пожалуйста.

— Я-то вас знаю. Ну, а что касается меня, то фамилия моя Васютин… — Он пристроился на бревнах, положив около себя палку. — Так… Осмотреться вы уже успели? Прошу сказать чистосердечно, чего вам не хватает.

— Работы, — искренно ответил Багрецов.

— Значит, времени свободного много? — задумчиво спросил Васютин, пощипывая короткие седоватые усы.

— Мы заняты четыре часа в сутки.

— Комсомольцы?

Вадим кивнул головой.

— С Ольгушкой говорили?

— С Шульгиной?

— Вот именно. Впрочем… тут дело не такое простое. Я сам с ней поговорю, — он снял фуражку и повесил ее на палку.

— Понимаете, Никифор… — начал было Багрецов и запнулся.

— Карпович, — подсказал Васютин.

— Так вот, Никифор Карпович, хочется сделать что-то очень нужное. Я многого не понимаю, но мне кажется, что в колхозе, как и на производстве, тоже надо вводить всякие новшества. Здесь тоже нужны изобретатели и рационализаторы.

— Есть у нас такие, — с заметной гордостью сообщил Васютин. — Впрочем, я вас слушаю. Рассказывайте.

— Мы с товарищем поставлены в тяжелое положение, — продолжал Багрецов, ободренный вниманием. — У себя в лаборатории мы считаемся почти что изобретателями. Но не в этом дело. У нас много рационализаторских предложений, особенно у Бабкина, хотелось бы здесь стать полезным и в этом направлении, но ведь надо хорошо знать ваше производство.

Никифор Карпович молчал.

— Вы не поймите меня, товарищ Васютин, что мы хотим таким образом отойти, как говорится, от насущных потребностей колхоза. — Вадим вытащил пахнувший одеколоном платок, но тут же смутился и сунул его в карман. — Мы с радостью будем делать то, что нам поручат. И полоть и навоз возить… как сказала Анна Егоровна.

Васютин молодо рассмеялся.

— Так и сказала: «навоз возить»?

— Да, она жаловалась, что выдумщиков у нее много, а таким обыкновенным делом некому заниматься.

— Это Кудряшова со зла. Последние две недели тучей ходит. А вообще понять ее нетрудно. У нас особое положение, Вадим… Позабыл, как вас по батюшке?..

— Сергеевич, — быстро подсказал Багрецов. Он почувствовал прилив гордости, к нему редко обращались по имени-отчеству.

— Итак, Вадим Сергеевич, — начал Васютин, подтягивая ушки сапог и стараясь как можно проще объяснить приезжему гостю «особое положение колхоза». — Вы городской человек, поэтому много слышали, а может, и видели, как передовые люди работают на нескольких станках. Вы знаете, что ваши московские инженеры построили специальные линии станков, которыми управляет один человек.

— Я был на таком заводе, — заявил Вадим.

— Очень хорошо. Все это делается для того, чтобы удешевить стоимость продукции и, главное, освободить людей для новых больших задач. Так я понимаю? — спросил Никифор Карпович, взглянув на гостя добрыми, слегка выцветшими глазами.

— Да, конечно, но, кроме этого, при такой механизации человек освобождается от тяжелого физического труда, — добавил Багрецов.

— И мы хотим это сделать, — с улыбкой проговорил Васютин.

— Здесь?

— Именно здесь, Вадим Сергеевич. В колхозе «Путь к коммунизму».

Неожиданно для себя Вадим заметил, что танцы давно уже прекратились. Музыка смолкла, парни и девушки, усевшись на бревнах, внимательно прислушивались к разговору Никифора Карповича с московским гостем.

— Я говорил о том, что наш колхоз попал в особое положение, — продолжал Васютин, окидывая взглядом слушателей. — До войны это было настоящее налаженное хозяйство. Враги спалили почти все. Но вот они, — Васютин указал на молодежь, — вместе со стариками при огромных трудностях первых послевоенных лет стали заново строить колхозную жизнь. Мы должны были осваивать все запушенные земли, возводить дома, налаживать животноводство. Тогда мы только думали о механизации.

— А как же сейчас? — сочувственно спросил Вадим. — Вы понимаете, что в нашем хозяйстве мало помогут мелкие усовершенствования. Что толку, если кто-нибудь из нас придумает лишний зуб к граблям?

Среди слушателей прошелестел тихий смех.

— В этом году в нашем районе опять с весны было мало дождей, — продолжал Васютин. — Но мы, конечно, выполним свои поставки государству. На трудодни тоже достаточно придется. Да разве только этого мы хотим? — взволнованно сказал он и, приподняв палку, стукнул ею о землю.

— Мечтать вы любите? — Никифор Карпович неожиданно обратился к гостю.

Вадим замялся. Ему почему-то было стыдно в этом признаться, так как в институте он слыл за неисправимого мечтателя и фантазера.

— Разная бывает мечта, — задумчиво произнес Васютин. — Иные доходят до того, что самой большой мечтой для них оказывается пятнадцатипудовый боров, как у тетки Макарихи. Есть у нас такие мечтатели… А мечтать о большом, красивом каждый человек должен…

Только сейчас Багрецов увидел Ольгу. Она сидела на конце бревна и о чем-то озабоченно шепталась со Стешей.

— Никифор Карпович, — обратилась к Васютину Стеша. — Вот мы тут с Олей говорили о ваших словах, о мечте то есть. У меня она тоже есть. Может быть, маленькая и обыкновенная. — Стеша встала и, лукаво оглядела своих друзей. Мне иной раз кажется, что вот эти бревна, на которых мы сидим, эти кирпичи, указала она на них, — сами друг за другом складываются, а вот уже растет и растет наш клуб…

— Нет, Стеша, — перебил ее Васютин, поняв шутку. — Так не бывает даже в мечтах. Ишь, чего захотела! Клуб, как ты знаешь, мы будем строить все-таки своими руками.

— Ну хорошо, — согласилась Стеша. — Я так себе его представляю: высокий зал со сценой, бархатный занавес. Наш кружок здесь ставит оперы. А в другие дни в этом же зале мы учимся.

— У нас ведь есть общие агрозоотехнические курсы. Все зимой учатся, заметил Васютин. — Кончишь их — получишь звание мастера сельского хозяйства первого разряда. Понимаешь? Мастера, Совсем как на заводе.

— Нет, этого мне мало, — решительно сказала Стеша. — Пусть здесь будет академия.

— Какая? — кто-то со смехом спросил из темноты.

— Обыкновенная, сельскохозяйственная. Ну, не сама, а одно из ее отделений, — поправилась Стеша.

— Вот так придумала!

— А что? — запальчиво воскликнула Стеша. — Если у меня мечта есть высшее образование получить, а из колхоза уезжать не хочу, как тогда быть?

— Будешь учиться заочно, как я, — отозвалась Ольга. — Твои мечтания, Стешенька, легко сбываются. А вот у меня, как перед глазами, проходит широкая река… Здесь, внизу, — она указала в темноту, — нет никакого оврага, он заполнен водой, и тянется эта река через наши поля далеко-далеко, до самых Выселок. От реки разбегутся во все стороны распределительные каналы. Заколосится ветвистая пшеница! При хорошем удобрении мы будем снимать с гектара не меньше чем сто центнеров. Но и это не все. Мы разведем новые культуры, сады, актинидию, виноградники…

— А кок-сагыз забыла? — обиженно вставила Стеша. — И здесь нужны сто центнеров, никак не меньше.

— Согласна, — подтвердила Ольга и, широко раскрыв большие глаза, задумчиво продолжала: — Иной раз голова кружится от этих мечтаний. — Она зажмурилась, как бы от солнца. — На реке поставим плотину, электростанцию, ее энергия позволит нам полностью электрифицировать все наше хозяйство… Я не могу себе даже представишь, что может дать нам вода. Мне иной раз так хочется бросить камешек с этого обрыва, чтобы услышать всплеск…

Девушка подняла обточенную гальку, удивленно посмотрела на нее и бросила в темноту. Камень зашуршал по песку.

— И если уж мечтать, Никифор Карпович, то именно об этом. О реке! - решительно закончила Ольга. — Иногда мне кажется, что стоило бы повернуть Камышевку прямо к нам…

— Ишь, куда хватила! — удивился кто-то.

— Ничего необыкновенного в этом нет, — сказал Васютин. — Если нужно, все можно сделать. Конечно, такие вопросы не решаются с бухты-барахты. Надо учитывать не только интересы нашего колхоза, а общие, всего района…

— Не горюй, Ольга, — послышался сочувственный голос. — Весной с этого обрыва будешь камни в пруд бросать.

— Рыбу в нем разведем…

— На лодках будем кататься, — мечтательно добавила Стеша.

— Все будет, — поддержал своих друзей Васютин. — Если, конечно, хорошо потрудитесь. Запруду большую придется построить.

— А оросительные каналы? — спросила Ольга.

— На это дело воды не хватит. Ее надо искать в другом месте.

— Как искать? — удивленно спросила Стеша.

— Как золото ищут, — улыбнулся Васютин. Помолчав, он продолжал: — Не случайно, ребята, у нас с вами зашел разговор о больших мечтаниях. Мне кажется, что сейчас многим даже из нашей колхозной молодежи именно этого и не хватает… мечтательности. Не хватает думы о будущем во всем его размахе и широте. Я так думаю, что теперь слово «мечтатель» уже начинает приобретать другое значение. Советское государство показало, что для нас ничего нет невозможного, что каждая плодотворная фантазия становится действительностью… Поэтому мечтатель у нас уже что-то вроде изобретателя — так близко сходятся эти, на первый взгляд разные, понятия. Мы всегда представляем себе «чертеж мечты». Да вы же сами прекрасно понимаете, что сталинский план переделки природы показывает, сколь реальна может быть наша мечта. Этот план требует мобилизации всех наших творческих сил, инициативы, огромного большевистского размаха. В нем заключено все! Мы с вами закончили лесопосадки, а где наши водоемы? Где оросительные каналы? Мы еще многое должны сделать! Помните, я как-то вам рассказывал о том, что говорил Михаил Иванович Калинин о комсомольцах: «Как заманчива для молодежи эта перспектива участвовать в коллективной борьбе за власть человека над природой, над вселенной!» Подумайте об этом… Над вселенной!

Багрецов слушал Васютина, затаив дыхание. Никогда он не мог себе представить, что тот так ясно и понятно выразит его настроения. Ведь именно так чувствовал Вадим. Именно с этим он обратился к Васютину. А Ольга? Ее взволнованная речь, видно, надолго останется в памяти Вадима. Вот и сейчас сидит она, строгая и сосредоточенная. Глубокие черные тени скользят до ее лицу. Они дрожат и колеблются при каждом покачивании лампочки, и тогда кажется, что девушка недовольно хмурится.

— Мечтатели, — продолжал после некоторого молчания Никифор Карпович, — это беспокойный народ. Я говорю о советских мечтателях: они не могут примириться с тем, чтобы руками, как говорится, не потрогать эту самую мечту. Надо действительно камешек бросить в реку, чтобы услышать всплеск, как этого хочет Ольгушка. Рано или поздно она это сделает, я в этом уверен! Кое-что мне о таких делах известно…

Васютин чиркнул спичкой. Красноватый огонек на мгновение осветил его лицо.

— Давно, мне еще дед рассказывал, — продолжал Никифор Карпович, выпуская вверх струйку дыма. — А деду, как тот говорил, передавала об этих делах столетняя бабка… Так вот, может быть, лет двести тому назад, когда никакой Девичьей поляны здесь не было, по оврагу по этому и дальше по Степановой балке проходила река. Река хоть и не очень большая, но полноводная. Кругом, где мы развели питомники, стояли дремучие леса.

— Потом их свели помещики, а река высохла, — заключил парень в белой фуражке.

— В том-то и дело, что получилось наоборот, — хитро улыбнулся Никифор Карпович. — Сначала исчезла река, а потом уже вырубили лес.

— Как исчезла? — удивленно спросила Стеша и растерянно заморгала рыжими ресничками.

— Дед мне ничего не мог ответить. Говорит, что когда пошли утром за водой, то вместо реки увидели только тинистое дно.

— Так не бывает, — с сомнением покачала головой Антошечкина.

— Не знаю, — слегка задумавшись и потушив папироску о подошву сапога, сказал Васютин. — В некоторых местах были случаи, когда вода размывала известковую породу дна и уходила либо в подземные реки и озера, либо в пещеры и пустоты.

— Страшно, — передернула плечами Стеша.

— Вода иной раз бывает действительно страшной и непонятной, — говорил Васютин. — Многое еще нужно открывать нашим ученым. Кто знает, может быть, эта река течет сейчас под нами, а мы только вздыхаем и мечтаем о ней. Больше того, никому не известно, что делается сейчас под нами на глубине, ну, скажем, в два километра. Может быть, течет там подземный приток Днепра или Дона? Или спрятано там в глубине огромное озеро, равного которому нет во всей Центральной России.

— Не может такого быть! — воскликнула Стеша и всплеснула руками.

— Почему? — возразил Васютин. — В Западной Сибири не так давно нашли целое подземное море в три раза больше Байкала.

— И куда же его теперь? — пискнул девичий голос из темноты.

— Хотели использовать эту воду для орошения Кулундинской степи в Казахстане. А недавно там свою воду нашли — «подземную Кулунду», и течет эта река в три яруса.

Кто-то взволнованно спросил:

— А у нас?

Никифор Карпович прикрыл рукой улыбку.

— Что у нас? Вот на будущую весну обещали приехать гидромелиораторы из района; может, на этот раз что и найдут.

— А разве уже искали? — упавшим голосом спросила Ольга.

— По бумагам значится, что лет двадцать тому назад ходили по нашим местам специалисты. Я даже карты видел, где в точности показаны подземные воды вокруг Девичьей поляны.

Васютин замолчал, рассеянно пощипывая жесткий ус. Настала такая тишина, что можно было почувствовать невольно сдерживаемое дыхание слушателей.

— Ну? — не выдержал кто-то.

— Никаких подземных рек, — заключил Никифор Карпович. — Обычные грунтовые воды.

— Морей тоже нет? — с искренним разочарованием спросила Стеша.

Кое-кто засмеялся. Но смех так же быстро угас, как и начался.

— Вы понимаете, товарищи, — помедлив, после напряженного молчания продолжал Васютин. — Я вам все это рассказываю совсем не затем, чтобы доказать, будто наш колхоз навсегда останется без воды. Вы помните, что на февральском пленуме партии, несколько лет тому назад, говорили об орошении засушливых степей среднерусской возвышенности. Серьезные вынесли решения. Но… — Васютин оглядел ребят. — «Если специалисты не кашли исчезнувшей реки, то что же делать нам, неученым людям?» Наверное, так подумали вы? Это большая ошибка. Река могла уйти очень глубоко, вот и не нашли ее. А в каком-нибудь месте она совсем близко подходит к поверхности. Вон, оказывается, в Степановой балке появился новый ключ. Из-под земли так и брызжет, будто фонтан. Кто знает, не река ли это рвется наружу? За двадцать лет могло появиться много новых признаков…

— Мы будем искать эту реку, — спокойно сказала Ольга. — Вы правы, Никифор Карпович.

— Да разве я об этом говорил? — удивился Васютин, и глаза его блеснули из-под бровей. — Откуда ты взяла? Тут о специалистах был толк, что приедут будущей весной. Они все это дело как следует разузнают.

— Еще год ждать, — недовольно проговорил кто-то за спиной Васютина.

Никифор Карпович обернулся.

— А ты как же думал, Сергей? Все это так просто? Поковырял палочкой — и реку нашел? Нет, не одну книжку ты должен прочитать, прежде чем по-настоящему поймешь, как специалисты ищут воду.

— И прочитаю, — настойчиво проговорил лобастый, как молодой бычок, четырнадцатилетний Сережка. — И реку найдем, — твердил он, упрямо смотря в землю. — По научному найдем.

— Да кто же тебе мешает? — со смехом развел руками Васютин.

Вдали послышался гул трактора. Рокот его мотора и скрежет гусениц ворвались в тишину летней ночи.

Трактор приближался. Он шел на последней скорости.

Ребята привстали на бревнах, стараясь рассмотреть в темноте бегущий трактор. Послышался треск. На глазах у изумленной молодежи надулся и лопнул плетень. В разрыве показался масленый блестящий радиатор трактора. Он направлялся прямо на бревна. Девушки завизжали и бросились врассыпную. В этот момент через изгородь перемахнула чья-то тень.

Машина остановилась в двух шагах от Васютина.

Никифор Карпович встал, взял палку и, опираясь на нее, подошел к кабине. Там, опустив голову на руки, сидел механик Тетеркин.

— А ну, дыхни! — сурово обратился к нему Васютин.

Механик с готовностью повиновался.

— Не похоже… Заснул, что ли?

Тетеркин мрачно опустил голову.

Никто не заметил, что вслед за механиком, догонявшим трактор, в пролом плетня пролез Бабкин. Сейчас он стоял около радиатора и с волнением наблюдал за разыгравшейся сценой.

— Что ж нам с тобой делать, молодец? — с укоризной и болью говорил Васютин механику. — Заснул на дороге, так что вывалился из машины?

— Неправда! — неожиданно вырвалось у Тимофея. — Он не мог упасть из кабины. Бабкин, техник Центрального метеорологического института, — вежливо представился он, протискиваясь к Васютину поближе.

— Сердечно рад, — отозвался Никифор Карпович, пожимая руку. — Так почему же наш механик Тетеркин не мог вывалиться из машины?

— Очень просто. Потому, что он в нее и не садился.

Механик посмотрел на приезжего гостя хмурым, предостерегающим взглядом и, повернувшись к Васютину, сказал:

— Напраслина все его, Никифор Карпович. Откуда он знает? Действительно, беда со мной приключилась: заснул…

— Да, Тетеркин, приключилась беда. Но не только с тобой, а и с нами, потому что всем совестно за тебя… Мы вот сейчас размечтались здесь о том, какая жизнь настанет в Девичьей поляне через несколько лет, а ты за рукав уцепился. Назад тянешь.

Тетеркин долго смотрел на Васютина, затем решительно включил мотор, развернулся на месте и скрылся в темноте.

Оля протянула руку вслед ему, видимо желая остановить, но потом смутилась и, отвернувшись в противоположную сторону, долго смотрела, как за холмом вспыхивали далекие зарницы.

ГЛАВА 5

ОДУВАНЧИКИ И ВЕТРЫ

Наша

дорога

легла не гладко,

не скоро

нам

урожай дожинать.

В. Маяковский

— Вот на этом месте я видел, как трактор без человека доходил до конца поля и сам поворачивал, — рассказывал Бабкин Вадиму через три дня после описанных нами событий.

Друзья уже спустились с холма и теперь торопились к ужину. Стеша очень сердилась, когда они приходили не вовремя. Она решила, что с помощью своей матери для московских техников можно устроить настоящий санаторий. Пусть знают там, в Москве, как живут колхозники и как они рады хорошим гостям!

— Вчера я решил проверить, что за чудеса тут творятся с телемеханическим управлением, — продолжал рассказывать Бабкин, оглядываясь по сторонам, словно ожидая снова встретить знакомый трактор. — Проверил все наши приборы на холме…

— Как же ты мог это сделать? — ехидно спросил Вадим. — Без аккумуляторов?

— Ну, неважно, — отмахнулся от него Бабкин. — По схеме проверил.

— Тебе очень трудно сознаться, что приборы тут ни при чем, а шел ты только ради трактора? Ведь правда? — сочувственно спросил Вадим.

— Ладно, не приставай, — согласился Тимофей. — А тебя разве такая штука не заинтересовала бы? — в свою очередь, спросил он.

— Так я же от природы самый любопытный.

— Понятно. А другие, значит, лентяи? — с легкой обидой заметил Бабкин и, помолчав, продолжал: — Итак, я увидел снова, как по полю ходил одинокий трактор. Чисто углы срезал, все, как нужно. Я спрятался в траве и стал за ним наблюдать… Вижу, поднимается с земли человек, вскакивает на подножку и начинает возиться в кабине… Я, конечно, не удержался, встал на колени, думал рассмотреть, что он там делает. Человек как бросится ко мне!

— Ты, разумеется, бежать! — рассмеялся Вадим.

— Ну, вот еще! — презрительно заметил Бабкин, почесывая стриженую голову. — Мне просто не хотелось встречаться с ним.

— Ну и как же?

— Я прибавил шагу.

— А он за тобой, — подшучивал Димка.

— А он за мной… Наконец слышу, что отстал. Оказывается, его трактор сам убежал. Тут он бросил меня и погнался за машиной. Остальное тебе известно.

— Ничего не известно, кроме того, что беспризорный трактор ворвался в деревню, — возразил Вадим. — Как ты думаешь, зачем нужно этому Тетеркину так таинственно обставлять свои опыты?

— Не понимаю.

Вадим помолчал, затем ядовито заметил:

— Могу тебя поздравить: одного врага в Девичьей поляне ты уже имеешь.

— Да… — задумчиво покачал головой Тимофей. — Не ожидал я этого.

Неяркое закатное солнце повисло над полями. Сквозь тонкую розовую пыль на дороге Вадим увидел несколько грузовых машин. Это возвращались с работы колхозники. Многие ехали на велосипедах.

Горели спицы-лучи в блестящих ободах, пестрели девичьи платья. Две девушки, темные, загорелые, откинувшись всем корпусом назад, спокойно беседовали друг с другом.

Вадим с завистью смотрел на них. «Как, например, может эта плотная девушка, явно не обладающая балетной грацией, как она может, — поражался он, держаться одной рукой за руль, а другой размахивать так, как это ей нравится? Все-таки она сидит на двухколесной машине, а не на диване. Удивительно!»

Не пришлось горожанину Багрецову испытать все прелести велосипедного спорта; впрочем, и здешние колхозники меньше всего думали о лаврах велосипедистов-рекордсменов. Тут это надежный транспорт, как в Москве троллейбус.

Вадим вспомнил рассказ Никифора Карповича о своей поездке в Черкасский район Киевской области. Там во многих колхозах действительно массовая «велосипедизация». Села большие, да и время дорого. В гости ездят друг к другу только на велосипедах. Едет сам хозяин, за ним жинка в расшитой кофте, а по бокам детишки, тоже на велосипедах, привычно накручивают педали. Однако дело не только в транспорте. На селе ремонтных баз нет. Значит, чуть ли не каждый должен уметь собрать и разобрать машину. Васютин сам видел, как бабушка в очках, перевязанных нитками, не только накачивала шины, но и подтягивала заднюю втулку гаечным ключом. Она поднимала машину, крутила колесо и смотрела, нет ли восьмерки. Так незаметно люди становятся технически грамотными, не говоря уже о любознательных ребятишках. Они до тонкости познают отцовский велосипед одновременно с азбукой. А от этой простой машины до трактора путь становится куда короче.

…Смотря на мелькающие спицы, Вадим вспомнил рассказ Васютина и очень пожалел, что не умеет ездить на велосипеде. Каждый день приходится ходить на холм пешком. Неудобно же для этого просить «москвича» у Анны Егоровны.

— Не говори, Лизочка, что Ванюша Буровлев не выдюжит, — услышал Вадим разговор двух девушек. Они отстали от своих и теперь медленно проезжали мимо московских гостей. — Он парень на работу злой. Антошечкиной несдобровать.

— Стешка об землю расшибется, а своего не упустит, — возразила вторая, бросая руль и обеими руками поправляя выбившиеся из-под косынки волосы. Обещала она восемьдесят центнеров, и хоть лопни, а выложит на стол… Ванюшка, он еще футболом страдает. А эта болезнь прилипчивая…

Дальше Вадим уже не слышал разговора. Однако ему очень хотелось побольше узнать о Буровлеве, у которого оказалась «прилипчивая болезнь». В деревне говорили, что Буровлев чуть ли не самый лучший звеньевой. У него был участок кукурузы, где он почти полностью применил механизацию.

…По пути на метеостанцию наши друзья встретили самого Буровлева. Он мыл руки в глиняной чашке и исподлобья наблюдал за своими товарищами. Закончив работу, они шли рядами вдоль высоких, в рост человека, стеблей кукурузы. Листья ее были плотные, как из целлулоида, темно-зеленые, но на концах уже тронутые желтизной.

Склонившись над чашкой, Буровлев тяжело дышал и хмуро смотрел на свое поле. Он был одет в коричневый костюм, куртка расстегнута, грудь обтянута белой майкой с вышитым знаком спортивного общества. Когда он приподнимал или опускал руки, то можно было заметить под тканью пиджака его круглые мускулы. Они, словно большие яблоки, перекатывались вверх и вниз.

Багрецов и Бабкин молча остановились на меже, наблюдая за Буровлевым. Тот их не замечал.

— Ванюша… дорогой мой, — послышался насмешливый девичий голос. — Наши девчата помогать тебе собираются. Чего ж ты, чудак, отказываешься?

Вадим обернулся. Недалеко от него стояла девушка. Лицо ее по глаза было закрыто капустными листьями.

Девушка взвизгнула и стала быстро отдирать приклеенные сметаной капустные листья. Она подбежала к Буровлеву и, бесцеремонно оттолкнув, вырвала у него из рук чашку.

Через минуту перед московскими гостями стояла мокрая смеющаяся Стеша. От смущения краска разбежалась по ее лицу. Оно стало похоже на спелый красный перец под дождем.

Маленьким платочком, сжатым в кулак, Антошечкина вытирала горящие щеки и, искоса поглядывая на Бабкина, быстро говорила:

— Простите за невежливость, что я перед вами анчуткой такой вырядилась. Наши-то привыкли. Я их и не стесняюсь. Знают, что артисткам не положено особенно загар на себя принимать. Роли у меня, можно сказать, классические, мило усмехнулась она, — сами понимаете: как же я на сцену выплыву красноносой? — Стеша звонко рассмеялась и, отбросив назад рыжие косички, снова затараторила: — У нас кружок художественной самодеятельности организовался, два спектакля уже было. Хотите Платона Кречета играть? — неожиданно обратилась она к Багрецову.

Тот не нашелся, что сразу ответить. Он хорошо читал стихи Маяковского у себя на комсомольских вечерах, но играть на сцене ему еще не приходилось.

Не дожидаясь ответа, Стеша снова обратилась к Буровлеву.

— Ну, а если без смешков? Так что ж мы с тобой будем делать? Сохнет? - участливо спросила она, срывая пожелтевший лист.

— Сама видишь, — вытирая лицо полотенцем, ответил Буровлев.

— Прямо хоть ведрами воду таскай, — пожаловалась Антошечкина. — Страшно сказать. Тебе, конечно, легче: кукуруза не кок-сагыз, все вытерпит… Одно слово — кормовая культура.

Сказала она это не со зла и совсем не за тем, чтобы уколоть Буровлева, а просто из внутренней убежденности, что нет на свете ничего более важного, чем каучуконосы.

Однако парень обиделся.

— Кормовая, — повторил он, и широкие скулы его задвигались. — Сама по десятку початков съедаешь, да еще облизываешься. А своим кок-сагызом нечего хвастаться. Видел я сегодня кое-где и ржавчину на твоих участках. Все корни погниют. Агротехнику изучать надо, Антошечкина, а не только донну Анну на сцене представлять…

— Тебя не спросилась! — выпалила затронутая за живое Стеша. — Кто же виноват, что тебе ролей не дают? А вообще, — язвительно прошептала она, расширив свои узкие глазки, похожие на черные семечки подсолнуха, — не будем спорить. Кое-кому тоже следовало бы насчет кукурузы почитать, вместо того чтобы за мячом гоняться…

Антошечкина поманила к себе москвичей, и как ни в чем не бывало, словно они и не были свидетелями ее легкой перебранки с футболистом, сказала:

— Пойдемте, я вам свое поле покажу.

Она шла вместе с Бабкиным, поминутно поглядывая на часы. Вадим брел впереди по узкой дорожке. Ему встречались колхозницы, мужчины и женщины, чаше всего уже совсем пожилые или только молодежь. Стеша с каждым из них здоровалась, шутила и подбадривала. «Не то еще видели. Победим и засуху, надо только захотеть!» Она не говорила этого прямо, но в голосе ее слышалась абсолютная уверенность, что не только кок-сагыз, за который она отвечает головой, даст обещанный урожай, но и выправятся хлеба, овощи, кукуруза, конопля и все другие многочисленные культуры на колхозных полях.

Вадим заметил нескольких девушек, занятых необычной работой. Они толкали впереди себя бочонок, закрепленный на тележке. Из резинового шланга лилась тонкая водяная струя, оставляя за собой темную черту на колхозных полях.

Багрецов знал, что девушкам тяжело, но они держались бодро, будто им ничего не стоит полить и кок-сагыз и даже хлеба, привезти на поля тысячи бочонков воды.

Стеша часто прерывала свой разговор с Тимофеем, подбегала к своим подругам, то что-то указывая им, то помогая вытащить застрявшее колесо из канавки.

— Тимка, смотри, одуванчики! — обрадованно и совсем по-ребячьи воскликнул Вадим, увидев вдруг открывшееся перед ним желтое поле.

Он бросился вперед и стал рвать простые и, как казалось ему, удивительно милые цветы, знакомые с детских лет, Стеша догнала его и схватила за руку.

Смотря на изумленное лицо москвича, она так захохотала, что на ее золотистых ресницах показались прыгающие слезинки.

— Да что вы, Вадим Сергеевич, в самом-то деле? — говорила она сквозь слезы. — Какие же это одуванчики? Эдак вы мне все поле загубите.

— Не понимаю, что тут смешного, — обиделся Багрецов. — Обыкновенный одуванчик. Вот видите, — он сорвал пушистый шарик, похожий на маленький стеклянный абажур, и дунул на него. — Что ж, я совсем ничего не понимаю? Вот семена, а желтые — это цветы. Понятно? — закончил он, небрежным движением откидывая назад курчавые волосы.

— Ведь это же мой кок-сагыз, — вытирая слезы, говорила Антошечкина. Видите ребятишек? — сказала она, указав на поле. — Они сейчас семена собирают.

Вадим заметил вдали группу детей. Они внимательно рассматривали каждый кустик и, срывая летучий пушок, клали его в сумки.

— От одуванчика этот кок-сагыз отличить довольно трудно. Но наши девчонки — особенно они, а не мальчишки, — подчеркнула Стеша, — наловчились без ошибки отделять настоящий каучуконос от этого сорняка. — Она сорвала желтый цветок одуванчика.

— Скажите, Стеша, — деловито обратился к ней молчавший до этого Бабкин, в таких делах я тоже профан, поэтому не пойму, зачем нужна такая трудоемкая работа по разведению этих «одуванчиков»? — он насмешливо скосил глаза в сторону Вадима, который все еще держал цветы в руках. — Зачем все это нужно, когда мы столько делаем синтетического каучука? И проще и дешевле.

— Городские товарищи могут и не знать, — Антошечкина скромно потупила смешливые глаза, — что многие, чуть ли даже не все изделия из резины обязательно делаются с добавкой натурального каучука.

— Не думаю, чтобы его было очень много в корнях этих цветочков. — Бабкин поддал носком сапога брошенный приятелем трубчатый стебелек с выступившим из него белым соком. — Натуральный каучук, как я читал, добывается из огромных деревьев гевеи, растет эта гевея в Южной Америке.

— Не хочу зря говорить, — запальчиво сказала Стеша. На щеках ее от волнения выступили красные пятна. — Не бывала я в этой Америке и не разводила этих гевей. Они у нас в деревне на окнах в горшках разводятся, их фикусами зовут, — тут же пояснила она. — Но думается мне, всем полезно знать, что с гектара однолетнего кок-сагыза мы получаем куда больше каучука, чем с гектара хваленых американских гевей шестилетнего возраста. Не всегда малыши хуже долговязых.

Вадим взглянул на Стешу и подумал: стоит ли ему обидеться? «Пожалуй, эта девчонка прямо намекает на мой рост», — решил он. Но Антошечкина, увлеклась и вовсе не предполагала, что ее слова гость мог отнести к себе.

— Если бы вы знали, — говорила она, смотря на желтые блестящие квадраты цветущих каучуконосов, похожие на ярко начищенные латунные листы. — Если бы вы знали, как я полюбила эти маленькие кустики! Вот они болеют. Видите, сделались кое-где рыжими, — она протянула руку, указывая на красноватые пятна, покрывающие поля. — Сохнут кустики без воды, а думается мне, что это я изнываю. Во рту даже сохнет. Хочется пить. Найти бы хоть глоточек воды!

Стеша облизала потрескавшиеся губы.

Багрецов с уважением смотрел на эту маленькую девушку. Ей, наверное, не более семнадцати. А какая настойчивость и убежденность, какая большая любовь к своему труду! Здесь, на этих желтых полях, проходит ее жизнь. Здесь нашла она свое призвание. «Одуванчики… Как нелегко ей с ними, — думал Вадим. — Солнце жарит, сохнут стебли… Ветер подул, и сразу исчезли призрачные пушистые шарики… Лови их!..»

Девочка в синем вылинявшем платьице, едва прикрывавшем ее по-детски острые коленки, сейчас рассказывала о том, как она со своими подругами решила спасти каучуконосы. Недалеко отсюда, в небольшом овражке, девушки вырыли колодец, и оттуда сейчас возят воду. Пусть бочками, ведрами, лейками, чем угодно, но надо полить засыхающие поля.

— Каучук для нашего хозяйства нужен так же, как кровь для человека, повторила Антошечкина слова Никифора Карповича. Он, в свою очередь, услышал их от председателя колхоза «Пролетар» Сидора Антоновича Кузнеца, большого энтузиаста каучуконосов.

«Пожалуй, это правда», — подумал Вадим. Он попытался себе представить, что бы делали люди, исчезни вдруг на земле весь каучук. С самого первого дня рождения человек встречается с ним. Резиновая соска — вот его первая встреча. А потом всюду и везде каучук сопровождает человека: в шинах автомобилей и самолетов, в машинах и лабораторных приборах. Ни одна профессия не сможет обойтись без каучука… Он читал, что сорок тысяч предметов делается из этого материала.

Бабкин попросил у Стеши разрешения выкопать один корень кок-сагыза. Она не протестовала, и Тимофей отправился на край поля, чтобы там, подальше от девчат-насмешниц, полюбопытствовать, из чего же все-таки делается резина.

Вдали на дороге заклубилась пыль. Вадим заслонил рукой глаза от солнца, всматриваясь в желтовато-серое облако. Вскоре показалась резвая пегая лошадка, запруженная в бричку. Высоко (чтоб дальше видеть придорожные поля), на мешке, набитом сеном, сидел Васютин. Натянув вожжи, он остановил лошадь и, опираясь па палку, слез с брички.

Никифор Карпович недовольно взглянул на тележку, которую везли девчата, и, задумчиво постучав палкой о сухую землю, подозвал к себе Стешу.

— Ну что ж, Антошечкина, не вывозит нас эта техника? Она вроде как сама на нас ездит?

— Согласна, Никифор Карпович, — Стеша вздохнула и вытерла рукавом со лба капельки пота.

— А ОКБ?

Девушка развела руками и опустила голову.

Багрецов прислушался к разговору. Опять ОКБ!

— Конечно, могли мы ветрячок небольшой поставить у колодца. Пусть качает воду, — после молчания сказал Никифор Карпович. — Однако хлопотное дело пригнать ее сюда по трубам. А ты знаешь, сколько растения потребляют воды из почвы? Ну хотя бы твои кок-сагыз на одном гектаре за время от посева до уборки? Больше восьмидесяти тысяч ведер. Правда, с весны довольно много осталось влаги в земле, но попробуй навозить даже на машинах и лошадях десятки тысяч ведер воды! Видно, придется нам этот вопрос решать иначе, — вздохнув, заключил Васютин.

Он еще раз взглянул на девчат, которые в это время перетаскивали тележку с бочонком через канаву, и участливо спросил:

— Тяжело, Стеша?

Девушка молча кивнула головой, отвернулась, затем смущенно проговорила:

— У нас другая забота есть, Никифор Карпович, да вот не знаем, что делать.

Васютин улыбнулся, шутливо взял Стешу за косичку и повернул к себе.

— Ну, кайся, стрекоза!

— За Буровлева обида берет, — потупившись, сказала Стеша.

— А что такое?

— Слетит парень с первого места. Наши девчата его уже обгоняют.

— Правильно делают. На то и соревнование.

Антошечкина сморщила свой маленький носик, словно собираясь чихнуть.

— Нет, Никифор Карпович, тут дело тонкое. У Ванюшки гордость страдает.

Инструктор райкома спрятал улыбку в усы и серьезно заметил:

— Вот ты какая сердобольная стала! Ну, а с бригадиром говорила насчет плана всей бригады? Я знаю, что Буровлев не успевает закончить в срок и рыхление и подкормку. Глядишь, не только его гордость пострадает, но и урожай.

— Мы ему помощь предлагали, а он отказывается. Да и ребята из его звена тоже противятся. Совестно им от девчат подмогу принимать.

— Ну, это уже не по-комсомольски.

— Вот и я то говорю. Ольга обещала поговорить с Буровлевым.

— Не вредно, — согласился Никифор Карпович. — А больше вы ничего не придумали?

Подошла Ольга и поздоровалась с Никифором Карповичем. Наморщив лоб, она с досадой смотрела на линейку, которой только что на соседнем поле проверяла глубину вспашки паров. Заведующей агролабораторией пришлось сейчас серьезно поспорить с бригадиром МТС. Она требовала от него не только соблюдения правил агротехники, записанных в договоре с колхозом, но и новых, лучших показателей обработки земли.

Ольга все еще вспоминала этот неприятный для нее разговор.

— Вот что, Ольгушка, — обратился к ней Васютин, — надо найти какой-то настоящий способ, чтобы помочь Буровлеву. Думаю, комсомольская организация использует для этого ОКБ.

Багрецов все время, пока длился этот разговор, стоял в стороне и делал вид, будто он сильно заинтересовался прополкой кок-сагыза. Однако любопытство не давало ему покоя. Что такое ОКБ? Даже инструктор райкома упоминает об этом непонятном для Вадима сочетании букв. «Обыкновенные крупный буквы», — вспомнил он шутку Стеши.

— Идем! — Бабкин подхватил Вадима под руку и потащил за собой. — А то не успеем дотемна проверить приборы.

Товарищ неохотно повиновался. Он подумал, что следует поговорить с Буровлевым: может быть, этот парень примет московских комсомольцев в свое звено. На самом деле, как-то неудобно, когда отстающих ребят спасают девчата. Надо полагать, и он, Вадим, и особенно Тимка смогут освоить нехитрое дело прополки, подкормки и даже рыхления кукурузного поля.

По дороге к метеостанции Багрецов смотрел иными глазами на все окружающее. Он должен знать, где что растет и как выглядят разные злаки и всякие технические культуры. Нельзя же каждый день расплачиваться за свою неграмотность. Например, рвать кок-сагыз вместо одуванчиков.

Неподалеку от дороги Вадим заметил среди пшеницы гнезда крохотных дубков. Сейчас от зноя и ветров их прикрывали плотные стебли. Пройдут годы, и молодые дубки высоко поднимутся над полями и станут уже сами защищать хлеба от знойных суховеев. Вадим вспомнил, что читал о таких гнездовых посадках. Их предложил академик Лысенко.

Стало совсем темно. Впереди смутно очерчивался знакомый холм с ветростанцией. Незаметно, за разговором, наши друзья поднялись на холм. Багрецов пошарил в карманах, достал ключ и открыл герметический ящик. Внимательно проверив автоматическую аппаратуру, техники подсоединили нужные приборы и спустились по склону вниз.

Душно. Одуряюще пахла полынь. У Багрецова даже кружилась голова от этого запаха. Впрочем, тут не было ничего удивительного. Тимофей считал, что его товарищ «удивительно хлипкого здоровья». Он часто ходит с перевязанным горлом, потому что у него, как у ребенка, обязательно болят гланды. В этом случае всегда говорливый парень шипит, как рассерженный гусак.

— Отдохнем? — спросил Бабкин, присаживаясь у подножия холма. — Только смотри, не простудись. Подстели что-нибудь. Одуванчик!

Вадим ничего не ответил. Он привык к этой грубоватой заботе друга. Расстелив пиджак, он лег на землю и, смотря в звездное небо, думал о вчерашнем рассказе Васютина. Багрецов понимал, что тот не зря вспомнил легенду об исчезнувшей реке. Не только опытные гидрологи могут отыскать эту подземную реку. Местные комсомольцы если и не найдут ее, то, во всяком случае, сильно помогут специалистам в их будущих поисках. Никифор Карпович не сказал ребятам, как нужно искать воду. Он даже предостерег их. «Сами ничего не сделаете, говорил он, улыбаясь, — ждите гидрологов. В будущем году».

«Ну, а как же комсомольцы решили?» — подумал Вадим. За последние дни ему так и не удалось поговорить с Ольгой, однако юноше казалось, что ее «мечтания» должны принять какое-то реальное направление. Об этом говорил Васютин, этому он учил комсомольцев. Они, вероятно, его поняли, хотя о подземной реке больше за весь вечер ничего не было сказано.

Размечтался Вадим. Ему казалось, что самая крупная звезда над головой вдруг разрослась, закрыла чуть ли не полнеба, до самого Млечного пути. И вот ее лучи уже не лучи, а вода — сверкающий водопад. Он мчится к земле, перескакивает через пороги созвездий Стрельца и Тельца, спокойно обходит Большую Медведицу и плавно спускается на землю около деревни Девичья поляна.

Багрецов вдруг почувствовал, будто под ним приподнялась земля. Что это наяву? Или он все еще грезит?

Да нет. Под ним растет какая-то кочка! Вадим взглянул на Бабкина, тот сидел с безмятежным видом, обняв руками колени. Видимо, он ничего не замечал. А кочка все увеличивалась, она шевелилась, как живая.

В недоумении вскочил Вадим, и в этот момент его модный в полоску пиджак, разостланный на земле, вдруг поднялся в воздух и начал, как это ни странно, вертеться. Вадим и Бабкин с широко раскрытыми глазами смотрели на него. Все это продолжалось не более минуты. Когда друзья опомнились, пиджак, успокоившись, лежал на земле, и ничто уже не напоминало о случившемся.

— Нн-у и шш-уточки… — дрожащим голосом проговорил Тимофей, нагибаясь над пиджаком.

Багрецов беспокойно озирался по сторонам.

«Конечно, ничего особенного, — размышлял он, вытирая рукавом мокрый лоб. Это луна виновата, иной раз она настраивает слабые человеческие нервы на всякую чертовщину».

Техник старался думать об этом приключении с издевкой, иронически. Он прекрасно понимал, что все сейчас объяснится, однако чувствовал себя в довольно глупом положении.

— Смотри, дыра, — прошептал Бабкин. Он стоял на коленях и, приподняв Димкин пиджак, осторожно заглядывал под него.

Вадим наклонился над отверстием. Дыра была правильной, круглой формы, диаметром примерно в пять сантиметров (у Багрецова точный технический глазомер). Вокруг дыры — развороченный дерн и свежая осыпавшаяся земля. Несомненно, что этого отверстия раньше не было.

Дыра оказалась глубокой. Длинный стебель полыни не доходил до дна, а когда Бабкин его отпустил, то стебель-измеритель беззвучно исчез, словно упал в глубокую скважину.

— Конечно, ее сделал не крот, — задумчиво процедил Тимофей и, помолчав, решительно добавил: — Определенно не крот.

— Убедил, — уже успокоившись, насмешливо проговорил Вадим, рассматривая в свете луны свой измазанный пиджак. — Этот крот мне чуть спину не прогрыз, показал он на темное пятно.

Пытаясь отчистить пиджак. Багрецов полез в карман за платком, поднял глаза и словно остолбенел.

Снова, как и в первую ночь их приезда, у подножия холма шла девушка в легком белом платье. Неслышными торопливыми шагами она мягко ступала по траве.

Опять Ольга!

Вот она подняла руку, поправила волосы, задумчиво погладила себя по щеке… Все… все… Каждое движение было знакомо Вадиму, словно знал он ее тысячи лет.

— Быстрее! — крикнул он и, схватив товарища за руку, потащил его вслед за девушкой.

Они бежали по светлому серебристому полю, освещенному луной. Впереди них летели две длинные тени. Одна смешно размахивала руками, словно это мчался по полю ветряк, оставив свое место на холме. Вдруг ветряк надломился и мгновенно стал короче.

Это Багрецов упал, запутавшись в траве. Тимофей ничего не заметил и побежал дальше.

Девушка подошла к подножию холма. Видимо, топот ног привлек ее внимание. Она оглянулась и тут же ускорила шаги.

Тимофей обогнул холм и в изумлении остановился.

Исчезла девушка, как одуванчик на ветру.

Тишина. Едва слышно шелестела низкорослая пожелтевшая полынь. Светила насмешливая луна. Она словно хотела сказать: «Видал чудеса. Бабкин, а?»

Плюнул от злости Тимофей, затем обшарил весь склон, все подножие холма, каждую ямку и каждый кустик, но… безрезультатно.

— Фокусы! Мальчиков нашла! — проворчал он и жёлчно наподдал комок сухой земли. Он постоял, затем прошел немного вперед, опустился на траву и, ползая на коленях, стал снова рассматривать склон. Ничего подозрительного. Отряхнув колени. Бабкин невольно взглянул на мигающие звезды и с раздражением дернул себя за нос. Действительно мерещится всякая чепуха! Вознесение девчонки на небеса!

Еще издали на фоне прозрачно-синего ночного неба Бабкин заметил долговязую фигуру Вадима. Тот шел по склону холма, будто ни в чем не бывало. Тонким и, как казалось Бабкину, противным голоском он напевал:

Заря моя вечерняя…

Звезда неугасимая…

ГЛАВА 6

СНОВА НЕПОНЯТНОЕ

Днем

рабочим

стала ночь нам.

В. Маяковский

Во взаимоотношениях наших друзей было немало грубоватой нежности. Они многое скрывали друг от друга, боясь показать излишнюю сентиментальность. (Этого особенно страшился Бабкин.) Им казалось, что легкая насмешка, подтрунивание над товарищем как нельзя лучше скрывали истинные чувства. Однако эта маскировка никого не могла обмануть. В институте среди комсомольцев часто говорилось о примерной дружбы между Багрецовым и Бабкиным. Она была требовательной, эта дружба! Тимофей однажды выступил на комсомольском собрании против Багрецова, когда разбирался вопрос о работе техников в лаборатории… Не хотелось бы вспоминать об этом, тем более что Вадим давно справился со своими ошибками — стал аккуратнее относиться к монтажу приборов, но в то время выступление Бабкина сыграло немалую роль в воспитании Вадима Багрецова. Что греха таить, было у Димки эдакое «вольно-поэтическое» отношение к технике, требующей высокой точности.

…Снова взобравшись на вершину холма, Тимофей глубоко погрузился в свои мысли и даже не обратил внимания на подошедшего товарища. За воротник залез какой-то испуганный обалдевший кузнечик. Он прыгал и царапался под гимнастеркой.

«Так… Сопоставим факты. — Бабкин уже более трезво стал расставлять, как по полочкам, свои наблюдения. — Вначале мы увидели приподнимающуюся землю… Затем завертелся пиджак… Конечно, он вертелся на «чем-то», поднявшемся из земли… На этом месте осталась свободная дыра — и все… Теперь дальше… В том же районе появляется Шульгина…»

— Ну, знаешь ли! — услышал Бабкин приглушенный шепот Вадима. — Час от часу не легче.

Приподняв голову, Тимофей увидел над собой вытянувшегося во весь свой длинный рост товарища. Вадим смотрел вниз на поля. Там перебегали, как гаснущие искры на пепле сгоревшей бумаги, веселые огоньки. Они были еле заметны в темноте, не похожие ни на автомобильные фары, ни на костры. Вот огоньки сгруппировались вместе, вытянулись в длинную цепочку, затем медленно поползли в разные стороны, по несколько штук в ряд.

— Кукурузное поле, — сразу определил Бабкин место возникновения бегающих огней.

Он сразу позабыл о происшествиях на холме и стал пристально всматриваться в темноту. На самом деле, в этой Девичьей поляне так много непонятного…

— Выясним? — нерешительно спросил Вадим, но Бабкин уже поднялся на ноги и молча стал спускаться с холма.

Багрецов нетерпеливо подталкивал его в спину, шагая по узкой тропинке, и силился получше рассмотреть светящиеся точки на кукурузном поле. Снизу у подножия холма их уже было видно плохо. Огни слились в одну тонкую дрожащую полоску.

Все время Вадим торопил друга, который, несмотря ни на что, шел размеренной, солидной походкой, считая, что простое любопытство не требует особой поспешности.

Постепенно огоньки снова стали различимы каждый в отдельности. Они то вспыхивали, то исчезали среди рядов кукурузы.

Вот совсем близко появились две девушки в белых платьях. Одна из них высоко над головой подняла фонарь. Листья кукурузы, узкие и длинные, казались кованными из металла, заиграли медным отблеском.

Послышался негромкий девичий возглас, и все исчезло. Пропали огоньки, люди.

Луну закрыло облако. Ее скупой свет слабо падал на землю. Кукурузное поле стало совсем черным.

— Чего они от нас прячутся? — растерянно прошептал Вадим.

Из темноты выплыла светлая фигура.

— Девчата! Зря испугались, — услышал Вадим голос Антошечкиной. — Это москвичи!

Сразу же среди стеблей кукурузы замелькали огоньки.

Зазвенел, будто приглушенный колокольчик, чей-то смех, звякнула дужка ведра, и снова все смолкло.

Стеша подошла к друзьям спокойно и неторопливо.

— Опять заблудились? — обратилась она к Бабкину, расправляя уставшие плечи.

Тимофей пробормотал что-то невнятное.

— Вас мамаша ужинать дожидается, — недовольно заметила девушка, — а вы все гуляете.

— А вы? — с усмешкой спросил Вадим.

Антошечкиной, видимо, не понравился его тон.

— У нас тут свои дела, колхозные, — сказала она. — Как-нибудь разберемся.

— Простите меня, Стеша, — мягко промолвил Багрецов, подходя к ней ближе. Мы, конечно, в колхозных делах ничего не понимаем, но вы же сами меня учили, как отличить кукурузу от кок-сагыза.

Антошечкина насторожилась.

— Что же из этого?

— Вот я и думаю, — невозмутимо продолжал Вадим. — Можно лив темноте перепутать участки? Ведь это кукуруза? Правда? — указал он на поле.

— Что-то я не пойму, к чему такие допросы, — уже не на шутку рассердилась Стеша.

— Я тоже не понимаю, как звено Антошечкиной оказалось на поле Буровлева.

— Покойной ночи, — резко сказала Стеша и круто повернулась. На ходу она крикнула: — Не забудьте пожаловаться Буровлеву!

Вадим хотел было остановить ее, но Бабкин помешал.

— Вот к чему приводят неумные шуточки, — прошипел он. — Дипломат!

Запустив пальцы в свою шевелюру, Вадим долго стоял, наблюдая за мелькающими в кукурузе огоньками.

Тут были и «летучие мыши», и фонари со свечками, и много карманных электрических фонариков.

Вспомнил Вадим разговор Стеши с Васютиным. Никифор Карпович тогда спросил у нее: «Больше вы ничего не придумали?» Антошечкина нашла достойный ответ, ее выдумка проста и в то же время благородна. Трудно пришлось Буровлеву: два человека из его звена больны, троих он сам разрешил послать на уборку сена. Не рассчитал парень своих силенок, вот и приходится расплачиваться. Наверное, ему и в голову не пришло, что можно продлить день, собрав в деревне фонари. Стеша оказалась изобретательней. Молодец!

Однако Багрецову было не по себе. Сейчас он встретился с чудесным примером настоящего коммунистического отношения к труду. Разве слава и почести нужны Стешиным девчатам? Тайком от всех, после тяжелого труда, от которого и спину к вечеру не разогнешь (Вадим вспомнил бочки на тележках), девушки вышли в ночь снова на поле. На «чужое» поле другого звена, которое может занять первое место в колхозе и тем самым оставить позади прославленных на весь район каучуководов! Об Антошечкиной часто писали в газетах. Неприятно, ой, как неприятно отдавать по праву завоеванное место!

«А что ты сделал? Любовался своим остроумием? — укорял себя Багрецов, все еще смотря на мерцающие огни. — Немудрено, что Стеша была раздосадована твоим вмешательством. Она не верит тебе. Думает, что ты проболтаешься Буровлеву. Она очень щадит его самолюбие. Кстати, Вадим Сергеевич, вы хотели работать в звене Буровлева? Где же ваши благие намерения?»

— Нам здесь делать нечего — прервал его «самокритические размышления» Бабкин. — Наверное, Антошечкина не очень нуждается в твоих извинениях. Идем!

Он бесцеремонно взял друга за рукав и решительно потащил к холму.

Дорогой Тимофей небрежно спросил:

— Посмотрим, что ли, новоявленную скважину? Может быть, там чудеса объясняются так же просто, как и на кукурузном поле?

— Ну что ж, пойдем, — равнодушно ответил Вадим. — Вон вешка, — указал он вдаль.

Действительно, на пологом скате холма, в самом низу, торчал куст, похожий на тонкий, будто карликовый кипарис. Вадим связал этот куст из пучков полыни. Он знал, что рано или поздно придется вернуться, для того чтобы разобраться, в чем же тут дело.

Подошли к вешке. Все на этом месте оказалось по-старому. Приподнятый дерн и дыра, самая обыкновенная дыра, каких здесь, наверное, много. Если бы не случай с поднимающимися в воздух предметами, то, честное слово, на эту дыру никто бы и не обратил внимания.

Бабкин опустился на траву и, зажмурив глаза, приложил ухо к отверстию. Вадим сидел здесь же на корточках и с любопытством наблюдал за товарищем.

Лицо Тимофея было сосредоточенное и, пожалуй, даже чуть взволнованное. Впрочем, у него волнение редко когда можно заметить. Уж очень искусно он его скрывал. Твердое убеждение укоренилось в Бабкине, что настоящий мужчина, — а он очень хочет на него походить (даже нарочито говорит басом), — так вот настоящий мужчина никогда и ни в каких случаях не выдаст того, что он в данный момент чувствует. Глазом не поведет!

— Послушай, — наконец сказал Тимофей и быстро наклонил голову товарища к отверстию.

Вплотную Вадим влез в него ухом. В первый момент он ничего не слышал. Затем стал различать какое-то шуршание, свистящий шелест, будто чистили шелковую ткань. Рассерженное гудение; как звук далекого трамвая, слилось с шелестом, и все смолкло.

— Конец, — сказал Вадим.

Бабкин наклонился поближе к отверстию, и вдруг оттуда вырвался высокий фонтан. Вода била вверх метров на пять, мощными потоками низвергалась вниз и, пенясь, исчезала в траве.

Все это было с голь неожиданно, что техники не успели даже сдвинуться с места. Нужно ли говорить, что они мгновенно промокли до нитки?

Тимофей тут же выполз из-под фонтана, а его растерянный друг все еще никак не мог опомниться. Он сидел под тропическим ливнем и ошеломленно смотрел, как бегут вокруг него бурлящие ручьи.

Наконец Тимофей вытащил из воды это «бесчувственное тело» (по его собственному определению) и поставил на ноги. Волосы Вадима мокрыми прядями лезли на глаза.

— Хорош! — насмешливо воскликнул Бабкин.

Закусив губу, Вадим смотрел на фонтан. Машинально убрал со лба волосы и стал выливать воду из карманов.

— Ну и как же? — спросил он после долгого молчания, убедившись, что все документы и, главное, комсомольский билет, спрятанный в надежном месте, не пострадали от воды. — Будем ли мы считать, что открыли новый источник? Багрецов уже теперь подсмеивался над своими злоключениями.

Молчал Тимофей. Он пытался выжать воду из гимнастерки.

— Фонтан имени Бабкина, — острил Вадим. Его раздражало молчание Тимки, будто бы тому что-то известно, но он не хотел этим поделиться с товарищем.

Багрецов терялся в догадках. Одно было ясно: что струя воды, выплеснувшаяся наружу, не совсем обыкновенное «природное явление».

«Здесь все-таки дело рук человеческих», — решил техник, но ему не стало легче от этого. Если придерживаться этой точки зрения, то загадка окажется еще более сложной и запутанной. На самом деле, что там внизу? Подземный ход? Предположим, что люди пробурили отверстие. Но откуда же вода? Если она неожиданно там появилась, то, значит, люди не успели спастись?.. Нет, это все случайные домыслы, неясные и противоречивые. Путаница какая-то получается! Гораздо проще свалить все это дело на природу…

Мощная струя воды не утихала. Журчали ручьи, стекая вниз по склону.

«Там они заполнят какую-нибудь канавку, и потечет в Девичью поляну малютка-речонка под названием «Куриный брод», — думал Багрецов. — Нет, не о такой реке мечтала Ольга. Кстати, — вдруг мелькнула у него мысль: — Ольга исчезла, а потом появился фонтан. Странное совпадение».

Он нагнулся и поднял с земли свою мокрую шляпу.

Бабкин не замечал товарища. Сняв сапог, он деловито осматривал промокшую ногу. Эдак еще простудишься! Тимофей запрыгал на одной ноге, стараясь не наступить на пыльную траву мокрым носком.

Его коротко подстриженные волосы склеились и теперь торчали во все стороны, как перышки у намокшего цыпленка.

Багрецов решил подождать хотя бы полчаса, для уверенности в достаточном «дебите источника» (это определение он вычитал в справочнике по курортам). Есть надежда, что фонтан будет бить довольно долго. «Если это так, то, может быть, прорвалась на поверхность земли исчезнувшая река, о которой говорил Васютин? — размышлял он. — Конечно, Ольга здесь ни при чем».

Вода заклокотала в скважине. Как будто кто-то поперхнулся и закашлялся. Комки жидкой грязи высоко взлетели вверх. Фонтан жалобно засвистел и с тихим шипением замолк.

Настала такая тишина, что в первый момент Вадиму показалось, что он оглох. Только через минуту послышался говор стекающих вниз ручейков. В густых зарослях полыни они искали себе русло. С тонким стеклянным звоном падали капли куда-то в глубину скважины.

Вадим наклонился над отверстием. Теперь, размытое водой, оно стало значительно больше, чем прежде.

Может быть, Багрецову только так показалось или это было на самом деле? Где-то в глубине горела тонкая фосфоресцирующая полоса. Впрочем, наверное, это игра лунного света.

— Ну, хватит. Идем, — сказал Бабкин.

Вадим с досадой обернулся и снова наклонился над отверстием. Фосфоресцирующая полоса исчезла.

«Конечно, это шутки луны, — решил Вадим. — Преломление в стекающих струях воды».

— …Итак, что же ты скажешь? — спросил Багрецов у товарища, когда они уже довольно далеко отошли от места происшествия.

Бабкин, видимо, не слышал вопроса. На разные лады чавкала вода в его сапогах. При каждом шаге хлопала, как мокрый парус, гимнастерка. Тимофей молчал.

Вот уже показались огни колхоза. Пахнуло знакомым запахом парного молока, смешанного с запахами печного дыма, овечьей шерсти и как будто мяты.

— Дим, а Дим! — услышал Багрецов голос товарища.

Он с готовностью повернулся к Тимофею и даже замедлил шаг.

— По моим наблюдениям, — начал Бабкин, — от нас многое скрывают… Да и, пожалуй, не только от нас, — добавил он.

— Зачем?

— Не знаю. Но уверен, что трактор с автоматикой, вот этот неожиданный фонтан и прочие чудеса, как говорится, звенья одной и той же цепи.

— Но постой! Если этими делами занимаются честные люди и не ставят перед собой никаких преступных целей, то какой же смысл им прятаться и окружать свои опыты тайной?

— Это нам неизвестно. Мало ли какие у них имеются соображения. Потом, может быть, все колхозники об этом знают, и только два городских балбеса строят свои догадки.

— Наивное предположение, — обиделся Вадим.

— Однако вполне вероятное, — стараясь подчеркнуть свое равнодушие к подобным вещам, сказал Бабкин, прикрывая нарочитый зевок рукой. — Откуда местные изобретатели или там исследователи знают, что два приехавших из Москвы молодца искренне желают им помочь? Может быть, эти пижоны только и умеют, что насмешничать? Доказательство налицо. Кто подтрунивал сейчас над Стешей? Девушка работает от зари до зари, ребятам Буровлева помогает, а ты только языком трудишься!

Багрецов молча проглотил пилюлю, чувствуя Тимкину правоту. Потом вдруг решительно заявил:

— Не верю я в твоих изобретателей.

— А Тетеркин?

— Да ну, ерунда! Наверное, рычаги у трактора за веревки дергает. Вообще нам надо поскорее все это дело выяснить и вместе с ребятами искать подземную реку. Конечно, если они сегодня ее не нашли без нас. Фонтан — это неспроста, мрачно добавил Багрецов.

— Тебе завидно, что Нас не пригласили? — съязвил Тимофей.

Его друг ничего не ответил.

Подошли к деревне. В редких окнах горел свет. За околицей, возле птицефермы, слышались глухие удары, словно далекие пушечные выстрелы. Вадим решил полюбопытствовать, отбежал с дороги и потянул за собой товарища.

Недалеко от двух белеющих столбов мчался за мячом Буровлев. Он нацеливался, чтобы пробить гол в одинокие ворота. Меткий выстрел, и мяч, ударившись о штангу, возвратился к ногам нападающего. Тот снова с азартом ударил по мячу.

«Бедный Буровлев, ему некогда тренироваться», — подумал Вадим и весело крикнул, когда вновь пущенный мяч опять отскочил назад.

— Штанга!

Буровлев оглянулся и, заметив две приближающиеся фигуры, насторожился.

— Добрый вечер! — приветствовал его Вадим.

— Здравствуйте, — нехотя ответил парень, поднимая с земли мяч и с некоторым удивлением рассматривая мокрые костюмы москвичей. Он был явно смущен непрошеными свидетелями его одинокой игры. По ночам гонять мяч — занятие не для взрослых! Баловство одно.

— У нас к вам просьба, товарищ Буровлев, — начал Вадим.

— Не просьба, а деловое предложение, — поправил его Тимофей.

— Вот именно, — согласился Багрецов. — Поскольку ваше звено сейчас отстающее…

— Это мое-то? — Буровлев помрачнел.

— Ну, не совсем, — вступился за товарища Бабкин. — Будем по-настоящему, по-мужски говорить. Девчата все-таки вас обгоняют? Не солидно.

Иван Буровлев молча сжал кулаки: затронули его самое больное место.

— Мы поэтому и предлагаем вам помощь, — сказал Вадим. — Подтянуться надо.

— Знаем, чего надо, — отрезал Буровлев. — Обойдемся как-нибудь. А вам пожелаем обсохнуть пока. С непривычки насморк захватите.

Бабкин кипел от негодования. Этот парень еще издевается. И, главное, по какому праву? За то, что ему предложили помощь?

— Пойдем, Вадим, — стараясь не выдать своего волнения, сказал Бабкин. Видно, товарищ Буровлев привык, что ему всегда помогает Антошечкина.

— Болтают, неизвестно чего, — буркнул рассерженный парень. — А еще москвичи… Совести у людей нет.

— Особенно у тех, которые бегают за мячом, когда за них работают, — опять не сдержался Бабкин.

Оставив изумленного Буровлева, друзья зашагали по дороге.

Стеша быстро попрощалась с девчатами и побежала домой. Ей было как-то неудобно перед своими квартирантами, что она не совсем вежливо разговаривала с ними на кукурузном поле. Она хотела извиниться перед гостями, а главное предупредить, чтобы они не проговорились Буровлеву или кому-нибудь из его товарищей.

С помощью Ольги, весьма настойчивого секретаря комсомольской организации, Стеша привлекла к работе на кукурузном поле молодежь из других бригад. Девчат собралось много, а коли так — и дело пошло живее. За какие-нибудь три часа участок Вани Буровлева был обработан по всем правилам строгой агротехники, и даже придирчивая Ольга, которая принимала от Стеши этот обработанный участок, не могла найти в нем никаких изъянов, никаких отступлений от норм.

Все делалось с такой строгой конспирацией, что друзья Вани Буровлева, так же как и он сам до памятного разговора с москвичами, не могли даже представить себе, на что способны хитрые девчата.

В этот поздний вечер Ванюшины друзья тщетно ждали в условленных местах своих подруг… Проходили часы, и оскорбленные парни, прячась по задворкам от любопытных глаз, хмуро брели домой.

Стеша думала об этом с улыбкой. Придет время, и парни все узнают. Они простят своих подруг.

Дома она была немало удивлена отсутствием москвичей. На столе стыл прикрытый полотенцем чугунок с варениками. Мать уже давно спала.

Девушка вышла на улицу. Давно затихли песни. Девичья поляна засыпала. Пыля огромными сапогами, пробежал Петька-радист, по прозванию «Петушок». Он уже выключил свой радиоузел, спешил домой.

В последний раз мигнула лампочка на столбе и погасла. Выключилась электростанция. Но зато в небе, во всю свою яркую силу, на полную мощность включилась луна. Она заливала широкую улицу спокойным немигающим светом.

Вдали показались две темные фигуры. Стеша сразу узнала москвичей. Проглотив зевок, она с улыбкой стала ждать опоздавших гостей, чтобы на правах хозяйки сделать им соответствующее внушение.

— Да где ж это вы так извозились? — всплеснула руками девушка, когда Багрецов и Бабкин подошли к калитке.

Друзья переглянулись. Говорить или не говорить? Вряд ли она может поверить, что из земли вырвался фонтан. Лишний повод для насмешек. К тому же они чувствовали себя виноватыми перед Стешей за свою неосторожность в разговоре с Буровлевым.

— Батюшки, да вы же совсем мокрые! — воскликнула девушка. — В колодец, что ли, лазили?

Нет, тут ничего не придумаешь. Багрецов незаметно скользнул в калитку. Пусть Тимка объясняется, у него это куда лучше выйдет.

Бабкин презрительной усмешкой проводил Вадима.

— Скажите, Стеша, вы можете молчать? — рассматривая сапоги, начал Тимофей.

— А вы?

Будто ледяная сосулька скользнула у него между лопаток. Бабкин поморщился.

— Об этом будет речь впереди, — неопределенно ответил он.

— Ну, а мне молчать, прямо скажу, что невозможно, — откровенно призналась Стеша. — Некоторые даже говорят, что я «балаболка».

— Однако секреты вы хранить можете?

— Могила, — таинственным шепотом сказала девушка и звонко рассмеялась.

Она откинула золотую косичку и подставила ухо Тимофею.

— Говорите скорее, — прошептала она. — Умираю… Бабкину не понравилась эта несерьезность. Но что поделаешь? Он взял обе косички Стеши в одну руку (откуда только смелость взялась!), наклонился над ее ухом.

— Антошечкина! — услышал Тимофей гневный девичий голос и отпрянул.

Перед ними стояла Шульгина. Ее бледное лицо застыло, словно отлитое из гипса, и только слегка трепещущие ноздри выдавали досаду и раздражение.

— Спать давно пора, Антошечкина, — медленно отчеканивая каждое слово, сказала она. — Завтра всех своих девчат подведешь, будешь вместо тяпки носом клевать.

Стеша покраснела и сконфуженно опустила глаза. Когда Ольга скрылась за углом. Бабкин презрительно заметил:

— Вот еще тоже начальница!

— Никакая не начальница, — с дрожью в голосе ответила Стеша. — Понимать надо. Она секретарь комсомола. Мне же совестно перед ней… И все… все из-за вас.

Девушка, чуть не плача, махнула рукой и убежала. Бабкин растерянно посмотрел ей вслед.

ГЛАВА 7

ЩЕКОТЛИВОЕ ПОРУЧЕНИЕ

Долго ль

дождика

ждать у туч нам?

В. Маяковский

Косые утренние лучи, с трудом прорвавшись сквозь волнистые зеленоватые стекла, обрадованно заиграли на столе, покрытом красным кумачом. Они осветили настольный календарь с многочисленными заметками, сделанными цветным карандашом «Светофор».

Анна Егоровна Кудряшова предпочитала его всем другим.

Трехцветная подпись под протоколом общего собрания, словно картинка в конце книжки, оставляет у читателя приятное воспоминание. Анна Егоровна даже письма писала «Светофором». От этого они становились радостными и радужными. Однако настроение у нее в последнее время было далеко не радужное. Виды на урожай не предвещали ничего хорошего. Где уж тут и думать об орошении всех полей. Хорошо, если удастся справиться с кок-сагызом и поливкой огородов. Вчера на партсобрании пришлось серьезно над этим задуматься.

Кудряшова встала из-за стола и прошлась тяжелой походкой немолодой грузной женщины. На ее белом, почти не принимающем загара лице, не было ни одной морщинки. Глаза голубые и холодные. Низко опустились брови, что всегда придавало выражению ее лица суровость.

Сейчас она затянула потуже узел своего белого накрахмаленного платка, который Кудряшова носила всегда, при любом костюме, и, подойдя к столу, полезла в ящик за папиросами. Пристрастилась к этому делу еще с войны, да вот никак не могла отвыкнуть.

Зажигая папиросу, она с досадой взглянула на неосторожно прожженную скатерть. Специально ставила она на это место календарь, чтобы никто не видел. Но бабка Анфиса, уборщица, обязательно передвинет его по-своему. Анна Егоровна снова закрыла дыру и подумала: «Нет, надо бросать! От людей скрываешься, как вор. Срамота, ей-богу!»

Она была твердо убеждена, что женщинам курить не положено, а ей тем более. Мало ли что, девчата могут нехороший пример взять. А это уж никуда не годится. Оттого Анна Егоровна и скрывает это свое несчастье. Она была твердо убеждена, что в ее положении курение становится действительно тяжелой неприятностью.

«В город, что ли, съездить? — думала она, жадно затягиваясь папиросой. Там, говорят, лечат от этой пакости. Придется к зиме, как управимся с уборкой…»

Скрипнула дверь, и на пороге появился смущенный Тетеркин в рабочем замасленном комбинезоне. Он бережно закрыл за собой дверь, словно она была из тонкого стекла, и молча остановился посреди комнаты.

«Видел или не видел?» — обеспокоенно подумала Анна Егоровна, прикрывая газетой дымившуюся папиросу.

— С чем пожаловал, товарищ Тетеркин? Слыхала я про твои художества, как ты из машины вывалился. Каяться, что ли, пришел?

— А чего мне каяться? — грубовато ответил механик. — Что было, то было. Можете, что хотите, со мной делать.

— Да уж, конечно, это безобразие так оставить нельзя, — сказала Анна Егоровна, с тревогой следя, как тонкая струйка дыма ползет из-под газеты.

Тетеркин, казалось, этого не замечал; он смотрел, как дрожит светящийся солнечный прямоугольник на стене, и ожесточенно мял в руках кепку.

— Я по другому делу, — наконец сказал он. — На базу ехать надо, горючего нет.

— Чтой-то я тебя не понимаю, Тетеркин. Ты же сам говорил, будто за это время сэкономил столько, что хватит до двадцатого. — Кудряшова поджала губы и вытерла их концом платка.

Механик задумался и, наконец, решительно сказал:

— Оно бы, конечно, хватило, да вот третьего дня машина испортилась, все горючее сожрала.

— А ты ее исправить не мог? — недоверчиво спросила Анна Егоровна.

— Бился-бился, — нехотя проговорил Тетеркин. — Никак не пойму, в чем дело.

— А что ж ты раньше не сказал? — рассердилась Кудряшова. — Отчего другого механика из МТС не вызвал? Или, наконец, почему московского техника не попросил вместе с тобой посмотреть?

— Это какого? — прохрипел Кузьма. — Маленького?

— Догадался, — с укоризной покачала головой Анна Егоровна. — Он мне сам рассказывал, что хорошо знает и машины и трактор…

— Ну и пусть! — раздраженно проговорил Тетеркин. — А здесь нечего ему подглядывать. (Наверное, он вспомнил ночную встречу на поле.)

— Ишь ты, гордый какой! Сглазит он твои трактора! Да я сама позвоню в МТС и попрошу, чтобы доверили приезжему технику проверить машину, если ты в ней не разбираешься.

— Не будет этого! — вдруг неожиданно рассвирепел Тетеркин и ударил кепкой об пол.

— Ты где находишься? — величественно поднялась из-за стола Анна Егоровна и сразу, как показалось Кузьме, стала намного выше ростом. — А ну, подыми кепку!

Механик повиновался и нетвердыми шагами направился к выходу. Дойдя до двери, он повернул голову и сказал:

— Потушите папиросу, Анна Егоровна. Газета сгорит.

Хлопнула дверь. Кудряшова с досадой туго затянула концы платка.

Выйдя на крыльцо, Тетеркин столкнулся с Ольгой.

— В среду на бюро, — бросила она ему на ходу, стараясь проскользнуть в дверь.

Механик преградил ей дорогу.

— Значит, все-таки разбирать будете?

— А что бы ты сделал на нашем месте?

Ольга повернулась к Тетеркину спиной, поставила у входа тяпку и крикнула подругам, ожидавшим ее поодаль:

— Идите, девчата! Я сейчас догоню.

Стеша торжествующе улыбнулась и, шепнув что-то своей соседке, потащила ее за собой. Девушки весело побежали, подталкивая друг друга.

Оля проводила подруг глазами, убрала волосы со лба и вопросительно взглянула на Кузьму.

— Ты, кажется, хотел что-то сказать? — холодно проговорила она, теребя конец пояска. Увидев, что Тетеркин смотрит на ее беспокойные руки, Шульгина досадливо сунула их в карманы синего фартука и добавила: — Я жду.

Механик задумчиво смотрел на нее и молчал.

— Значит, тебе нечего сказать? — спросила Ольга, направляясь к двери.

Кузьма не отвечал. Ему слишком много надо было сказать ей, но он не решался. Тетеркин вспомнил, что у него не хватило смелости даже намекнуть Ольге о своем отношении к ней неделю тому назад, когда они возвращались вместе из «клуба на бревнах». Проклятая нерешительность! Девчата посмеиваются, хихикают, говорят, что Тетеркин боится комсомольского секретаря. Что ж, может быть, они правы! Строга Ольга, очень строга. Вот и сейчас она смотрит на него холодными насмешливыми глазами. Язык не повернется с ней о чем-нибудь постороннем заговорить, если она делом занята.

Вздохнул Тетеркин и, словно на что-то решившись, осторожно взял Ольгу за руку, повыше локтя.

Девушка удивленно взглянула на Кузьму, затем перевела взгляд на его руку с темными следами въевшегося в кожу масла и чуть заметно улыбнулась.

— Хочешь, чтобы я за тебя призналась?

У Тетеркина что-то внутри оборвалось. Ему даже сделалось страшно. О чем это она? Но тут же опомнился. Вот какая глупость… И как это он мог подумать? Досадуя на себя, Кузьма, будто обжегшись, выпустил руку Ольги.

— Я бы на твоем месте честно призналась, как это так могло получиться, что вдруг лучший комсомолец нарушает трудовую дисциплину, портит машину, отчего ломает плетни и в конце концов делается посмешищем всего колхоза, — сказала она.

— И ты смеялась? — Кузьма спросил едва слышно.

— А ты представь себе сам это зрелище: — человек свалился с трактора, а потом бежит за ним по улице на радость собакам. Есть на что посмотреть!

— Ну и смейтесь, — угрюмо сказал Тетеркин и, нахлобучив кепку на глаза, стал спускаться с крыльца.

Ольга сделала было движение, чтобы остановить Кузьму, но передумала. Однако, когда она смотрела на удаляющуюся поникшую фигуру незадачливого механика и припоминала весь свой разговор с ним, то почувствовала какую-то неловкость. Ей казалось, что она не права, совсем иначе нужно выло бы говорить с Кузьмой. Но как? Этого она не знала.

Тетеркин появился в Девичьей поляне сравнительно недавно. Этот парень держался несколько замкнуто, почти никогда не покидал своей мастерской. Комсомольские поручения выполнял добросовестно, но я не очень стремился к тому, чтобы принимать активное участие в жизни девичьеполянской комсомольской организации, куда он был прикреплен. Стеша жаловалась секретарю, что этого «задаваку» — механика никак нельзя привлечь в драмкружок. Он не хочет играть Платона Кречета.

Шульгина знала, что Тетеркин все свое свободное время посвящает каким-то изобретениям. Он вечно что-то мастерит в своем сарае. Но все ее попытки узнать, чем занимается Тетеркин, ни к чему не приводили. Механик или отмалчивался, или обращал все дело в шутку.

— Ты ко мне, Ольгушка? — услышала Шульгина голос Анны Егоровны.

Ольга вздрогнула. «Аннушка», как называли многие в колхозе Кудряшову, высунулась из окна и с улыбкой смотрела на девушку.

— Чего брови-то сдвинула? — спросила она. — Или опять что не ладится?

— Да нет, ничего, — отмахнулась от своих мыслей Ольга. — Я хотела узнать, когда за бугром пар поднимут. Правда, это у нас сверх плана, но…

— Спроси у своего комсомольца! — досадливо перебила ее Кудряшова и поджала губы.

— А что случилось? — Ольга невольно метнула взгляд в ту сторону, где скрылся Тетеркин.

— Всю экономию в трубу пустил. Что-то там у него испортилось, вот он и подобрал горючее до капельки.

Этого никак не ожидала Шульгина. Она шла к Анне Егоровне с тайной мыслью предложить ей отдать участок за бугром комсомольской бригаде для опытных посевов. Ольга рассчитывала, что та экономия горючего, о которой ей говорил Тетеркин, может быть использована для обработки этого поля.

Нет, видимо, с механиком придется очень серьезно говорить на бюро. Он подводит всю комсомольскую организацию, и не только колхозную, но и МТС.

Нужно еще придумать, как траншеи рыть для цитрусовых. Тетеркин в этом мог бы серьезно помочь.

Ольга снова посмотрела на дорогу.

В расстегнутой куртке своего плисового костюма встревоженный и злой бежал по улице Буровлев. К нему привязался желтый кудлатый щенок. Он путался и вертелся в ногах Ванюши, как мяч. Казалось, что еще немного, и прославленный футболист сильным ударом перекинет его через здание правления колхоза на другую улицу.

— Что хочешь со мной делай, Шульгина, — закричал он еще издали, — но я так этого самоуправства не оставлю! На правлении вопрос поставлю, в райком напишу, в «Комсомольскую правду»!

Ольга переглянулась с Анной Егоровной и быстро пошла навстречу Буровлеву.

— Прежде всего, не кричи, — сказала она, отводя его в сторону. — А теперь рассказывай.

— Нечего мне глаза замазывать, — не унимался Буровлев. — Все вы с ней заодно.

— С кем?

— С Антошечкиной! Будто не знаешь. Я к тебе, Ольга, как к секретарю комсомола обращаюсь. По какому праву девчата над нами насмешки строят?

— Глупости говоришь, Буровлев, — строго посмотрела на него Шульгина. — Ты, как удельный князек, — читал, небось, про них, — засел в своем звене. Больше ты и знать ничего не хочешь. А ведь есть еще бригады, есть колхоз. Разве тебе не дороги их интересы? Ведь и впрямь говорят, что у тебя не звено, а футбольная команда. Ты — капитан и стремишься только к тому, чтобы выиграть первенство, поэтому другие звенья и бригады тебя интересуют как противники на футбольном поле.

— Сама же доклад делала насчет соревнования, — уже менее уверенно возразил «капитан команды».

— Значит, ты его неправильно понял. Нам сейчас нужны не отдельные герои, а общие высокие показатели всех бригад. Неужели ты думаешь, что комсомольская организация не найдет способа, как подтянуть Буровлева?

— Мы бы и сами… — начал он, но Ольга его перебила:

— Ты все время отказывался от помощи, а бригадир по мягкости характера не настаивал на ней. На бюро мы решили поддержать предложения некоторых комсомольцев и обработать твой участок ночью. По совести тебе скажу, Ванюша, доверительно сообщила Ольга, — что это мы сделали на пробу, как говорится, для воспитания. С коллективом шутки плохи! Если сам не управляешься на поле, то коллектив все равно придет тебе на помощь, хотел бы ты этого или не хотел.

— А если я скажу, что мне только того и нужно? Пусть хоть каждый раз девчата за нас стараются.

— В том-то и дело, Ванюша, что этого ты никогда не скажешь, — с теплой улыбкой заметила Ольга. — Ишь, прибежал, как встрепанный. До сердца, значит, дошло.

Парень опустил голову и стал застенчиво теребить пуговицу на плисовой куртке.

— Антошечкина нашим ребятам теперь проходу не даст, все насмешничать будет. Да и по другим деревням слух пройдет, — несмело проговорил он.

— За это не беспокойся: девчата дали слово, что все останется между ними. Они совсем не хотят тебя конфузить.

— Все знают, товарищ Шульгина, — снова нахмурился Буровлев. — Даже москвич меня вчера Антошечкиной попрекнул. Она, говорит, за тебя сейчас в поле работает, а ты… — парень безнадежно махнул рукой.

— Это какой москвич? — встревоженно спросила Ольга.

— Малыш… Да вон они оба сюда идут…

Буровлев нервно дернул полу куртки. С треском отскочила пуговица и покатилась по земле. Парень повернулся и зашагал прочь.

Ольга проводила его взглядом и задумалась: «На самом деле, какая удивительная бестактность со стороны этого маленького техника. Всюду сует свой нос. Вот тут и занимайся воспитательной работой. Вместо помощи от москвичей пока только одни неприятности».

«Ну, что в нем есть? — неприязненно думала она о Бабкине. Мальчишка-карапуз. Глазки маленькие, как у поросенка, на голове щетинка… Ольга старалась найти во внешности этого ни в чем не повинного юноши даже самые незначительные мелочи, которые хоть чем-то принижали его. Шульгина вспомнила вчерашние встречи, сначала у холма, затем на улице. — А Стеша тоже хороша!»

— Видишь, наши гости спозаранку поднялись, — прервала ее размышления Анна Егоровна, прикрывая рукой глаза от солнца. — Головастые ребята, ученые. Ты бы их попросила для комсомольцев доклад сделать, что там насчет дождя слышно. Они эту науку всю как есть превзошли.

Она опустила руку и чуть прикрыла раму, так как ей показалось, что табачный дым из комнаты потянулся в окно.

— А вот тот, что поменьше, — продолжала Кудряшова, — самый что ни на есть дотошный механик. Мне о нем Антошечкина сказывала.

— Стеша? — в изумлении спросила Ольга, и ее большие серые глаза округлились.

— А что?

— Да нет, я просто так, — быстро ответила Оля, искоса наблюдая за Бабкиным.

Он шел степенно, вразвалочку, смотря в землю, и, видимо, внимательно слушал своего товарища.

— Молодой человек! — крикнула Анна Егоровна. — Простите, не знаю вашего имени-отчества.

Друзья переглянулись.

— Это тебя, — Бабкин толкнул приятеля в бок.

Вадим подошел к окну, снял шляпу и поздоровался.

— Здравствуйте! — Кудряшова через окно протянула руку Вадиму. — Ну как, ученые люди, когда вы нам дождь пошлете?

Она сказала это нарочито серьезно, но в глазах ее пряталась улыбка.

— До этого пока наука не дошла, — поняв ее шутку, заметил Вадим, чуть заметно косясь на Ольгу. — К сожалению, конечно, — с вежливой предупредительностью поправился он. — Пока мы изучаем верхние слои атмосферы, процессы, связанные с образованием водяных паров…

Багрецов говорил, как лектор. Он хотел показать свои знания. Ольга слушала его с холодной улыбкой, но, как показалось Вадиму, слушала внимательно.

— Ну, я в этой мудрости не разберусь, — перебила его председательница. Одно мне понятно. В таком деле на вас, ученых, что на бога, надеяться. Либо придумаете вы, как дождь посылать, либо нет…

— Зачем же так? — обиделся за своих коллег молодой техник. — Обязательно наши ученые найдут этот способ…

— Когда? — резко перебила его Кудряшова. — Ты видал, что на полях делается? — Обратилась она к гостю на «ты». Еще бы, он затронул самое больное место председателя колхоза! — Мы, конечно, не профессора, — запальчиво продолжала она, и ее круглое полное лицо покрылось розовыми пятнами, — но кое в чем разбираемся. Через несколько лет, когда здесь кругом леса вырастут, другой будет разговор. Недаром спину гнули на лесных посадках. Ты сейчас нам дождь подай! — Кудряшова повернулась к растерянному Багрецову.

— Он-то при чем здесь, Анна Егоровна? — заступилась за гостя Ольга. — Вы так говорите, будто от этого товарища что-нибудь зависит.

— Знаю, — отмахнулась от нее председательница. — Не перебивай! Это я так, к слову. Вот вы, комсомол, — она быстро повернулась к Ольге, словно вдруг нашла истинных виновников всех своих неприятностей, — фокусами занимаетесь, ягоды какие-то там разводите да виноград. А у нас хлеба сохнут…

Бабкин стоял поодаль, изучая доску показателей бригад и звеньев. Однако он все время прислушивался к разговору. Ему было смешно, когда Вадим после прочитанной им лекции по метеорологии вдруг по милости Анны Егоровны стал главным виновником засухи на полях девичьеполянского колхоза. «Так ему и надо, — мысленно подсмеивался Тимофей. — Не важничай, а то, ишь, перед девчонкой кокетничает своими знаниями. «Слои атмосферы… Процесс образования паров…» Вот и попался. Молодец Анна Егоровна, отбрила!»

Однако, когда председатель колхоза обратилась к секретарю комсомола с упреком, Бабкин решил вмешаться в разговор.

Быстро стуча каблуками, он поднялся по ступенькам крыльца и, стараясь выглядеть абсолютно равнодушным, обратился к Анне Егоровне:

— Мне думается, что вы не совсем правы, нападая на здешних комсомольцев. Насколько мне известно, они серьезно озабочены поисками воды.

Ольга исподлобья взглянула на Бабкина. «И чего это он лезет в защитники? А потом издеваться будет, как вчера над Ваней Буровлевым».

— Ну и что же? — добродушно спросила Анна Егоровна. — Я вот тоже забочусь, а толку чуть. Воды все-таки нет.

— Вероятно, вам известно о подземном источнике у подножия холма? Почему бы его — не использовать для орошения? — спросил Тимофей.

Ольга посмотрела на него таким испепеляющим взглядом, что, как потом рассказывал своему другу Багрецов, Тимофей должен был бы мгновенно превратиться в горстку золы.

— Вы, конечно, можете показать нам этот источник? — спросила Ольга, едва сдерживаясь, чтобы не нагрубить этому белобрысому самонадеянному юноше. Она не могла ему простить истории с Буровлевым.

— Прямо из земли течет? — недоверчиво спросила Кудряшова.

— Да не только течет, — неосторожно воскликнул Багрецов, — бьет фонтаном!

— Удивительно, Анна Егоровна, — Ольга усмехнулась и высоко подняла прямые длинные брови, — как хорошо наши гости изучили местность за эти дни. Сразу фонтан нашли!

— Он был, видите ли, сегодня ночью… А сейчас… — смущенно произнес Бабкин и вдруг почувствовал, что ему больше нечего сказать.

Все получилось глупо и очень несерьезно. И зачем он ввязался в этот разговор? Шульгина определенно все знает и сейчас рада посмеяться над москвичами, открывшими фонтан в их колхозе.

— Может быть, — после недолгого молчания продолжал Бабкин, — мы несколько поторопились рассказать вам про источник, который видели сегодня ночью. Фонтан появился и вдруг сразу пропал, но думаю, он все-таки найдется.

Тимофей значительно посмотрел на Ольгу и собрался было уходить. Анна Егоровна остановила его.

— Ну, дай-то бог, — сказала она по привычке. — Найдется, так найдется, куда ж ему пропасть?

Видимо, Кудряшова мало верила в существование фонтана, считая это выдумкой, но не хотела обидеть техников.

Бабкин чем-то напоминал ей пропавшего на войне сына. Такой же простой и рассудительный, вот только росточком не вышел…

— Давно я на опытном участке у Ванюши Буровлева не была, — Анна Егоровна обратилась к Ольге. — Обещал в этом году по пять початков с куста кукурузы получить. Как думаешь, Ольгушка, выйдет или нет? ОКБ поможет?

Вадим прислушался к разговору. Похоже было на то, что в этом колхозе не один Буровлев занимается селекцией. Он уже освоил на своих участках не только кукурузу, но и гигантский подсолнух вдвое выше человеческого роста (называется он «Русский мамонт»).

Тут же представил себе Багрецов, как легко заблудиться в таком «подсолнечном лесу». Поднимешь вверх голову, а там только кусочек голубого неба и желтые шляпы подсолнуха.

Ольга начала доказывать Анне Егоровне, что ей необходим новый участок для хлопка. Кудряшова посмеивалась. Во всей области никто еще такими фокусами не занимался. Подумать только — хлопок. Слов нет, важная культура — миллионное дело, но как можно вывести такой сорт, который бы холода не боялся? Снова перешел разговор на самые насущные дела. Обсудили положение с соревнованием. Анна Егоровна похвалила Буровлева. Сегодня утром она смотрела его участок. Теперь, глядишь, он и Стешу перегонит. Председательница посетовала на пшеницу. Не получить в этом году запланированного урожая! Надо использовать все средства, чтобы вытянуть кок-сагыз — основное богатство колхоза.

Ольга снова заговорила насчет опытных посевов, о рисе и своей поездке на селекционную станцию. Хоть и мало понимал Вадим в сельском хозяйстве, но все же попытался представить себе, как в Девичьей поляне будет родиться рис. В учебниках географии Багрецов видел картинки, где нарисованы рисовые поля. Китайцы ходят по колено в воде и собирают его. А откуда вода в Девичьей поляне? Однако позже выяснилось, что разговор идет о рисе неполивном. Оказывается, есть уже рисовые поля в Курской области.

— Ну ладно, Ольга, — наконец согласилась Анна Егоровна. — На правлении поговорим. — Тут же, повернувшись к Бабкину, она спросила: — Механика нашего, Тетеркина, знаешь?

Тимофей хотел было ответить отрицательно, но, подумав, решил, что, пожалуй, он знает этого изобретателя, и главное — его работу, больше, чем кто-либо в деревне, даже больше, чем Ольга. Что эта девчонка может понимать в изобретениях? Он неприязненно взглянул на нее и твердо ответил:

— Знаю вашего механика.

— Посмотрел бы, сынок… — начала было Анна Егоровна, но тут же извинилась: — Прости меня, что я назвала тебя так, но ведь я тебе в матери гожусь. У меня такой же, как ты, был… смышленый, — она задумалась. — Вот я и говорю, посмотрел бы ты, чего там не ладится у Тетеркина, одна машина всю экономию горючего сожрала…

— А он сам разве исправить не может? — спросил Бабкин, отлично зная, что даже малоопытный механик разберется в неполадках мотора и найдет причину пережога горючего.

— По совести признаться, я тоже этому не верю, но что делать, если время сейчас горячее; пока вызовешь кого-нибудь из МТС, глядишь, у Тетеркина совсем горючего не станет. Вишь, прорва какая! На такую машину разве напасешься? Да ты не отказывайся, мил человек, — убеждала техника Анна Егоровна, видя, что тот колеблется.

— Нет, это неудобно, — решительно заявил Бабкин. — Механик может обидеться. Я же не инспектор…

— Инспекторов у нас хватает, — недовольно перебила его Кудряшова. — Что ж, вольному воля. Не обессудьте, если потревожили. Премного извиняемся за беспокойство.

Анна Егоровна взялась за раму окна, желая закрыть его, но помедлила и сказала:

— А что касается обиды Тетеркина, то это как ему будет угодно, если он не понимает, что мы не о себе заботимся. Дело наше общее, государственное, и за каждый гектар невспаханной земли или за истраченную зря бочку горючего как МТС, так и все мы перед государством ответчики.

Бабкин стоял в нерешительности. Он чувствовал себя снова пристыженным этим убедительным доводом колхозной женщины. Она четко определила взаимоотношения между личным и общественным. Какая может быть обида у Тетеркина, когда дело идет о государственных интересах? Пусть он сколько угодно занимается изобретательством, но если из-за этого увлечения останется невспаханным опытный участок, что тогда?

На этот вопрос Тимофей не мог сразу ответить. А вдруг у этого механика получается что-нибудь замечательное?.. Ну, скажем, значительное увеличение скорости пахоты или сокращение потребления горючего?

Анна Егоровна выжидательно смотрела на задумавшегося техника.

Наконец Бабкин решился. Он должен во что бы то ни стало познакомиться с затеями Тетеркина.

— Хорошо, Анна Егоровна, — помолчав, сказал Тимофей. — Я посмотрю, в чем там него дело.

Кудряшова улыбнулась, показав ровные крупные зубы. Ее широкое лицо стало еще круглее, словно расплылось во все стороны.

Бабкин вздохнул, вспомнив, как Тетеркин принял его заступничество перед Васютиным. Да, встреча обещает быть не особенно приятной.

Он попрощался с Анной Егоровной, машинально протянул руку Ольге, но она не заметила его движения и повернулась к Багрецову.

Димка артистически раскланялся с ней, приподнимая шляпу. Тимофей определил, что этот франт уже успел подглядеть, как он смущенно сунул в карман повисшую в воздухе руку. «Невежливо, хоть бы отвернулся, долговязый!»

— А видно, здорово ты ей насолил! — сказал Вадим, когда друзья отошли от крыльца. — Признайся откровенно, как это получилось?

Бабкин не отвечал, он думал о предстоящей встрече с изобретателем. Нет, конечно, Димку он с собой не возьмет. Уж очень щекотливое поручение.

ГЛАВА 8

БРАТЬЯ ТЕТЕРКИНЫ

…все работы хороши,

выбирай

на вкус!

В. Маяковский

В этот день Бабкин несколько раз заходил в мастерскую к Тетеркину. Его не было ни ранним утром, ни поздним вечером. Огромный висячий замок на двери недвусмысленно напоминал «инспектору», что здесь его не ждут.

Назавтра Тимофей решил подняться чуть свет и подождать механика у мастерской. Вадим еще безмятежно спал, когда Бабкин осторожно отодвинул засов в сарае и вышел во двор.

Край солнечного диска подпирал облачко на горизонте. Оно медленно таяло, растекаясь по небу.

Вздохнул Бабкин, вспомнив свой монтажный стол в лаборатории. Тимофей любил показать истинное мастерство. Приборы, которые он собирал, вызывали восхищение инженеров тщательностью монтажа и отделки. Бабкин в этом деле был артистом. Никто из техников, работающих в институте, не мог так хорошо подобрать цветные проводнички, расположить их умно и аккуратно по всей панели, как техник Бабкин. Его блестящие и тонкие пайки на деталях считались чудом монтажного искусства.

Все, что делал Бабкин, являлось образцом законченности и аккуратности. Эти технические навыки столь глубоко проникли в его сознание, что и жизнь он считал огромной, хорошо организованной лабораторией. Однако в отличие от Багрецова, который подчас занимался в этой лаборатории рискованными экспериментами, Тимофей старался избегать этих новшеств. Он считал, что действовать надо только наверняка.

И вот сейчас, получив щекотливое поручение от Анны Егоровны, Тимофей встретился с новым экспериментом.

Самое неприятное заключалось в том, что к Тетеркину не подойдешь с вольтметром. Какими электронными анализаторами можно проверить, что почувствует оскорбленный изобретатель, когда к нему придет «инспектор» Бабкин?

«Да, это все очень сложно, — думал Тимофей, наводя бархатной тряпочкой глянец на сапоги. — И как это меня угораздило ввязаться в подобную историю?»

Вспомнил Бабкин, что за два года его работы в институте он не имел ни одной неприятности. Премии, благодарности, доска почета. Сам парторг института хорошо его знал, называл Тимофеем Васильевичем. Перед отъездом техника в командировку он подчеркнул, что, кроме метеостанции на холме, рядом есть еще и колхоз «Путь к коммунизму». Комсомолец Бабкин найдет там свое место и своих друзей.

— Ищи друзей, товарищ Бабкин, — досадливо прошептал Тимофей, увидев на блестящем голенище смутное отражение своей коротко остриженной головы. Что же ему делать? Пока он встречает только недоброжелателей.

«Нет, конечно, и Тетеркин, и Буровлев, и Ольга хорошие комсомольцы, думал Бабкин, — вероятно, даже прекрасные товарищи. Они могут быть истинными моими друзьями, но бывает же так, что искреннее стремление сблизиться с ними и помочь в работе приводит к обратным результатам. Хорошо Димке, он остался в стороне. На него никто не сердится. Этот лентяй бросил заниматься в автокружке, а ему очень полезно знать мотор. Тогда, глядишь, Анна Егоровна послала бы его «инспектировать» Тетеркина».

В последний раз Бабкин провел бархатом по голенищам, аккуратно сложил тряпочку и, спрятав ее в мешочек, засунул в задний карман брюк.

Тимофей буквально всем своим существом ненавидел пыльные сапоги!

Осторожно приоткрыв дверь в сарай, он взглянул на мирно посапывающего товарища. Стараясь его не разбудить, достал из ящика инструкцию с описанием автоматической радиометеостанции. По словам Димки, механик интересовался ею.

Бабкин подошел к калитке, оглянулся на сарай и решительно зашагал по улице, заросшей травой, стараясь держаться тропинки, чтобы не обрызгать росой сапоги.

Возле колхозного амбара работали две девушки. В повязках, закрывающих нижнюю часть лица, они выглядели странно и непривычно. Девушки протирали на большом проволочном решете семена кок-сагыза, освобождая их от пуха.

«Машины нет, — недовольно подумал Бабкин. — Пух, наверное, в рот летит».

Тут же Тимофей вспомнил, что недавно читал об изобретателе Лихцове. Этот семнадцатилетний молотобоец часто присматривался к работе девушек на очистке семян кок-сагыза. Скоро он сконструировал веялку-сортировку для этого дела… «Вот бы мне что-нибудь придумать», — вздохнул техник и, не оглядываясь, пошел дальше.

Деревня просыпалась. Петухи, словно неопытные тенора на занятиях в хоркружке, пробовали свои голоса.

Дрожали стекла в окошках скотного двора от басовых рулад колхозного быка. Ему хором вторили коровы.

Бабкин увидел в конце улицы стадо и удивился. Пастух и подпасок шли впереди.

Впрочем, «пастух», «подпасок» — это не те слова. Можно ли сравнить вчерашнего деда, размахивающего кнутом, с этим гордым пятнадцатилетним парнем, который сейчас небрежно играет тросточкой?

«Опять начинаются всякие несообразности, — приглядевшись, недовольно подумал Бабкин. — Действительно, этот молодец шагает с блестящей металлической тростью. Зачем она ему понадобилась? Видно, тоже франт, вроде Димки».

Тимофей сердито смотрел на приближающегося к нему парня в широкополой войлочной шляпе и синем комбинезоне.

Через плечо пастух нес металлическую коробку, похожую на противогаз. Вдруг он посмотрел на часы и вставил в коробку трость.

«Так это же антенны, — решил Тимофей, смотря на поблескивающий высоко над шляпой пастушка металлический прут. Теперь для техника было ясно, что он видит маленькую полевую радиостанцию, какие широко применялись на войне.

Пастух-радист вынул из кармашка сбоку аппарата обычную телефонную трубку и, щелкнув переключателем, заговорил в микрофон:

— Фрося, ты меня слышишь? Плохо? Вот бестолковая! Сколько раз я тебе говорил, чтобы ты не трогала левую ручку.

Тут пастушок увидел подошедшего к нему городского техника, о котором он уже слышал, и, не опуская трубки, сказал:

— Прямо беда с этой Фроськой. — Он дружелюбно посмотрел на Бабкина, словно искал в нем сочувствия. — Тыщу раз объяснял, а она все свое, и главное спорит…

Выставив упрямый лоб, как молодой бычок, он прислушался, еще плотнее прижал телефонную трубку к уху, затем, облегченно вздохнув, крикнул в микрофон:

— Ну, то-то! Не нужно забывать!.. Вот и сейчас, — обратился он к приезжему гостю, чувствуя в нем понимающего в этих делах товарища. — Батареи подсели, а она позабыла прибавить накал.

Бабкина заинтересовал этот пастух с радиостанцией. Он невольно пошел за ним.

Пастух, двигая темными густыми бровями, на ходу говорил в микрофон:

— Так вот слушай, Фрося! Мне встретилась Анна Егоровна и сказала, что сегодня приедет доктор… Какой? Ясно какой — коровий… Ну, ветеринар, понятно? Так вот, надо ему Смышленую показать. Когда приедет, скажи мне по радио. Я тогда ее пришлю с Никиткой. Не забудь, смотри!

Парень отнял от уха трубку и дал ее Бабкину.

— Послушайте, как громко слышно.

Тимофей услышал тонкий девичий голос. Он словно звенел в трубке.

— Все поняла. До свиданья, ковбой!

— Это кто ковбой? — спросил Тимофей у пастушка.

Тот неожиданно покраснел и выхватил у Бабкина трубку.

— Опять, товарищ Сорокина, ведете по радио посторонние разговоры. Вы меня поняли?

Он прислушался, потом, щелкнув переключателем, выключил радиостанцию.

— Не отвечает, ну хорошо же… — пастушок увидел, что его помощник Никитка непристойно и глупо ухмыляется.

— Нечего зубы скалить! — вскипел пастушок. — На работе находишься. Обязанности свои должен понимать, — он указал на отбившегося от стада теленка.

Оторопевший Никитка бросился наводить порядок в своем хозяйстве. Ох, и строгий бывает «начальник», коль услышит ненавистное ему прозвище!

— Ну что ж, будем знакомы, — после некоторого молчания проговорил Бабкин, протягивая пастушку руку. — Меня зовут Тимофеем. А тебя? — решил он называть его на «ты». Техник считал, что к этому мальчику пока и нужно так обращаться: он года на три моложе Бабкина.

Мальчуган молча посмотрел на гостя из-под густых насупленных бровей, которые, как показалось Тимофею, были взяты совсем от другого лица. Их хотелось подстричь, они словно закрывали глаза, синие, как пуговицы его комбинезона.

— Так как же все-таки тебя зовут? — повторил свой вопрос Бабкин.

— Да уж, конечно, не ковбоем, — мрачно ответил повелитель колхозного стада. — Это все Фроська выдумала, а за ней и другие подхватили. Вы, небось, тоже не в первый раз слышите?

— Ну, это ты зря, — примирительно заметил Тимофей, боясь обидеть мальчика и нажить себе еще одного недоброжелателя.

— Сергеем зовите меня, — сказал пастушок, поверив в искренность своего нового знакомого. — А то здесь все уже привыкли… Ковбой да ковбой… Это все Фроська! Книжку про них читала, а там написано, что американские пастухи так зовутся. Обидно!

— Что ж тут обидного? — решил вступиться за неизвестную ему Фроську Бабкин. — Это смелые люди, живут в диких прериях, — вспоминал он когда-то читанные романы Майн-Рида, — скачут на конях…

Больше ничего Тимофей не помнил об этих непонятных для него героях. Он знал только то, что в детстве его сверстники зачитывались приключениями «американских пастухов».

— Не горюй, Сергей, — успокоил его Бабкин. — У тебя дело тоже интересное, а главное — нужное. Можно сказать, что и ты ковбой…

Бабкин снова ошибся. Все в Девичьей поляне ему казалось чудесами: и трактор Тетеркина, и непонятные дела Шульгиной. Он впервые увидел колхозного пастуха с радиостанцией. Но не только эти зримые доказательства чудесных превращений в колхозной деревне наблюдал приезжий гость. Другое, более глубокое изменение буквально обезоружило Бабкина. Он думал, что мальчик-пастух, услышав лестное для ребят его возраста сравнение с ковбоем, мило улыбнется и еще выше поднимет голову. Все произошло иначе.

Сергей слегка опешил, затем остановился и, смотря на Тимофея синими обиженными глазами, сказал:

— Может, и не понравится вам, но я все-таки скажу. Девчата в шутку меня обзывают ковбоем, Фроська со зла, а вы по серьезному. Потому и обида особая берет на эти ваши слова.

Молча выслушивал Бабкин этот не совсем понятный для него выговор, но чувствовал, что пастушок в чем-то прав.

— Понятие надо иметь, — продолжал упрямец, смотря гостю в глаза и пропуская мимо себя стадо. — Что такое ковбой? Да разве это настоящий пастух? Эка невидаль — скакать на коне и коров арканами душить. Как поймает скотину, так и тащит по земле за шею.

Бабкин невольно улыбнулся, — так вот чем недоволен этот рачительный хозяин!

— Ничего тут нет смешного, — сказал Сергей и, потрепав по морде тянувшуюся к нему безрогую корову, с грубоватой нежностью пробасил: — Ну, иди, иди… Нечего!

— Вы думаете, я за себя обижаюсь? — Сергей снова обратился к Бабкину. — За все наше дело обида берет. Ковбой, — презрительно протянул он, словно стараясь дать почувствовать городскому парню, сколь низко он ставит этого горе-пастуха. — Никакого у него нет понятия о скотине. Она тоже требует к себе уважения, а то арканом… за шею. Да вы видите, у меня даже кнута нету. Часы есть, радиостанция. Если что случится, сразу могу помощь вызвать…

— Что же может случиться? — стараясь поддержать разговор именно в этом конкретном плане, спросил Тимофей.

— Волки, — неожиданно подсказал Никитка.

Ни Сергей, ни Бабкин не замечали, что любопытный помощник колхозного пастуха все время вертелся около старших.

— Опять! — крикнул Сергей и, выхватив из радиостанции антенну, шутливо замахнулся на своего подпаска.

Тот словно этого ожидал и юркнул в сторону под брюхом у коровы. Легкий удар пришелся по ней. Корова, как показалось Бабкину, удивленно посмотрела на пастуха. «Это еще что за новости?» — словно говорили ее глаза.

Сергей виновато погладил Пеструху.

— Вы думаете, мне деваться некуда, что я вдруг стал пастухом? Это моя бабка грозилась раньше: «В пастухи, мол, отдам». А я вот и сам ушел, ее не спросился, потому люблю я это дело. С осени на зоотехника буду учиться. Сергей приподнял свои мохнатые брови и мечтательно добавил: — Скоро у нас в Девичьей поляне и для пастуха нужно будет высшее образование.

Он заметил недоверчивую улыбку Бабкина.

— Ну да, конечно, — со вздохом заметил Сергей. — Вы, небось, считаете, что я очень высоко понимаю о нашем деле? Какая же для пастуха нужна наука?

Он по-хозяйски оглядел идущее впереди стадо и приподнялся на цыпочки, чтобы через лес движущихся рогов увидеть Никитку. Тот, как дирижер, размахивал тонкой хворостинкой и строго следил за равнением в передней шеренге.

— Мне тоже раньше думалось, — продолжал Сергей, шагая рядом с Бабкиным и постукивая по голенищу прутиком антенны. — Пастушье дело — это никакая не наука. А потом чисто глаза открылись. Никифор Карпович помог… Теперь иду я и науку эту большую вижу. Вот, к примеру, корова, — он указал антенной на одну из них. — Раньше просто так, — буренка, а нынче она для меня мле-ко-пи-та-ю-ще-е. — Он значительно поднял палец и протянул это слово по слогам. — Парнокопытное. И об этом млекопитающем, на всех языках тыщи книг написаны. Или, скажем, вот трава. — Сергей нагнулся и сорвал под ногами пыльный стебелек. — Не просто трава, что коровы едят, а бо-тани-ка. Должен я, как пастух, знать эту науку — ботанику? Должен! Вон на траве роса блестит. Нет, теперь для меня это не роса, а охлажденный водяной пар. Должен я про это дело все как есть до точности знать или нет? — Он упрямо потупился.

Слушал Бабкин пастушка и уже не улыбался. Он чувствовал, как перед этим колхозным мальчуганом открывается новый мир. Все, что окружало его с детства, привычное и обыкновенное, словно заиграло чудесными, светящимися красками. «Действительно, новыми красками, — подумал Тимофей. — Как будто на картине у нас в институте. Висит она в зале между колонн, ничего особенного в ней нет: лес, трава, речонка. Повернешь выключатель, под потолком зажжется фара с темным стеклом. Невидимые ультрафиолетовые лучи заставят светиться краски люминофоры. Картина сразу оживает. Все на ней становится особенным, значительным. Листья кажутся словно сделанными из прозрачного зеленого стекла. Трава полыхает небывалым зеленым пламенем. В речонке светится золотом песчаное дно…»

Бабкин даже закрыл глаза, представив себе эту картину.

— Вот иду я по земле, — между тем говорил Сергей, довольный тем, что может высказаться перед городским, образованным человеком. — Иду по этой дороге и вроде как насквозь все вижу, — продолжал он. — Сверху это не просто земля, а почва, и дальше песок или там, скажем, камни не камни, а ми-не-ра-ло-ги-я. И вижу я, как сквозь эту минералогию река течет…

— Грунтовые воды, — поправил его Бабкин.

— Нет, река, — убежденно сказал Сергей. — Вот третьего дня за бугром… Он вдруг исподлобья взглянул на Бабкина и сразу осекся. Может быть, в глазах гостя он прочел слишком активный интерес к тому, что было за бугром.

Сергей отбежал в сторону и погрозил прутом антенны задержавшейся у куста корове.

— Ну, ты… млекопитающее!

Наводящими вопросами Бабкин пытался было узнать, что хотел сказать Сергей о том, что случилось третьего дня. Он был уверен, что речь идет о фонтане. Но почему этот пастушок, наверное, так же как и Ольга, скрывает от приезжих найденный источник?

Мимо на «москвиче» проехала Анна Егоровна. Она улыбнулась Бабкину.

Тимофей взглянул на часы и, к своему огорчению, заметил, что времени уже много. Он заболтался с этим «начальником колхозного стада», даже позабыл о Тетерки не.

Оглядевшись по сторонам. Бабкин с удивлением заметил, что давно уже кончилась деревенская улица и сейчас он идет по дороге на метеостанцию.

Он хотел было повернуть обратно.

— Ну, спасибо, Сергей, — озабоченно хмурясь, проговорил Бабкин. — Мне еще вашего механика надо застать.

— Он с ночи в поле уехал.

— Откуда ты знаешь?

— Вместе живем. — Пастушок помолчал и добавил: — Брат он мне.

Бабкин задумался: «Нельзя ли через этого мальчугана подготовить обидчивого изобретателя к тому, чтобы он без особого предубеждения отнесся ко мне? А то уж больно нехорошо получается…»

Сергей принял молчание гостя за недоверие. Он же сам видел, как Кузьма еще с вечера собирался на пахоту.

— Сейчас все в точности узнаем, куда вам идти, — сказал пастушок, вставляя антенну в радиостанцию. — У нас на узле Петька-радист вроде диспетчера.

Он перевел волну, включил аппарат и нажал кнопку вызова.

Переговорив с дежурившим на узле «Петькой-радистом», Сергей подкинул на руке телефонную трубку и заявил:

— Кузьма здесь совсем близко. Только лучше с ним дома разговаривать.

— Почему? Я его не задержу.

Пастушок хотел что-то сказать, но не решался. Он помедлил, затем опустил свои смешные брови-козырьки и, не глядя на Бабкина, нехотя заметил:

— По этой дороге пойдете. Кузьма за бугром.

Сергей поправил свою войлочную шляпу, словно давая понять гостю, что разговоры разговорами, а дело делом. Сейчас пастух пришел на место, и теперь ему не до гостей…

Бабкин неторопливо плелся по пыльной дороге и с досадой смотрел на когда-то блестящие носки своих сапог. Впереди себя он заметил группу девушек. Колхозницы несли на плечах огородные тяпки. Тени палок на земле походили на силуэты старинных ружей. «Фузеи и аркебузы», — подумал Бабкин, вспомнив их названия. Как странно в этом колхозе сочетается старая и новая техника! Огородная тяпка, или мотыга, которой обрабатывал землю чуть ли не первобытный человек, и рядом необыкновенный трактор Тетеркина».

Девушки, заметив Бабкина, начали оборачиваться назад. Послышался шепот, затем легкий смех.

«И над чем они только смеются? — возмутился Тимофей, оглядывая свой костюм. — Глупо и невежливо».

Красный от гнева и смущения. Бабкин обогнал смешливых девчонок и, не оглядываясь, чуть ли не побежал вперед, чтобы только не слышать этого оскорбительного хихиканья.

Отойдя от девушек на приличное расстояние, Тимофей успокоился и, к своему стыду, почувствовал, что, собственно говоря, его поведение действительно могло показаться им смешным. И чего это он припустился вперед, словно эти девчонки за ним гнались? Кстати, ему тогда почудилось, будто среди них он слышал тонкий голосок Стеши.

«Может быть, ока рассказывала подругам, как ее отчитала Ольга за ночной разговор со мной?» — размышлял Бабкин. И тут же с тревогой подумал, что девчатам, вероятно, уже известно о болтливом москвиче, который выдал Буровлеву их маленькую тайну. «Как все это неприятно и глупо», — досадовал он на себя.

Бабкин обогнул холм и увидел стоящую неподалеку голубую машину председательницы колхоза. Рядом белел ее платок.

Подойдя ближе, Тимофей стал свидетелем довольно неприятного разговора.

Анна Егоровна отчитывала поникшего Тетеркина.

— Что с тобой случилось? Ума не приложу! — слышал Бабкин громкий и густой голос Кудряшовой. — Да ты посмотри, что с полем сделал! Вот вы городской ученый человек, — обратилась она к Тимофею. — Гляньте-ка на эту работу. Чай, у вас там, на заводах, таких мастеров не водится?

Бабкин с удивлением посмотрел на развороченную целину. Борозды то расходились в стороны, как ножницы, то пересекались, извиваясь немыслимыми вавилонами, будто захмелевший тракторист решил расписаться на этом поле, навсегда оставив потомству свою фамилию.

— Нет, Кузьма, — с сожалением сказала председательница. — Жили мы с тобой хорошо, а теперь не обессудь… — Она развела в стороны свои полные руки.

— Да чего вы от меня хотите? — с раздражением вымолвил бригадир, заметив, что даже ничего не понимающий городской мальчишка критически оценивает вспаханный им участок. — Задание я перевыполнил или нет? Всю ночь работал это вам что? Мало?

— За это спасибо! Ничего не скажу. — Анна Егоровна досадливо дернула за концы платка. — Но разве так можно измываться над землей? — указала она на поле, и ее крупные щеки затряслись от гнева. — Земля тебя кормит, а ты что с ней сделал?

От группы колхозниц, спешивших на работу, отделилась маленькая остроносая женщина. Подперев руками бока, она визгливым голосом закричала:

— Бабоньки, поглядите! Срамота какая… Тракторист-то у нас пьяный. Кренделя выписывает… Вон за что ему деньги платят. — Она распалялась все больше и больше. — Тут за кусок хлеба спину гнешь до ночи, а он…

— За тебя спину гнут, — раздался недовольный голос из группы колхозниц.

— Уж не ты ли? — вдруг повернувшись всем телом к обидчице, завизжала остроносая. — Указчица нашлась.

— И нашлась, — вышла вперед суровая женщина с голыми по самые плечи загорелыми руками. — Вчера больной прикинулась, а сама на рынок торговать побежала.

— Это я-то?

— А кто же?

— Глаза твои бесстыжие, — остроносая подбежала к ней и замахала перед ее лицом руками. — Ты не за мной, а вон куда смотри, — указала она на развороченное поле. — Комсомолу все с рук сходит.

— Не шуми попусту, Макаркина, — наконец не выдержала Анна Егоровна, строго взглянув на женщину потемневшими глазами. — Не твоего это ума дело. Сегодня вышла на работу?.. Иди, куда послали, и нечего здесь язык чесать.

До этого председательница колхоза стояла молча и не вмешивалась в ссору, словно она хотела показать городскому гостю, что руководить колхозом не так-то легко. Всякие бывают люди, нечего греха таить. Взять, к примеру, эту Макариху, — до чего же зловредная баба, живьем может съесть человека.

Анна Егоровна подавила вздох и, проводив глазами женщин, обратилась к Тетеркину:

— Слыхал, что Макаркина про комсомол сказала?

Тетеркин пожал плечами: «Мало ли чего сболтнет вздорная баба!»

— А ты подумай все-таки над ее словами. Может, и права она?

Механик ничего не ответил и оглянулся на стоящий неподалеку трактор. Анна Егоровна проследила за его взглядом и, посмотрев на часы, подошла к Бабкину.

— Уважьте все-таки меня. Поглядите, чего это его трактор безобразничает: горючее без меры жрет и хозяина не слушается, целину поганит. А ты, Кузьма, не артачься, когда тебе помощь предлагают, — сказала она уже механику и, поправив выбившиеся из-под белого платка темные блестящие волосы, неторопливо направилась к машине.

«Надо сейчас ехать на строительство кирпичного завода, — решила она, просматривая свои заметки в записной книжке. — Потом что еще тут? Написать Горбуновой рекомендацию в партию… Позвонить в город о проекте консервного производства. Надо сушилку для овощей организовать. Тут еще Никифор о молочном заводе твердит. Сколько еще дел впереди! — вздохнула Анна Егоровна. — Ума не приложишь. А здесь вот приходится на всякие бабьи разговоры время тратить».

Она оторвалась от записок и недовольно посмотрела на развороченное поле.

Широколицый паренек с гладко стриженной головой, ученик Тетеркина, открыт перед Кудряшовой дверцу машины.

Тонкий кудрявый дымок вылетел из выхлопной трубы и потянулся за ней. «Москвич» тронулся, и скоро на дороге остался лишь тающий след — голубой дым, как от папиросы.

Уехала Анна Егоровна, и будто сразу в сознании Бабкина все окуталось туманом.

«Как я должен начать разговор с механиком?» — думал он, смотря на плывущий дымок. В голове ни одной мысли. Положение еще более осложнилось после случая с развороченной целиной. Дым окутывал Бабкина со всех сторон.

Техник глянул на Тетеркина. Тот стоял почти рядом с ним и, торопливо затягиваясь папиросой, клубами выпускал едкий дым прямо в лицо «приезжему специалисту».

— Мне Анна Егоровна говорила, — начал Бабкин, стараясь держаться с достоинством, даже подчеркивая равнодушие ко всему этому делу, — что один из ваших тракторов, — он указал рукой на стоящую рядом машину, — потребляет слишком много горючего.

— Так, — согласился механик, откусил половину мундштука у папиросы и снова сунул ее в рот. Глаза его холодно блестели.

— Может быть, неисправность в карбюраторе? Испорчен жиклер?

Тетеркин выплюнул папиросу и презрительно взглянул на маленького техника:

— Карбюратор в дизеле?

От досады Бабкин чуть не прикусил себе язык. И как он не заметил, что механик работал на дизельном тракторе? Конечно, в нем не может быть никаких карбюраторов и жиклеров.

Механик стоял, широко расставив ноги и заложив руки в карманы. Он слегка раскачивался, ожидая, что еще нового скажет этот «специалист».

— Я, конечно, мог не знать, какого типа у вас машина, — поборов смущение, проговорил Тимофей. — Но дело не в этом. — Он обвел глазами поле, по которому словно прошли полчища кротов. — Мне сказал мой товарищ, что вы интересуетесь автоматикой и просили посмотреть инструкцию к нашей автоматической метеостанции. Вот она.

Бабкин вынул из кармана тонкую зеленую книжицу и протянул ее механику.

Тетеркин даже не взглянул на нее.

— Спасибо за вашу заботу! — Механик достал из кармана тряпку и стал тщательно вытирать ею руки. — Недосуг нам. Видите, перепахивать этот кусок придется, — он взмахнул тряпкой и указал на поле. — Фары ночью почему-то испортились… Вот и наковырял.

Повернувшись спиной к Бабкину, Кузьма зашагал по полю.

— Насчет карбюратора Анне Егоровне все-таки доложите! — крикнул он уже издали.

Тимофей с отчаянием посмотрел ему вслед. «Ну и братец! — вспомнил он пастушка Сергея. — С таким должен быть совсем иной разговор».

ГЛАВА 9

О ПОЛЬЗЕ МАТЕМАТИКИ

…кто бьется,

чтоб дни труда

были радостны и легки!

В. Маяковский

Около метеостанции Бабкин увидел Вадима. Багрецов полулежал на траве и следил за стрелкой вольтметра, присоединенного для проверки реле электронного прерывателя. В аппарате, видимо, что-то не ладилось. Вадим, прикусив язык, осторожно дотрагивался пинцетом то до одной, то до другой части схемы.

Бабкин постоял несколько минут молча, затем опустился на колени и заглянул под панель. В лабиринте проводов запутался зеленый кузнечик. Он прыгал, ударяясь о тонкие пластинки реле.

Повернув аппарат, Тимофей вытащил длинноногого гостя из-под монтажа и протянул его Димке.

— Возьми на память! Так можно три часа искать испорченный контакт.

Он хотел было сунуть кузнечика рассеянному другу за шиворот, но вдруг вспомнил о Тетеркине, о том, как этот колхозный механик подсмеялся над ним, вспомнил о Буровлеве, о всех неприятностях последних дней и решил, что сейчас не до шуток.

— И о чем ты только думаешь? — набросился он на товарища, словно тот был виновен во всем. — Собрал под панелью целую коллекцию жуков, а потом удивляешься, почему появился переменный контакт? Замечтался совсем.

Он отбросил кузнечика в сторону и наклонился над аппаратом.

— Ну как, видел Тетеркина? — спросил Багрецов, доставая из кармана клеенчатую тетрадь. Он просто хотел перевести разговор на другую тему. Сейчас его занимало лишь исправление пластинки реле, и Тетеркин тут был абсолютно ни при чем.

Однако совсем иначе воспринял его вопрос Бабкин. Ему показалось, что Димка знает все. Он ехидничает и издевается. Пожалуй, никогда Бабкин не чувствовал себя так скверно, как после встречи с механиком. «Насчет карбюратора Анне Егоровне все-таки доложите», — до сих пор звенел в ушах его насмешливый голос.

Очень самолюбив Бабкин, он не мог примириться с мыслью, что колхозный тракторист поставил его в таксе глупее положение. Ведь он все-таки техник из Центрального института. И вдруг — такая насмешка… Ольга — деревенская девушка, что она может понимать в настоящей науке? Но и она смеялась над ним, когда Бабкин рассказал о фонтане.

«А Димка? — подогревая свою злость, снова подумал о нем Тимофей, ожесточенно выдувая пыль из-под панели аппарата. — Да ведь он тоже как бы с ними заодно… Почему мой дружок спросил о Тетеркине? Откуда он знает, что я сегодня должен был встретиться с ним?»

Бабкину хотелось грубо оборвать Вадима, наговорить ему всяких колкостей… Если он настоящий друг, то зачем так себя ведет? Почему Димка все эти дни остается как бы в стороне, а все шишки валятся на пего, Тимофея?

И вот Бабкин, всегда спокойный и примерный техник из Центрального института, образец выдержки и невозмутимости, сейчас абсолютно вышел из привычного ему душевного равновесия. Он не терял спокойствия и присутствия духа, даже когда остался один в летающей метеолаборатории. После этого случая в институте только и говорили о Бабкине. Ребята, ремесленники с опытного завода, провожали его восхищенными глазами, а девушки перешептывались между собой, глядя ему вслед. Как же, ведь это он — «знаменитый Бабкин»…

Сейчас исчезла солидная невозмутимость отважного техника. Затронуто было его самолюбие. В этом случае Тимофей не мог оставаться спокойным.

Что скажет он тому же парторгу института, если тот даже не специально, а так, к случаю, спросил, нашел ли Бабкин в колхозе друзей. Бабкину нечего сказать… Когда он уедет из Девичьей поляны, то в «клубе на бревнах» девушки будут со смехом вспоминать чудного городского парня: он открыл не существующий фонтан и нашел карбюратор в дизеле.

А Димка? Что ж Димка? Над ним смеяться нечего… Тимофей отбросил кисть, которой чистил аппарат, и взглянул на товарища. Тот совершенно не замечал обиды Бабкина. По-детски приоткрыв рот, Вадим с увлечением занимался куда более интересным делом: он чертил!

На раскрытых страницах тетради техник аккуратно выводил контуры башни электростанции, затем какие-то трубы, идущие по склону холма. Вадим, казалось, совсем забыл о своем вопросе. Он машинально слюнявил карандаш и трудился с таким невозмутимым видом, будто на листе его бумаги рождалось «гениальное изобретение»…

Бабкин презрительно крякнул и чуть ли не носом влез в металлическую коробку радиостанции. В последние дни он часто видел Вадима за дневником. Склонившись над ним, Димка, раскачиваясь, бормотал стихи. «Сегодня редкое прилежание, — подумал Тимофей. — Чертежами занялся. Вот уж совсем на него не похоже! Здесь этот франт окончательно разболтался».

— Не помешаю?

Подняв глаза. Бабкин увидел Васютина. Опираясь на узловатую палку, инструктор райкома дружелюбно посматривал на техников.

Тимофей с удовлетворением отметил, что одежда Васютина полностью совпадает со вкусами его. Бабкина. «Конечно, только так должен одеваться серьезный, уважающий себя человек, — подумал он. — Гимнастерка с белым подворотничком, заправленные в сапоги брюки. Все в точности, как: у меня».

— Садитесь, Никифор Карпович, — предложил Вадим, пододвигая гостю тяжелый железный кожух от аппарата.

— Спасибо.

Прежде чем сесть, Никифор Карпович осторожно вытянул раненую ногу. Опираясь на палку, он вдруг повернулся назад.

— Вот, представляю, — Васютин вытолкнул из-за спины невысокого вихрастого паренька. — Петр Иванович, наш самый главный радист.

Несмотря на свою солидную должность, Петр Иванович оказался тринадцатилетним мальчуганом с непокорными, выгоревшими от солнца вихрами. Его маленький носик, как показалось Вадиму, был удивительно похож на слегка приплюснутую розоватую черешню.

«Главный радист» стоял, наклонив голову и опустив пушистые ресницы. Видимо, Петр Иванович был серьезно смущен столь высокой оценкой положения, которое он занимал в колхозе.

Вадим бесцеремонно рассматривал мальчика. «Ресницы смешные, — подумал он. — Как пушок одуванчика кок-сагыза». Сердитые вихры Петра Ивановича торчали во все стороны. Да и сам он тоже казался взъерошенным, как молодой петушок, приготовившийся к драке. Даже его покрасневшие уши топорщились по-озорному, будто под них поставили распорки.

— Привел я к вам Петушка. Его запросто все так называют, — пояснил Васютин. — Привел за тем, чтобы он рассказал о своей выдумке. Если это дело у него выйдет, то будет польза здешнему колхозу. И не маленькая… Говори, Петушок, не стесняйся…

— Мы в колхозе хотели строить свою метеостанцию, — незаметно приглаживая вихры, начал радист. — Но я все-таки думаю, что она не нужна, если ваша тут стоит.

— Но постой. — перебил его Багрецов, — она же совсем закрытая, что же ты увидишь?

— Видеть нам ничего не нужно, — заметил радист, удивленно взглянув на городского техника. «Как это он не понимает такой простой вещи?»

— Я в день несколько раз принимаю на узле ее передачу, Но только не разбираюсь, что к чему…

— Так ты хочешь, чтобы тебя научили понимать шифр? — спросил Бабкин.

Главный радист благодарно взглянул на него блестящими глазами.

— Если можно, то покажите ему таблицы сигналов, — сказал Васютин, ласково наблюдая за Петушком. — Наверное, трудно в них разобраться, но он парень дотошный — все поймет.

Бабкин подумал, что научить этого паренька расшифровать показания радиометеостанции не очень легко, но все же он попробует.

Радуясь, что хоть этим он поможет колхозным ребятам, Тимофей вынул из кармана инструкцию, которую хотел отдать Тетеркину, и, взяв Петушка за плечи, посадил рядом с собой.

— Ну что ж, попытаемся для начала, — весело сказал он. — Может быть, что и получится. Слух у тебя хороший?..

Бабкин включил контрольный приемник.

Никифор Карпович приподнялся и отошел в сторону, давая этим понять, что он не хочет мешать занятиям.

Опираясь на палку, Васютин задумчиво смотрел на колхозные поля. Над ними стелился туман. Дрожащий воздух поднимался вверх от нагретой черной пашни. Вдали медленно полз трактор. Его очертания все время менялись. Казалось, это не теплый воздух, а сам трактор дрожит от еле сдерживаемого нетерпения. Поскорей бы добраться до конца поля! Работы много! Сегодня надо вспахать всю эту целину до той вон зеленеющей вдали защитной лесной кромки.

Отсюда, с холма, было видно, как ровными квадратами исчертили поле лесные полосы. Они резко отличались по цвету от вызревающих хлебов, лугов, покрытых выгоревшей травой, и лиловой пашни. Полосы казались как бы нарисованными широкой кистью.

Васютин пощипывал короткие усы и вспоминал о том, что было здесь совсем недавно. Сначала ребята собирали семена, затем разводили питомники. Наконец тонкие, хилые саженцы с бледными, цвета салатной зелени листочками появились на полях. Они мерзли и трепетали под суровыми весенними ветрами. Они гибли от палящего солнца и суховея, и тогда на их месте пионеры и комсомольцы сажали новые.

— Смотря на эти поля, я вспомнил довольно интересный случай, — обратился к Багрецову Никифор Карпович. — Однажды, придя в школу после уроков, мне довелось увидеть столпившихся у доски малышей. Они решали практическую задачу: лесное звено Кости Букреева посадило 245 саженцев акации, из них 64 погибло. Звено Никиты Гуляева посадило столько-то. Затем приводились цифры еще одного звена. В конце задачи спрашивалось: сколько каждому из звеньев требуется посадить еще саженцев, чтобы выйти на первое место? Ребята были кровно заинтересованы в решении этой задачи. Они просто не могли уйти из школы, не определив, кто же будет на первом месте… Впервые я тогда увидел такое непосредственное слияние науки и жизни…

— Это замечательно! — восторженно отозвался Багрецов. Собеседник затронул тему, которая очень волновала молодого техника. — Но разве вы не думаете, что можно привести тысячи таких примеров, абсолютно полного сочетания науки с повседневной практикой? Ну, скажем, наша метеорология. — Он кивнул в сторону Бабкина, сосредоточенно объясняющего сигналы погоды юному радисту. — Она разве вам не помогает?

— Помогает, конечно, — слегка улыбнулся Васютин. — Мы будем знать, что завтра дождя не предвидится. А если он нам нужен? Для тех же засыхающих саженцев. — Он указал вниз на мелкую лесную поросль. — Поможет ли ваша наука метеорология вызвать этот дождь?

— От меня вчера того же самого требовала Анна Егоровна.

— Ну и правильно! — рассмеялся Васютин, стукнув палкой о землю. По-хозяйски. Если ты занимаешься погодой, то подавай ей дождь! И не когда-нибудь, а сегодня!

Васютин помолчал и снова оглядел огромное пространство колхозной земли. Земля изнывала без дождя.

— Конечно, мы понимаем, что скоро настанет время, — продолжал он, — когда наши ученые будут управлять погодой. Однако надо сначала изучить ее. Так же, как мы учили математику, прежде чем строить машины. Я помню, — снова пощипывая усы, в которых пряталась усмешка, говорил Никифор Карпович. — Помню, как мы решали задачки не о саженцах, а о каких-то бассейнах, куда неизвестно зачем в три крана вливалась вода, а в два крана выливалась…

— Построить такой бассейн я и хотел вам предложить, — вдруг совершенно серьезно сказал Багрецов.

— Для проверки необходимости подобных задач? — не замечая серьезного тона молодого техника, шутливо спросил Васютин.

— Нет, для комбинированной ветрогидростанции. Никифор Карпович внимательно посмотрел на Багрецова и, убедившись, что тот не шутит, предложил:

— Сядем… Ну, рассказывай!

Все свежее и новое, что встречалось на пути этого большевика, влюбленного в свою колхозную землю, вызывало в нем чувство радости. Недаром самыми близкими его друзьями были комсомольцы. Он стал горячим сторонником всех их начинаний, смелых, а порой даже рискованных. Васютин любил повторять слова Горького о том, «что в каждом человеке скрыта мудрая сила строителя, и что нужно ей дать волю развиться и расцвести, чтобы она обогатила землю еще большими чудесами».

Этих чудес ждал Никифор Карпович от колхозных ребят. Вот где нетронутая целина! Сколько талантливых изобретателей и ученых получит страна, если помочь им «развиться и расцвести»!

Анна Егоровна иной раз, по старой дружбе, с глазу на глаз выговаривала ему, что, мол, не к лицу такому уважаемому человеку поддерживать почти все выдумки комсомольцев. И так многие бабы ими недовольны: слишком власть взяли! Что комсомол захочет, так и будет. Самый лучший участок под виноград им отвели, а на нем картошка крупная-прекрупная, чуть ли не в два кулака родилась. «Жили без винограда и помрем без него», — говорили старухи. Однако Никифор Карпович, в основном рассчитывая на молодежь, умел ладить и со старухами. Никто про него слова плохого не мог сказать, кроме разве Макаркиной. «Ну, да что с нее взять? Не по ней же равняться», — решила тогда Анна Егоровна и, учитывая все, что сделал Васютин для колхоза, соглашалась и с ним и с «подшефными» ему комсомольцами. Правда, многие новшества, как говорила она, «вставали в копеечку» колхозникам, но что поделаешь — когда-нибудь все эти дела окупятся с лихвой. К тому же «выдумщиков» горячо поддерживала местная парторганизация. Для Анны Егоровны, как и для Других членов правления, это было решающим обстоятельством.

Никифор Карпович умело направлял интересы ребят. Прочитав в газетах о том, что в одном из колхозов с успехом применяется радиосвязь, он выбирал энтузиаста и словно невзначай показывал ему газету. Любознательный парень выискивал книжки и журналы, в которых можно найти что-либо по этому делу, писал в колхоз, где жили радиоэнтузиасты. Те подробно делились своим опытом, и вот уже парень докладывал обо всем этом на комсомольском собрании. Так было с Сергеем — «начальником колхозного стада».

Так было и с Петром Ивановичем — «главным радистом», и с Ольгой-селекционером, разводившей не только морозостойкий виноград, но и многие другие культуры, а также небывалую ананасную ягоду — актинидию.

Так было со всеми, кого хорошо знал Васютин. Только один Кузьма Тетеркин шел своим путем. Зазнайство и нелюдимость Кузьмы отпугивали от него друзей-комсомольцев. Впрочем, пожалуй, и не было у него настоящих друзей.

Часто, приходя за советом к Васютину, Ольга жаловалась на Тетеркина. От него она ждала совсем иной помощи, а он только отшучивался и отмалчивался. «Потерпи, — говорил ей Васютин. — Ты же селекционер и знаешь, что незрелые ягоды никогда не дают хороших семян».

Он был по-настоящему рад, услышав, что Багрецов, городской комсомолец, так же как и его колхозные товарищи, думает о самом нужном и самом сложном во всем их хозяйстве — об электрификации.

— Ну что ж, Вадим Сергеевич, — обратился к нему Васютин, видя нерешительность техника. — Я слушаю… Очень внимательно слушаю! — подчеркнул он свое отношение к его выдумке.

Вадим взглянул на Бабкина. Ему хотелось пригласить товарища для обсуждения своего проекта. Но Тимофей был занят первым уроком с «главным радистом», и Багрецов решил рассказать ему о своем предложении позже.

— Итак, о бассейне, — начал Вадим, раскрывая тетрадь. — Его надо вырыть здесь, на бугре. Энергией ветростанции будет приводиться в движение насос, расположенный около водоема. Насос станет накачивать воду в бассейн из буровой скважины, находящейся у подножия холма. Пока дует ветер, все время наполняется искусственное озеро. Таким образом, запасается нужная нам энергия.

Багрецов оживился. Он откинул назад длинные курчавые волосы и горячо продолжал:

— Ветра нет! Это нам, оказывается, не страшно! Электростанция никогда не будет зависеть от ветра. Можно было бы поставить обыкновенные аккумуляторы, какие используются у вас в колхозе для дежурного освещения, но ведь это страшно дорого и сложно. Я подсчитал, что если запасти в обыкновенные аккумуляторы нужную энергию, которая потребуется для всех машин колхоза, то пришлось бы построить большое здание только для одних этих аккумуляторов и держать там несколько человек для ухода за ними. Знаете ли вы, что такое коэффициент полезного действия? — спросил Вадим и тут же смутился. Конечно, Васютин знает. Чего тут спрашивать? — Так вот, этот кпд, как его сокращенно называют, у электрических аккумуляторов совсем невелик. Итак, предположим, что мы будем строить водяной аккумулятор. Как в бассейне из задачника, мы открываем кран. По широкой трубе вода падает вниз и ударяет в лопасти водяной турбины, соединенной с генератором. Генератор вращается и дает энергию, как для освещения, так и для машин. Таким образом, колхоз может использовать эту энергию в любое время, а не только в ветреную погоду.

— Понятно, — задумчиво проговорил Никифор Карпович, смотря вниз, как бы уже сейчас представляя себе ползущие по склону трубы. — А воду уже после турбины вы предполагаете пустить на поля?

Вадим обрадовался. Да ведь это самое главное, ради чего стоит рыть водоем! Как правильно угадал его мысли Никифор Карпович!

— Вот именно, я только что и хотел об этом сказать, — продолжал Багрецов. Он уже почувствовал интерес Васютина к своему предложению. — Больше того, орошение полей не будет зависеть от ветра. Если настанут безветренные дни, то можно спустить значительную часть воды из озера, рассчитывая на то, что оно все-таки будет пополняться, так как насос, приводимый в движение турбиной, подает воду из скважины.

— Из одной трубы вливается, из другой выливается. Вот и пригодилась задачка с бассейном, — улыбнувшись, заметил Васютин. — А кстати, для данного случая вы ее не пытались решить?

— Нет!.. Но… — замялся Вадим, — это нетрудно…

— Вот и давайте прикинем. — Никифор Карпович взял у Вадима карандаш и тетрадь. — Здесь можно? — спросил он, переворачивая страницу. — Да, да, пожалуйста.

— Не помню, когда я такими делами занимался… Ну, с чего начнем?

Вадим снова смутился. Он не так давно проходил алгебру, а вот как тут быть с арифметикой? Надо вспомнить.

— Прежде всего нам нужно знать объем бассейна, — словно не чувствуя замешательства техника, начал Никифор Карпович. Он обвел глазами вершину холма и сказал: — Ну-ка, Вадим Сергеевич, проверь шагами, сколько тут будет от ветряка до склона. В общем, прикинь, какой квадрат уместится на этом пятачке.

Багрецов с готовностью вскочил и побежал к ветростанции.

Никифор Карпович углубился в расчеты. Надо было примерно подсчитать, сколько литров воды в минуту будет подавать насос из скважины. Он вспомнил некоторые данные типовых насосов, выпускаемых нашей промышленностью, Но этого мало. Надо учесть длину и наклон трубы, идущей вверх по холму… Так… Теперь, какую же мощность можно отобрать у ветростанции в течение суток для одного насоса? Электроэнергия нужна и для других колхозных установок…

Изредка посматривая на молодого техника, сосредоточенно измеряющего шагами квадрат будущего бассейна, Васютин быстро скользил карандашом по бумаге. Он исписал уже целую страницу.

«Надо посмотреть по справочнику данные малой турбины, — рассуждал он. Впрочем, мощность нам известна… Не забыть бы учесть испарение зеркала искусственного озера… Теперь… коэффициент использования. Так… подставим сюда…»

Когда Вадим подошел к Васютину, то, к своему удивлению, увидел почти целиком исписанный лист, причем часть его была покрыта алгебраическими формулами. Багрецову сразу стало как-то не по себе. «Сейчас он меня вызовет к доске», — почему-то мелькнула беспокойная мысль.

— Ну, сколько у вас там получилось? — спросил Васютин, не поднимая головы от расчетов.

— У нас получилось, — начал Багрецов, чувствуя себя школьником, — сорок пять на двадцать три.

— Шагов или метров?

— Шагов, но моих. Значит, метров.

Никифор Карпович взглянул на долговязого юношу и улыбнулся.

— Конечно, метров. Так какая же общая площадь? — спросил он.

Совсем скверно почувствовал себя Вадим. Как же это он сразу не умножил?

— Приблизительно тысяча квадратных метров, — сказал за него Васютин и снова занялся подсчетами.

Багрецов вспомнил начальника лаборатории Никонова, который так привык к логарифмической линейке, что умножал с ее помощью даже два на два. Смотря при этом на движок, он машинально говорил: «Приблизительно четыре».

— Многовато, — поднял голову Никифор Карпович. — Выгоднее делать более глубокий бассейн, чтобы уменьшить испарение драгоценной для нас воды. А вообще мне кажется, что из вашего предложения, Вадим Сергеевич, что-то получится.

Взволнованный техник почувствовал себя не на маленьком холме, где, возможно, будет строиться искусственное озеро «по проекту Багрецова», а на огромной высоте, чуть ли не на Эвересте. Нет, куда там! Еще выше — на седьмом или, если оно только есть, восьмом, девятом небе. Ему хотелось, высоко подпрыгнув, поскакать сейчас на одной ноге к Бабкину и рассказать ему обо всем.

— Приходите сегодня вечером ко мне, — предложил Васютин. — Возьмете по справочникам все данные, и надо точненько рассчитать несколько вариантов. Голова у вас свежая. Уравнения проходили, можно оказать, совсем недавно. Вот и займитесь.

У Вадима будто что-то оборвалось внутри. Казалось, он падает прямо в холодную воду придуманного им бассейна. Он не сможет рассчитать, сколько в этот бассейн будет вливаться и сколько из него будет выливаться… Не может потому, что все абсолютно позабыл. Но разве он решится сказать об этом Никифору Карповичу? Что тот подумает о приезжем технике? Наболтал, а сам в кусты, когда до дела дошло…

Васютин не замечал растерянности Багрецова. Он смотрел, прищурив глаза, на расстилающиеся перед ним поля, точно видел, как протянулись по ним голубые нити распределительных каналов.

— Мы и раньше часто думали о том, как дать воду на поля, — как будто про себя говорил Васютин. — Но что поделаешь? С одним ветряком это дело было не совсем выгодным. Пожалуй, с аккумулятором энергии, в виде этого вашего бассейна, что-нибудь да выйдет. Очень хорошо, вода пойдет с холма под напором. Нужно преодолеть подъем вон там… — Васютин обнял Вадима и палкой указал вдаль. — Видите, у кукурузного поля? До самого последнего времени мы практически не могли и думать об орошении, — все так же задумчиво продолжал он. — Водоносные пласты в нашем районе никуда не годятся… Бабы колодцы чуть не досуха вычерпали…

— А сейчас? — оживился Вадим. — Нашли более мощные подземные воды?

— Да, что-то вроде этого, — сказал Васютин и обратился к подошедшему Бабкину: — Ну как? Ученик попался толковый или нет? — Он взглядом указал на Петушка и, не дожидаясь ответа техника, спросил у мальчика: — Теперь поймешь, когда ждать дождика, а когда снега?

— Не все сразу, — заступился за своего ученика Бабкин. — Разберется!

— Мне все-таки интересно насчет воды, — снова возвратился к своему проекту Вадим. — Хватит ли мощности найденного подземного источника для орошения? Далеко ли придется вести трубы?

— Все это известно Шульгиной. Правда, она в чем-то там не уверена, поэтому секретничает, но, думаю, вам она все расскажет, — добродушно заметил Васютин. — Зайдите к ней сегодня вечерком, когда она с работы придет.

— Да, но… — хотел было возразить Вадим, вспомнив, как Ольга высмеяла Тимку, когда тот пытался рассказать ей о фонтане. — Мне кажется…

— Может быть, для ускорения дела мы попросим товарища Бабкина поговорить с Ольгушкой. Проверить все ее предположения, взять расчеты. А мы тем временем успеем кое-что подобрать в справочниках, — сказал Васютин.

Бабкин машинально кивнул головой.

— Итак, решено! — заключил Никифор Карпович, собираясь уходить. — Пусть Ольга вам покажет место, где по ее расчетам целесообразнее всего бурить. Примерно прикиньте, какое это будет расстояние до вершины холма. Получите у нее все данные и приходите. Хату мою знаете?

Тимофей все еще не мог опомниться от столь неожиданного поручения. Снова выслушивать Ольгины насмешки? Нет, это ему совсем не подходит! И опять это подстроил Димка! Ну, погоди ж ты!

Когда Васютин и «главный радист» ушли, Тимофей быстро повернулся к товарищу. Он был до того возмущен, что у него даже порозовела кожа под ежиком волос.

— Ну? — голосом, не предвещавшим ничего хорошего, спросил Бабкин.

— Молчи! — оборвал его Вадим. — И без тебя тошно.

Тимофей с удивлением посмотрел на поникшего друга. Тот стоял, опустив голову, длинный и тонкий. Бабкину показалось, что Димка сейчас, прямо у него на глазах, переломится пополам. Вся его фигура выражала такую неподдельную печаль, такую безнадежную грусть, что суровый Бабкин не выдержал. В сердце заклокотали тепленькие струйки, они предательски подкатились к самому горлу, и он хрипло пробормотал:

— Ладно… Докладывай, почему нос повесил.

А Димка будто и не слышал товарища. Он не поднимал головы, кольца его вьющихся волос падали вниз на глаза и, как представлялось Тимофею, уже раскручивались, превращаясь в безжизненные сосульки.

«Прикидывается», — решил Бабкин, но опять что-то защекотало в горле, и он, приподнявшись на цыпочки, откинул Димкины волосы со лба.

— Довольно киснуть, рассказывай, — сказал он грубовато, досадуя на себя. Вечно этот Димка заставит расслюнявиться.

Вадим усталым театральным жестом откинул волосы назад, надел шляпу и взглянул на товарища. «Ну, кажется, Тимка отошел, — удовлетворенно подумал он. — Теперь можно разговаривать спокойно». Он начал рассказывать о своем проекте и главное — о том, что ему предстоит сделать.

— Только и всего? — протянул Тимофей, когда Вадим рассказал ему о своих опасениях.

— Ничего себе только! — возмутился Багрецов. — Какими же глазами я буду смотреть на этого ученого инструктора, когда он у меня спросит расчеты? Ведь я сам набивался ему с проектом.

— Нечего было лезть, — с достоинством сказал Тимофей. — Надо всегда советоваться с товарищем!

— С тобой? — усмехнулся Вадим. Его раздражала спокойна» самоуверенность Бабкина.

— Определенно, — твердо подчеркнул тот. — Я троек по математике никогда не хватал. Не в пример некоторым. Мог бы тебе все расчеты сделать. Что ж, придется поменяться ролями, — предложил он. — Ты идешь разговаривать с Ольгой, а я за тебя все сделаю. Завтра принесешь Васютину полные математические обоснования своего «гениального проекта».

— Благодарю, конечно! — расшаркался перед товарищем Багрецов. — Сердечно благодарю за не менее гениальную идею. Завтра же при проверке расчетов Никифор Карпович спросит: «А почему вы возвели в квадрат это выражение?» Думаю, что в этот момент мне не захочется посмотреться в зеркало. — Вадим вздохнул. Делать нечего… Придется поискать у кого-нибудь эту чортову алгебру.

Безнадежно махнув рукой, изобретатель сдвинул шляпу на затылок и зашагал по тропинке.

— Ольге от меня привет! — крикнул он уже на ходу. Бабкин хотел было погрозить ему кулаком, но сдержался: не солидно.

ГЛАВА 10

ПОДЗЕМНЫЙ САД

Рассказывать

сказки

совсем нехитро!

Но это

отнюдь не сказки.

В. Маяковский

Время близилось к полудню.

Было жарко, в воздухе остро пахло полынью, клевером, мятой. Где-то в траве, будто крошечный генератор, гудел шмель, стрекотали кузнечики, щелкали, ударяясь о сухие листья, жесткие блестящие жуки. Весь этот шум напоминал Бабкину работу автоматической телефонной станции. Тимофей закрыл глаза и живо представил себе высокие шкафы с бегающими искателями, щелкающие реле, жужжащие моторы. Все это осталось там, в Москве, когда он проходил практику на АТС.

Бабкину, как никогда, захотелось снова увидеть знакомые приборы, снова вернуться в свою лабораторию, сесть за монтажный стол и, жадно вдыхая смолистый запах канифоли, следить, как дымится она на острие паяльника.

Техник завернул все винты на коробке прерывателя, любовно вытер пыль с гладкого кожуха и вставил аппарат в каркас радиостанции.

Он старался не думать о предстоящей встрече с Ольгой, но мысли невольно возвращались к ней. Тимофей чувствовал, что в глазах этой колхозной девушки он просто навязчивый и ничего не понимающий мальчишка. Зачем она будет ему рассказывать о своих делах? Придет время, и он сам узнает, где и как найден подземный источник.

Закончив свою работу на метеостанции, Бабкин подошел к крутому склону. Внизу дымилась дорога. Здесь только что проехала телега с обедом для колхозников. Блестящие термосы стояли на ней, как пароходные трубы, — их было видно издалека.

Тимофей проводил взглядом телегу и снова задумался.

Неприятности приходят все сразу. «Как это необдуманно Димка вылез со своим предложением! — размышлял Тимофей, шагая по склону холма. — Побежал алгебру учить. Наивно и глупо! Разве можно что-нибудь сделать за несколько часов? Обязательно засыплется, и стыдно будет не только ему, а и мне… Нет, не только нам придется краснеть! Неприятно будет и товарищам из девятой лаборатории и даже комсомольцам всего института. Может быть, когда-нибудь приедут сюда наши инженеры проверять метеостанцию? То-то расскажут им про нас…»

Бабкин решил ничего не расспрашивать у Ольги. Он сам во всем прекрасно разберется, стоит ему только пройти на то место, где он вместе с Димкой увидел фонтан.

Спускаясь по склону, Тимофей старался идти по траве, чтобы ею, как щеткой, вычистить сапоги. Трава, мягкая и сухая, с ласковым шелестом скользила по носкам.

Спустившись с холма и обогнув его, Бабкин направился к тому месту, где видел источник.

— Итак… — бормотал он себе под нос. — Мы тогда шли по этой тропинке… Здесь, возле кочки, встретили Ольгу… Именно на этом месте она провалилась сквозь землю… А вот здесь завертелся Димкин пиджак…

Техник искал пропавшую скважину. Он раздвигал кусты серебристо-серой полыни, будто покрытой блестящим алюминиевым порошком, ползал на коленях по сухой траве, стараясь обнаружить хоть какие-нибудь признаки исчезнувшего источника. «Несомненно, остались следы, — думал он. — Не может быть, чтобы такой полноводный ручей ничего не оставил после себя.

Однако, сколько ни ползал по траве Бабкин, он ничего не находил.

…Макаркина, спешившая, как она говорит, «полудновать» домой (ей не пристало есть со всеми), остановилась на дороге, подперев руками бока, и во все глаза смотрела, как приезжий техник «от ума или так, от блажи, елозит на брюхе по земле». Она стояла долго и, не скрывая усмешки, наблюдала за москвичом. Тот часто вытирал струившийся по лицу пот, что-то бормотал себе под нос и снова продолжал поиски.

Макаркиной недосуг, она торопилась, а городской парень все еще ничего не нашел.

— Молодой человек, — елейным голоском окликнула она его, — аль иголку потеряли?

От неожиданности Бабкин вскочил. Макариха смотрела на него с ехидной улыбочкой, и в желтоватых зрачках ее светилось торжество. Вот, мол, она какая: от нее ничего не скроется, она все видит. Не иначе, как этому парнишке за такую работу — елозить по земле — тоже денежки колхозные идут.

Тимофей слегка растерялся, словно его застали за каким-либо глупым детским занятием.

Макариха чем-то напоминала сову: эти желтые большие глаза, острый нос, как у хищной птицы. «Она так и будет торчать здесь. Вот нелегкая принесла проклятую бабу!» — подумал Тимофей.

Загрохотала телега: это возвращался возница с пустыми термосами.

— Может, какой антирес вы здесь ищете? — спрашивала Макариха, видимо наслаждаясь замешательством городского парня.

— Тпрру, стой, милок!.. Тебе говорят! — остановил лошадь возница, седой кряжистый старик с аккуратно подстриженной квадратной бородой. — Чего потеряли? — участливо спросил он.

— Вот и я спрашиваю молодого человека, — приторно-сладким голоском пропела Макариха. — Да, вишь, гордый мальчик, не желает даже разговаривать с нами, деревенскими.

Бабкин возмутился. Какое она имеет право называть его мальчиком?

Он мысленно подбирал слова, как ему ответить ей, чтобы это было вежливо и в то же время внушительно. «Назвать ее бабушкой? Глупо и недостойно. Повернуться и уйти? Еще того хуже. Зачем обижать старика? Он действительно может подумать, что приезжий техник такой гордый, что даже не разговаривает с колхозниками».

Старик пришел ему на помощь.

— Тебе чего от него нужно? — накинулся он на Макариху. — Язык почесать? Ты свое дело сполняешь, а он — свое. Может, он все науки желает узнать, чтобы земля еще больше хлеба родила. За тебя, дуру, старается. — Он тронул вожжи и, причмокнув языком, добавил: — Эх, и вредная же ты баба, Макариха!

— Спасибо, дедушка. — Бабкин поклонился ему. Старик, лукаво подмигнув в сторону «вредной бабы», приподнял шапку и покатил по дороге.

Баба с сердцем сплюнула и, не оборачиваясь на гордого парня, поспешила в деревню.

Проводив се глазами, Тимофей подумал: «Если бы таким дать волю, то ни Тетеркин, ни Ольга ничего бы не смогли сделать в колхозе. Их бы вечно тянули за рукав назад подобные Макарихи. Хорошо, что таких «вредных» не найдется и десятка в Девичьей поляне. Может, механик и прав, скрывая в тайне свои опыты? А Ольга?»

Но на этот вопрос Тимофей не успел ответить. Он заметил знакомую «вешку» связанные вместе кусты полыни. Как же это он раньше не видел ее? Может быть, потому, что искал скважину значительно ниже по склону.

Со всех ног Бабкин бросился к кустикам. Так… Теперь он, конечно, найдет дыру, из которой бил фонтан… Вот песок, прилипший к стеблям полыни, вот на листиках подорожника следы от пробежавших по ним струек воды. Чуть заметная золотистая полоса указывала путь ручья.

Но откуда же била вода? Здесь, выше по склону, нет никаких признаков, значит, только отсюда, именно вот от этого крохотного бугорка начинался ручей.

Бабкин обескуражен. Он готов был с лупой осматривать каждую травинку на бугорке, только бы раскрыть тайну пропавшего источника. Наклонившись совсем низко, Тимофей заметил, что здесь трава иного цвета, чем вокруг холмика.

Но что это? Кусочки сухой земли крохотными зернышками рассыпаны на листьях одуванчика. Бабкин ухватил пучок травы и потянул вверх. Неожиданно приподнялся весь бугорок. Он искусно скрывал спрятанное под ним отверстие трубы.

«Так вот оно, в чем дело! — подумал Бабкин, вытирая платком выступивший от волнения пот. — Ведь это новое открытие! Кому-то нужно было спрятать все следы, показывающие, что здесь производилось бурение. Но совершенно непонятно, как пробурена скважина. Это можно было сделать только из-под земли. Искать, так искать до конца», — решил техник и снова занялся изучением склона холма.

Он прошел, или, вернее, почти прополз, вниз еще метров пять и тут снова заметил некоторое несоответствие оттенков травы. В одном месте Тимофей наткнулся на более светлый участок, чем всюду. Правильными рядами темнели норки, будто мышиные.

Присмотревшись внимательно, техник убедился, что видит перед собой очерченный квадрат, будто кто-то начал резать дерн, но так и оставил вырезанный кусок на месте.

Бабкин шарил в траве. «Ну да, здесь явная щель». Он нащупал се среди спутавшихся травинок. Тимофей просунул руку дальше и с тайным трепетом почувствовал между пальцами толстое железное кольцо. С усилием он приподнял тяжелую, покрытую дерном дубовую дверь с дырами для вентиляции.

Внизу темно. Пахнуло сыростью и прохладой. Смешанным запахом плесени и цветов потянуло из глубины.

Нерешительно заглянул техник в открытый люк. Спускались куда-то вниз крутые земляные ступени. Их ребра обшиты досками. Тимофей рассмотрел торчащие между досок бледные желто-зеленые травинки. Они были похожи на перья лука.

Глаза Бабкина постепенно привыкали к мраку. Он заметил, что чахлые стебельки на других ступеньках, расположенных ниже, более ярки и зелены, чем травинки, растущие под самым люком.

Кроме этого, новая особенность поразила техника: нижние травинки тянулись не вверх, а куда-то в сторону.

Бабкин решил спуститься на несколько ступенек. Темнота уже не казалась ему такой густой, она постепенно разжижалась, будто черная краска, разбавляемая водой. Внизу, слева, голубел рассвет. Его призрачные лучи, как струи, растекались повсюду, как бы смывая со стен черноту.

Начали вырисовываться неясные контуры идущих вниз ступеней. Они неподалеку обрывались, дальше тянулся низкий тоннель. Оттуда и проникал свет. По-видимому, где-то там, в этом тоннеле было проделано наверх окно или же шел скрытый в кустарнике выход.

Быстро спустившись по ступенькам, Бабкин остановился. Не очень длинный проход вел в большую пещеру, откуда струился дневной свет.

Проход постепенно расширялся. Потолок поднимался выше, нависал куполом. Издали можно было рассмотреть, как серебрится на нем известковая пыль.

«Странно, — подумал Тимофей, медленно продвигаясь по подземному коридору. — Почему этот свет падает на потолок откуда-то со стороны?» Он не мог себе этого объяснить, так как видел только небольшую часть высокой пещеры. Его совсем не удивляло, что под холмом он встретил пещеру. Техник знал, что часто среди карстовых пород бывают такие вымытые водой полости. Известковые, а также и другие породы особенно легко поддаются вымыванию. Это знает даже пастушок Сергей… «Как он говорит, — вспомнил Бабкин: — течет река сквозь эту минералогию». А может, и вправду здесь текла река, а потом вымыла себе новое русло еще ниже и ушла? Нет, пожалуй, эти стены обработаны человеком… Но зачем?»

Тимофей заметил на светлом фоне дальней стены пещеры будто рейсфедером вычерченную линию. Она перпендикулярно полу опускалась вниз.

Подойдя ближе к этой черте. Бабкин усмехнулся: «Так вот какой это перпендикуляр!» Он обнаружил трубу, уходящую одним концом в потолок тоннеля, а другим в землю. Нижняя часть трубы была связана с шестеренками. Здесь же стоял небольшой мотор.

На сыром песке отпечатались следы сапог. Наверное, тут работало несколько человек, если судить по этим отпечаткам. Среди них Тимофей заметил ямки от острых каблучков женских туфель.

Брошенный на землю гаечный ключ, трубы с нарезкой, приготовленные для бурения, сломанный бур, похожий на рыбий хвост, — все это говорило о том, что здесь недавно работали люди и, видимо, скоро должны возвратиться обратно.

Бабкин взглянул вверх. Там была закреплена надежная металлическая втулка. Вероятно, сквозь нее подавались вниз трубы. «Здорово! — подумал Тимофей. Никакой вышки не надо».

Теперь ему многое стало понятным. Он догадался, почему вертелся Димкин пиджак, поднятый над землей отрезком трубы. Он понял, что здесь найден подземный источник. Техник был уверен, что при столь слабосильном моторе нельзя вертеть сотни метров труб. Да, пожалуй, это и не нужно. Вода должна быть совсем близко…

Ему казалось, что прямо под ногами, под тонкой известковой коркой, с тихим журчанием текут водяные струи.

Он прислушался. Определенно, где-то есть ручеек. Бабкин обошел кругом буровую установку и заметил у стены узкую канавку. В ней блестела вода, отражая матовый белый потолок. Казалось, что течет под землей молочная речушка.

Несмотря на удивительно простое разрешение тайны фонтана, Тимофею далеко не все казалось ясным. Неужели только затем, чтобы попытаться найти воду в этой пещере, нужно было проводить сюда подземный кабель, устраивать таинственные двери и любовно обшивать досками идущие вниз ступеньки?

Бабкин решил пройти дальше и выяснить, откуда же пробивается свет в эту «подземную буровую».

Впереди виднелась часть известковой стены. На ней отпечатались узорчатые тени, или, быть может, это вкрапления каких-либо темных геологических пород.

Однако когда Тимофей подошел к стене поближе, то уже ничего не мог понять.

Перед ним колыхались от сквозного ветра зеленовато-синие растения с зубчатыми, как у орешника, листьями. Будто ползучий виноград, они тянулись вверх по блестящим проволочным струнам, которые в этом странном подземном мире представлялись Бабкину тонкими голубыми лучами, упирающимися в свод.

В призрачном синем свете вся зелень, ползущая не только по стенам, но и по земле, казалась нездешней, перенесенной с другой планеты.

«Астроботаника», — с усмешкой решил Бабкин, рассматривая непонятные для него растения. «Вот бы Димка удивился! — подумал он. — Вчера только мне рассказывал, какие на Марсе бывают деревья и травы. Наши ученые открыли… Да, это не та ботаника, о которой с уважением говорил младший Тетеркин».

Тимофей вспомнил, как Вадим, захлебываясь от восторга, доказывал ему, что теперь можно в точности представить себе марсианский пейзаж. Кустарник, зелено-голубой, даже синий; он похож на можжевельник. Растет там еще синяя брусника, морошка и голубой, как земное небо, мох.

«Вот вам, пожалуйста, — мысленно обратился к отсутствующему другу Тимофей. — И на Марс не нужно лететь. Все как есть синее».

Он осторожно пощупал зубчатые широкие листья, перевернул листок. Там он оказался уже не таким синим, а, пожалуй, слегка розоватым. Недоверчивый Бабкин понюхал его, пожевал. С досады сплюнул: «Леший ее знает, что это за штука, еще отравишься».

Голубая ягода, похожая на вытянутую продолговатую вишню, дрожала, как огромная капля на ветру.

Тимофей сорвал ее и стал придирчиво рассматривать. Затем слегка надкусил, но тут же опомнился. Вот ведь привычка какая, словно несмышленый ребенок — все в рот тащит. Ягода была почти прозрачной, сквозь ее, похожую на целлофан, кожицу просвечивали семечки.

— Да я же такую пробовал! — невольно воскликнул Бабкин. — Димка приносил!

И вдруг после этого ягода показалась ему совсем не голубой, а зеленоватой. Листья на растениях тоже позеленели, стали почти обыкновенными, только чуть-чуть, как говорится, «ударяли в синеву».

Бабкин сунул ягоду в рот и повернул за угол. «Голубая вишня» вдруг застряла в горле.

Цветущий сад вырос перед глазами. Тонкие низкорослые деревца, кустарники, покрытые цветами и плодами, высокие стебли каких-то невиданных растений — все это купалось в голубых лучах, льющихся сверху.

Под известковым потолком висели длинные светящиеся трубки. Пчелы жужжали между ними, проносились прозрачные тени стрекоз со стеклянными крыльями. Метнулась какая-то красноголовая пичужка и скрылась в кустах.

Все в этом подземном саду было настоящим. И пенье, и чириканье, и пряный запах цветов, и капельки росы на лепестках. Кузнечики отчаянно пиликали в траве, словно оркестранты перед выступлением. Гудел рассерженный шмель, тоненьким голоском жаловался комар.

Все было настоящим, как на земле, И следы ползущего жука на узкой тропинке, и сонная бронзовая ящерица, застывшая на камне: она будто грелась на солнце.

И только это солнце было ненастоящим!

Матовые холодные трубки, покрытые изнутри люминесцентным составом, стали солнцем подземного мира.

Тимофей и тут оставался верен себе: спокойно, вразвалочку шел он по дорожке. Ничего особенного не случилось. Он внимательно осматривался по сторонам и старался понять, кому и зачем понадобилась эта странная театральная декорация. Зачем этот осколочек живого мира спрятан под землю? В глубине пещеры светились красные трубки, будто наполненные раскаленными углями. Около стены горели зеленые лампы. Здесь же проходили отопительные трубы.

Возле некоторых растений торчали таблички с какими-то цифрами. Но что это за странный куст? Бабкина заинтересовали его лапчатые листья, похожие на веера. Наверное, какая-нибудь тропическая штука?

Вдруг ветки взмахнули своими веерами, словно от дуновения ветра. Тимофей мгновенно остановился: ему показалось, что кто-то прятался за кустом.

Нет никого… Бабкин в раздумье смотрел на шаловливый куст, взмахивающий листьями. Опять вздрогнули веера, будто их дергали за ниточки. Тимофей тщательно, как настоящий исследователь, осмотрел ветки. Никаких ниток.

Может быть, это ему просто показалось? Техник собрался было направиться дальше, но ветки вновь замахали листьями. Они как бы предупреждали Бабкина, чтобы тот не ходил туда.

— Вот нервное растение, — пробормотал Тимофей сквозь зубы и подумал: «За каким дьяволом такую пакость разводить?»

Он вспомнил, как однажды на урок ботаники учительница принесла кустик мимозы в банке. «Смотрите, дети, — говорила она: — слегка щелкнешь по веточке, и растение мгновенно сворачивает свои листочки. Через минуту они снова раскрываются. Вот видите?» Учительница показала этот опыт два раза. Прозвенел звонок. Бедный кустик остался в классе. Любознательные ребята его за перемену так «защелкали», что листочки уже больше не разворачивались.

«Ну, хорошо, — подумал Тимофей, оглядываясь на «нервное растение». — Там эту мимозу щелкали, а здесь куст никто не трогает. Чего же он, несчастный, дергается?»

ГЛАВА 11

НЕЖДАННЫЙ ГОСТЬ

Бедняга

сгорел,

как горит

на свече

порхающий мотылек.

В. Маяковский

«Долго ли, коротко», как говорится в сказках, шел Бабкин по дорожкам неведомого подземного царства.

«Вот бы Димке показать, — размышлял Тимофей. — Он бы визжал здесь от удивления и восторга. Есть что посмотреть впечатлительной натуре».

Впереди, среди кустов, похожих на виноградные, что-то мелькнуло. Тимофей затаил дыхание. Он заметил маленькую девушку в голубом платье. Она устало вытирала лоб. Лицо ее было прикрыто рукавом, поэтому Тимофей не мог его видеть.

Девушка опустила руку и вдруг, испуганно вскрикнув, побежала. За ней со звоном покатилось пустое ведро.

— Стеша! Куда же вы? — крикнул Бабкин. Конечно, это была Антошечкина.

Она остановилась и растерянно взглянула на любопытного техника. Однако, тут же овладев собой, смерила Бабкина с головы до ног взглядом, полным уничтожающего презрения. Москвич поежился: видно, ему действительно стало не по себе. Это несколько примирило суровую девушку с непрошеным гостем. Может, он попал сюда случайно?

— Простите, я не ожидал вас здесь встретить, — пролепетал Бабкин.

— А я тем более, — в том же тоне ответила Стеша, слегка откинув голову и, по возможности, принимая царственную осанку. — Может быть, вы объяснитесь? - добавила она, круто повернувшись, словно откидывала в сторону воображаемый шлейф. (Антошечкина эти дни репетировала роль донны Анны для самодеятельного спектакля. Все подобные движения она изучила до тонкости.)

Бабкин нерешительно переступил с ноги на ногу. «Эта девчонка так себя держит, что неизвестно, как с ней и разговаривать», — вздохнув, подумал он.

— Видите ли, — начал Тимофей, подбирая слова, — я пытался найти…

— Нам неинтересно, что вы хотели найти, — перебила москвича девушка, забавляясь его смущением. — По всем правилам хорошо отработанной дикции Антошечкина отчеканила, гордо приподняв голову: — Почему вы здесь? Я не помню, чтобы вам посылали приглашение.

Стеша довольна. Такой декорации, как здесь, не нарисует ни один колхозный художник! Такого яркого света никогда не было на их летней сцене! И вот стоит Антошечкина под разноцветными огнями, прекрасная и величественная! А Бабкин не может даже слова сказать: смущен, подавлен. Взглянуть не в силах, жмурится.

На самом деле Тимофей чувствовал себя, как муха в паутине. Непонятное волнение охватило его. Все в атом подземном мире казалось необычайным и особенно… Стеша.

Ее небольшие косы были искусно уложены повыше лба и напоминали венок, сплетенный из золотых елочных нитей. Они блестели под ярким светом. Золотые реснички можно было рассмотреть каждую в отдельности. И брови такие же золотой пух, и даже веснушки представлялись Тимофею золотыми, будто случайные блески, упавшие на лицо.

Бабкин скользнул взглядом по всей ее фигуре. В сравнении с молодыми деревцами Стеша казалась здесь много выше, чем обычно. Он посмотрел вниз и увидел ее маленькие босые ноги. Рядом стояли темные туфли на высоких узких каблучках.

Стеша уловила его взгляд, рассердилась. И на этого парня, который неизвестно зачем пялит на нее глаза, и главное — на себя: «Растереха ты, а не «донна». Эдак можешь босой на сцену выскочить». Она уцепилась одной рукой за ветку и, слегка приподняв ногу, стала надевать туфель.

— Что вы на меня смотрите, как я обуваюсь? — буркнула она. — Вежливости не понимаете… А еще москвич!

Тимофей готов был провалиться сквозь землю, но дальше проваливаться некуда. Он и так под землей.

— Ольга знает, что вы сюда пошли? — недовольно спросила Стеша, отряхивая приставший к пятке песок.

— Да откуда же? — развел руками покрасневший Бабкин. — Я и сам ничего не знаю, — пытался он намекнуть строгой девушке, что не прочь услышать от нее хоть что-нибудь об этой подземной оранжерее.

— Не вздумайте Ольге сказать, что вы здесь были, — предупредила Стеша, застегивая пуговку на ремешке. Она пристукнула каблуком, как бы пробуя, плотно ли сидит туфель, и добавила: — А то она меня со свету сживет.

— За что же? — сочувственно спросил Бабкин, невольно представляя себе, как Шульгина будет «сживать эту девушку со свету».

— А за то! Не допускай посторонних, куда не следует.

— Да вы меня и не допускали. Я же сам нашел дверь.

— Так Ольга и поверила… Вход сюда она сама еле находит. А то посторонний!

— Да какой же я посторонний? — сверх ожидания обиделся Тимофей.

— А кто же?

Не мог Бабкин сразу подобрать нужный ответ. Он хотел было сказать, что они с Димкой тоже хотят принять участие в делах девичьеполянских комсомольцев. Он уже начал учить Петушка. Но все это показалось Тимофею неубедительным, и он промолчал.

Стеша взяла ведро и сурово проговорила:

— Сейчас обратно пойдете, в глазок гляньте. Неровён час, кто-нибудь около ходит. Проверите, тогда уже вылезайте.

— А чего вы боитесь? — раздраженно заметил Бабкин. Его возмутило поведение этой девушки. Уж очень невежливо и бесцеремонно выпроваживает она его отсюда. — Детские игрушки, — пробурчал он. — Дверь потайную устроили… — Тимофей с нескрываемой иронией посмотрел на стайку пчел, жужжащих возле светящейся красной трубки. — Фокусники! Даже пчел под землю загнали.

— Может, вы на себя их работу возьмете? В свободное время будете приходить сюда с кисточкой опылять наши растения. — Девушка смешливо потупила глаза.

— Что же вы все-таки здесь делаете?

— Рассаду готовим. — Стеша заметила недоверчивый взгляд гостя. — Я правду говорю. Весною у нас раньше всех огуречная, томатная и всякая другая рассада бывает. Нам такой план Анна Егоровна задала, что никаких теплиц не хватит!

— Лампы особенные… В первый раз такие вижу, — покривил душой Тимофей, стараясь поддержать разговор. Примерно такие же лампы дневного света горят на станциях метро и в столичных магазинах.

— Люминесцентные, — с гордостью сказала Стеша. — Прямо с завода выписали. Понимаете, товарищ Бабкин, — с увлечением затараторила она и заморгала золотыми ресничками: — люминесцентные лампы куда меньше берут электричества, чем обыкновенные. Наша электростанция уже полностью может давать энергию для этих ламп. Выгодно стало выращивать зимой парниковые овощи. Но мы тут разводим не только их, а и всякие новые растения, чтобы потом высадить на наши опытные участки. — Стеша помолчала и добавила: — Сами понимаете, что нам нужно все это сделать поскорее. Вот и приходится даже зимой заставлять их расти.

Она наклонилась над маленьким кустиком и ласково погладила его тонкие, словно шелковые, листочки.

— Конечно, потом мы не будем возиться с ними летом в теплице, — сказала она, заботливо подвязывая красноватый прутик, сильно наклонившийся к земле. Пока мы только пробуем, что получится с новыми лампами, какой свет полезен разным растениям. К зиме готовимся. Будем кормить колхозников свежими ягодами и овощами в январе… Не знаю, не хочу зря говорить, — насмешливо улыбнулась она, — может быть, у вас в городе давно это сделали, а вот мы только пробуем…

Она ждала ответа Бабкина, прекрасно понимая, что пока даже в лучших московских магазинах в январе нельзя достать свежих ягод, тем более такую редкость, как актинидию, выращенную Ольгой.

— Ничего, обходимся, — сказал Тимофей.

— Да это уж конечно, — сочувственно заметила девушка. — Обойтись без всего можно. Мы вон пока без водопровода обходимся, но больше не хотим.

— Построите?

— А как же! — убежденно ответила Стеша. — Видали? — она указала на темнеющий коридор. — Там наши ребята учатся бурить. До воды уже добрались.

«Как просто отгадываются все чудеса!» — думал Тимофей, наблюдая за девушкой.

Она обошла группу кустов, на которых дрожали бледно-розовые цветы, затем зачерпнула воды из канавки, протекающей вдоль стены, и возвратилась обратно с полным ведром. Стеша поставила его на дорожку, поправила на голове золотистые косички и недовольно проговорила:

— Ну, теперь идите! Дорогу знаете. Да только… никому! — Она приложила палец к губам.

Но Бабкину уходить не хотелось. Он еще не все выяснил, а неизвестность для него хуже всех неприятностей.

— Сейчас иду. Только еще один вопрос. Почему ваша оранжерея оказалась в пещере?

— Потому, что се не нужно было строить. Никитку-пастушонка знаете?

— Встречался.

— Так вот он первым нашел пещеру. Вы, думается мне, не поймете, как она нам пригодилась. И вода здесь есть, и утепление такое, что лучше не придумаешь. Зимой две маленькие печки поставили. Жара! Дышать нечем. Самые что ни на есть жгучие тропики, хоть бананы разводи. Мы тут даже заменитель какао хотим поскорее вывести.

Она остановилась возле невысокого кустика со стручками. Стручки висели среди круглых листьев.

— Разводите всякие фокусы, — укоризненно заметил Тимофей, взглядом указывая на размахивающие сами по себе ветки удивительного растения.

— Я его зову «дрыгалка», — рассмеялась Стеша, вместе с Тимофеем наклоняясь над кустом. — А по научному Ольга его называет вроде как «десмодиум», но это не настоящий, а какой-то другой. Не знаю, откуда она его достала.

— Баловство одно.

— Обязательно, — согласилась Стеша. — Но сейчас, а погодите немного, и эта смешная дрыгалка понадобится. Ольга говорит, что пора у колхозников на окнах вместо «Ваньки-мокрого» и герани новые, настоящие цветы разводить…

— Сте-е-е-ша-а… — донесся глуховатый голос Шульгиной.

— Прячьтесь!.. Скорее прячьтесь! — заметалась испуганная девушка. — Ох, головушка моя бедная!.. Да что вы стоите? — прикрикнула она, увидев, что Бабкин не трогается с места.

Она потащила его за рукав и толкнула в кусты возле стены.

— Что ж ты не откликаешься? — спросила Ольга, показываясь в тоннеле. Она держала руки в карманах передника. — Я уже хотела возвращаться, думала, что тебя здесь нет.

Стеша стояла перед Ольгой красная и возбужденная; испуганно дрожали ее рыжие реснички. Антошечкина еще не успела оправиться от неожиданности. Вот напасть какая? Что бы подумала Ольга, увидев здесь этого настойчивого парня?

— Можешь радоваться, Антошечкина, — подчеркнуто суховато сказала Ольга, подойдя к ней. (Она заметила, что Стеша не выполнила ее задания: не полила даже половины всех грядок.) Мы решили на правлении насчет нового сорта кок-сагыза, — продолжала Ольга. — Основную работу поручим тебе. Селекционная станция заинтересована, они нам помогут… Чтобы не терять времени, используем зиму. В общем, работать будешь здесь, вроде моей главной помощницы-лаборантки.

Будто впервые увидела Стеша подземный сад. Она посмотрела вокруг, и глаза ее засветились. Еще бы! Да большего она никогда и не желала.

— Довольна? — лукаво прищурив глаза, спросила Ольга.

— Очень! — Стеша подпрыгнула и с визгом бросилась на шею подруге. — Это ты все, Оленька. Спасибо тебе! — тормошила она ее.

— Ну, будет, Стешка, — шутливо отмахивалась Ольга, поправляя растрепавшиеся волосы.

Она присела на низкую скамеечку и жестом пригласила к себе подругу.

— Признаться, я долго думала, можешь ли ты по-настоящему мне помогать. Кстати, — вспомнила Ольга, — отвезла ты саженцы лимонов комсомольцам из «Победы»?

— Угу.

— Довольны?

— Еще бы! Теперь уже в пяти колхозах ведутся опыты. Ах, Оленька, мечтательно сказала Антошечкина, — что мы теперь с тобой натворим!

Она села рядом и, слегка наклонив голову, кулачком подперла подбородок.

Новая «лаборантка» смотрела на Ольгу своими черными, блестящими, словно агатовые бусы, озорными глазками. Смотрела, и взгляд ее, казалось, говорил: «Вот и поругаешь ты меня, а все равно лучше помощницы не сыщешь. Потому что душа у меня вся здесь, в этих кустах да травинках, так же как, Оленька, и у тебя. Что ж тут говорить попусту?»

— Пойми меня, как нужно, Стеша, — продолжала между тем Ольга, смотря на небрежно брошенное ведро. Стеклянная струйка подбиралась к ее ногам. — За последнее время я замечаю, что ты стала не так внимательна к работе. Например: я просила полить грядки. А ты?..

— Да я же… — запротестовала было Стеша.

— Подожди. Ты моего задания не выполнила. Не знаю почему, но так получилось. Об этом я говорю тебе, Антошечкина, как твой руководитель, если, конечно, ты меня им считаешь. Теперь о другом. Мне кажется, что ты начинаешь увлекаться одним из приезжих техников… Нехорошо. Это я говорю тебе уже как подруга. Поняла?

— Да я же… — снова было хотела возразить Стеша чуть ли не со слезами на глазах, но Ольга опять не дала ей говорить.

— Мне не хочется вмешиваться в твои личные дела, но я считаю, что они серьезно влияют и на те растения, за которыми ты ухаживаешь… Представь себе, растения требуют, чтобы их поливали вовремя. Им безразлично, когда ты вчера легла спать или что за думы у тебя в голове.

Ольга с улыбкой обняла подругу, поцеловала в висок и сказала:

— Все! Я уже позабыла о твоих провинностях. Советую и тебе позабыть о… Ну, ты сама знаешь, о ком. Кстати, если ты играешь донну Анну на сцене, не следует ей подражать в жизни. А Бабкин твой на Дон-Жуана совсем не похож.

— Да провались он пропадом, анчутка белоглазый! — в сердцах воскликнула Стеша. Слезы душили ее, подкатывали к горлу. Она уже не помнила, что «анчутка белоглазый» сидит в кустах и слышит каждое ее слово. — Зачем он мне сдался, губастый!

Стеша в самом искреннем гневе, как только могла, начала поносить Бабкина. Самое главное, что особенно оскорбляло ее, это утверждение Ольги, будто бы она из-за этого приезжего мальчишки стала плохо работать. Нет, этого она не могла стерпеть, тем более, что в словах подруги была доля правды. Только из-за Бабкина и его расспросов она не успела полить все грядки.

И оскорбленная «донна Анна» залилась такими горькими слезами, каких никогда не бывает на сцене. Она размазывала их по лицу грязными кулачками, всхлипывая от незаслуженной обиды и стыда. Казалось, что она готова полить слезами все оставшиеся грядки, только чтобы Ольга никогда о них не вспоминала.

— Ну, будет, будет, — сурово сдвигала брови Ольга. Она растерянно гладила подругу по голове, перебирала ее косички и не могла понять истинной причины Стешиных слез.

— Приставучий какой, — не унималась Стеша. Она тыкалась носом в плечо Ольги, как котенок. — Навязался на мою голову! Говорила ему — уходи… — Тут она сразу осеклась и, подняв глаза, посмотрела на Ольгу сквозь мокрые ресницы. В их дрожании и радужном блеске Стеша увидела мутное расплывающееся лицо. Кто знает, заметила ли Ольга, что она чуть не выдала себя? Стеша всхлипнула в последний раз и подняла ведро.

— Погоди, — остановила Шульгина. — Я хотела тебя предупредить, что лопнула твоя затея. Помощь Буровлеву так и не удалась.

— Да что ты, Оленька! — удивилась Стеша. — По всем правилам сделали. Сама же нам из агролаборатории новый состав для подкормки дала. Девчата на совесть старались.

— Языком тоже перестарались, — перебила се Ольга. — На весь колхоз парней ославили. Неужели ты не поняла, как мы с тобой на бюро договаривались? Если вы хотели помочь Буровлеву, то без насмешек и крика. Стыдно, Антошечкина!

Стеша заморгала ресничками.

— Вот провалиться мне на этом месте, если кто из моих девчат проговорился… Постой, постой… Ведь я забыла тебе сказать, что москвичи к нам ночью на поле заявились. Может, они?.. Нет, не такие они ребята!

— Буровлев ссылался на Бабкина. Этот малыш еще потешался над Ванюшей, стыдил, говорил, что за него всегда девчата в поле работают.

Антошечкина всплеснула руками:

— А я-то дура… Ну, погоди ж ты, губастый!

— Теперь поняла? Но довольно об этом. — Оля взглянула на часы. — Покажи записи, мы еще успеем посмотреть их до конца твоего перерыва. Меня беспокоят сеянцы тополей.

…Бабкин от злости кусал полные губы. Он чувствовал себя провинившимся мальчишкой, которого поставили в угол. Все это случилось так неожиданно, что он даже не решился протестовать, когда Стеша толкнула его в кусты. Конечно, он мог бы спокойно выйти и сейчас честно, прямо рассказать Ольге, как он сюда попал. Но тогда каким нелепым покажется ей другое объяснение: почему он спрятался.

«Пожалуй, более глупого положения и не придумать, — размышлял Тимофей. — А все-таки, если наплевать на условности и выйти?» Он уже собрался это сделать, но вовремя остановился. Как-то Стеша его встретит после того, что она узнала от Ольги? «Эх, надо было раньше! — с досадой подумал он. — А то Ольга подумает, что, кроме всего прочего, я еще захотел подслушать их девчоночий разговор».

Тимофей стоял в полусогнутом положении и боялся пошевелиться, чтобы не выдать своего присутствия. Одной ногой он попал в канавку с водой и теперь чувствовал, как ленивое течение обходит ее с двух сторон. Он хотел было вытащить ногу, но неосторожно поскользнулся и замер.

Ольга приподняла голову, посмотрела на кусты, за которыми послышался плеск, и снова углубилась в тетрадь.

Холодно стало Бабкину. Сапог окончательно раскис, и теперь в нем ползали щекочущие ледяные струйки. «Потерпи, товарищ Бабкин, сам виноват», — с издевкой и злостью успокаивал он себя.

Сквозь ветки виноградных кустов Тимофей видел Стешу. Она стояла перед Шульгиной и внимательно следила за ее пометками в тетради.

«Удивительное спокойствие, — возмущался Бабкин. — Неужели все девчата таковы? Ведь только пять минут тому назад она оскорбила совсем невинного человека, причем тот даже не мог ей ничего возразить. «Анчутка», — с обидой вспоминал он. — Почему «анчутка», да еще белоглазый?.. Непонятно и главное нелогично… Впрочем, какой логики можно ожидать от этой девчонки? Какие же у меня белые глаза? А потом еще — «губастый». Как ей только не стыдно? Сама-то хороша!»

Ждать надоело… Ольга встала. Может быть, сейчас уйдет. Нет, задержалась около каких-то корешков.

— Я сегодня говорила с Никифором Карповичем, — сказала она. — Он предлагает нам новую задачу: как можно скорее получить нормальные высокие тополя для лесозащиты. Может быть, нам удастся это сделать за год. Представь себе пирамидальный тополь высотой в четыре метра, который мы вырастим к будущему лету.

— Да что ты, Ольгушка? — всплеснула руками Стеша. — Неужели это можно?

— Попробуем, — сказала Ольга, нахмурив брови. — Попробуем. Ты знаешь, что наши ученые вырастили за два года пирамидальные тополя высотою в четыре с половиной метра? Не шутка! А если мы ускорим искусственными методами рост саженцев? Заставим их расти даже зимой здесь под нашими лампами? Быстрее дело пойдет? Быстрее. Я еще давно читала, как Лысенко проводил опыты с влиянием света на рост растений. У него вазоны с ячменем стояли под лампой круглыми сутками. Лысенко всего за двадцать суток вырастил и собрал урожай ячменя, который облучал лампой. Поняла, к чему я это дело веду?

— Да что ж ты меня, за дуру считаешь? — рассмеялась Стеша. — Значит, будем облучать наши, пока еще маленькие, тополя круглые сутки. Пусть скорее растут.

— Конечно, выгоднее использовать днем солнечный свет и только ночью применять электрический; потом мы так и сделаем, а сейчас первые опыты проведем здесь целиком.

— Нет, Оленька, — возразила Стеша. — Сейчас ничего не получится.

— Почему?

— А потому, что у наших электриков свету не допросишься. Лишний час, и то считают. Кто ж тебе даст свет на целые сутки, особенно когда ветер слабый?

— Я говорила это Никифору Карповичу. — Ольга отвела со лба колеблемые сквозным ветром волосы. — Он тогда улыбнулся и сказал: «Ольгушка, не беспокойся… Все будет, как говорит наш счетовод, «в ажуре». Девичьеполянские бурильщики нашли воду». И потом, знаешь? — Ольга обняла подругу. — Он намекнул, что эта вода по проекту одного московского изобретателя будет работать на электростанции в безветренные дни. Говорит, довольно остроумный проект. Он еще сказал, что сам изобретатель — комсомолец, решил помочь нашему колхозу и сейчас делает все расчеты специально для нас.

— Специально! Вот это я понимаю! — восторженно воскликнула Стеша и взмахнула кулачком, будто вбивая гвоздь. Она взглянула в ту сторону, где сидел обиженный и продрогший Бабкин, будто хотела ему сказать: «Видишь, специально для нас московские инженеры-изобретатели расчеты делают, а некоторые «настырные техники» только мешают работать».

Бабкин застыл в отвратительно неудобном положении. Казалось, что все его тело одеревенело: ему было трудно сейчас пошевелиться или хоть как-нибудь переменить позу.

Однако все-таки его порадовало, что Васютин так хорошо отозвался о Димкином изобретении. «И я бы тоже мог заняться такими делами, — подумал Тимофей, осторожно расправляя затекшую спину. — Но что поделаешь? Не везет».

Ольга не собиралась уходить, до конца перерыва еще оставалось много времени. Она обняла Стешу и мечтательно говорила:

— Иной раз мне кажется, что жизни не хватит на задуманное. А хочется так много сделать. Мичурин еще очень давно мечтал превратить нашу землю в цветущий сад. Он бы мог скоро увидеть свою мечту, потому что план этого сада уже вычерчен. Это сталинский план. Ты знаешь, Стеша, когда я впервые увидела его напечатанным в «Правде», то всю ночь не спала. Подумать только! Государственная лесная полоса проходит рядом с нашей Девичьей поляной… Вот где наши комсомольцы могут показать себя…

— А что ж, мы не показали? На первом месте в районе.

— Мало, Стешенька, мало! Все посадки мы закончим только этой осенью, а комсомольцы Сталинградского тракторного завода уже заканчивают лесонасаждения, которые по плану должны выполнить через много лет…

— Мы же не отстаем! Правда, у них куда больше посадок.

— Вот если так по-настоящему помечтать, то, кажется мне, что все это только начало. И надо под этим планом переделки природы понимать очень и очень много… Вот смотри, — Ольга указала на тонкие ростки, пробивающиеся на грядках. — Получили мы из Сухуми семена эвкалипта. На будущий год в это время деревца доберутся до потолка. Казалось бы, что в этих эвкалиптах толку? Нежное южное растение. Только что начинают его акклиматизировать на юге Украины. Разве в средней полосе оно сможет расти? А я думаю, что для мичуринской науки и таких упрямцев, как наши комсомольцы, ничего невозможного нет. Попробуем.

— Чтой-то я в этом дереве мало понимаю, — скороговоркой выпалила Стеша и опасливо покосилась на то место, где прятался Бабкин.

— Чудо, а не дерево! Быстрее всех растет! Древесина прекрасная. Представь себе, Стеша, огромное-огромное дерево, куда выше сосны. Ствол белый, как у березы. Ничего себе развести такую рощицу возле деревни. Как ты думаешь?

— Наверное, трудно?

— Посмотрим. Кстати, потом нам не нужно будет разводить всякие медоносные травы вроде фацелии. Эвкалипт — прекрасный медонос, и мы будем брать из ульев «эвкалиптовый мед».

— Чудная ты, Оленька. Послушаешь тебя и не поймешь, то ли верить, то ли нет.

— Надо верить! Даже если это сейчас кажется невозможным. Иначе нельзя работать. Вот, например, академик Лысенко говорит, что «надо тянуть чай к Москве». Ведь это была когда-то совсем южная культура, а сейчас чай уже растет на Украине. Почему бы ему не добраться до Москвы, если за это дело серьезно взяться? Да и не только чай, — рис, хлопок — все это нужно тянуть на север… Ты думаешь, у нас здесь персиков не будет? Будут! По идее Мичурина нашими учеными уже выведен северный персик. Да ты еще не такие увидишь чудеса. Мне обещали прислать из Сухуми семена авокадо.

— Как ты сказала?

— Авокадо. Это такой плод, похожий… — Ольга задумалась. — Ни на что он не похожий, — рассмеялась она. — Это вроде сливочного масла, его даже на хлеб намазывают. А вот это ты видишь?

Ольга привстала и указала на кустик с серебряными листьями. Стеша осторожно дотронулась до одного из них.

— Я тебе раньше ничего об этом чуде не говорила, — от нежности к своему любимцу, ласково прищурив глаза, продолжала Ольга. — Скоро здесь появятся очень вкусные цветы.

— Цветы?

— Вот именно. Они будут похожи на сбитые сливки: сладкие и ароматные. А называется такое растение «фейхоа». Потом сливки превратятся в плоды, похожие на огурцы. Внутри мякоть с запахом земляники.

— Поедим, значит? — прищелкнула языком Стеша.

— Если будешь в это верить и аккуратно относиться к своим обязанностям. Ольга взглядом указала на брошенное ведро. Заметив снова какой-то непорядок, она быстрыми шагами направилась к кустам, где прятался Бабкин, но Стеша вовремя ее остановила.

— Куда ты, Оленька? — стараясь не показать своего беспокойства, быстро спросила она.

— Да вот за тебя все приходится делать, — сердито проговорила Ольга. Красные лампы опять не передвинула?

— Сейчас, сейчас… — Стеша перепрыгнула через грядку и, подбежав к стене, стала дрожащими руками распутывать шнуры, идущие сквозь скобки в известняке. Пальцы ее не слушались.

— Да что с тобой? — спросила Ольга, заметив, что шнуры безнадежно затягиваются в узел. — Помочь?

Она хотела снова пройти к стене, но Стеша отчаянно закричала:

— Стой!.. Змея!

Ольга отскочила на дорожку.

— Где? Где? — побледневшими губами спрашивала она.

Но хитрая Антошечкина уже расправилась со шнурами и, подтянув лампы поближе к стене, сказала:

— Вот там, шмыгнула в кусты. — Она подошла к Ольге и успокаивающе заметила: — Наверное, уж… Или мне просто почудилось…

Ольга все еще беспокойно осматривалась. Стыдно признаться, но даже ужей она боялась. Чтобы успокоиться, девушка вынула из кармашка фартука гребенку и стала расчесывать волосы.

— Если ты меня еще раз так напугаешь, не жить тебе на свете!

Она улыбнулась и, встряхнув головой, сильным движением откинула волосы назад.

— Да я больше тебя страху натерпелась. Аж сердце трепыхается, — искренне созналась Стеша. — Вот послушай, — она приложила Ольгину руку к своей груди.

Обняв подругу за плечи, Ольга подняла голову и ясными большими глазами смотрела на молочно-белые светящиеся трубки.

— Вот кажется мне, Стеша, — говорила она своим тихим, глуховатым голосом, словно стараясь до самой души, проникновенно и радостно, поведать подруге о своих мечтах, — вижу я эти чудесные лампы, что сделали для нас ученые, вижу я их не здесь, в нашей маленькой теплице, а над полями. Пусть будет вечный день на полях. Пусть в месяц вырастут и созреют невиданные хлеба, чтобы снова через месяц дать урожай новых злаков и овощей… Представь себе, — мечтательно продолжала она: — за одно лето колхоз даже в наших краях будет снимать четыре-пять урожаев. Он станет в пять раз богаче…

— Не знаю, — помолчав, сказала Ольга, — но я думаю, что это будет возможно, когда мы получим совсем дешевую электроэнергию и наши изобретатели сделают вот такие, еще более светлые лампы, но во много раз экономичнее. Тогда мы будем выводить новые сорта растений для вечного дня.

— Что-то уж больно чудно, — простодушно заметила Стеша. — Эдак и спать не придется.

— Не бойся, у тебя твой сон не отберут. Наоборот, тогда и для отдыха и для сна будет куда больше времени… Вот смотри, — Ольга подвела подругу к одной из грядок. — Видишь кустики ветвистой пшеницы? У них уже высокие колосья. А посеяла я эти зернышки… — Ольга раскрыла тетрадку и заглянула в записи, только месяц тому назад. За полтора месяца можно посеять, вырастить и собрать хлеб. Правда, это особый сорт. Ученые говорят, что такая пшеница может дать до ста пятидесяти центнеров с гектара… Смотри, сколько у нее колосьев. И какие…

Ольга не успела договорить.

Из потолка вдруг выскочил тяжелый крюк, к которому была прикреплена проволока для плетей вьющегося винограда. Он ударился обо что-то мягкое и затем шлепнулся в воду.

Шульгина бросилась к месту аварии.

Там стоял московский техник и, растерянно улыбаясь, потирал ушибленное плечо.

Как потом он рассказывал своему товарищу, дело произошло таким образом. Услышав о ветвистой пшенице, о которой Бабкин много читал, он хотел хоть краем глаза посмотреть на нее. Пытаясь вылезть из канавы, Тимофей схватился за проволоку. Видимо, крюк неплотно держался в известняке и вылетел.

…Бабкин пытался согнать некстати прилепившуюся к губам улыбку, но это было не так-то легко. Что он мог сказать Ольге?

Стеша хотела все объяснить, но, увидев гневное лицо Шульгиной, смешалась и закрыла лицо руками.

— Антошечкина! Проводи, пожалуйста, товарища, — сухо приказала Ольга. Он, наверное, не найдет выхода.

Она резко повернулась и через секунду скрылась в тоннеле.

ГЛАВА 12

РАЗГОВОР ПО ДУШАМ

…словом

механика

и никакого волшебства.

В. Маяковский

Вода хлюпала в сапоге. Известковая пыль сразу прилипла к мокрой коже. Бабкин шел, опустив голову, и наблюдал, как мелькают перед глазами два сапога, белый и черный. Он с трудом узнавал их. Куда и зачем несут они незадачливого парня? Не все ли равно…

Все его попытки объясниться с Ольгой ни к чему не привели. Рассерженная девушка даже не взглянула на него.

Стеша готова была утопить любопытного техника в канаве. Она ничего не хотела слушать. Никаких извинений, никаких утешений, только пусть он скорее убирается отсюда.

Бабкин ушел молча, с достоинством. Стеша все еще плакала. Тимофею казалось, что и сейчас доносится до него ее детское всхлипывание.

Кругом, куда ни повернешься, поля. Тонкие деревца окружают их зеленым забором. Всюду люди, у всех свое дело: кто окучивает картошку, кто полет огороды.

Мелькают светлые платья на поле. Казалось, что это ожили ромашки и васильки, побежали по траве, и вот колышутся они уже на другом месте.

Песня, спокойная и радостная, прилетела с поля. Ветер принес ее сюда на дорогу и снова помчал дальше, Пусть слушают те, кто остался в деревне.

Не хотелось Бабкину возвращаться в Девичью поляну. Никого там нет, старики да ребята малые. Все на полях. Только вот он, парень из Московского института, — один он бездельничает, бредет по дороге и вздыхает.

Шел он среди полей и видел маленькие опытных участки. Они казались ему клетками шахматной доски. «Ольгины выдумки», — подумал он, останавливаясь около одной из клеток. Перед ним расстилалось небольшое поле с пышными букетами бледно-розовых цветов. Они росли на кустах с тонкими красными ветками. Пчелы тяжело взлетали над цветами, словно перегруженные самолеты.

В первый момент Бабкин не узнал этого растения. Оказалось — гречиха, та, которую он привык видеть низкорослой, с чахлыми цветочками на тонких, как бы проволочных, стебельках.

А вот и ветвистая пшеница. «Может быть, Ольга пробует вывести и здесь какой-нибудь новый сорт? — подумал Тимофей, считая колосья на одном из стеблей. — Зачем же возиться с этим растением на маленьких участках, если сейчас ветвистой пшеницей засеваются целые поля? Однако Ольга пробует, ей мало того, что сделали академики…»

Вечная неудовлетворенность. Поиски нового… Мало ей, мало! Все нужно: и вода из-под земли, и гречиха, и диковинная ягода, и даже редкостные тропические цветы на окнах. «А кто она, Ольга Шульгина? — размышлял Тимофей. Кончила техникум, так же как и я. Сейчас заведует агролабораторией, учится заочно в Тимирязевской сельскохозяйственной академии. Все! Что ж тут особенного?»

Одного только не мог себе представить Бабкин. Как это могло случиться, что его ровесница-комсомолка, которая, наверное, и в Москве-то никогда не была и не знает, что такое настоящая работа в научном институте, вдруг организовывает в Девичьей поляне необыкновенную лабораторию, становится ее начальником и делает такие опыты, которые, наверно, заинтересуют серьезных и уважаемых специалистов? «Кто для нее Бабкин? — невесело думал он о себе. — Просто мальчишка научившийся обращаться с горячим паяльником. Он не прижжет себе пальцев, но и не выдумает пороха. Пусть этот техник умеет соединять по схеме проводнички, его научили, как проверять радиостанцию. Вот и все».

И, наверное, впервые за свою жизнь Бабкин по-настоящему, почувствовал что-то вроде зависти. Как ни странно, но он был этому рад. Тимофей не мог разобраться, хорошо ли это или плохо, но он все-таки завидовал Ольге. Нет, конечно, не потому, что она была начальником лаборатории, а он, Бабкин, нет. Он понял, что слишком рано пришло к нему спокойствие и удовлетворенность. Ольга все переделывает, ищет, ошибается, мучается, не спит ночей и опять начинает все заново. Это только внешне она спокойна, так же как он, Бабкин, а характер у нее совсем другой.

«Так чему же я завидую? — спрашивал сам себя Тимофей в мучительном недоумении. — Характеру Шульгиной? Странно, но это именно так, потому что больше завидовать нечему. Все так же доступно и мне, как и ей. Кто же мешает технику Бабкину изобретать или работать совсем по-новому, как передовые люди на заводах или здесь в колхозе та же Ольга и ее товарищи?» Он вспомнил девочек на школьном мичуринском участке — синеглазую Капку, разводившую гусениц дубового шелкопряда. Всюду опыты, всюду поиски!

Навстречу Тимофею плыли зеленые горы: это были высокие возы сена. Вихрастый мальчуган с гордостью восседал на возу и снисходительно смотрел сверху вниз на городского парня. Бабкин стал на обочине, пропустил мимо себя возы и снова зашагал по дороге. Его невольно тянуло на кукурузное поле, где работал Ванюша Буровлев.

Издалека Тимофей заметил его коричневый костюм. Бабкину захотелось извиниться перед парнем за свою горячность.

Молодые колхозники проворно орудовали тяпками, заканчивая обработку оставшегося участка, где уже прошел культиватор. Куда девалась ленивая размеренность движении, которую Бабкин наблюдал у многих из них до «ночной операции» Стешиных девчат.

Стеша была уже в поле на противоположной стороне дороги. Вместе со своими подругами она продолжала прополку кок-сагыза.

Не слышно ни песен, ни звонкого девичьего смеха. Чувствовалась какая-то скованность и неловкость. Парни были обижены на девчат, а те, в свою очередь, хранили терпеливое молчание. Они боялись, смехом ли, песней, показать свое торжество. Эдак навсегда обидишь ребят… А они все-таки хорошие, хоть и с ленцой иногда…

Мимо Бабкина трое девчат везли бочку с водой. Тимофей заметил коренастую девушку с широкими, как у молотобойца, плечами. Идет она позади бочки и вместо того, чтобы подталкивать ее, только держится за тележку — делает вид, будто ей тоже тяжело.

Бабкин несколько раз встречал эту девчонку и на поле и в деревне. Это Нинка Лукьяничева. Она, как рассказывала Стеша, буквально шагу лишнего не ступит. Думает только о женихах и нарядах. О ней всегда с неприязнью говорили подруги. Тимофей смотрел вслед удаляющимся девчатам. «А я что? — невольно подумал он. — Тоже иду вслед за колхозной повозкой и делаю вид, что очень хочу помогать комсомольцам…»

— Товарищ Буровлев, — решительно обратился к нему Тимофей, пробравшись сквозь широкие кукурузные листья. — Я оторву вас от работы только на три минуты.

Парень разогнул спину и хмуро взглянул на Бабкина.

— Чего еще? Антошечкина с белым флагом прислала? Некогда мне с вами разговоры разговаривать.

— При чем тут Антошечкина? Я от себя к вам обращаюсь.

— У нас начальство принимает только по воскресеньям! — со смехом крикнул парень в красной майке. — Ивану Спиридоновичу некогда.

— Возьми, москвич, тяпку, для здоровья полезно!

— Нечего девчатами попрекать. Поработал бы с ваше.

— Смешки только строить, нет бы дождь послать!

— Чего вы, ребята! Он же не бог.

— А не бог, пусть берет тяпку.

— За этим я и пришел, — спокойно сказал Бабкин. — И если вы не возражаете, то с удовольствием поработаю.

— Ай да москвич, шустрый!

— Ванюшка, дай ему «орудие производства».

— Да что вы, ребята, он у нас все стебли порежет.

Тимофей не стал дожидаться разрешения. Он схватил лежащую у дороги мотыгу и быстрыми, уверенными движениями начал рыхлить землю. Недаром Бабкин еще вчера практиковался на Стешином огороде. Он не позволит смеяться над собой.

Только к вечеру Тимофей ушел с кукурузного поля. Все тело ныло от усталости, как после лыжной прогулки. Болели спина, руки, прорвавшиеся водяные мозоли на ладонях, но что все это значит в сравнении с чувством огромной радости, которую сейчас испытывал Тимофей.

Он доказал ребятам, что умеет обращаться не только с паяльником. Если нужно, он будет работать как рядовой колхозник на поле.

Занятый своими думами, Тимофей не заметил, как подошел к пастбищу. Недалеко от него темнело вспаханное поле. На узкой зеленой полоске вырисовывался силуэт гусеничного трактора.

Бабкин хотел повернуть обратно. Он избегал встречи с Тетеркиным. Ему казалось, что около любого трактора он встретит насмешливого изобретателя. Однако малодушие не было отличительным свойством характера Тимофея. Бабкин понял, что если он повернет назад, значит, ему на все наплевать. Значит, только для своего спокойствия он не хочет видеть Тетеркина? Нет, с этим примириться нельзя!

Еще увереннее зашагал Бабкин по краю поля. Сейчас, если он встретит здесь механика, то выскажет все, что он о нем думает. Довольно играть в прятки!

Он подошел к трактору. Белогубая корова тянулась к пучку травы, застрявшему в гусенице, и косила глазом на незнакомого человека.

Опять этот одинокий трактор. Где же его хозяин? Из-за машины вышел младший Тетеркин, снял свою широкую шляпу и вопросительно посмотрел на Бабкина.

— Здравствуйте, — не скрывая своего удивления, приветствовал он московского техника. — Вы кого-нибудь ищете?

— Мне твой брат нужен.

— Он только что ушел, — с сожалением сказал пастушок. — На шестом поле с машиной что-то случилось, вот его и вызвали. Хорошо, я близко со своим радио был.

Сергей любовно посмотрел на блестящую коробку радиостанции и, помолчав, спросил:

— А зачем он вам, Кузьма-то?

Бабкин помедлил с ответом, затем достал из кармана зелененькую книжечку, которую уже однажды предлагал механику.

— Я хотел передать вот эту инструкцию твоему брату. Тут есть описание некоторых новых деталей автоматики.

Младший Тетеркин задумался. Густые брови совсем опустились ему на глаза.

После недолгого молчания он поднял голову и прямо посмотрел Тимофею в лицо:

— Значит, вы про это дело хорошо понимаете?

— Разбираюсь, — лаконично ответил Бабкин.

— В комсомоле состоите? — продолжал допрашивать его Сергей. Его лицо было очень серьезным и напряженным, будто он решал какую-то сложную задачу.

— Да вот уже почти четыре года, — скромно, но с заметной гордостью ответил Тимофей.

— Покажите билет… пожалуйста.

— Ты что же, мне не веришь? — удивился Бабкин.

— Нет, — смутился подросток, — я просто хотел поглядеть, какие билеты у вас в Москве.

— Как и везде. Разве не знаешь этого? Ну ладно, можешь посмотреть.

Бабкин расстегнул пуговку на гимнастерке, затем на внутреннем кармане и вытащил серую книжечку, заботливо спрятанную в прозрачный пакетик, склеенный из целлулоида.

— Видишь, как надо хранить билет, — назидательно заметил он. — В воду попадешь, и то не промокнет.

Он сказал это, вспомнив свое купание под фонтаном. Пастушок с любопытством раскрыл комсомольский билет, посмотрел и со вздохом протянул назад Бабкину:

— У меня такого еще нету. Райком утвердит, тогда получу.

Он с завистью глядел, как техник прячет билет. Бабкин застегнул пуговицу и с вопросительной улыбкой взглянул на подростка.

— Может, присядете? — предложил Сергей. — Разговор есть. Да нет, не здесь, — воскликнул он, увидев, что гость опускается на землю. — Тут жара, в холодок давайте.

Он повел Бабкина в тень от трактора. Откуда-то вышмыгнул босоногий Никитка. Он заморгал любопытными глазенками и молча уставился на Бабкина.

— Смотри! — чуть прикрикнул на него «начальник», и тот мигом пустился за черной коровой, которая залезла на пашню.

Когда техник сел, Сергей тоже задумчиво опустился на траву, вынул из кармана тоненький хвостик морковки, надкусил ее, но, взглянув на гостя, конфузливо отбросил.

— Как вы считаете, может ли человек по-настоящему что-нибудь сделать один? — спросил Сергей. — Чтобы ему никто, никто… ну, ни единый друг не помогал? Сергей зажмурил глаза и потряс головой.

— А он что, на необитаемом острове живет?

— Да нет, кругом людей сколько угодно.

— Может, нехорошие это люди? — шутливо спросил Тимофей. — Или, наверное, живет этот человек за границей и боится, что его ограбят, если он расскажет о своем деле?

— Опять не так. Люди кругом свои, советские.

— Так, может быть, человек он нехороший?

Сергей помолчал, затем вздохнул:

— Нет, он… очень хороший… Даже комсомолец, как и вы.

— Тогда он просто ошибается. С ним надо поговорить, и все, — сказал Бабкин, а сам подумал: «И все! Как это просто у тебя получается, товарищ Бабкин. Что ж ты с ним никак не договоришься?»

Сергей щипал травинки и раскладывал их на крышке радиостанции.

— Вчера на бюро комсомольское вызывали… — продолжал он.

— Кого? Тебя?

— Зачем меня? Его вызывали.

— Это кого же, его? — Тимофея удивляло нежелание Сергея назвать своего брата.

— Того человека, — уклончиво ответил младший Тетеркин, — который ошибается, как вы сказали.

— Ну и что же он?

Пастушок с досадой смахнул с крышки травинки.

— Молчит и ничего не рассказывает.

— А может быть, ему и сказать нечего?

— Ну, это вы зря! — с обидой заметил Сергей. — Может, этот комсомолец самый что ни на есть лучший изобретатель. Может, и в Москве таких не очень много…

— Хватает, — недовольно сказал Бабкин, подумав, что таких изобретателей, как Тетеркин, у них в институте по десять в каждой лаборатории.

— Читал я, что у вас в Москве есть такие люди, которые работают сразу на трех станках, — сказал Сергей, не обращая внимания на замечание Тимофея. Правда, такие есть?

— Многостаночники? Сколько угодно. На каждом заводе. И работают они не только на трех станках, а и на пяти, даже больше. Есть такие заводы, где в цехе целая уйма станков, а обслуживают их только три человека. Все делает автоматика.

— А у нас нет таких людей. И машин тоже нету, — с обидой проговорил Сергей. — Вот, к примеру, трактор — тоже станок, только обрабатывает он не железо или там сталь какую-нибудь, а землю, — убедительно доказывал он. — Но почему нельзя на этих трех станках работать одному человеку? Почему на тракторе, скажем, когда пашут, должны работать двое, а то и трое?

— Так, значит, ваш изобретатель хочет, чтобы не на одном тракторе работали три человека, а на трех машинах один? — спросил Тимофей.

— Ага! Как многостаночники.

Бабкин задумался: «Вот тебе и пастушок! «Тракторист-многостаночник». Как это странно звучит. Но ведь идея правильная. Колхозное хозяйство — это комбинат. В нем заводы и цехи. Почему же в цехе, обрабатывающем землю, где используются движущиеся станки — тракторы, не провести такую автоматизацию, чтобы сократить число занятых в цехе людей? Почему начальник цеха Тетеркин не может заниматься этими делами?»

Пастушок привстал, посмотрел из-за трактора на дорогу. Не идет ли там Кузьма? Нет, пока никого не видно. «Ну ладно, будь что будет, — решил Сергей. — Почему не довериться московскому комсомольцу?»

Младший Тетеркин с самой первой встречи почувствовал симпатию к Бабкину. Ему все нравилось в нем: и солидная, важная походка, и спокойный, чуть с хрипотцой разговор, и его почти военная форма. В этом отношении Сергей не понимал своего брата, носившего в праздничные дни костюм, шляпу и пестрые галстуки, такие же, как у товарища, который приехал с Бабкиным.

«Вот настоящий парень, — думал пастушок, глядя на техника. — Научная голова… Хороший бы из него пастух вышел», — неожиданно заключил он. Сергей имел особое мнение о значительности своей профессии. Впрочем, сейчас ему нужна была научная консультация совсем по другому вопросу.

— Вы, может, знаете, кто такой трактор выдумал? — спросил он.

— Который без тракториста работает? — рассмеялся Бабкин. — Нигде не читал. Обыкновенный трактор изобрел русский изобретатель, сын крепостного крестьянина Блинов, а вот такой, автоматический, ни в каких книгах не описан.

— Ну, значит, пропишут еще, — убежденно сказал Сергей.

— Определенно, — согласился Бабкин. Пастушок встал, прошелся по траве, чтобы размять занемевшие ноги, и остановился около Тимофея.

— Кузьма Тетеркин — мой брат, — сказал он, высоко подняв голову. — Вот про кого пропишут в газетах. Он один будет работать на трех тракторах. А новых трактористок — Нюшку Самохвалову и Ленку Петушкову — обратно в полеводческую бригаду отправят, — добавил Сергей с явным торжеством.

Молодые трактористки, которых выучил Кузьма, часто подшучивали над пастушком. Он хотел получить еще одну специальность — стать трактористом, но Кузьма наотрез отказывал ему в этом, видимо считая для себя неудобным начальствовать над братом. В присутствии девушек он говорил, что Сережка еще очень мал для такого серьезного дела. Новоиспеченные трактористки важничали и даже не подпускали пастушка к машинам.

— Вот только у Кузьмы ничего не получается, — с грустью признался пастушок, представив себе, что и Нюшка Самохвалова и Ленка Петушкова долго еще будут задаваться, — без них не обойдешься. — Может, посмотрите, а? — с надеждой в голосе спросил он Бабкина.

— Кузьма узнает, не уйти мне живым, — пытался отшутиться Тимофей.

— Нет, он у нас добрый. Никогда не дерется! — по-мальчишески наивно возразил младший брат, вспоминая, что за все свои проделки он так, и не был в ответе перед Кузьмой.

Тимофей встал и похлопал рукой по радиатору.

— Ну, показывай своего больного.

Сергей обрадованно вскочил на подножку, открыл дверцу кабины и, забравшись внутрь, крикнул:

— Идите сюда! Тут у него вся механика.

Прежде всего, Бабкин увидел закрытую металлическую коробку, укрепленную посредине кабины между рычагами переключения гусениц. Из кожуха аппарата высовывались двигающиеся тяжи, хомутиками скрепленные с рычагами и с другими органами управления машины. Опытный глаз техника сразу заметил, что все это устройство легко снимается, а в случае нужды может и просто выключаться, стоит только ослабить барашки на хомутиках.

Младший Тетеркин повернул ручки запоров на кожухе и снял его.

— Смотрите все как есть.

Тимофей увидел знакомые детали: реле, соленоиды с втягивающимися сердечниками, храповые колесики, электрический счетчик оборотов, В большинстве случаев все эти детали были самодельными.

«А монтажик так себе», — решил Бабкин, заметив плохо зачищенные провода, большие тусклые капли олова на их концах, небрежное расположение мелких деталей.

Он невольно поправил проводничок, изогнутый не под прямым углом, как этого требует настоящий, «художественный монтаж».

— Если нам надо пропахать поле длиною в пятьсот метров, то вот здесь сбоку ставится ручка на цифру пятьсот, — объяснял Сергей. — Счетчик оборотом считает эти метры. Вот здесь счетчик, — показал он пальцем. — Как дойдет трактор до конца поля, счетчик включит обыкновенное реле, и тогда вот эта железная палка потянет за рычаг. Поворачивай, мол, вправо…

— Понятно, — перебил его Бабкин. — А на другом конце поля — опять вправо. Так он и будет ходить вдоль борозды, пока не дойдет до центра поля.

— Кузьма говорит, что и так можно сделать, но ему не это нужно.

— Чего же он хочет?

— Чтобы машина ходила, как челнок: взад-вперед. Он уже придумал, как у него будут два плуга прицепляться, один спереди, другой сзади. Но вот пока не получается, чтобы плуги не ходили по тому же месту, где они уже вспахали. Поворот этот небольшой не выходит.

Бабкин задумался. «Задача сложная, надо заставить машину передвигаться в конце поля на ширину захвата плуга. Так сказать, придумать боковое смещение…»

— Вы не подумайте, что мой брат уже все сделал, — перебил размышления Тимофея пастушок, — Он пока еще только пробует. Говорит, что все это нужно будет для электротракторов.

— МТС их скоро получит?

— А как же! Только вот межколхозную гидростанцию надо построить.

Скрючившись в кабине и стараясь заглянуть со всех сторон в аппарат, Бабкин внимательно изучал автоматику к трактору, придуманную Тетеркиным. Теперь ему не казалось, что все это просто фокусы колхозного механика. Он видел, как оригинально разработаны способы переключения при поворотах. Он видел, как умные автоматические приспособления управляют всем сложным хозяйством движущейся машины.

Все, как будто было предусмотрено, но только не удавалось изобретателю найти способ бокового смешения. Младший Тетеркин старался, как мог, разъяснить московскому технику причины неудачных испытаний трактора-автомата.

Закрыв кожухом коробку с приборами, Тимофей сказал:

— Пока ясно. Придется серьезно подумать, как тут быть с поворотом. Это дело сложное, не коров гонять.

Он тут же прикусил язык. Бабкин вовсе не хотел обидеть пастушка — просто так, к слову пришлось. Но Сергей и не обиделся.

— Гонять легко, — с мальчишеским высокомерием заметил он. — А вот выучить их так, чтобы без кнута всё понимали, — это здорово трудно. Глядите, вон корова идет к саженцам. Понятно?

— Понятно. Сейчас поломает, — ответил Тимофей.

Он инстинктивно приподнялся, чтобы выпрыгнуть из кабины и прогнать несмышленое животное. Сергей удержал его.

— Все в порядке, — предупредил он. — Сейчас дойдет до конца поля и, вроде как трактор-автомат, повернет обратно.

Так и произошло. Корова остановилась и попятилась назад.

— То-то, — одобрительно кивнул головой Сергей, видя, что корова возвращается обратно. — Тоже наука!

Бабкин рассмеялся.

— А черная корова, что недавно полезла на пашню, — это как? Уже не по научному?

— Случается, — мрачно заключил Сергей. — У Кузьмы вон тоже трактор на плетень полез. Реле какое-то не сработало. Может, и у нее.

— Тоже реле? — продолжал смеяться Тимофей.

— Да нет, — отмахнулся пастушок. — Логика испортилась… Ведь тоже наука? — простодушно спросил он.

— Определенно.

— Сколько этих наук на свете… — задумчиво проговорил Сергей, досадливым взмахом руки отгоняя муху. — А я ни одной не знаю… Вот, к примеру, обыкновенная муха, насекомое, значит… Небось, про нее тоже книга написана?

— Мало того — книги, — подтвердил Бабкин. — Всю жизнь некоторые ученые работали, исследуя одну какую-нибудь маленькую мушку. Все до тонкости про нее изучали: как меняются пятнышки на спине да какие глаза у ее внучки. Да как на эту мушку, — «дрозофил» она, кажется, называется, — война подействовала.

— Какая война? — Пастушок высоко поднял брови. — Отечественная?

— Определенно, — усмехнулся Тимофей, внимательно наблюдая за юным поборником науки из Девичьей поляны.

— Да брось ты, — невольно вырвалось у Сергея. — И это тоже… наука?

Пастушок был искренне взволнован. Нет, не может этого быть! Ученые казались для него непогрешимыми. Это необыкновенные люди. Разве они могут такой чепухой заниматься?

Он надел было свою войлочную шляпу. Затем снова снял и положил на траву.

— Им тоже за это трудодни идут? — по-хозяйски спросил он. — Ну, деньги платят?

— Было, Сергей, было, — похлопал его по плечу техник и рассказал все, что он знал о победе настоящей мичуринской науки над кучкой лжеученых. — Ста лет не хватит, чтобы изучить все науки, — сказал Бабкин. — Вырастет у тебя длинная седая борода, вот такая… а ты еще многого не будешь знать… Но для тебя самое главное — би-о-ло-гия.

Бабкин, передразнивая пастушка, значительно поднял вверх палец и произнес это слово раздельно, по слогам.

— А если я еще хочу все про машины знать? — упрямо заявил Сергей, сдвинув брови. — Может, я хочу смотреть за тракторами, что без людей пашут? Вот на этом поле, — широко развел он руки, — сразу идут пять машин, тянутся за ними провода. И только один человек, понимаешь — один, — подчеркнул он, — сидит здесь вроде как караульщик на вышке и в подзорную трубку смотрит, чтобы борозды были ровные. Вдруг неладно у второй машины дело идет!..

Сергей увлекся. Глаза его блестели, лучились какой-то внутренней радостью. Ему, по-видимому, уже казалось, что выдуманный Кузьмой трактор распахивает перед ним поле и он, пастушок Тетеркин, управляет этими чудесными машинами.

— Подхожу это я прямо к щиту, — восторженно продолжал он, — там под вторым номером красная лампочка зажглась. Гляди, мол, непорядок! Разом поворачиваю ручку, конечно, подрегулирую маленько, как полагается. Опять порядок! Я вот как на зоотехника выучусь, тогда попрошу Ольгу поговорить за меня. На механика стану учиться или на летчика. Геликоптером управлять. У нас в ОКБ всякие мастера нужны.

— ОКБ? — переспросил техник, вспомнив, как Вадим говорил ему об этом шифре. — Что же это такое?

Сергей вздохнул. Все, что нужно и не нужно, рассказал он московскому парню. Ну, да теперь все равно!

— А вы никому не скажете? — на всякий случай спросил он.

— Скажу, — чистосердечно признался Тимофей, — но только своему товарищу, с кем я сюда приехал.

Младший Тетеркин колебался.

— Ну, а как он?.. — начал было Сергей, но Бабкин перебил его:

— Можешь положиться, как и на меня.

— Так вот… — продолжал пастушок. — «ОКБ» — это Особая Комсомольская Бригада. Мы все работаем, кто где, в разных бригадах, а после работы собираемся вместе.

— Кого же туда принимают, в эту вашу особую бригаду?

— Кто чего-нибудь новое придумал для колхоза. Самых что ни на есть передовых комсомольцев. Кто по-новому работает, урожаи большие получает. Или, скажем, наши ребята реку ищут, бурением занимаются, или, как я… — Сергей смущенно улыбнулся, — пастух с радиостанцией. Никитку, моего помощника, тоже когда-нибудь примут в нашу бригаду. Геология, тоже очень стоящая наука, ему очень по нраву. Сейчас вместе с ребятами ищет какую-то специальную глину для черепичного завода…

— В нашем колхозе все учатся на курсах, — несколько помедлив, продолжал Сергей. — Оттуда желающие ребята к нам в особую бригаду прямым ходом идут. У нас так заведено: если чего придумать надо на поле для повышения урожая или быстрой уборки, бригадиры сразу обращаются в ОКБ. Вместе с ними мы все дела решаем. Последний раз собирались у Ольги в теплице, обсуждали, как быть с машиной для очистки семян кок-сагыза. Антошечкина докладывала. Решили вроде как конкурс объявить. Уже три предложения есть! — гордо заявил Сергей.

— Здорово! Есть чему поучиться, — искренне сознался Бабкин. — Но зачем вы такой туман напустили? Тайна! Работа по ночам. Все от всех скрывается…

— Днем некогда, — возразил пастушок. — Иной раз и ночью дела находятся. А что скрываемся мы, так это не ото всех. Анна Егоровна знает, Никифор Карпович. Все коммунисты помогают нам. Бригадиры — наши первые заказчики. Ну… а другие колхозники потом узнают. Ведь это пока опыты, чего ж бестолку звонить?.. К тому же хочется своему колхозу вроде как подарок преподнести, ну, скажем, реку. Если о ней все прознают раньше, до чего ж обидно будет, коли мы не найдем ее… Так что лучше молчать пока.

Сергей привстал и с тревогой посмотрел на пашню. Там по свежей борозде шагал его старший брат.

— Идите, — прошептал пастушок. — Сначала спрячьтесь за машину, потом уж выходите на дорогу.

Бабкин молча скользнул вниз и спросил:

— А Кузьма тоже в ОКБ?

— Нет, он один. Да прячьтесь скорее! — уже обеспокоенно прошептал пастушок.

Тимофей недовольно обошел трактор и под его прикрытием выбрался на дорогу. Второй раз за сегодняшний день ему приходится прятаться! Пора покончить с этой несправедливостью!

Через несколько минут техник оглянулся. Трактор уже темнел маленьким подвижным квадратиком на другом конце поля.

Бабкин приблизился к молодым деревцам. Вдоль этой защитной полосы можно было дойти до самого холма.

Тонкая железная проволока, подвешенная на кольях, служила как бы заграждением. Она тянулась вдоль линии саженцев. Техник вспомнил корову, которая дошла до этой проволоки, и улыбнулся наивности ребят из ОКБ.

«Вряд ли эта проволочка может служить надежной защитой от скота, — подумал он. — Уж очень тонка, наверное, миллиметровая».

Он хотел проверить ее толщину. Дотронулся и тут же получил чувствительный электрический толчок. Техник в испуге отдернул руку, затем рассмеялся. «Так вот почему опытная корова повернула обратно. Не раз ей пришлось касаться этой проволочки».

Осматривая электрическую изгородь, Тимофей нашел возле одного из столбиков изолированный провод. Он уходил в землю.

Приподняв кусок дерна, Бабкин обнаружил глиняный горшок с крышкой. Открыв его, он увидел сухие батарейки и маленькую бобину. Тихо, комариным писком, жужжал зуммер. Здесь, в этом горшке, вырабатывался ток высокого напряжения, безопасный, но чувствительный для всех.

Несомненно, Бабкин заинтересовался этим простеньким приспособлением для защиты посадок. Оказывается, здесь же, у столбика, находился и выключатель. Вероятно, ночью в изгородь тока не подавалось.

На внутренней стороне герметической крышки была прикреплена записка:

«Батарея сменена 24/VII. С. Тетеркин».

«Ну и лобастый! — с радостным удивлением подумал о нем Тимофей. — Хоть и не все науки он «превзошел», но догадался, как использовать павловскую науку об условном рефлексе».

…Уже было совсем темно, когда Бабкин вернулся в деревню. Сегодняшний день как бы подводил итоги. Все стало абсолютно ясным. Уже никаких чудес не осталось в Девичьей поляне. Разгаданы тайны: исчезающей Ольги, трактора без человека и непонятных букв ОКБ.

Димка будет обескуражен и даже разочарован. Такая простая разгадка! А сколько до этого было волнений, нелепых ошибок и чудачеств!

Теперь все стало гораздо сложнее. Московские комсомольцы уже не могут остаться в стороне.

Невольно, может быть только из-за любопытства, они стали активными участниками событий, происходящих в Девичьей поляне.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЗВЕЗДА НАД ХОЛМОМ

Мало

быть

восемнадцати лет.

Молодые

это те,

кто бойцовым

рядам поределым

скажет

именем

всех детей:

«Мы

земную жизнь переделаем!»

В. Маяковский

ГЛАВА 1

ВЕЧЕРОМ У ВАСЮТИНА

…быть коммунистом

значит — дерзать,

думать,

хотеть,

сметь.

В. Маяковский

Вечер теплый и тихий опустился за окном. Томительный знойный день еще напоминал о себе запахом горячей краски на подоконнике, отблеском заката в стекле, поникшими цветами на клумбе под окном.

Люди возвращались с полей. Где-то неподалеку у колодца скрипел журавль, звенели ведрами хозяйки. В окно тянуло дымком кизяка. Готовился ужин.

На соседнем дворе девушки обливались водой, визжали от удовольствия и шаловливо шлепали друг друга. Чистые и умытые, в самых своих любимых платьях, они пойдут сегодня в «Летний театр» смотреть сцены из «Бориса Годунова». Стеша, наверное, уже примеряет пышное атласное платье гордой Марины.

Никифор Карпович сидел у окна, прислушиваясь к веселым голосам.

Пусто у него в комнате, и, казалось, совсем было пусто в душе, когда по окончании войны он приехал домой, в Девичью поляну. Жизнь Васютина складывалась прочно, по кирпичикам, связывалась, как цементом, уверенностью в нерушимости своего счастья. Счастья как будто достаточно: искреннее уважение в колхозе, орден за труды, новый дом и хозяйка в этом доме.

Война. Разрушилось простое человеческое счастье Васютина. Он оставил Девичью поляну и вскоре стал командовать ротой, защищая счастье уже всего человечества. В землянке где-то недалеко от Миллерова он стал коммунистом. Так подсказало ему сердце.

Грозовой бурей прогремела война. В маленьком селении около Вены Васютин сдал автомат, получил выписку из приказа о демобилизации и возвратился в свой колхоз.

Бурьян и пырей выросли на пожарище. Одиноко торчали закопченные трубы. Кое-где уже светлели новые дома. Старые хозяева вернулись на родину. Вернулись не все, — суровым ветром разметало людей по стране. Кое-кто остался в цехах уральских заводов, в шахтах Донбасса, в маленьком городке Казахстана.

Именно в этом самом городке, названия которого не хочет вспоминать Васютин, нашла свое немудрое счастье жена его — бывший счетовод колхоза. Она честно написала ему об этом. Просила не тужить, если может — простить. Обратно в Девичью поляну она не вернется.

Новый васютинский дом, выстроенный перед самой войной, не сгорел.

Никифор Карпович не мог возвратиться в него. Ему бы все время казалось, что ходит по комнатам неслышными шагами хозяйка, стучит ухватом в печи, гремит тарелками…

Васютин отдал свой дом под агролабораторию. Теперь здесь новая хозяйка, Ольга Шульгина. Она все переделала на свой лад. И теперь уже ничто не напоминало Никифору Карповичу, что в этом доме когда-то он жил.

Пришел Васютин в райком партии. «Коммунистов в районе мало. Все разрушено. Придется тебе, Никифор Карпович, помочь нам», — сказал ему секретарь. Стал Васютин инструктором райкома. Из машины неделями не вылезал. Нужно было все видеть, везде успеть. Однако основное дело было в колхозе «Путь к коммунизму», — он больше всех пострадал. Райком предложил новому инструктору пока не переезжать в город, а быть поближе к этой разоренной деревне. Вместе с Анной Егоровной, тогда еще единственным коммунистом колхоза, и всеми колхозниками Васютин принялся за работу в Девичьей поляне.

Он понимал, что восстановление колхоза «Путь к коммунизму» за такой короткий срок, как два года, намеченный по плану, невозможно, если не привлечь по-настоящему творческие силы всех колхозников. Он знал, что стоит только как следует этим заняться, и все, даже самые трудные вопросы будут решены.

Из упорной борьбы за урожай родилась ОКБ — группа инициативных ребят-комсомольцев.

Васютина вначале несколько смущали выдумки Ольги и ее товарищей. Таинственная пещера, тропический сад в ней, актинидия и лимоны, десятки опытных делянок на полях. Вся эта романтика поисков, окруженная тайной, казалось бы, совсем не предусмотрена инструкцией по работе среди молодежи. Однако Васютин считал, что она помогает процветанию колхоза. Комсомольцы прекрасно работали на полях. Они знали, что материальное благосостояние их колхоза не только даст им возможность купить еще больше ламп для подземной оранжереи, приобрести новые буры, моторы, насосы, построить мощную электростанцию, самим сделать озеро. Они мечтали о большем: в два года вырастить тополя для защитных полос, пустить воду на поля, изменить климат района. Да мало ли о чем мечтали молодые хозяева колхоза «Путь к коммунизму»! Они знали, что все эти дела — маленькая частица великого сталинского плана переделки природы.

Все свое свободное время, все желания Васютин отдал комсомольцам. Некогда было вспоминать о хозяйке, оставшейся в Казахстане, да и не нужно. Совсем редко на мгновение промелькнет перед глазами печальное, с оспинками на лбу, когда-то дорогое лицо и сразу растает, как в тумане. И вот снова из глубины сознания выплывает знакомая до мельчайших подробностей картина родной деревни, какой ее представляет Васютин через несколько лет. Он видит Девичью поляну ясно и отчетливо, как на «генеральном плане реконструкции». Здесь будет новый агрогород. Наверное, к тому времени он станет иначе называться — уже не Девичьей поляной.

Обо всем этом думал сейчас Васютин, стоя возле окна своей маленькой комнатки.

К самому краю деревни прилепилась маленькая хата. Жила в ней глухая старуха, и вот уже скоро пройдет два года, как поселился у нее тихий жилец Никифор Карпович. В деревне строились новые дома, и ему не раз предлагали переехать, но Васютин отказывался: то дом нужен для читальни, то для большой семьи. Ничего, успеется… Дома он все равно не сидит.

Уже совсем стемнело. В стеклах рамы давно погас закат, а Васютин все еще стоял у окна.

Мимо изгороди палисадника медленно проплыла чья-то тень. Звякнула щеколда калитки. Невысокий человек в светлой кепке нерешительно остановился возле крыльца.

— Кто там? — окликнул Васютин.

— Это я. Бабкин. Думал, вас дома нет, — темно.

— Свет пока еще не дали, — отозвался Никифор Карпович, высовываясь из окна. — А с лампой возиться не хочется. Не споткнитесь там, в сенях.

Бабкин вошел в комнату. Фигура Васютина четко вырисовывалась на синем фоне окна.

— Хозяйку там мою не встретили? — спросил Никифор Карпович, поворачиваясь к гостю. — Ничего не слышит. Выписал ей из Москвы карманный усилитель для глухих, а она его боится… Приучать еще долго придется. Ну, да что с нее взять? Некоторым людям и помоложе моей хозяйки все сначала кажется либо страшным, либо ненужным. Обойдемся, мол…

Васютин встал и широко расправил плечи, так что хрустнули кости.

— Ох, и не люблю я этого равнодушного спокойствия! — со скрытым раздражением проговорил он. — Есть у нас еще такие, с позволения сказать, колхознички, на всю жизнь готовы остаться глухими, глухими ко всему, только бы их на большие дела не тянули, зовешь их, зовешь — не слышат, только ухмыляются. «Зачем нам все это? Обойдемся…» А слово-то какое мерзкое «обойдемся»! — Васютин зашагал по комнате. — Сегодня опять услышал это слово от одного нашего уважаемого бородача. Хозяин он умелый, на усадьбу его посмотрите — чего там только нет! Трудодней у него порядочно, ничего не скажешь. Значит, и колхозник он неплохой. А вот когда сегодня зашел разговор об орошении, тут он и сказал: «Обходились пока, и сейчас обойдемся». Хорошо, что таких колхозничков по пальцам можно пересчитать, а то бы не только каналы на полях — колодца бы не вырыли. — Он помолчал, словно о чем-то вспоминая. Ну, а как идут дела у вашего друга? Да вы садитесь!

Бабкин присел на край стула.

— Просил передать, что все готово, последний вариант досчитывает.

— Значит, завтра будет, как говорится, докладывать?

— Выходит, что так.

Мог бы рассказать Бабкин, что Вадим вот уже вторую ночь не спит, занимается алгеброй. Он мог бы добавить от себя о необыкновенном упорстве друга, на которого Васютин может вполне положиться… Но ничего этого не сказал Тимофей, — у него были свои неотложные заботы и сейчас он раздумывал, как бы поточнее их изложить.

— Ну, а вы? — обратился к нему Васютин, словно угадывая мысли Бабкина. Наверное, зашли ко мне не только за тем, чтобы выполнить поручение вашего товарища?

Тимофей помедлил, затем вместе со стулом придвинулся ближе к окну, чтобы лучше видеть собеседника.

— Да, Никифор Карпович, посоветоваться надо. Иначе глупость одна получается.

— Работа не ладится? Испортился какой-нибудь прибор на метеостанции?

— Там все хорошо. Если потребуется, исправим. А вот я хотел сказать об одном человеке…

— Которого труднее исправить, — задумчиво пощипывая усы, перебил его Васютин. — Так я понимаю?

— Не совсем так… — замялся Тимофей. Ему вдруг показалось, что этот разговор как-то может повредить тому, о ком он завел речь, — Ну, если, скажем, комсомолец ошибается… — продолжал он нерешительно.

— Товарищи ему должны подсказать, помочь…

— Тут, Никифор Карпович, дело сложнее. Этот человек может взять на себя любую вину, только чтобы никто ничего не узнал о его изобретении.

— Понятно. Теперь скажи, что тебе известно о приспособлении, которое сделал к Трактору Кузьма Тетеркин.

Бабкин удивленно взглянул на Васютина. Он и это знает!

— Мне кажется, что я не должен ничего рассказывать, — пробормотал он, вертя в руках кепку. — Я знаю все технические подробности, причем познакомился с ними совсем случайно… Тетеркин обидится… И так уже он меня терпеть не может.

— Да, парень он колючий, — задумчиво произнес Васютин. — Но Кузьма твой товарищ, комсомолец… Значит… — Он выжидательно замолчал.

— Помогать надо, — подсказал Тимофей.

— Скажи откровенно: это дело стоящее? В механике я мало разбираюсь. Не пойму, как трактор Тетеркина сам по себе поворачивается.

Техник подробно рассказал все, что смог выяснить из беседы с Сергеем, и, главное, поделился своими впечатлениями после осмотра автоматического устройства.

— Сама идея, мне кажется, очень интересна, — в заключение сказал он. Особенно если будут применяться электротракторы. Это настоящее изобретение! К сожалению, пока практически его нельзя использовать… Идея вашего механика, если так можно сказать, несколько опережает время.

— И очень хорошо, — подчеркнул Васютин. — Не только сегодняшним днем живем. Думаю я, Тимофей Васильевич, — продолжал инструктор, — что механика надо поддержать. Его трактор потребуется многим передовым колхозам. Люди мы с тобой государственные и не можем смотреть только со своей колокольни. Чертить умеешь? — вдруг спросил он.

— Да.

— Помоги ему чертежи сделать. В Москву пошлем, пусть там посмотрят, о чем сегодня думает колхозный изобретатель.

Васютин встал и повернул выключатель. Света не было.

— Задержались, — сказал он. — Наверное, опять Ольга всю энергию забрала. Признайся начистоту, — остановился он перед техником, — по душе тебе выдумка Тетеркина или не очень? Прямо скажи, не утаивай.

— Я, Никифор Карпович, даже завидую ему, — искренне ответил Тимофей. — Мне такой штуки никогда не придумать.

— Значит, стоящее дело, если техник из института позавидовал. Понятно… Ну, а помочь Тетеркину хочешь?

— Определенно, — Бабкин уже совсем освоился. Ему было просто и легко разговаривать с Васютиным.

— На комсомольском собрании выступишь?

Тимофей замялся. Он не считался хорошим докладчиком у себя в институте. Это не Багрецов. Если ему приходилось выступать, он тушевался, краснел, как стыдливая девушка, и с трудом подыскивал нужные слова. Поэтому вопрос Васютина смутил Тимофея. Все, что угодно, но выступать перед незнакомыми ребятами… он просто не решался. Бабкин молчал.

— Понимаю, — сочувственно заметил Никифор Карпович. — Видно, товарищ Бабкин не числится в списке великих ораторов человечества. Я и сам в этих делах не мастак. Но кому, как не приехавшему из Москвы технику, поддержать изобретателя? Пусть комсомольцы почувствуют, что их товарищ, несмотря на ошибки, делает нужное дело. Тетеркин поймет и, мне кажется, сделает необходимые выводы.

— Когда собрание? — спросил Бабкин.

— На днях. Ольгушка скажет.

Тимофей помолчал и, считая, что с этим вопросом покончено, перевел разговор на другую тему.

— Теперь про особую комсомольскую…

— Ольга все-таки рассказала? — со смехом спросил Васютин.

— Опять же сам узнал, — вздохнул Бабкин. — А с Шульгиной у меня как-то неудобно вышло… Никифор Карпович, вы верите мне и моему товарищу, что мы хотим работать вместе с вашими комсомольцами? — с неподдельной искренностью воскликнул он.

— Да к чему ж мне в этом сомневаться?

— Я не знаю, может быть, мое любопытство виновато или еще что… — Бабкин не решался высказать Ольгину оценку своего поведения. Кому же приятно, если тебя совсем понапрасну называют Дон-Жуаном и болтуном. — В общем, я не знаю почему, — с волнением говорил он, — но так уж получилось, что секретарь комсомольской организации если меня увидит, то переходит на другую сторону улицы…

— Ничего. На собрании все выяснится.

— Да что вы, товарищ Васютин! — испуганно воскликнул Тимофей. — Это невозможно!

Он живо себе представил, как будут смеяться ребята над его неловкостью. В каком же глупом положении окажется Стеша! Она и так с ним не разговаривает.

— Никифор Карпович, вы дома? — послышался под окном глуховатый голос Ольги.

— Заходи, Ольгушка! — крикнул Васютин и с улыбкой обратился к Бабкину, потирая руки: — Вот мы сейчас все это дело и выясним, чтобы никаких сомнений не оставалось.

— Прошу вас, только не при мне, — беспокойно зашептал Тимофей, прислушиваясь к легким шагам Ольги. Она поднималась по ступенькам крыльца. — Я лучше уйду…

Бабкин встал и быстро направился к двери. Ему было как-то неловко встречаться с Ольгой. Он хотел пропустить девушку мимо — себя и, пользуясь темнотой, проскользнуть к выходу.

Ольга остановилась у двери. Бабкин чувствовал ее теплое дыхание. Она стояла так близко, что можно было бы дотронуться лицом до пушистых волос. В темноте поблескивали ее большие глаза.

— Свет сейчас дадут, — сказала Ольга. — На полчаса изменился график.

Действительно, электрик как будто услышал ее слова. Под потолком вспыхнула лампочка.

Девушка зажмурилась. Открыв глаза, она увидела перед собой Бабкина. Он смущенно моргал ресницами. Лицо его было розовым до самых корней волос.

— Здравствуйте! — Ольга небрежно кивнула головой. Даже в этом Тимофей почувствовал скрытую насмешку.

Он не успел ответить на приветствие. Шульгина быстрыми шагами подошла к Васютину. Она подала ему руку и, не обращая внимания на техника, застывшего в дверях, проговорила:

— Хотела посоветоваться с вами о повестке дня очередного комсомольского собрания.

— Только со мной? — добродушно заметил Никифор Карпович. — Ты вон с кем поговори, — указал он в сторону Бабкина: — московский комсомолец, активный, твой товарищ. Не грех с ним и посоветоваться.

Ольга вспыхнула. Если бы этот болтливый активист не стоял у двери, она бы сказала, о чем с ним можно советоваться. Она бы сказала! Но сейчас как же ей вывернуться? Что придумать? Ведь при Бабкине она не может отказаться от предложения Никифора Карповича.

Шульгина прикусила губу, села и, чтобы ее молчание не показалось и этому парню и Васютину слишком красноречивым, вынула из кармана платья листок бумаги.

Она морщила лоб, как бы что-то вспоминая. Вот-вот она сейчас повернется и спросят техника, не считает ли товарищ Бабкин, что первый вопрос можно поставить третьим.

Никифор Карпович выжидательно молчал, чуть слышно постукивая палкой, видимо, он очень хотел, чтобы Ольга первая заговорила с Бабкиным. Может быть, это и будет шаг к примирению?

Васютин был твердо убежден, что эти комсомольцы просто недопонимают друг друга.

Вероятно, Шульгина все-таки решилась бы заговорить с московским техником, однако тот сам все испортил. Он видел колебания Ольги, ее растерянность и пришел ей на помощь.

— Ну, я пойду, Никифор Карпович. Обещал Багрецову начертить кое-что, сказал Тимофей и мгновенно исчез.

Ольга облегченно вздохнула и, не дожидаясь, пока смолкнут шаги Бабкина, быстро заговорила:

— Я думаю, первым вопросом поставить дело Тетеркина. Комсорг из МТС обещал приехать. Может быть, даже сам директор.

— Ого, уже и дело завели! Ну, прямо как на суде, — усмехнулся Васютин. Строгости у вас в комсомоле пошли.

— Ну, а как же, Никифор Карпович? — возразила Ольга, разглаживая бумажку с «повесткой дня». — На работе уснул, горючее сначала сэкономил, потом сжег. Участок, который мы хотели отвести под опытное поле, весь исковырял… Да и вообще, разве это комсомолец? Зря мы его к себе прикрепили. Индивидуалист он, вот кто!

— В твоей особой бригаде работать не хочет, — добавил Никифор Карпович. Правильно?

— Сколько раз предлагала! Никак не отзывается.

— Что же на бюро решили?

— Хотели выговор, да голоса разделились. — Ольга опустила голову и задумчиво провела мизинцем по губам. — Придется на собрании так и оказать.

— Вон ведь какая заковыка у тебя получается. Ну, а что же Кузьма?

— Признал свою вину.

— А почему все это произошло, выяснили?

— Он нам ничего не сказал. Молчал больше. Конечно, и ему неприятно.

Васютин прошелся по комнате, остановился у окна и, повернувшись к нему спиной, стал смотреть на лампочку. Около все кружились бледные мотыльки. Их тени метались по свежевыбеленной стене и казались огромными черными птицами.

Ольга заметила, что тень мотылька промелькнула по лицу Васютина. Он взмахнул рукой, будто этим движением пытался отогнать надоедливую мысль.

— Как с машиной для очистки семян кок-сагыза? — прервав молчание, спросил он. — Кузьма за это дело не взялся?

— Нет. Ему неинтересно. Копытин, Антошечкина и еще кое-кто из девчат выписали на складе проволочные решета. Строят к ним разные приспособления. У Буровлева тоже есть остроумная идея.

— Кстати, о Буровлеве. Ты еще не говорила с ним насчет колхоза «Партизан»?

— Нет. Оставила на завтра.

Васютин протянул было руку к этажерке с книгами, но затем, видимо о чем-то вспомнив, повернулся к Ольге.

— Какой второй вопрос в твоей повестке?

— О драмкружке. Антошечкина докладывает.

— Я бы посоветовал перенести его. Помнишь, я тебе рассказывал о том, что городской комсомолец предложил интересную систему орошения. Он здесь и может сделать доклад…

— Бабкин? — испуганно спросила Ольга.

— Нет, другой… А Бабкина тоже нужно пригласить. Он тебе будет очень полезен.

— Нет, Никифор Карпович, — возразила Ольга, — в этом я не уверена. Наоборот… — Она хотела продолжать, но тут же спохватилась и умолкла.

— Да что у вас с ним произошло? — улыбнувшись, спросил Васютин.

— Тогда, может быть, первым вопросом мы поставим доклад Багрецова? - спросила, в свою очередь, Ольга, решив обойти щекотливую тему. — Вы с ним уже говорили?

— Да, представь себе! Проявил инициативу, не дожидаясь поручения комсорга, — с легкой усмешкой заметил Никифор Карпович.

Ольга густо покраснела.

— Да, вот еще что, — сказал инструктор, не замечая ее смущения. — Как дела у полеводов? Мне новый бригадир Шмаков высказывал опасения, что молодежь плохо подготовлена к уборке зерновых. В механизации нельзя надеяться только на МТС, твои выдумщики из ОКБ тоже должны поработать.

— Нам еще многое не ясно, — возразила Ольга, — что будет с урожаем….

— Должна представлять. Помнишь, Сталин говорил: чтобы руководить, надо предвидеть. А ведь ты руководитель, и не маленький. Вся девичьеполянская молодежь за тобой идет. Понимаешь ты это или нет? Ольга потупилась.

— Ну, то-то, — Васютин шутливо постучал пальцем по столу. — Что касается урожая, подумать надо, и главное — все сомнения выбросить из головы. Хлеба мы должны собрать не меньше прошлогоднего. Ну, беги, Ольгушка, — сказал Никифор Карпович, взглянув на часы. — Завтра мне в город ехать. Видишь, бумаг сколько? Пока свет горит, хочу разобраться. Я тебя также прошу поддержать Шмакова. Он ждет от твоих ребят очень многого в механизации. Сама понимаешь, как ему трудно руководить бригадой. Он пока еще живет старыми представлениями: вся ставка на звено. — Васютин задумался. — Звеньевой он был настоящий… Посмотрим Шмакова на просторе… бригадиром.

Девушка попрощалась.

Звякнуло кольцо на двери. Застучали каблучки по ступенькам.

Никифор Карпович высунулся в окно. В темноте мелькнуло белое платье.

— Ольгушка! — окликнул он.

Шульгина подбежала к окну и подняла голову. Она чувствовала себя и немного пристыженной и в то же время благодарной этому человеку. «Надо сегодня же обо всем подумать, — решила она. — Никифор Карпович зря ничего не скажет».

Ольга смотрела вверх, и электрическая лампочка золотыми точками отражалась у нее в зрачках.

— Обязательно позови Бабкина, — еще раз напомнил Васютин. — Ванюше подскажи новую задачу. Пусть тоже выходит на простор. Понятно?

Девушка молча кивнула головой.

— А теперь исчезни, стрекоза!

Через минуту за изгородью палисадника мелькнули белые полоски Ольгиного платья и растаяли в темноте.

Совсем недалеко от дома, где жил Васютин, Ольга столкнулась с Буровлевым. Парень шел задумчиво, опустив голову.

— Я тебя искал, — проговорил он, пожимая девушке руку. — Никифор Карпович ничего насчет нашего звена не спрашивал?

— Нет. Интересовался машиной для очистки. Твое предложение как будто бы самое простое.

Буровлев подвел Ольгу к скамейке и предложил сесть.

— Тороплюсь я, Ванюша, — возразила она. — Бегу в правление.

— Погоди, — глухо сказал Буровлев. — Ты секретарь. Понимать меня должна, коль дело такое получилось.

— Ну и говори сразу, — сказала Ольга, присаживаясь на лавочку. — Чего ты меня пугаешь?

Парень повел широкими округлыми плечами и медленно опустился рядом с Ольгой.

— У нас все ребята здоровые, — начал он. — Таких бы в кузню или на погрузку, мешки таскать. А на проверку выходит, что звено Антошечкиной, где все девчата мелкие, уплыло от нас вперед, да еще конец нам девчата бросили: цепляйтесь, мол, на буксир… Думаешь, ребята забыли фонарики на своем поле?

— Знаю, что помните. Подтянулись после этого здорово.

— Это что, — Буровлев досадливо махнул рукой. — Мы отомстить решили.

— Не понимаю, — встревожилась Ольга.

— А тут и понимать нечего. Должны мы девчатам их труд отдать или нет?

— Предположим…

— Так и мы думали, — вздохнул Буровлев. — У Антошечкиной за бугром большой участок кок-сагыза остался непрополотый. Собрали мы еще вчера фонарики, до утра думали работать, чтоб все по-честному было. Девчата за нас потрудились, а мы за них. Ну и… — он развел руками.

— Можешь не договаривать, — перебила его Ольга. — Надеюсь, твои ребята вовремя поняли, что это дело не такое простое?

— Я тут же дал отбой. Разве нам сразу разобрать, какой правильный одуванчик, какой нет? Тут и днем-то путаешь их, а то при фонарях. Девчата не первый день с кок-сагызом возятся. У них чутье особое. — Буровлев помолчал, затем снова начал жаловаться: — Семена хотели собирать, тоже ничего не вышло роса. Как поняли ребята, что долг за ними не списывается, разошлись по домам и сейчас, наверное, вспоминают меня недобрым словом… А я тут при чем? Хотел сделать, как лучше.

В окне соседнего дома вспыхнул свет и упал на лицо Ольги. Девушка грустно улыбалась.

— Жалко мне тебя, Ванюша, — сказала она. — Теперь ночи не будешь спать из-за этого долга.

— Ясное дело, — согласился Буровлев. — Вот если бы у Антошечкиной на поле другая культура была. Все, что хочешь: кукуруза, подсолнух, свекла…

— Постой! А не думал ли ты, что у твоего передового звена, которое досрочно выполнило план, есть еще другой долг, и не менее важный?

— Чего-то не припоминаю.

— Напрасно. Мы вчера вместе читали сводку в районной газете. Плохи дела у колхоза «Партизан». Особенно с кукурузой.

— А нам-то что! У них свои головы есть.

— Мне думается, что комсомолец Буровлев мог бы ответить по-другому, сказала Ольга и хотела было встать.

— Что ты от меня хочешь? — удержал ее парень и неловко придвинулся ближе. — Мы не для себя стараемся, а для всего колхоза. Значит, и для всей страны.

— Вот в том-то и дело — для всей страны, — подчеркнула Ольга. — Мы же вместе со всем народом должны идти к коммунизму. Так почему не подтянуть за собой отстающих?

— Хозяйка не отпустит на такое дело. Бригадир тоже. У них свои планы.

— Бригадир согласен. С Анной Егоровной договоримся. А как ты сам смотришь на помощь «Партизану»?

— Откровенно?

— Только так я и говорю с тобой.

Буровлев замялся. Широко расставив колени, он похлопывал по ним тяжелыми ладонями.

— Непривычно что-то, — наконец вымолвил он, — вроде как на дядю работать. У самих дел по горло. Ты не думай, Ольга, что я отказываюсь. Умом я все понимаю, а вот нутром не чувствую….

— Видно, в твоем «нутре» где-то в закоулочке еще старый мужичок сидит, рассмеялась Ольга. — Сейчас от нас требуется совсем новое отношение к труду. Об этом мне только что говорил Никифор Карпович. Нельзя строить коммунизм, не выходя за ворота нашего колхоза. Мы должны радоваться успехам соседей и, если нужно, помогать им трудом, техникой, чем угодно. Поэтому я думаю, что ты возьмешь с собой ребят из ОКБ. Надо у «Партизана» появиться в полном вооружении. Потом ты должен понимать, что скоро наши колхозные ворота далеко передвинутся вперед. Иначе тесно нам будет.

— Это почему же?

— Приедет к нам на постоянное жительство и «Партизан» и колхоз имени Мичурина, в других колхозах тоже поговаривают об этом. Нет лучше места для нового агрогорода, чем Девичья поляна, про то все знают…

Мимо, не здороваясь, прошел Тетеркин. Он сделал вид, что не заметил сидящих. Дойдя до поворота, Кузьма оглянулся, постоял минуту и скрылся в переулке.

— Нужно культиватор подготовить, — сказал Буровлев, поднимаясь. — Пусть Никифор Карпович с хозяйкой поговорит. Если Шмаков согласен, то мы хоть завтра к «партизанам» поедем. Может, и впрямь на одной улице будем с ними жить…

— Решено. — Ольга крепко, по-мужски пожала ему руку, на мгновение задержала ее в своей и тут же спросила: — Что ты думаешь о Бабкине?

— Это который поменьше?

— Вот именно. Мне не нравится его любопытство, болтливость и… — Ольга мучительно подбирала слова. — Понимаешь, Ванюша, я даже не знаю, как это расценивать… уж очень странно… Он только что приехал, а я его уже дважды встречала со Стешей, причем один раз на улице поздно ночью и на другой день в нашей оранжерее.

— А что говорит Стеша?

— Насколько я ее понимаю, она здесь ни при чем.

Буровлев задумался.

— Придется узнать, — наконец сказал он. — Прижму к стенке Багрецова, пусть отвечает за своего друга.

— Погоди, — остановила его Ольга, видя, что Ванюша собирается бежать к москвичам. — Ты помягче, повежливее…

— Какой тут может быть разговор! Только комсомольский. Начистоту!

ГЛАВА 2

«УРОКИ ВЕЖЛИВОСТИ»

«Ах!

вы

малюточку-ошибку

допустили в чертежах.»

В. Маяковский

Багрецову не спалось… Все эти дни вместе с Бабкиным он вычерчивал контуры будущей ветрогидростанции. Чертежи получились добротными, на толстых листах ватмана, подкрашенные акварелью. Такие чертежи не стыдно было бы показать в любой проектной организации. Правда, в основном их делал Тимофей, так как у Вадима просто не хватало терпения медленно и осторожно вести тонкую линию. Вот-вот она оборвется или из рейсфедера выскочит капля туши! Прощай тогда вся кропотливая работа, прощай почти законченный чертеж! Начинай все сначала!

Вадим был искренне благодарен Бабкину за его бескорыстную помощь не только в чертежах, но и в расчетах. Правда, непосредственно все вычисления делал он сам, но сколько труда потратил Тимофей, прежде чем его ученик вспомнил, как извлекать кубичный корень!

В сарае, где всегда спали наши друзья, была организована школа. Бабкин с важным видом ходил около несколько странной и ни на что не похожей классной доски. Техники откуда-то притащили старые ворота, и теперь их потемневшие от времени доски покрывались формулами и вычислениями. Тимофей обычно вставал на цыпочки и, нервно стуча мелом, пояснял единственному ученику Багрецову правила деления многочленов.

Но вот, наконец, все закончилось. Багрецов доложил Никифору Карповичу все свои варианты. Был выбран и утвержден один из них, сделаны чертежи, и теперь осталось только хорошенько выспаться, чтобы завтра со свежей головой, в бодром настроении выступить перед комсомольцами с докладом о своем проекте.

Однако сон никак не приходил к Багрецову. Напрасно он старался не думать о завтрашнем докладе, напрасно он считал до ста, даже пытался возводить трехзначные числа в квадрат. Ничто не помогало.

Да и нетрудно понять молодого изобретателя. Завтра ответственный экзамен. Какой там экзамен! Багрецову казалось, что завтра он защищает, по меньшей мере, докторскую диссертацию. Разве тут уснешь?! Кроме этого, Вадиму не спалось и по другой причине. Вчера поздно вечером его вызвал Буровлев и, отведя за калитку, потребовал «усилить воспитательную работу» среди технического коллектива, прибывшего в Девичью поляну. Речь шла о Тимке. Помимо всего прочего, Буровлев обвинял его в нетактичном поведении, касающемся некоторых обитательниц Девичьей поляны. По его словам. Бабкин буквально не давал проходу Стеше. Вадим не верил этому, но все же обещал поговорить с другом. Тимка — он скрытный. Разве от него чего-нибудь добьешься?

«А вдруг примут мой проект? — подумал Багрецов и сразу же выбросил из головы историю с Тимофеем. — Начнутся работы, и вдруг в самом разгаре строительства нам придется уезжать. До чего ж обидно!»

Вадиму вспомнилось, что Васютин после того, как техник принес ему чертежи, сам пересчитал и выверил все варианты. Тогда это даже показалось обидным Багрецову. Сколько времени он потратил на повторение алгебры, на расчеты, а тут Никифором Карповичем за два часа все было сделано…

Петухи как бы старались перекричать друг друга. Это не было тихим и мелодичным кукареканием, утренней перекличкой, когда то в одном, то в другом конце деревни раздается тонкий голосок — вежливое напоминание о времени… Нет, в это раннее утро петухи просто бессовестно разорались. Разве при таком концерте уснешь?

Багрецов завернулся с головой в одеяло в забился в сено. Но даже и сквозь эту, казалось бы, «абсолютную звуковую изоляцию» слышались горластые голоса. Вадим отбросил одеяло, выплюнул попавшую в рот травинку и больше уже не пытался уснуть.

«То ли дело техника, — подумал он, морщась от особенно пронзительного крика петуха. — Повернешь рычажок на будильнике — и скова спи. А тут для того, чтобы они замолчали, нужно всем этим горластым головы свертывать… До чего же несовершенные будильники!.. Хорошо Тимке, он счастливый! Его не разбудит и тысяча петухов, даже если их всех запереть вместе с ним в сарае! Лежит себе, похрапывает… плевать ему на то, что я глаз не сомкнул, думал этой ночью о проекте, а также и о своем легкомысленном товарище. Удивительное спокойствие».

Однако Багрецов ошибался. Бабкин, так же как и его беспокойный Друг, не мог уснуть этой ночью. Лежал, слегка посапывал, притворяясь спящим, чтобы Димка не донимал его разговорами. У него были свои думы и свои заботы. Конечно, Тимофей беспокоился за Багрецова — как никак он его друг. Кроме того, если Димка провалится, то тем самым будет задета и честь Бабкина и честь института, несмотря на то, что доклад молодого техника не имел прямого отношения к институтским работам.

А еще Бабкин думал и о своем выступлении: ему оно казалось не менее сложным, чем Димкино. «Говорун я не очень подходящий, — размышлял Тимофей. — А то бы я показал здешним ребятам, как надо ценить настоящие таланты. Может быть, на самом деле когда-нибудь будут бродить по полям необыкновенные тракторы изобретателя Тетеркина?..»

Сквозь сомкнутые веки видит Бабкин чудесную машину. Залитая солнцем, ползет она по целине. Блестящие хромированные буквы горят на радиаторе «ТАТ». Это значит — «Трактор-автомат Тетеркина».

«Везет же людям, — с грустью подумал Тимофей. — Вполне подходящими буквами могли быть и другие… Ну, скажем: «ТАБ». Впрочем, скорее так называлась бы машина Багрецова, а не Бабкина. Димка, вот кто настоящий изобретатель! Здорово все-таки он придумал бассейн с гидротурбиной… Что бы мне такое сделать? Может, и вправду заняться автоматикой бокового смещения, которая не получается у Тетеркина?» Ему начали представляться шестеренки, поворачивающиеся в разные стороны, попеременно выключающиеся гусеницы, щелкающие реле, реле с выдержкой времени… втягивающиеся сердечники соленоидов… Все было перед глазами, словно он водил рейсфедером, закапчивая чертеж.

Нет, ничего путного не приходило в голову. А Бабкину очень хотелось помочь изобретателю не только своим выступлением на собрании, но и совершенно конкретно — конструктивным решением недостающего звена. Тимофей злился, хотелось спать, а решение так и не приходило.

Бабкин осторожно, чтобы не разбудить товарища, перевернулся на другой бок. Он почувствовал, как острый сучок впился в тело. «Пожалуй, на нем не заснешь». Лежать было неудобно, и Тимофей вспомнил какого-то бодрствующего рыцаря из книжки, который, чтобы не уснуть, поставил себе у подбородка шпагу острием вверх. Как голова опустится, так он и наколется. Но… сучок не шпага. Боль притупилась, и Тимофей опять стал дремать.

Уже никакие шестеренки в голову не лезли, а снился ему рыцарь, похожий на Дон-Кихота… Потом он вдруг превратился в Димку, и все исчезло…

Тимофей снова отогнал сон и невольно пожалел, что под ним лежит безобидный сучок, а не грабли.

Опять он думал о боковом смещении, и опять ничего не получалось. Одна ошибка тащила за собой другую…

Трактор снова ходил по полю, но уже не настоящий, а сказочный, похожий на расписной пряник. Блестели буквы на радиаторе, рисованные славянской вязью. Тимофей пригляделся: «ТАТиБ». Совсем непонятно. Но вдруг все прояснилось. «Трактор-автомат Тетеркина и Бабкина», — прочел он дрожащую радужную надпись над радиатором.

Сон мгновенно исчез. Так обрывается лента в кино. Тимофей вскочил и фыркнул, как рассерженный кот. Перед ним стоял улыбающийся Димка и завязывал галстук. Не глядя на него, Бабкин побежал умываться.

«Приснится же такая чушь! — еще не остыв от волнения, размышлял он, стоя возле рукомойника. — Жалкое тщеславие! Хорошо, что только во сне». Он не спеша намылил лицо и снова задумался.

«Как же мне сегодня говорить об этом? Как сказать, что я хочу работать вместе с механиком? Нет, этого не нужно делать. Тетеркин не должен догадываться, что я особенно заинтересован в его делах…»

Едкая мыльная пена пробиралась в глаза, но Тимофей будто и не замечал этого. Только сейчас он почувствовал, какую сложную задачу взял на себя. «Тетеркин обидчив, Ольга неизвестно как себя поведет на этом собрании. Одно слово — влип ты, товарищ Бабкин», — с грустью подумал он и опустил вниз чугунный носик рукомойника.

Воды не оказалось ни в рукомойнике, ни в ведре. Стеша была обижена и, видимо, не хотела заботиться о своих квартирантах.

Девушка избегала встречаться с Бабкиным. Он стал для нее источником всех неприятностей. Ванюша Буровлев с ней не разговаривает, его ребята тоже дуются. Ольга из-за этой истории в оранжерее больше не напоминает о новой работе с кок-сагызом. А все из-за кого? Конечно, только он. Бабкин, виноват во всем.

Тимофею не хотелось просить Вадима принести воды, так как тот уже давно умылся, надел свой новый костюм, распушил яркий радужный галстук, как павлиний хвост, и, конечно, в таком виде не пристало ему ходить с ведрами.

С засохшей пеной на лице Тимофей шел к колодцу. Издали он заметил Макариху — она тянула журавль за цепь и одновременно визгливо перебранивалась с какой-то женщиной. Не желая встречаться с этой неприятной для него, язвительной бабой, Бабкин повернул обратно.

Неожиданно у калитки он увидел Стешу и остановился. Маленькая хозяйка прижимала руки к груди и звонко смеялась. Около нее стоял Багрецов. Он что-то говорил девушке, франтовато заложив левую руку за борт пиджака. Бабкин услышал свою фамилию.

«Этого еще недоставало, — недовольно подумал он. — Димка, видно, подсмеивается надо мной, а эта девчонка рада… Совсем невежливо».

Тимофей не мог войти во двор с намыленной физиономией и пустыми ведрами. Новый повод для насмешек!

Стараясь не греметь ведрами, он попытался было проскользнуть в калитку, когда Стеша отвернулась, но, как на грех, ведро звякнуло, и девушка увидела Бабкина с мыльными узорами на лице.

Ну и мстительная же натура у этой девчонки! Вместо того чтобы вежливо отвернуться, сделать вид, что она ничего не заметила, Стеша как будто обрадовалась, увидев своего недруга в таком глупом положении.

— Хорошо, что не на дороге вы мне повстречались с пустыми ведрами. Пути бы не было, — проговорила девушка, мило улыбнувшись. Тут она повернулась к Вадиму: — Чего же вы мне не сказали насчет воды? Вон и с товарищем неудобно получилось. Мыло засохло, как будто он белила по щекам размазал… В спешке-то оно всякое бывает…

Стеша сочувственно улыбнулась Бабкину, но тому показалось, что эта девичья улыбочка не без ядовитости.

— Вот у нас в драмкружке, — затараторила Антошечкина и по обыкновению заморгала рыжими ресничками, — что было в четверг! Со смеху помрешь! Тоже в спешке случилось. Мишка Тройчаткин после генеральной репетиции куда-то заторопился. Не знаю, — она потупила озорные черные глазки, — может, к тому серьезная причина была. Может, кто-нибудь из девчат его дожидался. Не хочу зря говорить. Но только он сразу бросился к ведру, хотел брови смыть. Размазал он эту черную краску по всему лицу. Как глянул на нас, мы так и покатились! Ну, прямо как есть анчутка! Черный, как сапог. Ксюша Зубина говорит: «В точности похож на Отелло». Не знаю я про такую роль, не хочу зря говорить. Мишка тогда не Отелло, а тоже Дон-Жуана играл. — Стеша будто невзначай взглянула на Бабкина. — Да что же я стою! Людям умываться надо. Извините за такую невежливость с моей стороны. Сейчас сбегаю.

Она выхватила у Бабкина ведра и вприпрыжку побежала к колодцу.

— Почему она сказала «тоже»? — подчеркнуто равнодушно спросил Багрецов. Ты разве ей говорил, что когда-нибудь играл в «Каменном госте»? — Тимофей молчал. — А ведь она, пожалуй, вспомнила об этом с насмешкой, — продолжал Вадим, стараясь выяснить, в чем же виноват его друг. — Видно, Стеша все-таки встречала тебя в подобной роли?

Бабкин готов был взорваться. Димка бессовестно издевается над ним вместе с этой девчонкой! Однако надо быть спокойнее.

— До сих пор я тебя считал настоящим парнем, — сдержанно проговорил Тимофей. — Был ты более или менее здоровым человеком, а сейчас прицепилась к тебе дурацкая болезнь. Высыпала чесотка на языке.

— Не понимаю, — обиделся Вадим.

— Тут и понимать нечего, — сурово ответил Тимофей. — Стоящий человек никогда не допустит, чтобы его забрала эта хворость. Ну, девчонке простительно, а ты… — укоризненно взглянул он на Багрецова снизу вверх. Ведь ты не мальчишка, а взрослый мужик. Никакой солидности… Городишь неизвестно что. Аж слушать тошно!

Тимофей плюнул и решительными шагами направился к сараю.

— Постой, — удержал его Багрецов. — Во-первых, плеваться невежливо. Что Стеша скажет? А потом тебя видели с ней в оранжерее и как-то ночью на улице. Чего ж ты скрываешь?

Бабкин не успел ответить. Стеша с полными ведрами боком протиснулась в полуоткрытую калитку. Она зацепила ведром за изгородь, и вода выплеснулась ей на ноги.

— Культурности в вас нет, молодые люди, — с небрежным смешком сказала Стеша, ставя ведра на землю. — Нет, чтобы перед девушкой калитку распахнуть, как полагается. — Она подошла к изгороди, встала на траву и сняла мокрые белые тапочки. — Или у вас в городе этого не водится? — Подняв голову, она взглянула на Тимофея.

— У нас там с ведрами не ходят, — только чтобы ответить, сказал он, думая о словах Димки и стараясь не замечать Стеши.

Девушка презрительно сжала губы. Есть чем хвастаться! В Девичьей поляне тоже будет водопровод, и главное — гораздо раньше, чем этот парень научится хорошему обращению.

Она гордо подняла голову и направилась к дому. Пройдя несколько шагов, девушка бросила через плечо:

— В рукомойник воду налейте. Надо вежливость понимать.

Вадим удивленно посмотрел на Стешу и, поглубже запрятав свой пестрый галстук, с готовностью бросился выполнять ее приказание.

Бабкин не мог понять Стешу. Откуда столько коварства у этой девчонки?

Сегодня вечером она пригласила Тимофея на небольшое семейное торжество. Приехал Стешин отец, лесовод. Две недели тому назад правление колхоза направило его в помощь отстающим из «Победы». Там у них в лесомелиоративном звене что-то не ладилось: то ли прополка отставала, то ли не удалась гнездовая посадка. Бабкин слушал рассказ Семена Артемовича Антошечкина и, думая о своем, плохо его понимал.

Стеша совсем не замечала Бабкина, словно его и не было. Казалось, что она проносит сквозь него блюда, будто не он, а невидимка сидит за обеденным столом. Неужели этим она хотела отплатить незадачливому технику? Он готов просить у нее прощения за все свои ошибки, только чтобы не видеть этого презрительно-равнодушного лица. Ему до боли обидно за нелепую историю в подземной оранжерее и, главное, за свою болтовню, когда он хотел уязвить Буровлева. Тимофей совсем было решил обратиться к Стеше с каким-то вопросом, но сдержался: гордость не позволила.

Вадим побежал в правление за дополнительной консультацией по своему проекту и, как ни сетовала Никаноровна, мать Стеши, не мог вовремя вернуться к ужину.

За столом сидели старики — друзья Семена Артемовича.

После того как «официальная часть» была закончена, то есть после рассказа хозяина о своей поездке, разговор перешел на международные события. Уже не в первый раз слышит Бабкин эти беседы. Как опытный стратег-полководец, подходил к карте мира Семен Артемович и, зажав в кулаке редкую седую бороду, задумчиво скользил взглядом по границам Индо-Китая.

Карта висела в переднем углу, под самыми образами, и как бы подпирала северным полюсом потемневшую икону Варвары-великомученицы.

Стешина «антирелигиозная пропаганда» не находила отзвука в душе Никаноровны. Что бы ни говорила дочь на эту тему, упрямая старушка не слушала. Молча она ходила по избе, шаркая стоптанными валенками, осторожно стучала в печи кочергой, занималась своим немудрым хозяйством и ни одним словом не отвечала на проникновенные речи дочери.

Семен Артемович не хотел ссориться со старухой. Карта уместилась и под образами, — больше места на стенах не было, так как Стеша заклеила их сплошь плакатами о кок-сагызе.

Никаноровна перестала зажигать лампадку. Избави бог, загорится бумага! Во всяком случае, Стеша стала с удовлетворением замечать, что мать уже не так часто стала кланяться в передний угол, где, как всегда, по вечерам толпились «международники» (Стешино название отцовых друзей).

Молча прислушивался Бабкин к разговорам стариков. К нему несколько раз обращался Семен Артемович за разъяснением тех или иных международных вопросов. Тимофей отвечал уклончиво, боясь попасть впросак, так как в данном случае он имел дело со специалистами в этой области.

Стеша не вмешивалась в разговоры. Может быть, вежливость, о которой она так часто любила вспоминать, заставляла ее только слушать: неудобно — говорят старшие.

Она сидела за столом, как обычно, подперев кулачком подбородок, и, казалось, целиком была поглощена спорами «международников». Когда приходилось говорить Бабкину, девушка будто невзначай отворачивалась.

Но вот, наконец, старики разобрали по косточкам всех поджигателей новой войны, один за одним вспоминая их звериные повадки, порадовались успехам истинных борцов за мир, покончили с Уолл-стритом, осудили лейбористов, посочувствовали народам, которые попали в кабалу к капиталистам Америки и Англии, и только после этого вернулись к делам Девичьей поляны.

Эта маленькая деревня тоже была отмечена на карте мира. Правда, об этом не позаботилось картографическое издательство. Пришлось Стеше, специально для друзей отца, отыскать место на карте, где была родная деревня, и обозначить ее красным флажком. «Полезно иной раз вспомнить, что международная политика нашей страны делается также и на колхозных полях в Девичьей поляне. Разговоры разговорами, а урожай урожаем. Это наша борьба за мир», — часто думала Стеша, прислушиваясь к рассуждениям стариков. Она была недовольна, что отец не поддержал ее на правления, когда она предложила организовать поливку на полях кок-сагыза. Стеша сама понимала, что все это очень сложно, нужно много людей и средств, однако такое дело должно себя оправдать.

Вот и сейчас зашел разговор о затеях Ольгиной бригады.

— Оно, конечно, понятно, — глухим голосом начал дед Буровлев, — комсомол над всеми нами верх взял. Учеными стали. Куда же за ними гнаться? Вот, к примеру, взять хоть Ванюшку моего…

Бабкин слушал старика и вспоминал, что недавно видел его в поле на участке Ивана Буровлева. С какой гордостью внук показывал ему свою знаменитую кукурузу!

Сейчас старик недовольно морщился, и его крупный мясистый нос, казалось, двигался по лицу.

— Земли кругом вволю, — говорил он, разводя в сторону дрожащие руки, запахать бы всю. А то возьмут кусок с овчину и выкомаривают над ним. И навозь его, и поливай, и всякой химией посыпай… Для чего это все?

Только сейчас вмешалась в разговор старших Стеша.

— Для коммунизма, дедушка. Вот для чего.

— Это как прикажешь понимать?

— А так. Без науки мы не увидели бы коммунизма. Нехитрое дело всю землю запахать. Известно нам, какие урожаи вы с этой земли снимали, как не водой, а потом ее поливали. А нам настоящее богатство нужно… Чтоб с куска земли, которую овчиной можно прикрыть, собрать урожай не меньше, чем вы раньше собирали с целого поля. Вот почему мы должны быть учеными.

— Все одно спину придется гнуть, — не сдавался старик.

— И не подумаем. Сельская работа станет совсем другая. На культурных полях даже полоть не придется. Сорняки навечно пропадут… Новыми машинами будем управлять… Чистота, всюду порядок. На полях дорожки посыпаны песком, ровно в городском саду…

Стеша размечталась. Она прижала оба кулачка к подбородку и, смотря в темнеющее окно, будто видела все это наяву.

— Девушки будут выходить на работу в самых нарядных платьях. Все образованные, потому что тогда простая колхозница должна очень многое знать…

— А сейчас? — перебил ее отец.

— То же самое. Потому что все это придет очень скоро. Надо всем учиться… При коммунизме не будет разделения на черную и белую работу. Бригада наша комсомольская правильно работает, потому как мы все это хотим увидеть поскорее…

— А нам разве не положено? — рассмеялся дед Буровлев. — Ишь, хитрецы!

— Стешенька! — послышался тонкий девичий голос под окном. — На собрание… Мы тебя ждем.

Антошечкина быстро подбежала к зеркалу, поправила золотые косички и затем уже в дверях весело сказала:

— Проводите меня, Тимофей Васильевич!

Бабкин даже поперхнулся от неожиданности. Наконец-то появилась возможность исправить свою ошибку. Наклонив голову, чтобы скрыть смущение, он долго искал фуражку.

ГЛАВА 3

«К ПОРЯДКУ ВЕДЕНИЯ!»

Работая,

мелочи соразмеряй

с огромной

поставленной целью.

В. Маяковский

Точно в девять часов вечера началось комсомольское собрание. Собрались в новой школе, в самом большом классе. Высокий Тетеркин еле уместил свои колени под партой. Пришлось приподнять крышку.

Он чувствовал себя так же, как несколько лет тому назад на экзамене. Однако сейчас совсем другое. Ему придется отвечать не перед учителем, а перед всеми своими товарищами. Неужели он, Тетеркин, плохой комсомолец? Может быть, лучше признаться? Но не покажется ли многим это его изобретение глупой затеей? «Тетеркину надоело пахать, так он хочет, чтобы трактор без него работал!» скажут колхозники. Вся деревня будет завтра об этом знать. Проходу не дадут.

«Подождать, подождать надо», — убеждал себя самолюбивый изобретатель, стараясь не смотреть на стол президиума, за которым сидела Ольга.

Она, как всегда, нарядная, в белом платье. Нет, он не должен думать о ней.

«А что с машиной? — снова вспомнил механик, глядя на Ольгу. — Еще раз проверить, испытать, тогда уже рассказать можно будет всем и… Ольге. А если не выйдет? Пусть… Тогда все это брошу, и никто ничего не узнает. Никто не будет смеяться надо мной!»

Он вспомнил, как хохотал старший механик из МТС, когда Кузьма попробовал рассказать ему свою идею. «Без людей, говоришь, пахать? Ну и хитер ты, Кузьма! Помнится мне, сказка такая была, — потешался он. — Лежит Емеля на печи. Лень ему с печи слезть, вот и думает он, как бы заставить сани из лесу дров привезти. Так и ты, хочешь загорать на травке, а машина, шут с ней, пускай сама пашет. Не ждал я от тебя, браток, такой несерьезности. А еще комсомолец! Легкой жизни захотел. Да если такую чертовину какой-нибудь лентяй придумает, куда же мы с тобой денемся?»

Многое тогда мог бы сказать старшему механику Кузьма, привести примеры, как передовые рабочие на заводах придумывают разные приспособления, чтобы легче было работать. Не от лени это, а оттого, что эти люди стараются скорее прийти к коммунизму. Они уже вперед ушли и трудятся сейчас в каком-нибудь шестьдесят пятом году, потому что за год выполняют больше десятка годовых норм. Их надо догонять, коли и мы хотим идти в ногу с ними… А дела всегда хватит старшему механику и ему, Тетеркину, даже если все тракторы будут автоматами.

— Объявляю собрание открытым, — сказала Шульгина и сразу спутала мысли Кузьмы. Он постарался сосредоточиться и, чтобы отбросить все, о чем он до этого думал, решил: «Ничего не скажу, так же как и тогда старшему механику. Подожду».

Он положил локти на высоко приподнятые колени и, пытаясь не смотреть на Ольгу, стал слушать.

Московских комсомольцев выбрали в президиум. Багрецов вышел откуда-то из последних рядов парт и, держа подмышкой свернутые в трубку чертежи, направился к учительскому столику. Бабкин вразвалочку прошел за ним следом.

В открытые форточки, словно из печных отдушин, струился теплый воздух. Тонкие разноцветные ленточки, вырезанные школьниками из бумаги и приклеенные над форточками для защиты от мух, поднимались вверх. За окнами темно. Под потолком горела мощная электрическая лампа.

Пока утверждали повестку дня и регламент, Вадим рассматривал аудиторию, перед которой ему предстояло выступать. Как это ни странно, но в эту минуту он чувствовал себя абсолютно спокойным, будто ему каждый день приходилось докладывать о своих изобретениях. Впрочем, слово «изобретение» не совсем точно. Ничего нового он не изобрел, а просто предлагает здешним комсомольцам использовать один из способов аккумулирования ветровой энергии.

Докладчик отыскивал среди молодежи знакомых ребят. В углу сидел плотный, скуластый парень в распахнутом пиджаке и жилетке. Это, конечно, Буровлев. Он боится пошевелиться, чтобы парта не разъехалась на свои составные части. О Ванюше Буровлеве в правлении колхоза сегодня был особый разговор. Об этом Вадим узнал от Анны Егоровны. Буровлев со своими товарищами трое суток работал на полях «Партизана». Было где развернуться умению и смекалке ребят!

В подарок девичьеполянцам за своевременную помощь благодарные соседи прислали семена выведенного ими сорта конопли… Знатоки утверждают, что эта конопля не только чудо района, — во всей области нет ее лучше. Что касается Ольги, то она об этом сорте еще более высокого мнения… Видно, пойдет «партизанская» конопля по всей стране.

Девушки пришли на собрание, как на праздник. Нарядные платья всех цветов запестрели в классе.

Сегодня для колхозных комсомольцев не совсем обычное собрание, а большое событие в их жизни.

Комсомольцы должны будут обсудить решение правления о необходимости орошения полей. Если для Багрецова его проект был только «одним из способов аккумулирования ветровой энергии», то для девичьеполянцев предложение московского техника решало главный вопрос борьбы за урожай. Они не могли ждать, пока вырастут защитные полосы. Они торопили Ольгу в ее работе по быстрорастущим тополям. Они хотели сейчас, сегодня, быть вооруженными в этой борьбе. Они могут работать ночью, в праздники, без минуты отдыха, так же как и при посадке лесозащитных полос. Они знали, что от этого зависит все будущее колхоза «Путь к коммунизму».

Сейчас ребята не были уверены, что предложение московского гостя хоть на время разрешит их затруднения. Но можно ли успокоиться на том, что сделано, и ждать, пока зеленая полоса спасет колхозные поля от суховеев?

Васютин еще до заседания правления рассказал кое-кому о затее техника Багрецова, причем обязательно подчеркивал, что до окончательного решения задачи пока еще далеко… «Однако, как думает об этом деле комсомолец Буровлев?» — с улыбкой спрашивал он. И этот Буровлев, к которому так, между прочим, обращался Никифор Карпович, высказывал свое мнение. Он считал, что для выполнения столь важной задачи все средства хороши, и если его товарищи убедятся на собрании, что московский парень по-серьезному это дело продумал, не болтает попусту, как его товарищ, то отчего же?.. Он, Буровлев, никогда не откажется работать где угодно — и в «Партизане» и в любом другом колхозе. Может и у себя канавы рыть, ямы, котлованы, или еще что там потребуется. Он на время позабудет и футбол. (Конечно, о последнем Ванюша не упоминал в разговоре с Васютиным. Лишь бы для него самого это было ясно.)

Младший Тетеркин беспокойно ерзал за партой. Он второй раз в жизни присутствует на комсомольском собрании и сейчас переживает торжественность этого момента. В его сознание вошли новые, непонятные доселе слова: «кворум», «регламент». Он ищет в них сокровенного смысла, полного особого значения, как в большой науке.

Любопытные девчата еще вчера прослышали о сегодняшнем докладе. Они, конечно, всегда готовы для своего колхоза постараться: привычны, и не впервой им канавы рыть. Только они хотят сами убедиться, что работа их не будет впустую. Пусть этот «кучерявый московский парень» им все расскажет начистоту. А там уж они сами разберутся, что к чему. Как никак, а сидят здесь бригадиры, звеньевые и вообще понимающие колхозники.

Сложная сегодня аудитория у докладчика!

Вадим для бодрости слегка кашлянул и начал спокойным, лекторским тоном:

— В истории земледелия нашей страны засуха и ее неизбежный спутник недород всегда вызывали огромные бедствия, опустошая целые губернии и обрекая на голод миллионы людей. В 1891 году небывалая засуха охватила почти всю черноземную полосу России. Если подробно начать изучение причин, вызывающих засуху, то следует отметить…

— Знаем, на своей шкуре испытали, — вдруг среди всеобщей тишины раздался грубоватый голос. — Нас агитировать нечего.

— Что с тобой случилось, Буровлев? — удивленно спросила Ольга. — Тише! Она застучала карандашом по столу, услышав гудение на последних партах.

Буровлев осторожно вылез из-за тесной парты, оглядел своих товарищей, видимо ожидая от них поддержки, и сказал:

— Пусть на меня докладчик не сердится. О засухе мы все читали много. Кое-что нам, конечно, известно. А просим мы, чтобы товарищ лучше поскорее о деле рассказал…

— Верно! — выкрикнул кто-то из глубины класса. — Поддерживаем!

— Пусть чертежи объясняет.

— Правильно! Пусть расскажет, как воду на поля провести, чтоб урожай поднять.

— Председатель, веди собрание!

Ольга стучала карандашом по стакану. Ей, по-видимому, было стыдно за своих ребят перед Багрецовым.

Вадим молча стоял у стола, бледный и растерянный. Он никак не ожидал, что его так тщательно подготовленный доклад будет прерван в самом начале.

Шульгина подняла руку. Наступила тишина.

— Мне, право, неудобно перед нашим гостем, — начала она, поднимая брови. Мы договорились о регламенте… Но если собрание считает, что следует попросить докладчика поскорее перейти к существу его предложения, то, я думаю, товарищ Багрецов пойдет нам навстречу. Поймите, Вадим Сергеевич, — с извиняющейся улыбкой обратилась она уже к нему, — наши комсомольцы очень нетерпеливы, особенно если это касается такого большого дела, как орошение полей…

Она выжидательно посмотрела на докладчика и, только когда он снова заговорил, опустилась на прежнее место. — Я сразу же перехожу к одному из способов аккумулирования ветровой энергии и ее использованию для орошения полей, — уже без всякого смущения сказал Багрецов и подошел к доске, около которой был прикреплен чертеж.

— Вот это другое дело! — с места заметил Буровлев.

Вадим рассказывал смело и уверенно. Он чувствовал напряженное внимание аудитории, и это его подбадривало. Теперь молодой техник готов был защищать свой проект перед любыми профессорами, академиками, перед всеми, кто заинтересован в этом деле. Может быть, только сейчас, докладывая о проекте, Багрецов и сам по-настоящему проникся уважением к своей выдумке.

— Основное преимущество этого способа, — говорил он, — заключается в том, что аккумулируемая ветровая энергия будет использоваться весьма рационально. Вода, вытекающая из искусственного водоема на холме, вращает гидротурбину, энергия которой заставляет действовать насос, подающий воду из скважины в тот же водоем. «Отработанная вода», если так можно назвать ее, сравнив с отработанным паром, поступает в оросительные каналы…

Долго и подробно рассказывал Багрецов. Никто его не прерывал, потому что все излагал он точно и конкретно.

Наконец докладчик стукнул мелом по доске и поставил точку. Там были написаны основные числа, определяющие расход энергии на выкачивание воды из скважины, емкость бассейна, время, потребное на его наполнение, и другие необходимые данные.

Тяжело дыша от волнения, Вадим вытирал испачканные мелом руки.

— А землю из котлована вниз, что ли, будем ссыпать? — спросил нетерпеливый паренек в вышитой белой рубашке.

Вадим хотел было ответить, что этого он не предусмотрел, но тут поднялась высокая черноволосая девушка с красными бусами. Они казались большими недозрелыми вишнями. Не спеша, откинув длинную косу назад, девушка заговорила низким грудным голосом:

— Я думаю, что на такие вопросы и отвечать не надо. Если мы еще землю будем на себе таскать, то к будущему лету не управимся. Чего се вниз ссыпать, — так вокруг озера и оставим, вроде как над окопом. Вода меньше испаряться будет.

— А сверху деревья посадим. Вот и защита от испарения.

— Ольгины тополя! — кто-то крикнул с задней парты.

— Ну да, жди их, пока вырастут, — возразил девичий голос. — Из леса больших деревьев с полсотни привезем. Весь пруд обсадить хватит.

— Правильно!

— Ничего правильного! — крикнул Буровлев. — Что же, деревья у тебя на песке расти будут, который ты выгребешь из котлована?

— Землю привезем.

— Здравствуйте! — насмешливо крикнула девушка с бусами. — Договорились! Значит, теперь уже в гору землю будем таскать?

— Зачем таскать? — Буровлев поднялся. — Мы сначала снимем верхний слой почвы на бугре. А потом уложим эту землю наверх, когда пруд выкопаем.

— К зиме не управимся.

— Горячее дело! Прямо хоть завтра начинать.

Вместо обычных вопросов докладчику сразу же развернулись прения.

Ольга стояла и слушала. Она ждала, пока, может быть, не совсем организованно, но ребята все же договорятся о том, каким способом высадить вокруг пруда «защитную полосу». Она не хотела никому мешать, чувствуя, что решение близко.

Возле двери стоял немолодой человек в черном рабочем костюме. Наклонив голову, он внимательно смотрел на Ольгу. Это новый бригадир-полевод Шмаков. Недавно он вернулся из Германии. Был в армии, теперь демобилизовался… Возвратившись на родину, «командовал» звеном, сейчас стал бригадиром. Его, как всегда, удивляла напористая колхозная молодежь и особенно Ольга. «С такими помощниками можно сделать все. Дать бы им только «точку приложения сил». Уже сейчас тесны им звеньевые участки, узок горизонт. Пора выходить ребятам на «оперативный простор». Пусть первый опыт орошения полей, который предлагает испробовать москвич, не решит задачи во всей ее полноте, но если у комсомольцев этот опыт удастся, то с орошаемых участков можно снять урожай в два с половиной раза больше обычного… А это что-нибудь да значит», — так думал о затее ребят бригадир Шмаков.

Споры продолжались.

Младший Тетеркин особенно волновался. Он не мог простить старшим комсомольцам недисциплинированности. Куда он попал? На комсомольское собрание или… Впрочем, он даже не мог подобрать сравнения — так его оскорбило поведение товарищей. Нюшка Самохвалова разрядилась, как на свадьбу, бусы надела и тоже рассуждает… Тут посерьезнее ее люди сидят да помалкивают. Сергей с уважением взглянул на Бабкина, — тот что-то записывал в блокнот.

Пастушок подумал, что полянским ребятам должно быть стыдно перед гостями. Наверное, у них в Москве не так ведут себя комсомольцы на собрании.

Не выдержал Сергей. Если никто этого не понимает, то придется ему самому остановить расходившихся товарищей. Он поднял руку, незаметно привстал на цыпочки, чтобы казаться выше, и храбро произнес:

— Прошу к порядку ведения!

Все сразу замолчали и стали заглядывать через плечи сидящих впереди. Кто же это там выступает?

— Говори, Сергей, — с улыбкой сказала Ольга, смотря на покрасневшего мальчугана.

Он вышел к столу, расправил под поясом новую гимнастерку и, повернувшись упрямым лбом к собранию, с юношеской хрипотцой проговорил:

— К порядку ведения. — Он сказал эту запомнившуюся ему фразу так, как школьники произносят название стихотворения. — Предлагаю задавать товарищу докладчику вопросы. Потом, как полагается, начнутся прения. А так много шуму, и дела не видно…

Он хотел сказать еще что-то, но смутился и быстро сел на свое место.

Все рассмеялись и дружными рукоплесканиями поддержали предложение Сергея.

— Смотри, Ольга, скоро тебе смена будет!

— Вот так «к порядку ведения»! Ай да ковбой! — Это выкрикнула Фроська.

Сергей хотел было вскочить и ответить обидчице, но сдержался. Не место здесь для сведения личных счетов. Завтра с этой Фроськой придется поговорить по серьезному. Она оскорбляет его и по радио и даже на комсомольском собрании. Ну, погоди, погоди!

После предложения Сергея собрание потекло размеренно и спокойно. Ольга умело направляла его в нужное русло. Вопросов было много. Багрецов еле успевал отвечать, — он суетился около доски, рисовал на ней схему переключения.

— Вот при этом положении рубильника работает генератор ветростанции, а при этом — гидростанции, — пояснял он любознательной аудитории.

— Мне только одно здесь непонятно, — поднялся со своего места худощавый парень, держа перед собой листок с записями. Он был близорук. Подняв бумажку к самому носу, юноша разбирал свои вычисления. — Каким образом вы рассчитали скорость наполнения водоема в том случае, когда работает гидротурбина? - спросил он, поднимая светлые глаза. — Вот здесь справа у вас конечный результат?.. Абсолютно?

Багрецов слегка замялся. Он запустил руку в свою пышную шевелюру.

— Тут довольно сложные алгебраические расчеты. Я не могу их все сейчас доложить.

— Нет, зачем все, — поправил его юноша. На его темном от загара лице показалось удивление. — Это очень долго и не нужно… абсолютно, — он подчеркнул полюбившееся ему слово. — Мне бы хотелось только нижнее число проверить. Не знаю, может быть, я плохо вижу, но думаю, что здесь, абсолютно, какая-то ошибка.

Докладчик вопросительно взглянул на Ольгу.

Она пожала плечами и улыбнулась.

— Ничего не поделаешь, Вадим Сергеевич, и у нас есть математики. Просим разъяснить звеньевому Копытину относительно времени наполнения водоема. Мы должны принимать решение, поэтому собранию все должно быть ясно.

Вадим машинально взял мел. Здесь даже требуют, чтобы докладчик показал им свои познания в алгебре. Шут его знает, что получается!.. Это не комсомольское собрание, а экзамен на аттестат зрелости.

«С чего же начать? — мучительно думал он, просматривая свои записки. Кажется, я принимал за исходное выражение… Нет, тут еще не хватает объема бассейна… И главное — отвертеться нельзя, этот щуплый светлоглазый математик сразу все заметит…»

Все же заставил себя Багрецов вспомнить последовательность, с которой он делал математические выкладки. Он уже написал уравнение и готов был перейти к следующему… «Кажется, пронесло», — с радостью подумал он и уверенно застучал мелом по доске.

— Простите, — вежливо заметил Копытин, — вы перед скобками не тот знак поставили.

— Где?

— В первом уравнении. — Копытин подошел к доске и, близоруко всматриваясь в числа, сказал: — Потом я абсолютно не могу вспомнить: откуда у вас появилось вот это подкоренное выражение? — Он ткнул пальцем в доску и не спеша прошел на свое место.

Этого подкоренного выражения не помнил и Вадим. Он с досадой посмотрел на Бабкина. «Как это Тимка может спокойно сидеть, когда его друг безнадежно завяз у доски? Хоть бы подсказал незаметно. Свинство с его стороны! Чертит там что-то карандашом, и плевать ему на все…»

Долго молчал Багрецов. Он чувствовал, что еще немного, и все будет кончено… Запутается и уйдет с позором от доски.

Вадим слышал, что девушки уже стали перешептываться на задних партах. Кто-то из них хихикнул.

Ольга повернулась лицом к доске, чтобы скрыть смущение. «Ну, как можно так неуважительно относиться к собранию? — думала она с досадой. — Неужели этот московский техник не понимал всей ответственности своего выступления? Или он думал, что колхозники всему поверят на слово?»

Смотря на растерявшегося докладчика, Шульгина просто не знала, что делать. Тот перелистывал чистые страницы тетради, будто искал в них уравнения.

Наверное, долго пришлось бы так стоять Багрецову, если бы не выручил друг.

— Ты не там ищешь, Вадим, — небрежно сказал Бабкин. — Эти уравнения выписаны на отдельном листке.

Он протянул ему бумажку. Докладчик улыбнулся, словно хотел этим сказать: бывает, мол, прошу извинения. Запамятовал.

Быстро проглядев листок, Вадим чуть не рассмеялся. Бабкин сам решил все эти уравнения, подчеркнул выражение, о котором спрашивал дотошный математик, и в конце сделал приписку:

«Будешь теперь учить алгебру, пижон несчастный!!!»

В перерыве Багрецов сидел за столом президиума и вытирал вспотевший лоб. Он до сих пор не мог опомниться от «нервного потрясения» у доски. Действительно, из-за какого-то пустяка все могло лопнуть. Приехал бы Никифор Карпович, спросил бы, как приняли комсомольцы проект Багрецова. Что бы ему ответила Ольга? Засыпался, мол, московский изобретатель.

К счастью, ничего этого не случилось. Предложение москвича приняли.

Жарко. Казалось, что это не лампа висит над столом, а расплавленная капля, оторвавшаяся от солнца. Ее подоврали ребята из ОКБ — выдумщики, изобретатели, повесили на провод и любуются. Они все могут сделать, эти упрямые ребята! Они будут искать и найдут у себя в Девичьей поляне не только солнечные капли.

Вадим уже немного успокоился. Что поделаешь! Бывают всякие истории. И чего это он так перепугался? Ведь здесь же свои ребята.

Он смотрел на первые парты. Комсомольцы пробирались к выходу. «Ребята, как ребята, такие же, как и в институтской организации. Тимка прав, насчет математики придется побеспокоиться. А то раньше я и учил ее вроде как для своих учителей. Только бы сдать, только бы не схватить двойку. Теперь мне без алгебры — ни шагу. Хоть умри».

Багрецов рассеянно пощипывал мягкий пушок над верхней губой. Он воображал, что и усы у него уже выросли и стал он говорить важно, с достоинством. Назначили его полянские комсомольцы «главным инженером» строительства «энергетического комбината». Хозяйство не маленькое: ветростанция на горе, водоем, гидротурбина, распределительные каналы… И вот каждый из начальников отдельных участков обязательно потребует от «главного инженера» расчеты и полное математическое обоснование по любому разделу его проекта. Обязательно потребует! Особенно такой въедливый парень, как Копытин. Кто знает, может быть, его и назначат комсомольцы из ОКБ начальником участка по монтажу гидротурбины. Он уж тут развернется!

«А скажите, товарищ главный инженер, — так представлял себе Вадим, как начальник участка Копытин однажды обратится к нему. — Нельзя ли здесь уменьшить диаметр трубы? По моим расчетам получается следующее». И тут, конечно, Копытин выкладывает целый лист с формулами. Что должен делать «главный инженер»? Решать! Правда, можно глубокомысленно взглянуть на расчеты и сказать: «Зайдите через недельку. Посмотрим». — «Как через недельку? - возмутится Копытин. — Мы обязательство взяли досрочно закончить монтаж…» «Нет, тут уж на Тимкиных шпаргалках не выедешь!» Багрецов вздохнул и записал в тетрадь:

«Ввести в распорядок своего дня занятия математикой. Лучше всего с 6 до 10 часов утра».

Чувствуя себя в новой роли «главного инженера», Вадим размечтался. Пусть в маленьком масштабе, но это все-таки строительство! Каждый должен отвечать за порученный ему участок. Нам нужен и начальник стройки, и главный инженер, затем начальники отдельных участков. Надо правильно расставить людей…

Багрецов стал составлять «штатное расписание». «Первым идет начальник. Потом его заместитель. Одного мало, не справится, и, кроме того, на настоящих строительствах, наверное, их несколько. У нас в институте и то три. Затем, конечно, полагается главный инженер…»

Вадим взял свою тетрадку с расчетами, дневниками, стихами и стал записывать.

«Дальше надо назначить начальников участков по строительству бассейна, монтажу турбины, по рытью каналов, по монтажу насоса… Наверное, должен быть человек, кто все это дело планирует. Значит, еще плановик, потом диспетчер. А кто же будет доставать в городе трубы, провода? Инструмент кое-какой тоже понадобится. Нет, без начальника снабжения не обойтись, — решил Вадим. Правление колхоза выделяет средства на закупку этих вещей. Кто-нибудь деньгами должен ведать? Значит, запишем бухгалтера…»

Уже был составлен довольно внушительный список начальников. Багрецов посмотрел в зал, словно выискивая среди комсомольцев подходящих людей на замещение этих должностей. Ему показалось, что дело это нетрудное, — пожалуй, каждый из членов ОКБ справится с любой работой. Еще бы! Новаторы, изобретатели, — можно сказать, цвет колхозной интеллигенции…

«Ну, скажем, Буровлев, — думал Вадим. — Разве он не сможет быть хорошим организатором у себя на участке? Предположим, что Буровлев будет начальником участка по строительству водоема, — отметил у себя в тетради Багрецов. Копытин, может быть, подойдет как заместитель начальника всей стройки…»

Так, увлеченный новым для него делом, техник расставлял кадры на строительстве. Конечно, он и не предполагал, что его предложения примут всерьез, ведь он почти никого здесь не знает, но все-таки надо заранее представить себе, с кем ему придется работать.

Наконец все подсчитано. Математика очень простая, а результат неожиданный.

Оказалось, что на строительстве работать некому. Всех Багрецов назначил начальниками. У начальника участка Буровлева не оказалось ни одного землекопа для рытья водоема.

«Действительно, людей не хватает», — решил «главный инженер» и тут же начал сокращение штатов своего разбухшего управленческого аппарата.

Когда осталось всего пять человек: начальник, главный инженер и руководители трех участков, Вадим аккуратно переписал эти должности и спрятал листок в карман. По данному вопросу он обязательно должен поговорить с Никифором Карповичем. Васютин не так давно был на Украине, в Черкасском районе. Он рассказывал, что видел там большие колхозные стройки. Двухэтажное каменное здание Дворца культуры строят чуть ли не за два месяца… Начальников нет, один десятник.

«Идеальный аппарат управления! — подумал Багрецов. — Может быть, поэтому и скоро все получается?» — наивно, но не без оснований предположил он.

ГЛАВА 4

КОМСОМОЛЬЦЫ РЕШАЮТ

А я

раскрываю

мое ремесло

как радость,

мастером кованную.

В. Маяковский

Перерыв еще не закончился, но все уже спешили в класс. Сейчас будет разговор о Тетеркине.

Анна Егоровна задержалась у входа. Она ждала, когда закроют дверь, и тогда можно без свидетелей быстро выкурить в коридоре папиросу. Никто не знал об этой ее тайной слабости. Разве вот только механик? И как это она тогда не убереглась… (вспомнила Кудряшова случай в правлении). «Газета сгорит, Анна Егоровна».

«Ему бы все насмешничать, — недовольно думала она, затягиваясь и сразу выпуская дым. — Побыл бы он в моей шкуре. Председатель колхоза, а цыгарку прячет в рукав, будто этому председателю, как какому-нибудь мальчонке, уши сейчас надерут».

Она прислушалась к шуму, доносящемуся из класса, и подумала, что, собственно говоря, уши драть будут сейчас Тетеркину, и ей почему-то стало его жалко.

«Проступок Тетеркина ребята, конечно, по справедливости разберут, мысленно как бы утешала она провинившегося механика. — Но, что и говорить, моргать глазами перед своими же товарищами — дело, не подходящее для комсомольца».

Кудряшова вошла в класс уже после того, как Ольга доложила собранию о существе дела.

— Пусть сам скажет, чего это с ним приключилось, — тонким голоском крикнула с места курчавая Фрося. Лицо ее стало красно-оранжевым, как мандарин.

— Правильно, — поддержали ее ребята. — Пускай сам говорит.

— Придется тебе сюда выйти, товарищ Тетеркин, — обратилась к механику Ольга. — Объясни собранию, как из примерного комсомольца ты стал нарушителем дисциплины.

Механик еле освободил свои ноги из-под низкой парты и тяжело приподнялся. Повернувшись к товарищам, он, не глядя на них, упрямо проговорил:

— Мне объяснять нечего. Шульгина правильно доложила.

Послышался недовольный ропот.

— Ты в прятки с нами не играй, Кузьма! — хрипло выкрикнул Буровлев. Рассказывай по-честному, как ты сам понимаешь свои художества.

Тетеркин молчал и мял в руках кепку.

— Так-то, Кузьма, — укоризненно проговорила Анна Егоровна и поджала тонкие властные губы. — Совестно народу в глаза смотреть. А нам, ты думаешь, за тебя не совестно? По всей округе славушка идет. Вчера ездили к дергачевцам соревнование проверять, они меня и спрашивают: «Расскажите, мол, Анна Егоровна, сколько трактористы у вас плетней покарежили? Говорят, что и пашут они у вас по новой моде, узоры выписывают. Любопытно поглядеть». Вот ты нам и объясни, Кузьма, почему мы из-за тебя должны эти насмешки терпеть?

Кузьма молчал. Он не поднимал головы, упрямо выставив лоб.

— Может быть, товарищ Тетеркин скажет, чем могла бы объяснить Анна Егоровна дергачевцам узоры на поле? — спросила Ольга.

— Я уже сказал. Виноват… Признался… Ну, что еще? — Кузьма задумался, рассеянно застегивая пуговицы на пиджаке. — Готов к любому взысканию… Пусть собрание решает.

— Собрание решит, — строго заметила Шульгина и приподняла свои брови. — Но ты сам понимаешь, Кузьма, насколько это нам все неприятно…

Ольга почувствовала странное, доселе не испытанное ею беспокойство. Будто это не комсомолец Тетеркин стоит сейчас перед товарищами, а она, Ольга, — это она отвечает за него, мучится и стыдится. Глаз не может поднять от пола.

«Да что же это такое? — старалась она овладеть собою. — Сама раскисла. Размазня ты. А еще секретарь!»

С тайным смущением Ольга вспомнила, как совсем недавно, придя домой после первого заседания бюро комсомола, когда ребята единодушно избрали ее своим секретарем, она долго стояла перед зеркалом и почему-то решила сделать себе простую гладкую прическу. Ей казалось, что так она будет выглядеть старше и главное — серьезнее. Смотрела на себя, сдвигала брови. «А ну, еще построже». Затем смеялась. «Ну, кто ты, Ольга? Кто? — спрашивала она себя. Обыкновенная, как тысячи девчат. Спичка из одного коробка… Не очень умна. Немного тщеславна. Упряма, самолюбива и обидчива».

Ей представлялось, что не таким должен быть секретарь комсомола… Вот и сейчас стоит она растерянно у рулевого колеса… Она штурман корабля, а куда повернуть, не знает. Ей неизвестно, какие встретятся на пути подводные скалы и мели. Воля собрания — это приказ капитана. Она ждет этого приказа.

Молчат ее друзья, и страшно неопытному штурману вести корабль сквозь мглу и туман.

Комсомольцы молчат. Стоит Тетеркин, понурив голову.

— Можно мне сказать? — раздался низкий голос в тишине.

С места поднялась Самохвалова — девушка с бусами. На ее круглых щеках пылал румянец. Казалось, поднеси к такой раскаленной щеке спичку, и спичка мгновенно вспыхнет.

— Говори, Самохвалова, — облегченно вздохнув, разрешила Ольга.

Девушка поправила на себе пышную белую кофточку и вышла в проход между партами. Смущенно перебирая концы кружевного платочка, который она держала в руках, Самохвалова негромко сказала:

— Меня и подругу мою Лену Петушкову товарищ Тетеркин на трактористок выучил… Большое ему спасибо за это, и не только от нас, но и от МТС, колхоза и от всех наших комсомольцев…

Сергей был доволен. Нашлось, кому заступиться за его брата. Однако, прислушиваясь к дальнейшим словам трактористки, пастушок понял, что его радость была преждевременной.

— Но, думается мне, — продолжала Самохвалова, в волнении теребя платочек, будто пытаясь разорвать его на части, — не по-комсомольски поступает товарищ Тетеркин сейчас на нашем собрании. Почему он все скрывает от нас? Вместе с ним наши трактористки добились экономии горючего. Премии получили…

— Я не стал получать, — перебил ее механик и снова уставился глазами в пол.

— Потому что совестно. — Девушка освоилась, стала говорить ясно и спокойно. — А где оно, это горючее? Почему мы не могли вспахать опытное поле? Когда пошли на склад, глянули, а там пустые бочки… Обидно нам за свои труды или нет?.. Обидно! Спросили мы у своего начальника — Кузьмы: «Как же это так все получилось?» А он отвечает: «Не вашего ума дело!»

— Погоди, Самохвалова, — перебила ее Анна Егоровна, вытянув вперед полную руку. — Кузьма говорит, что его трактор испортился. Вот потому он и пережег горючее.

— Нам он такого не мог сказать.

— Может, сейчас объяснишь про это дело, Кузьма? — мягко, как только могла, обратилась к нему Ольга. Ей показалось, будто Люд ее пальцами дрожит стол.

Тетеркин молчал. Он уронил кепку и сейчас смотрел на нее удивленными глазами.

Собрание загудело. Никогда еще в Девичьей поляне за все время существования комсомольской организации ни молодые, ни старые комсомольцы не встречались с фактами такого упорного запирательства. Кое-кто даже подумал, будто Тетеркин скрывает всю эту историю с горючим только потому, что куда-нибудь сплавил его, а сейчас боится признаться.

Невольно напрашивались самые невероятные предположения. Ребята были окончательно расстроены.

— Довольно тянуть! — крикнул кто-то из глубины класса. — Тетеркин не хочет с нами разговаривать.

— Ему и сказать нечего.

— Пора кончать!

— Что решило бюро?

Ольга подняла руку. Когда наступила тишина, она спросила:

— Значит, будем считать, что Тетеркин отказывается отвечать на наши вопросы?

— Ясно.

Все еще медлила Ольга, она выжидательно смотрела на Кузьму в надежде, что тот изменит свое поведение. Он скажет…

Упрямо сжав губы, Тетеркин старался не глядеть на товарищей.

— Разрешите тогда мне ответить за него.

Это сказал Бабкин. Он поднялся и, заложив руки за ремень гимнастерки, спокойно наблюдал за Ольгой.

«Вам?» — чуть было не вырвалось у нее. Но она быстро овладела собой и спокойно проговорила:

— Слово имеет товарищ Бабкин.

Тетеркин хотел было что-то вымолвить, но не решился и с грохотом сел за парту.

— Я не адвокатом здесь выступаю, — начал Тимофей, стараясь говорить возможно убедительнее. — И не собираюсь защищать товарища Тетеркина. Я думаю, что его основная ошибка заключается в том, что он не доверяет своим товарищам. Он готов принять на себя любую вину, получить любое взыскание, лишь бы сохранить в тайне свои опыты…

В зале послышался шум.

— Какие опыты?

— Почему мы не знали?

— Вот в том-то и дело, — продолжал Бабкин. — Никто об этом не знал, даже члены ОКБ, которые, к слову сказать, тоже не особенно распространялись о своих делах… Потайные двери в теплицу, ночная буровая разведка… Я совсем случайно узнал, что существует эта бригада.

— Ну и правильно, — пробасил кто-то из угла. — Чего раньше времени мы будем зря болтать!

— Вот и Тетеркин то же самое думал. Только к тому же он решил работать один, тайно, как изобретатели за границей. Тетеркин не понял, что одному работать гораздо труднее, в тысячу раз труднее, — убежденно сказал Тимофей и, взглянув на Кузьму, слегка замялся. — Я совсем не хотел этого, но…

Тетеркин смотрел на московского техника злобно, недоверчиво.

— Но… — повторил Бабкин, — мне пришлось подробно осмотреть конструкцию товарища Тетеркина…

Механик привстал, точно собирался броситься на москвича, и снова опустился на скамью.

— Не знаю, что скажут специалисты, — продолжал Бабкин, не заметив движения Кузьмы, — но я, хоть и не считаю себя таковым, думаю, что идея Тетеркина очень и очень стоящая. Представьте себе, ребята, — неожиданно для самого себя, с увлечением начал рассказывать Тимофей: — Кузьма придумал замечательную вещь! По примеру передовиков-стахановцев на заводах, он хочет один работать на трех машинах…

— Вот то-то и дело, что опять один, — недовольно заметил Буровлев.

— Нет, — горячо возразил Бабкин. — Такое дело надо поддерживать. Тетеркин работал один, это верно, но мечтал он сделать свои тракторы-автоматы для всех. И не только для вашего колхоза, а для всей нашей страны, для всего нашего хозяйства!

— Ай да Кузьма!

— Здорово! Ну и что же получилось?

Москвич помолчал, посмотрел на Тетеркина, провел рукой по стриженой голове и снова продолжал:

— Никаких схем я чертить не буду. Думаю, когда нужно будет, сам изобретатель все подробно расскажет. И пусть он на меня не обижается, только для его и нашей общей пользы мне пришлось сегодня выступить.

Тимофей искоса взглянул на Багрецова. Лицо Вадима сияло, как только что вычищенный никелированный кофейник. Радость бурлила и хлестала через край. «Здорово! Продолжай дальше, Тимка», — казалось, говорили его восторженные глаза.

Бабкину было приятно от сознания выполненного долга и от того, что сейчас между ними, городскими техниками, и колхозными комсомольцами протянулись крепкие нити. Их теперь уже не разорвать.

— Так вот, ребята, — говорил далее Тимофей. Он уже вышел из-за стола и с профессорской важностью расхаживал перед партами. — Насколько я понимаю, среди вас есть настоящий изобретатель. Пусть, конечно, он этим не гордится. Я могу и ошибаться, но мне кажется, что автоматическое переключающее устройство Тетеркин придумал очень остроумное. Такого, пожалуй, я и не видел в наших аппаратах, а мне много приходилось возиться с автоматикой.

Подробно, со знанием дела, Бабкин рассказал о принципе устройства трактора-автомата, о возможностях применения этого изобретения в электротракторах, а также сказал о тех затруднениях, которые сейчас испытывает изобретатель.

— Не знаю, — говорил Тимофей, — как удастся Тетеркину решить вопрос бокового смещения, но мне кажется, что тут могут быть два пути…

— Какие? — нетерпеливо спросил Копытин. В зале одобрительно загудели.

— Сейчас расскажу. — Бабкин поднял руку, как бы призывая этим к вниманию. — Может быть, кто-нибудь из вас подумает над этим. Я считаю, что будь Тетеркин даже знаменитым изобретателем, даже лауреатом, и тогда он не должен отказываться от помощи товарищей.

Кузьма ничего не мог понять. Этот москвич, который по незнанию искал карбюратор в дизеле, сейчас свободно докладывает собранию о всех тонкостях трактора-автомата. Больше того, даже он — сам изобретатель — не увидел в своей конструкции многих особенностей, замеченных наблюдательным Бабкиным. Механик, как во сне, слушал доклад о своем изобретении… Сам бы он никогда не смог так точно и умело рассказать.

— Я не хотел ничего чертить, — сказал Тимофей, подходя к доске. — Но если вы меня спрашиваете, то все-таки придется кое-что здесь изобразить.

Когда он брал у Вадима мел, тот незаметно пожал ему руку и прошептал:

— Посмотри на Стешу.

Бабкин недовольно поморщился. «Нашел время приставать! Очень мне нужно смотреть на всяких девчонок!»

Но он все-таки не удержался и краем глаза взглянул на девушку.

Стеша прижала кулачки к подбородку и смотрела на Тимофея восторженными, признательными глазами. Сейчас он казался ей настоящим героем, как в пьесах, что ставились у них в драмкружке. Теперь ей верилось, что о» мог бы сыграть даже Платона Кречета, зря она тогда предлагала эту роль Тетеркину и Багрецову.

Бабкин стоял перед ней мужественный, смелый и… прекрасный. Он даже стал выше ростом… «А как дельно рассказывает, — умилялась Стеша. — Как умно и благородно он выгораживает Кузьму… С каким знанием дела говорит он про всякие автоматы… Слушаешь — и не наслушаешься…»

— Значит, так, — рассказывал между тем Бабкин, заканчивая чертить схему поворотного автомата Тетеркина. — Счетчик оборотов замыкает цепь вот этого реле… А дальше… — Тимофей потер себе лоб, что-то вспоминая. — Дальше от реле… Товарищ Тетеркин, — вдруг обратился Бабкин к механику, — ток идет в соленоид? Так, кажется?

Этот вопрос застал изобретателя врасплох.

— В соленоид, — машинально ответил он, приподнимаясь над партой, как школьник. — Только в правый, а не в левый…

— Тогда я не понимаю, как же тут произойдет поворот?

— А чего же тут не понимать? — удивился Тетеркин. — Дело простое. Когда счетчик замкнет реле…

Бабкин указал мелом на чертеж:

— Вот это?

— Нет, тут еще одно должно быть, с выдержкой времени… Да вы не туда показываете, — недовольно заметил обиженный за свою схему изобретатель и, откинув крышку парты, вышел к доске.

В зале одобрительно зашушукались. Кое-где раздался смех. Но Ольга посмотрела на нарушителей порядка, и все смолкло.

— Вот я и говорю, — начал Тетеркин, поворачиваясь к Тимофею. — Не здесь должно быть это реле.

Он взял у техника мел и стал исправлять схему.

Бабкин бесшумно отошел от доски и сел за стол. Все, что нужно, было им сделано. Наверное, Никифор Карпович только этого от него и хотел. Ему, конечно, обо всем расскажут ребята!

Часто дыша от пережитого волнения, Тимофей облизывал языком пересохшие губы. Стеша с немым восторгом глядела на него. Она бережно взяла у Ольги стакан, налила воды из графина и, зажмурив глаза, тихо пододвинула его Бабкину.

— Тут у меня небольшая загвоздка получилась с этим соленоидом, — сказал Тетеркин, но вдруг, заметив, что Бабкина рядом нет, умолк.

Он повернулся лицом к собранию и, перекладывая мел из одной руки в другую, не знал, что ему делать дальше.

— Продолжай, Кузьма! — сказала Ольга. — Почему же все-таки не получается поворот? — Она умело выбирала правильный курс.

— А вот почему…

И механик начал подробно объяснять все свои неудачи. Ему было жарко, постепенно расстегивал он пуговицы одну за другой на влажной от пота рубашке. Казалось, что этим самым он хочет раскрыть до конца все свои секреты. Вот они, ребята! Видите — душа нараспашку!

Тимофей уже с места пытался возражать механику, предлагая попробовать другой способ. Тетеркин с искренним азартом доказывал всю несостоятельность бабкинского предложения. Он считал, что этот вариант не учитывает переключения на движение задним ходом, а без него ничего не получится.

Выступил Иван Буровлев. В своей солидной темной тройке он казался, по меньшей мере, директором завода, где должно осваиваться производство тракторов Тетеркина. Он доказывал, что можно обойтись одним плутом, если поворачивать лемеха. Самохвалова же считала, что поворачивать их нельзя: машина пойдет обратно по пахоте, гусеницы затопчут борозды.

Ей тоже возражали. Например, Лена Петушкова, красивая тоненькая девушка, с прищуренными, всегда смеющимися глазками. Сергей не любил ее, так же как и Самохвалову, за насмешки. Сейчас, услышав доводы Петушковой в защиту брата, пастушок почти смирился с этой «языкастой красавицей».

Сергей уже больше не выступал «к порядку ведения», несмотря на то, что комсомольское собрание превратилось в техническое совещание. Он подробно записывал все дельные предложения, которые можно будет потом использовать в работе над усовершенствованием трактора-автомата.

Радовалась Ольга. Ей все стало ясным. Ничего, что вопрос о Тетеркине направился совсем по другому курсу, не обозначенному на картах. Она уверена, корабль идет правильно. Ничего, что некоторые из девчат, мало понимающие в механике, уже начинают позевывать и посылать председателю собрания записки: «Не пора ли закругляться? Время позднее».

«Успеется! — решила Ольга. — Для такого дела можно и посидеть лишний часок».

Теперь Ольга уже не сомневалась в Тетеркине: строптивый изобретатель будет работать вместе с ребятами из ОКБ.

В порыве спора Кузьма сдернул с плеч мешающий ему пиджак и, не глядя на него, бросил на стул возле доски. Жарко! Тетеркин смущенно покосился на Ольгу и впервые за этот вечер робко улыбнулся.

И, может быть, в эту минуту Ольга поняла, что за все это она должна благодарить нелюбимого ею московского техника. Вот это настоящая помощь! «Не забудь пригласить Бабкина», — вспомнила она о встрече с Никифором Карповичем. Он все предвидел!

«А здорово этот маленький техник заставил Тетеркина вылезти к доске», думала Ольга, изредка поглядывая, как Бабкин, по-детски наморщив лоб, трудился над схемой. Она в этот момент готова была простить все его прегрешения. И любопытство, и некоторую болтливость, и главное, если так можно сказать, его «легкомысленное сердце».

«Таковы люди, — умиротворенно вздохнула Ольга. — У каждого есть свои недостатки».

Бабкин получил амнистию.

Шульгина взглянула на часы. «Ого, пожалуй, уже пора кончать техническую дискуссию. Ишь, разошлись, готовы всю ночь проспорить».

— Ну, ведь понятно, понятно же, — доказывал Тетеркин, с ожесточением стуча мелом по доске. — Сбоку нельзя закреплять плуг.

— А если с двух сторон? — подсказал Копытин, щуря близорукие глаза. Ширина захвата будет больше.

— Нельзя, — горячился механик, — посредине прогал, но не в этом дело… Чего зря говорить, идемте, я вам покажу…

Он было ринулся от доски, но вдруг — остановился и, покраснев, взглянул на Ольгу.

Тут только он вспомнил, что еще не все кончено. Не для технических споров он пришел сюда», на собрание. Если москвич похвалил его машину, то это не значит, что комсомольцы уже позабыли о вине ее изобретателя.

Ольга поняла причину смущения механика и сразу же пришла ему на помощь:

— Правильно, товарищ Тетеркин, мы так не договоримся. Пусть все на месте посмотрят машину. Я уверена, что возникнут новые вопросы… А вы пока садитесь. Будем продолжать собрание.

— Можно мне сказать?

— Говори, Копытин. Только теперь уже по существу вопроса. Довольно о переключателях.

Чуть сутулясь, Копытин протиснулся между партами.

— У меня такое мнение, — начал он, поворачиваясь к классу: — Тетеркин подходящую машину придумал. Может, и есть где-нибудь в Москве такой трактор, не знаю… Но мы своего изобретателя должны абсолютно поддержать. Надо его предложение послать в какой-нибудь институт, пусть там скажут — настоящее это дело или нет… А пока… — Копытин помедлил и виновато посмотрел на ребят. Это я так думаю, — предупредил он. — Тетеркин должен дальше работать. Мы ему абсолютно поможем и попросим товарища Бабкина тоже заняться этим делом…

— Обязательно!

— Только плетни не ломать, — заметил кто-то со смехом.

— Шульгина, дай мне слово! — крикнул Буровлев и, не дожидаясь, пока сядет на место Копытин, грузно затопал, пробираясь к столу.

— Все это правильно. И машина нужная, и помогать мы будем, и, если потребуется, найдем в городе самого знающего профессора. Пускай он по научному разберет, чего Кузьма к трактору приспособил. Но почему никто не спросит у механика, как он думает насчет горючего? — продолжал он. — Опыты — это, конечно, хорошо, а вот из-за них наш комсомольский участок остался невспаханным.

— Отдам целую бочку, — хмуро проговорил Кузьма.

— Что? Разве не все сжег? — спросил Буровлев. — Припрятал?

— Чего припрятал? — обиделся механик. — В город поеду, там обещали продать… за свои деньги.

— Очень нам твои деньги нужны, — рассердилась Анна Егоровна. Она вышла к столу и резким движением спустив на плечи платок, заговорила:

— Видать, Кузьма, ты ничего не понял. Неужели тебе невдомек, что ребята за тебя стараются? Образумить хотят, по настоящему пути направить… Ты же не коляску с музыкой смастерил, чтоб по деревне кататься… За большое дело взялся, так и понимай о нем, как полагается… Тебе что здесь комсомольцы говорили? Поддержим, мол, машина твоя может потребоваться государству. Так или нет?

Анна Егоровна повернулась к пристыженному Тетеркину и ждала ответа. Кузьма смущенно молчал, смотря, как в зеркало, на полированную поверхность парты. На черном лаке смутно белело его лицо.

— Может, и не выйдет у тебя ничего, — продолжала Анна Егоровна, — но думается мне, что комсомольцы правильно говорят. Москвичи тоже, — кивнула она в сторону Бабкина. — А коли так, обойдемся и без твоих денег. На хорошие дела нам колхозникам, да и МТС, конечно, денег не жалко. Если нужно, не одну бочку горючего достанем, а десять!

В классе дружно зарукоплескали. Кудряшова подождала, пока комсомольцы успокоятся, и с усмешкой заметила:

— Обрадовались! Небось, завтра по всей деревне звон пойдет: «Председатель, мол, посулила еще денег комсомолу дать на новые затеи». А я ничего не сказала. На правлении поговорим. Может, чего и придумаем.

— Ну, это то же самое, — рассмеялась Ольга. — От всего собрания благодарим вас, Анна Егоровна!

— Погоди, еще рано, — отмахнулась Кудряшова. — Только вот я попрошу, чтоб на нашем поле как следует запахали срамотищу, что там Кузьма наковырял. А то и впрямь дергачевцы глядеть приедут.

По залу прокатился смех.

— Не сомневайтесь, Анна Егоровна! — это крикнула Петушкова. — Завтра запашем!

Кудряшова торопилась в правление. Ей еще нужно было говорить по телефону с городом. Когда она скрылась за дверью, Шульгина снова обратилась к собранию:

— Так что мы будем делать с товарищем Тетеркиным? У кого есть предложения?

Из-за парты поднялась Самохвалова.

— Если он изобретателем оказался, — волнуясь, начала она, — значит, не из корысти горючее потратил. Поле, конечно, запашем… — Девушка помедлила, словно вспоминая, какие еще провинности числились за механиком, и продолжала: — Вот на собрании Тетеркин нехорошо себя показал, это верно… Но ведь теперь он понял…

— Что же ты предлагаешь? — спросила Ольга.

Самохвалова рассеянно перебирала бусы.

— Ей жалко Кузьму стало, — неожиданно заметила Стеша. — Ольга, дай мне сказать, — Антошечкина внушительно двинула стулом и, не дожидаясь разрешения, быстро заговорила: — Тетеркин, может статься, как здесь высказывались, самый что ни на есть выдающийся изобретатель. Не знаю, не хочу зря говорить. Может, так оно и получается… Но только как комсомолец он… Прямо скажу — даже обидно за него…

— В драмкружок не ходит, — ехидно вставил Буровлев.

— Буровлеву завидно, что он может только статую представлять, невозмутимо отпарировала Стеша.

В зале рассмеялись, вспомнив о недавней репетиции, где Ванюша выступал почти в безмолвней роли Каменного гостя. Во второй картине он робел и путался.

— Нет, мы за драмкружок на Кузьму не в обиде, — продолжала девушка, встряхивал рыжими косичками. — Я хочу спросить у собрания. Может ли настоящий комсомолец так недоверчиво относиться к товарищам, как Тетеркин? А если бы Тимофей Васильевич не сказал нам всего, что бы тогда было?

— Кто это Тимофей Васильевич? — спросили из зала.

Стеша с достоинством указала на соседа:

— Товарищ Бабкин. Вот кто!

Тимофей Васильевич в этот момент почему-то заинтересовался чернильным пятнышком на скатерти, упорно разглядывая его.

— Не хочу зря говорить, но думается мне, что если бы не товарищ Бабкин, то Кузьма ушел бы с собрания не выдающимся изобретателем, а просто комсомольцем с выговором.

— Угадала, Антошечкина. Правильно!

— А сейчас что предлагаешь?

— То же, что и на бюро, — выговор.

Стеша быстро села, словно подчеркивая, что другого мнения быть не может.

Комсомольцы заспорили. Некоторым из них казалось, что ошибка Тетеркина не заслуживает столь строгого взыскания, другие, наоборот, высказывались за предложение Стеши.

Ольга смотрела на поникшего Кузьму. На его потемневшем лице ярко выделялась белая полоса. Это он в азарте спора провел по щеке измазанной мелом рукой. Ничего не замечал Кузьма! Казалось, он даже не слышал, о чем спорили ребята. Ольга поймала себя на мысли, что ей хочется подойти сейчас к нему и ласково вытереть платком его потное, усталое лицо…

После долгих споров собрание, наконец, решило поддержать изобретателя не только в работе над его конструкцией, но и как комсомольца.

Сегодня Сергей впервые познакомился с новым для него понятием: «Поставить на вид». Он был твердо уверен, что если когда-нибудь будет изобретателем, то ни за что не повторит ошибок Кузьмы. Этому его научило собрание.

Перед голосованием Ольга сообщила, что райком утвердил Сергея Тетеркина членом комсомола и теперь он может пользоваться правом решающего голоса.

Все сразу захлопали в ладоши и сильнее всех трактористки Нюра Самохвалова и Лена Петушкова. Может, вправду они рады за Сергея.

Он посмотрел на их сияющие лица и почувствовал эту большую, нет — огромную радость. Ее не обнять руками, она звенит, плещется, бьется в окна… Тесно, и стены раздвигаются, как в волшебной сказке… И кажется Сергею, что все комсомольцы со всей страны собрались вокруг девичьеполянской школы и сквозь раздвинутые стены смотрят на своего нового товарища — Сергея Тетеркина, комсомольца «с решающим голосом».

А когда Ольга спросила: «Кто против?», потому что некоторые из ребят не хотели, чтобы на Кузьму наложили взыскание, Сергей невольно спрятал обе руки под парту. Он уже отдал свой голос и теперь не будет менять решения.

Сергей был твердо убежден, что поступил правильно. Пусть брат как следует подумает над этим.

Поздней ночью Никифор Карпович возвращался домой, в Девичью поляну. На заседании бюро райкома после рассмотрения проекта строительства агрогорода он докладывал о комсомольцах-новаторах из колхоза «Путь к коммунизму».

Доклад Васютина вызвал особый интерес. Никто не ожидал, что в маленьком, разрушенном войной колхозе, наряду с исключительными по своему объему восстановительными работами, комсомольцы найдут время для изобретательских дел. Секретарь райкома в своем выступлении отметил, что, несмотря на необычную форму новаторской деятельности молодежи из Девичьей поляны, все их дела тесно связаны с жизнью колхоза в борьбе за высокие урожаи, за сталинский план переделки природы. Пора уже понять, что чем больше у нас будет смелых изобретателей, тем быстрее мы будем идти по дороге к коммунизму. На колхозных полях, так же как и в заводских цехах, должны быть десятки тысяч изобретателей и рационализаторов. Прекрасны мечтания ребят из ОКБ! Не сегодня, так завтра будет у них река, может быть, лампы дневного света повиснут над садами, заколосятся поля невиданной в мире пшеницы, виноград и актинидия вырастут на холмах, и пусть размахивают листьями тропические растения на подоконниках.

Мичурин говорил, что колхозник есть опытник, опытник есть преобразователь природы. Этим и занимаются в Девичьей поляне опытники из ОКБ.

Васютин вспомнил, что секретарь райкома особенно отметил инициативу девичьеполянских комсомольцев в освоении техники. В передовом колхозном хозяйстве никак не обойтись без высокой механизации, без применения многих технических средств, по-новому организующих труд. А что же будет через несколько лет? Для сложной техники нужны грамотные инженеры… Так, может быть, растут такие специалисты в девичьеполянской ОКБ?

«Мне кажется, что на эти дела должна особенно обратить внимание колхозная парторганизация, — говорил секретарь. — Завтрашний передовой колхозник — это человек, в совершенстве знающий не только агротехнику, но и другую — машинную технику, без которой ему не обойтись. Вот вы, Никифор Карпович, рассказывали нам о пастушке, который умело применяет радиостанцию в своем деле, но ведь через некоторое время вы получите подобные аппараты для связи с полеводческими бригадами. Радиостанцию должен знать не только тракторист, который уже сейчас пользуется аппаратом «Урожай», но и работающий в поле бригадир, звеньевой. Вы хотели взять из МТС опытные электрокультиваторы? Кто ими потом будет управлять? Обыкновенные колхозники, занятые сейчас на прополке… Надо с детства прививать молодежи любовь к технике… И, может быть, заслуга ребят из ОКБ заключается еще в том, что они показали на увлекательных примерах поистине фантастические перспективы, которые открываются перед молодежью — юными хозяевами колхозных полей».

Никифор Карпович смотрел из окна машины на залитые лунным светом поля и снова вспоминал о всем том, что говорилось час тому назад на совещании.

Васютин рассказал в райкоме о проекте московского техника, о том, что сегодня днем это предложение уже консультировалось специалистами. Васютин показывал им все расчеты. Затея Багрецова оказалась интересной и вполне реальной. Инструктор просил помочь колхозу достать подходящий генератор. Он уже приметил такой в одной организации, но хозяева никак не хотят уступить его, потому что этот генератор им потребуется весной.

Секретарь райкома тут же позвонил запасливому директору и попросил отдать генератор девичьеполянцам. «До весны еще два достанешь», — убеждал он несговорчивого директора. Наконец тот согласился.

Пощипывая усы, Никифор Карпович смотрел на лунные поля и улыбался. Его больше всего беспокоил этот генератор. Срочно из Москвы не выпишешь. А тут каждая минута дорога.

Он уже представлял себе, как на этих голубых полях протянутся серебряные жилы каналов. Тяжелые колосья будут отражаться в воде.

Васютин уже не мечтал… Он закрыл глаза и снова представил себе кабинет секретаря. Человек в строгом темном костюме и косоворотке, полный, слегка задыхается, когда говорит. Он сидит за столом, поглаживая широкую грудь, и медленно роняет слова: «Пока надо оставить ребят в покое… У них хватит дел. Пусть закончат свою ветрогидростанцию. Потом, если потребуется, их опыт перенесем в другие колхозы… Конечно, когда они сами убедятся в своих возможностях, им нечего будет таиться… Выход комсомольцев на поля «Партизана» — это только начало больших совместных работ будущих объединенных колхозов. Надо, чтобы девичьеполянские комсомольцы почувствовали крепкие крылья, — орлята, впервые поднявшиеся над землей. С большой высоты они зорким глазом должны посмотреть на свои дела».

Ничего не сказал тогда Никифор Карпович о первых опытах колхозного механика. Может быть, только с огромной высоты, откуда видна чуть ли не вся наша страна, нужно рассматривать эти, пока еще не удачные попытки создания трактора-автомата. Может быть, это будет первая машина в необыкновенной автоматической линии на поле, так же как применяются сейчас автоматические линии станков в заводских цехах.

Вот уже показались бледные огни Девичьей поляны. Никифор Карпович высунулся в окно, чтобы рассмотреть, хорошо ли вспахано опытное поле, мимо которого он сейчас проезжал.

Прямо перед собой, на краю темного вспаханного участка, он увидел трактор.

Васютина удивила необыкновенная форма машины. Она казалась в два раза больше, кабина сливалась с общей массой, даже трудно было узнать в этом силуэте гусеничный трактор.

Никифор Карпович попросил шофера замедлить ход. Теперь в ярком лунном свете можно было подробно рассмотреть странную машину.

Двигался обыкновенный трактор, но только его со всех сторон облепила молодежь. «Важные эксперты», члены ОКБ, наблюдали за работой автомата Тетеркина в действии.

Внутренность кабины была освещена, и ребята могли видеть, как работает счетчик оборотов, двигаются сердечники в соленоидах и, главное, как происходит поворот машины.

— А что ты думаешь, Кузьма? — послышался громкий голос Буровлева. — Если выключить правую гусеницу и заставить машину поворачиваться на месте примерно до семидесяти градусов? После этого автоматически включается левая гусеница. Может быть, получим мы боковое смещение?

Ответа Васютин не расслышал.

Он сделал знак шоферу, мотор негромко зарычал, и машина тронулась.

Всю дорогу, до самой деревни, Никифор Карпович улыбался и старался закрутить жесткий непокорный ус.

ГЛАВА 5

«ИЗОБРЕТАТЕЛИ И БЮРОКРАТЫ»

План готов,

и вокруг

сто работ

на тыщу рук.

В. Маяковский

Багрецов ходил, не чувствуя под собой земли от радости; он краснел и улыбался, когда Васютин представлял его колхозникам и, похлопывая по плечу, говорил: «А это наш главный инженеры.

Конечно, Вадим понимал, что его не могли назначить на такую должность! Просто ребята из ОКБ попросили москвича взять на себя техническое руководство, Кому же, как не самому автору проекта, заниматься этим делом? А «главным инженером» назвал его Васютин. Так с его легкой руки стали величать московского техника и все колхозники.

Приезжал на холм настоящий инженер из Сельэлектро, смотрел, мерил рулеткой стороны будущего водоема, кое в чем поправил техника, пожелал успеха и уехал. Остался московский комсомолец самым главным техническим руководителем на строительстве.

Не хватало только внешней солидности Багрецову, в чем его не раз укорял Тимофей.

Сейчас Бабкин стоял на краю котлована и подсчитывал на листке из блокнота объем земляных работ.

«Вот так главный инженер», — думал Тимофей, искоса наблюдая за другом.

Вместо того чтобы спокойно расхаживать по строительству и принимать доклады от начальников участков и бригадиров. Багрецов метался по бугру. То подтаскивал трубы, то мешки с цементом. Или вот как сейчас. Полюбуйтесь! (Бабкин даже поморщился.) «Главный инженер» спрыгнул в котлован и, выхватив лопату у зазевавшейся Стеши, стал вместо нее выбрасывать наверх песок. Ясно, что та обиделась, неизвестно, что она там сказала Вадиму, но, видимо, дала ему понять, чем должен заниматься «главный инженер».

Тимофей видел, как Димка выскочил из котлована и, на ходу срывая с себя пестрый галстук, побежал к тому месту, где устанавливался насос. Через минуту Бабкин уже слышал его охрипший голос:

— Раз, два, взяли!.. Взяли!.. Сама пойдет!.. Сама пойдет!..

Ребята тащили наверх трубы и вторили «главному инженеру», подпевая надсаженными голосами.

Бабкин чувствовал себя на своем месте. Он, конечно, тут не главный инженер, но и не простой техник. Вместе с Тетеркиным он занимался на этом строительстве не чем-нибудь, а механизацией всех работ! Кузьма — начальник, а Бабкин у него в должности «научного консультанта».

Ему очень досадно, что приходится слушать, как кричит Багрецов: «Раз, два, взяли!»

«Провалили мы это дело, — самокритично размышлял Тимофей. — Не успели с Кузьмой лебедку приспособить для подтаскивания труб на бугор. Нехорошо получилось… Взять бы этого «консультанта по механизации» за ноги и протащить вместо трубы по косогору».

Очень недоволен Бабкин. Он корил себя, но щадил Кузьму, хотя тот в равной степени с ним был виноват. Все случилось потому, что и начальник и «научный консультант» были увлечены испытаниями нового способа поворота трактора-автомата. За этим делом они совсем позабыли о лебедке. Правда, механизаторы сделали очень полезный транспортер, подающий землю и песок наверх из котлована, но этого мало. На современном строительстве разве такая должна быть механизация?

Работа началась поздним вечером.

Сейчас по вздрагивающей лесенке ветростанции карабкался вверх девичьеполянский монтер, он же «главный электрик». За ним тащился привязанный к поясу провод. Другой конец провода тянул на вершину радиомачты метеостанции Петушок, он же «главный радист». Мальчуган сбросил вниз свои большие сапоги и теперь, упираясь босыми ногами в скользкую поверхность трубы, кряхтя и вздыхая, подползал уже к анемометру. Закрепив наверху конец провода, Петушок со свистом, будто циркач по шесту, скользнул вниз.

Надевая сапоги, он смотрел, как электрик подтягивает линию, посреди которой болталась, словно огромный мыльный пузырь, тысячеваттная лампа.

Наконец провод закреплен. Осталось только присоединить его к распределительной коробке.

И вот уже через минуту над котлованом вспыхнула яркая лампа. Ребята и девушки, опираясь на лопаты, высоко подняли головы и, жмурясь, смотрели вверх.

Почти одновременно с включением света заиграла музыка. Это «главный радист» запустил пластинку. Усилитель с громкоговорителем он притащил еще днем, считая, что с музыкой будет куда веселее работать.

Песчаные волны заметались по краям котлована. В них мелькали блестящие лопаты. Казалось, что пенится в бассейне золотистая брага и выплескивается через край.

Радостный смех, острая шутка. Спорится работа, веселая и бодрая. Никто не вспомнит, что позади тяжелый трудовой день. Кажется всем, что сейчас утро и холодное солнце на проводе поднялось еще не высоко. Оно остановилось и ждет, когда ребята закончат работу.

Пожалуй, никто из молодежи не остался в деревне. Все прибежали на бугор. Разве можно отставать от своих товарищей-комсомольцев? Однако в семье не без урода. Нинка Лукьяничева — Стешина обуза, Кругляков — постоянная забота Ванюши Буровлева, да еще несколько лентяев похрапывали сейчас в душных хатах. Не идут в счет эти чужаки. Девичьеполянская комсомолка посовестится пройти с Кругляковым по колхозной улице. Да и другие девчата не очень-то жаловали этих «героев».

Пришли на строительство и местные коммунисты. Они не захотели чем-то связывать инициативу ребят, смешиваться в организацию всей их затеи, поэтому скромно взяли лопаты и вместе с молодежью начали рыть котлован.

Вчера на партсобрании стоял вопрос о строительстве. Кто-то предложил пригласить на ночные работы всех желающих колхозников, но Анна Егоровна решительно запротестовала: «Эдак вы у меня стариков замучаете. Они, конечно, с радостью пойдут на бугор. Не впервой им котлованы рыть то для школы, то для других строек. Но года у них не комсомольские. Ребятам что? Заснул часика четыре, и довольно — свеженький, как огурчик. А нам, старикам, после такого сна в поле не очень-то работается. План надо выполнять в первую очередь». Председательницу поддержал Никифор Карпович. Собрание с ними согласилось, однако коммунистам все-таки разрешили принять участие в строительстве. Они всюду должны хорошо работать. С них и спрос другой.

Бабкин хлопотал около транспортера. Бесконечная широкая лента была сшита из плотного брезента, к нему прикрепили согнутые из кровельного железа ковши. Лента двигалась мотором по роликам и поднимала со дна будущего искусственного озера глину и песок. Полянские девчата проворно орудовали лопатами, подбрасывая в ковши выкопанный грунт.

За три дня смастерили этот транспортер «механизаторы земляных и монтажных работ» — Бабкин и Тетеркин. «Хорошо, но мало, — сказал им Никифор Карпович, осматривая немудрую машину. — Еще бы вам штучки четыре таких, тогда бы дело пошло живее». Кстати, бригадир Шмаков уже присмотрел этот транспортер для себя. Он понадобится для погрузки зерна.

Всем хотелось как можно скорее закончить строительство водоема, поставить насосы и сразу же перейти на поля, чтобы приняться за магистральный канал. Кое-кто из наиболее нетерпеливых членов Ольгиной бригады предлагал взрывать грунт, но специалистов подрывного дела в Девичьей поляне не оказалось.

Пришлось обойтись лопатами. Правда, сильно помогали транспортер и вагонетка, ползущая по канату вверх из котлована. Не хватало электроэнергии, чуть ли не всю ее забирал прожорливый мотор транспортера, — поэтому вагонетку тащили на блоках вручную. Ничего не поделаешь, тяжело, но все-таки механизация.

Рационализаторские предложения по механизации обычно рассматривал Бабкин.

Сейчас с этим делом к нему решила обратиться Стеша. Она бросила лопату, вынула из кармашка зеркальце и, поправив свои рыженькие косички, подошла к технику.

— Тимофей Васильевич, — робко проговорила она, — я что хотела сказать…

«Консультант по механизации» в это время ощупывал мотор.

«Уж больно греется, проклятый, — думал Бабкин. — Как бы не сгорела обмотка». Он подлез под движущуюся ленту и стал осматривать подшипники, не попал ли в них песок.

— Тимофей Васильевич! — вкрадчиво и вместе с тем настойчиво взывала к нему Стеша. — Дело есть…

Она подождала еще немного и решительно полезла под ленту. Может, не слышит ее Тимофей Васильевич?

Девушка дотронулась до его плеча.

Бабкин обернулся, схватил Стешу за руку и выволок из-под транспортера.

— Сколько раз я должен говорить, чтобы сюда девчонки не лезли, разозлился он. — Хотите без кос остаться?

Стеша не поняла. Она сразу сделалась колючей.

— То-то я думаю, — насмешливо заметила она, поджав губы: — почему это у нас на крыльце по всем приступкам косы валяются? Оказывается, это товарищ Бабкин себе дело нашел.

— А у вас, видно, и дела другого нет, как под машину соваться! — не унимался Тимофей. — Попадет ваша коса под ролик, а Бабкин отвечай, почему ограждения не сделал. Да тут часового с винтовкой надо ставить, чтобы не подпускать вот… всяких таких любопытных…

Он искоса взглянул на девушку и нахмурился.

— Насчет любопытных помолчали бы, Тимофей Васильевич, — уже мягко заметила Стеша, поняв причину его гнева. — Некоторым из-за этого за кустами приходилось прятаться.

Бабкин раскрыл было рот, но Стеша не дала ему говорить.

— Недосуг мне с вами тут спорить, и пришла я к вам не любопытничать… Не знаю, не хочу зря говорить, но сдается мне, что девчата наши правильно рассудили насчет ведер…

— Каких таких ведер? — Бабкин наклонился и стал вытряхивать из волос песок.

— Железных, в чем воду носят… Может, встречались когда? — снова съязвила Стеша и быстро заговорила. — Проволоку наверх из ямы протянем, а по ней на крючках ведра с песком будут ходить. За крючок веревкой кто-нибудь из ребят станет тащить… Так одно за другим и пойдут. Только успевай насыпать. Таких проволок штук десять натянем… Лопаткой доверху не добросишь, куда легче и скорее в ведра песок сыпать… Мы это мигом сделаем…

— Мигом! — насмешливо повторил Бабкин. — А ведер сколько нужно?

— Это уж не ваша забота, Тимофей Васильевич. По всей деревне соберем. На такое дело последнее ведерко отдадут. Воду будут в махотках носить, а наших комсомольцев уважат.

— Посмотрим. — Тимофей почему-то вспомнил Макаркину и улыбнулся.

— Это с вашей стороны, Тимофей Васильевич, недооценка… — обидчиво проговорила Стеша. — Вы не знаете наших колхозников.

— Определенно, — согласился Бабкин. — А насчет вашего предложения…

Он взглянул на делегатку от изобретательных колхозных девчат и тут же усомнился. Стоит ли ради такой мелочи огород городить? Уж очень простым показалось ему это изобретение. Транспортер, конечно, механизация. «Вот если бы девчонки придумали, как из подручных материалов экскаватор сделать, размышлял он. — А то — ведра… Смеху не оберешься, если разрешить использовать им подобное «бабье хозяйство». Они еще ухваты притащат на строительство, чтобы ведра подталкивать».

— Так вот, — мямлил он, колеблясь принять решение. — О чем это я говорил?.. Ваше предложение, оно, конечно… может быть, и полезно, но… видите ли, какое дело…

— Да что это вы, товарищ Бабкин, говорите, как клещами на лошадь хомут тянете, — нетерпеливо перебила его Стеша и обиженно заморгала. — Даже слушать не хочется… Девчата предлагают, и нечего это дело затирать.

— Чего тут Антошечкина расходилась? — неожиданно услышала она голос Кузьмы.

Механик стоял рядом, подбрасывая на руке гаечный ключ, и лукаво улыбался. На нем была потемневшая от пота голубая майка. На груди остался еще не успевший выгореть прямоугольник с эмблемой спортивного общества.

Девушка исподлобья взглянула на механика. Ей вовсе не хотелось, чтобы он плохо думал о Тимофее Васильевиче. Мало ли какой у нее может быть серьезный разговор наедине с ним! Не обязательно всем об этом знать. И нечего Тетеркину вмешиваться. Сами разберемся!

Стеша небрежно опиралась на лопату и молча с независимым видом смотрела по сторонам. Она ждала, когда механик уйдет.

— Видно, зависть одолевает девчат, — с легкой насмешкой заметил Тимофей. Все хотят подражать тебе, Кузьма. Вот и придумали «вечерний звон» на проволоке: ведра по ней катать.

Антошечкина вздохнула. Нет, видно, никак нельзя по-хорошему разговаривать с этим надутым москвичом. Ну, чего он насмешничает? Пусть тогда Кузьма разбирается в ее предложении, если этот парень дела не понимает.

— Как же вам не совестно, Тимофей Васильевич? — укоризненно сказала Стеша. — Серьезный такой человек, положительный…

Хмурился Тимофей. Он понимал, что ядовитая девчонка сейчас начнет над ним подтрунивать.

— Все девчата вас очень уважают, — с милой улыбкой продолжала Стеша. — Не хочу зря говорить, но думается мне, что и к нам уважение надо иметь.

— А я что? — чуть растерянно спросил Бабкин.

Но Антошечкина уже повернулась к механику и, не обращая внимания на Тимофея, затараторила:

— Девчата считают… Если протянуть проволоку…

Она повторила все то, что уже успела рассказать Бабкину, и в заключение с колкой усмешкой добавила:

— Вы тут позаседайте маленько. А к перерыву я подойду за ответом.

Гордо подняв голову, Стеша направилась к своим подругам, но вдруг обернулась и знаком подозвала к себе Тетеркина.

Когда тот возвратился к транспортеру, Тимофей спросил:

— Чего это она тебе нашептала?

Кузьма медлил с ответом. Он наклонил голову, чтобы скрыть показавшуюся на губах улыбку.

— Да так, ерунда, — махнул он рукой.

— Опять секреты? — недовольно заметил Бабкин.

— Ну, что ты! — испугался механик. — С этим делом давно покончено… А она сказала… Да ты не обращай на нее внимания. Мало ли что девчонка сболтнет…

Посматривая на движущиеся ковши, наполненные песком, Тимофей выжидательно молчал.

— В общем, она просила тебе напомнить, — наконец решился Кузьма, — что у нас в Девичьей поляне бюрократов еще не было.

Бабкин поперхнулся, словно в горло ему попал колючий репей.

…Гудел мотор, звенели пустые железные ковши. По дну будущего озера ползла квадратная черная тень. Это под лампой двигалась вагонетка.

На мгновение стало темно. Казалось, что лампа погасла. Но вот убежала тень, и снова засветился песок под ногами, заблестели ковши транспортера, запестрели платья и косынки девчат.

Младший Тетеркин проворно действовал лопатой и краем глаза следил за бегущей тенью.

«Вот так проходит по земле тень от луны при затмении солнца, — думал он, наглядно представляя себе это явление. — Вон там, где Фроська копается, будут Уральские горы. Девчонка, видно, лентяйка: она до сих пор не успела повыкидать песок наверх. Прямо горы и образовались… А Самохвалова бойчее работает, перед ней уже не горы, а яма. Здесь, скажем. Черное море будет… Тогда затмение захватит Урал и краешек моря».

Действительно, тень вагонетки проползла точно по расчетам юного астронома Сергея Тетеркина. Ее путь был заранее намечен линией каната.

«Тоже стоящая наука про планеты и затмения, — размышлял Сергей. — А география, пожалуй, еще интереснее… Где я сейчас нахожусь, если представить себе карту? Лена Петушкова копается примерно в Алтайских горах, а я вроде как сейчас в пустыне новое море рою. А что? — спрашивал Сергей сам себя. Узбекское море есть, и новое можно сделать».

Он разогнул спину и вытер пот с лица подолом выпущенной поверх штанов рубашки.

— Сергуня! — крикнула кудрявая, как овечка, насмешница Фроська. Маленьким уж давно спать пора! — Она зажала коленями лопату и поправила выбившиеся из-под косынки волосы.

Пастушок демонстративно отвернулся от нее, насупил брови и стал работать с таким ожесточением, точно готов был один вырыть новое море в пустыне. Сергею не хочется связываться, а то он мог бы Фроську сразу и навсегда только одним примером отучить смеяться. Он бы спросил у этой Фроськи, которая в свои семнадцать лет только и умеет хохотать да кудри взбивать, спросил бы ее Сергей, знает ли она, кто такой Голопас? Тут бы она и села. Не знает она этого председателя колхоза. А известно ли Фроське, сколько было этому Голопасу лет, когда его выбрали председателем? Нет? Вот то-то и оно! А было ему всего шестнадцать лет! Значит, и его, Сергея Тетеркина, через два года могут выбрать ее начальником. Если, конечно, будет хорошо работать и все науки выучит…

Трепещи, насмешница Фроська! Все может быть!

А музыка какая играет! Это Петух-радист притащил сюда самые лучшие пластинки. Для такого дела не жалко.

Сережка почувствовал, что кто-то тронул его за плечо. Он оглянулся. Перед ним стояла Ольга. Наверное, ей было холодно. Она зябко куталась в шелковый голубой платок.

Музыка сразу прекратилась. Видно, Петька менял иголку.

И вот в этой тишине, нарушаемой лишь гудением мотора да шорохом песка, прозвучал громкий и спокойный голос Ольги:

— Бросай лопату, Сергей. Очень срочное и важное задание.

Тут бы, конечно, надо взглянуть на Фроську. Как она себя чувствует? Но младший Тетеркин даже бровью не повел: не впервой ему получать такие задания.

Он воткнул лопату в песок и вытянулся в ожидании распоряжения бригадира.

— Побежишь в деревню, — быстро говорила Шульгина, искоса посматривая на Бабкина и Кузьму, занятых разматыванием бухты толстой оцинкованной проволоки. — Там тебя ждет грузовик. По радио уже сообщили на узел…

Не удержался Сергей, взглянул все-таки краем глаза на Фроську. Она стояла, опершись на лопату, и с веселым удивлением прислушивалась к словам бригадира. «То-то, — подумал Сергей. — Тебя грузовик еще никогда не ждал. Погоди, еще не то будет!»

— Беги быстрее, пока в деревне спать не легли, — приказывала Ольга. — По всем хатам пойдешь ведра собирать.

— Какие ведра? — заморгал глазами Сергей.

— Обыкновенные. Песок таскать.

Младший Тетеркин услышал, как за спиной прыснула Фроська.

— Сколько собрать? — упавшим голосом спросил он. Вот тебе и важное задание!

— Как можно больше. Ну, беги?.. Только, сам понимаешь… у Макарихи или там у Лукьяничевых не проси.

— Знаю, не маленький, — недовольно буркнул Сергей.

— Не задерживайся! Товарищ Бабкин дожидается. — Ольга лукаво прищурилась. — У него вся «научная механизация».

Пастушок высоко вскинул свои мохнатые брови. «Ну, это другой разговор», подумал он и, не оглядываясь, бросился выполнять приказание.

По пути он перепрыгнул песчаную гору возле курчавой Фроськи и выкрикнул:

— Иди домой! Теперь мы и без тебя управимся. Механизация!

Фрося рассердилась и, схватив комок влажного песка, пустила вдогонку Сергею.

— Я тебе уши оборву, ковбой!

Но и обидное слово, так же как комок песка, пронеслось мимо цели. Сергей уже был далеко.

…Бабкин вместе с Кузьмой молча разматывал проволоку. Непослушные кольца вырывались из рук, катились по песку, словно детские обручи.

«Если бы не Кузьма, то я никогда бы не согласился с девчоночьими выдумками, — ворчал про себя Тимофей. — Техника такое серьезное дело, а они лезут с ведрами.» Однако Бабкин чувствовал, что зря противился. «Оказывается, начальником быть не так-то просто, — размышлял он. — Не усмотришь в чем-нибудь нового и полезного, — хлоп — ты уже и бюрократ!»

Тимофей поднял голову и увидел, что по вырубленной в грунте лестнице спускался Васютин. Он пробовал каждую ступеньку палкой, прежде чем ставить на нее ногу. За ним, озабоченно следя за каждым его шагом, шла Ольга.

— А мы сейчас спросим у наших механиков, — сказал Васютин, обращаясь к Кузьме и Бабкину. — Тут у нас с Ольгушкой спор зашел… — Он осторожно отодвинул палкой проволочное кольцо, попавшее ему под ноги, и продолжал: — Она не хочет снимать с земляных работ людей, чтобы начать рыть каналы. А я ей доказываю: теперь, когда тут, можно сказать, полная механизация происходит, многие ребята освободятся. Мне Антошечкина только сейчас говорила, что Тимофей Васильевич охотно поддержал предложение девчат насчет ведер.

Бабкин от неожиданности крякнул, хотел возразить, но вовремя сдержался.

— Так что же думают механики? — Васютин посмотрел на них исподлобья и скупо улыбнулся, — Пошлем завтра вечерком ребят в поле или нет?

— Нет, — категорически отрезал Тетеркин. Его глаза — стальные шарики заблестели. Он бросил провод и подошел к Васютину.

— Значит, думаете, не поможет ваша механизация?

— Ого! — расплылось в улыбке лицо Кузьмы. — Еще как поможет! А на каналах ребятам делать нечего. Я один их все выкопаю.

— Опять один! — не выдержав, гневно воскликнула Ольга и взмахнула, как крыльями, концами накинутого на плечи платка. — Мало мы тебя учили!

— Зачем же так, Оля? — потупившись, сказал Кузьма. — Не думал я, что ты меня каждый раз будешь попрекать…

— Мне кажется, товарищ Шульгина, — сухо обратился к ней Тимофей, — что об этом деле пора бы позабыть. Кузьма за последние дни сорок раз исправил свою ошибку. А если он хочет один, именно один, — подчеркнул он, — прорыть все каналы, то за это можно спасибо ему сказать. Не лопатами, а специальным плугом, который он приспособил к трактору, будет делать каналы Тетеркин.

— Откуда же ты плуг достал? — спросил Никифор Карпович, и глаза его затеплились, как всегда при разговоре о затеях Ольгиных комсомольцев.

— Откуда? — повторил обиженный Кузьма, не глядя на Ольгу. — Из старых лемехов сделал… Верхний нож отковал в кузне.

Тяжело дыша, спустилась по ступенькам Анна Егоровна и молча остановилась у транспортера. Удивленным взглядом она провожала поднимающиеся ковши.

— Вот, хозяйка, какие в МТС изобретатели есть. Наши, девичьеполянские, шутливо заметил Васютин. — Береги кадры, а то не успеешь оглянуться, как этот специалист упорхнет от нас прямо на завод.

— Что же, путь ему добрый, коли талант у него настоящий. Где вы он ни работал, государству прибыль, а значит, и нам…

— А если таланта не видно, значит не пускать? — хитро прищурившись, спросил инструктор.

— Для его же пользы. Рожнова историю помнишь?

— Ну как же!

Анна Егоровна обратилась к подошедшему Багрецову:

— Вот послушай, главный инженер. Права я была или нет? Парень у нас есть. Сейчас я его только что внизу встретила, трубу наверх тащит… Выучился он прошлый год на карандаше играть.

— Это как же? — не понял Вадим.

— Обыкновенно. Щелкает себе карандашом по зубам, вот и музыка получается, Рожнову этому в городе голову вскружили, — продолжала Анна Егоровна. — На конкурсе самодеятельности даже премию дали. Ловко он «Яблочко» выстукивал на карандаше. Как-то приходит ко мне этот парень, наш звеньевой, и неплохой, работящий. «Хочу, — говорит, — Анна Егоровна, переехать в город и там в артисты записаться. Мне в одном клубе приличные деньги предлагали. «Уж больно талант у тебя, — сказывают, — большой открылся». Ну, конечно, пуганула я этот «талант» как следует. Матери сказала.

Председательница дернула плечом и ворчливо спросила:

— А что, неправильно?

— Хозяйский глаз у тебя, Анна Егоровна, государственный, — не скрывая своего удовольствия, заметил Васютин, помахивая палкой. — Зорко бережешь колхозное добро. Мы, конечно, не против того, чтобы ребята играли, пусть даже на карандашах. Иной раз и любопытно послушать, но все же каждый из нас понимает, что такое… настоящий талант и настоящее искусство. Вот из Снегиревки приезжала в город свинарка Климкова. В этом году она звание Героя получила. Прослушали ее в консерватории специалисты и говорят: «Голос у Климковой такой, что стоит потратить на нее тысячи государственных денег, не жалко! Если она будет упорно работать над своим голосом, хорошо учиться, — а настойчивость ее нам известна, — то быть ей на сцене Большого театра. Никифор Карпович с улыбкой взглянул на окруживших его ребят. — Ну, а Рожнова, который наловчился выстукивать на карандаше и по глупости решил в городе зарабатывать легкий хлеб, правильно, что отговорила.

— А может, этот Рожнов потом на скрипке станет играть? — робко вставил свое слово Вадим. — Как узнаешь?

— Кто же ему мешает учиться? — возразил Никифор Карпович. — В колхозе и кружок есть, и оркестр свой. Пусть Рожнов покажет, чего он стоит.

Неизвестно откуда донесся отдаленный гул. Он был похож на шум падающей лавины.

Все насторожились. Девушки прислушивались, опершись на лопаты. Кто-то крикнул, чтобы прекратили музыку. Она оборвалась, и сразу же стал явственным оглушительный грохот.

Он приближался. Казалось, что потерянная река с ревом вырвалась на поверхность и сейчас бежит в гору клокочущим водопадом. Еще немного, и она ринется в котлован.

Грохот нарастал. Уже можно было определить направление, откуда он идет.

Никифор Карпович предупреждающе поднял руку, и в этот момент вдруг все прекратилось. Лавина словно замерла на пути.

По земляной лестнице кубарем скатился Сергей и, запыхавшись, подбежал к Ольге.

— Товарищ бригадир, кому ведра сдавать? Сорок восемь штук!

ГЛАВА 6

ОБГОНИМ ВРЕМЯ!

Народа — рота целая,

сто или двести.

Чего один не сделает

сделаем вместе.

В. Маяковский

Четвертый вечер работали комсомольцы и вся колхозная молодежь на строительстве. Под утро ребята расходились, чтобы соснуть часок-другой до начала полевых работ.

На полях комсомольцы торопились закончить задание: надо скорее начинать свои дела на холме. Пожилые колхозницы прогоняли девчат с поля: «Беги, торопыга! Вон Ксюшка уже пошла. Не желаете нас на бугор брать, так мы и здесь без вас управимся».

Даже на опытном поле ветвистой пшеницы, где работали ребята из ОКБ, сейчас производили фосфорноазотную подкормку пожилые колхозники. Они с обидой пришли к Анне Егоровне: «Сами хотим этим делом заняться. Не хуже ребят, по научному».

В деревне только и говорили о том, что комсомольцы скоро пустят воду на поля. Не верилось, уж больно сложным казалось это дело! Однако колхозники вспоминали, как молодежью еще прошлой весной в несколько дней были высажены тысячи саженцев, да и в этом году тоже в грязь лицом не ударили: машину приспособили для лесной посадки. Есть над чем призадуматься…

На бугре каждую ночь зажигалась звезда. Видно было се далеко. Возвращаясь из города, девичьеполянские колхозницы хвастались перед соседями: «Вон, глядите, бабоньки, это не в небе горит, это наша звезда. Комсомольская!»

Многие старики приняли на себя основную тяжесть полевых работ. Пожалуй, никогда еще так дружно не работали бригады. На некоторых участках старики обогнали ребят. В другое бы время похвастались: «Ну как, мальцы? Кишка тонка против нас?» Сейчас — никакого шума!

А как ухаживали дома за молодыми строителями! Ворчливые бабки будто переменились за эти дни. Девчонка прибежит с работы, а на столе уже все приготовлено. Ей, конечно, не до ужина. Кое-как похватает, и снова наутек. Что ей будешь говорить? Дело!

…Сергей Тетеркин как бы вырос на две головы Дома за ужином он хриповатым баском рассказывал матери о выкопанных им кубометрах, о механизации, в которой он принимал главное участие, и, конечно, о товарище Бабкине. Ему он старался подражать во всем, в каждой мелочи, и даже подстригся в парикмахерской под ежик. Он упорно предлагал матери отправиться ночью с ним на бугор, чтобы поглядеть на товарища Бабкина, как он там управляется с механизацией.

О своем приключении с ведрами Сергей, мягко говоря, не очень любил распространяться.

Впрочем, об этом следует рассказать.

Поначалу все шло как будто довольно гладко. Останавливаясь около каждой избы, шофер слегка нажимал кнопку гудка на баранке, и Сергей бежал навстречу хозяйке.

Ведра отдавали охотно. Да какой тут может быть разговор, если они потребовались на строительстве? Сергей был разборчив, брал ведра только крепкие, надежные. Постепенно заполнялся кузов грузовика. Разные ведра, оцинкованные, крашеные, белые, эмалированные и всякие другие, с полосками, с цветочками и без них, мягко звенели, ударяясь друг о друга.

Выехали из деревни. Пока шла хорошая дорога, все было благополучно, но вот колеса машины запрыгали по ухабистому проселку. Звоном и грохотом огласились уснувшие поля. В соседних деревнях залаяли собаки.

Сергей выскочил из кабины и забрался в кузов. Бедра катались по всему кузову, ударялись о борта, стукались друг о друга, подскакивая на неровностях дороги. Сергей лег всем телом на них, придерживая руками и ногами. Нет, ничего не помогало. Проклятые ведра грохотали так, что ломило в ушах. Он никак не мог подобраться к кабине, чтобы остановить машину. Ведра больно ударяли его по ногам и по рукам, били в бока. Дужки дребезжали и звенели, как будто дразнили Сережку, заливаясь смехом.

Не хотел об этом вспоминать Сергей. Он мужественно вынес неожиданнее испытание. Только на другой день почувствовал пастушок, как здорово болят у него синяки на коленях. Ему приходилось ходить не спеша, вразвалочку, совсем так же, как товарищ Бабкин, и это обстоятельство хоть немного утешало Сергея.

Сейчас он работал уже не лопатой. Проворно втаскивая наверх ведра, скользящие по проволоке, Сергей узнавал каждое из них. Вот это, синее, дала ему бабка Никаноровна, а вот это, совсем новенькое, покрытое цинком, точно изморозью, взял у Гудковых.

Искусственное озеро на холме было уже почти готово. Специальная бригада «бетонщиков» месила жирную глину, прибавляя к ней соль. Этим составом будут обмазаны стенки бассейна, чтобы вода не просачивалась в грунт.

Стеша спрашивала у «главного инженера», будет ли установлена новая турбина к тому воскресенью.

— Почему именно к этому сроку? — удивился Вадим.

— Хотим спектакль играть при надежном свете, — гордо отвечала Антошечкина и уже представляла себя на ярко освещенной сцене.

Как и несколько дней тому назад, чуть покачивалась лампа над котлованом. Свет ее дрожал на золотистом песке, но многим казалось, что видят они этот песок уже сквозь толщу прозрачной воды. Багрецову чудилось, что вот-вот загудит мотор, зачавкает насос и хлынет блестящая струя из широкой трубы. Как хочется Вадиму заглянуть в ее темное отверстие и первому подставить ладони! Пусть брызжет тяжелая струя, прохладой смывает усталость с натруженных рук.

Немногие так уставали, как Сима Вороненкова. Маленькая, с острыми плечами, тонкая, как молодая березка, и ручки у нее тоненькие, как прутики. Ну, как ей поднять лопату с песком? Черноволосая, коротко подстриженная, с крохотным острым носиком, она напоминала выпавшего из гнезда птенца. Прозвали ее в деревне «Вороненок». Так и утвердилось за этой девушкой ласковое прозвище, тем более и фамилия у нее такая.

Симу привезла из города Анна Егоровна. Всем Кудряшова говорила, что это ее племянница отыскалась. А в деревне редко кто не знал, что у Анны Егоровны никогда и никакой племянницы не было. Кудряшова ездила в городскую больницу к звеньевой Марье Гудковой и там в палате заметила чернявую девчонку. Она была сирота, ни с кем не разговаривала и обычно по ночам плакала. Кудряшова решила, как только девочка поправится, взять ее к себе.

«Приехала Вороненкова в колхоз тощая, зеленая, ну чисто ей травой щеки кто натирал. Поглядели мы на Симочку, — рассказывала как-то Стеша москвичам, — и думаем меж собой: не отходит ее председательница. Ан нет, через недельку наш Вороненок очухался. Зелень вся спала, щеки покраснее да покруглее стали. Выходилась девка. Работы запросила. Анна Егоровна счетоводом Вороненка назначила. Ничего, колхозники не обижаются. Бригадир Шмаков души в Симе не чает. Она его всем счетным премудростям выучила. Вообще правильная девчонка!»

Сима почувствовала, что только сейчас она начала жить настоящей, полной жизнью. Она нашла себя, окрепла, и теперь уже ей казалось бесконечно далеким то жалкое слезливое настроение, которое она испытывала раньше. Сима поняла, как много сделала для нее и Анна Егоровна и все товарищи. Они окружили ее настоящей трогательной заботой. Кто она была для них? Девчонка, не умеющая ничего делать, к тому же «дохлая» и с отвратительным плаксивым характером.

Вороненок потребовала, чтобы ее тоже взяли на строительные работы. Чем она хуже других колхозных девчат? Ей было пытались, под всякими предлогами, всучить самую легонькую, мало значащую работу, вроде подшивания бумажек, чем она раньше занималась в городе. Говорили, что сейчас самое важное — это подсчитывать, сколько ведер песка поднимут из котлована. Кто-то, кажется Буровлев, доказывал это совершенно серьезно. Но Сима категорически запротестовала. Ей нужно получить настоящую полезную работу. «Дайте мне лопату», — наконец потребовала она. Ольга пожала плечами и приказала выдать ей это «орудие производства», только то, что поменьше и полегче.

— Удивительное дело, — говорила она Никифору Карповичу. — Наш Вороненок научился требовать.

— Радуйся, Ольгушка, — усмехнулся Васютин. — Это значит правильнее воспитание. Если человек умеет только просить, а не требовать всего того, на что он имеет право, толку от такого человека никогда не будет. Потому как в силах своих не уверен.

Сейчас Сима наводила последний лоск. Она тщательно срезала лопатой бугорки и неровности на влажной стене котлована. Иногда даже отходила в сторону, чтобы издали полюбоваться своим искусством. Она смотрела на слоистый грунт с волнистыми прожилками синей глины, белыми полосами известняка и каких-то неизвестных ей темно-каштановых пород и представляла, что перед ней дорогая яшма, только нужно эту яшму отполировать.

Сегодня Ольга необычно рано спустилась с холма. Приезжал секретарь райкома комсомола и просил ее сделать завтра доклад на собрании молодежи в колхозе «Победа». Нужно было подготовиться.

Шульгина не в первый раз рассказывала о работе своей бригады. Она вспомнила, как весной на заседание бюро колхозной комсомольской организации приезжал представитель из райкома комсомола — сухой заносчивый юноша, который мог говорить только цитатами. Опыты ребят из ОКБ он назвал «прожектерством», удивился попустительству председательницы колхоза и, самое главное, пригрозил Шульгиной, что о ней он доложит в райкоме как о секретаре, который подменяет комсомольскую организацию всякими «бригадами фантазеров».

Ольгу вызвали на бюро райкома комсомола, разобрались во всех материалах и одобрили ее работу. Правда, в решении записали, что опыты Особой комсомольской бригады не следовало бы скрывать от широких масс колхозников, учитывая прогрессивную роль ОКБ в развитии мичуринской науки и механизации колхозного труда. Борьба за урожай должна стать основой всей деятельности комсомольцев-новаторов. Предложение московского комсомольца Багрецова тоже не так давно обсуждалось в райкоме. После заседания бюро Шульгина уехала с радостным чувством. Ей сказали, что ОКБ на правильном пути. Мобилизация комсомольцев и всей молодежи на народную стройку «водяного аккумулятора» и оросительной системы — очень важное дело, и его всячески надо поддерживать. Ольга не могла пожаловаться на невнимание к «ОКБ в Девичьей поляне. Местная парторганизация не раз слушала Шульгину на своих собраниях. Для помощи ребятам в разведочном бурении колхозные коммунисты выделили члена бюро Павлюкова. Во время войны он знакомился с этим делом. В нерабочее время кузница и мастерские были в распоряжении ОКБ. Старый кузнец — коммунист Тюхменев стал в ОКБ инструктором…

Девичьеполянская партийная организация особенно отметила почин ОКБ в помощи «Партизану». Этот опыт перенесли на другие колхозы.

Члены ОКБ мечтали о хлопке на полях колхоза, думали о рисовых полях, о том, как вывести незамерзающие лимоны.

Ольга знала, что над этим работают целые исследовательские институты, ученые, академики. Но без колхозников-новаторов, опытников тоже нельзя обойтись в великой борьбе за сталинский план переделки природы.

Как рассказать завтра на собрании о всех своих опытах, пока еще мало удачных, проведенных только в оранжерее или на крохотных участках? Как убедить людей, никогда не видевших дерева грецкого ореха, что это огромное богатство, что из орехов, снятых с шести деревьев, можно получить высококачественного масла больше, чем дает в год самая лучшая корова-рекордистка? Можно ли сейчас всерьез говорить о люминесцентных лампах над полями? Скольких растений мы еще не знаем! В нашей стране их растет больше двадцати тысяч видов. А в хозяйстве мы применяем только двести пятьдесят. Остальные ждут своей очереди, и кто знает, не скрыты ли в них какие-либо особенно ценные качества. Нашли же туристы-комсомольцы еще в тридцать первом году одуванчики кок-сагыза, тогда еще дикого растения.

Сегодня Ольга просматривала свои записи в агролаборатории. Ей известны химические составы почв на каждом поле колхоза. Знает Ольга, сколько удобрений вносилось в почву за последние годы, сколько взяли из нее питательных веществ урожаи, сколько вымыло в нижние слои почвы и сколько осталось.

Новый бригадир Шмаков часами просиживал в лаборатории вместе с Ольгой и смотрел, как она с математической точностью определяла дозы удобрений, которые нужно внести на каждое поле.

Агробиология казалась Ольге всеобъемлющей наукой; для того чтобы ее постигнуть, нужно знать математику, химию, физику и много, много других наук.

Видно, нет на свете более увлекательного дела, чем у нее, Ольги.

Она уже подошла к дому. Осторожными шагами поднялась на крыльцо и тихо приоткрыла дверь в сени. Тявкнул щенок. Ольга цыкнула на него.

Мать уже давно спала. Ольга поправила одеяло, постояла, прислушиваясь к ее спокойному дыханию, и вошла в свою комнату.

Нечто вроде угрызения совести почувствовала она, закрывая за собой дверь. Вот и постоянно так. Придет Ольга либо ночью, либо под утро, и некогда с матерью перекинуться словом. Мать безропотно все делает за Ольгу по хозяйству, несмотря на то, что приходит усталая с поля тоже к вечеру. Кроме Ольгушки, у нее еще двое девчонок. Те маленькие, их надо накормить, постирать платьишки. Да мало ли найдется дел по дому!

Ольга зажгла свет и увидела на своем столике приготовленный ужин, накрытый полотенцем. В термосе — горячий чай.

Наскоро поужинав, она придвинула к себе стопку книг и свои записи. Мельком взглянула на приготовленную ко сну постель. Увидела на спинке стула свой аккуратно разглаженный костюм. Тут же на стуле лежала любимая блузка, она еще пахла горячим утюгом. На полу стояли новые туфли, вынутые матерью из сундука. Она знала, что завтра Ольгушке ехать на доклад, а потом в город.

«Так вот всегда, — подумала растроганная Ольга. — Чем можно ей отплатить за всю заботу? Мне даже некогда сказать ей спасибо. На рассвете она уедет в поле… Дорогая моя!»

Ольга на цыпочках подошла к матери и тихо поцеловала ее в пахнущие ромашкой волосы.

Вернувшись к себе в комнату, долго сидела, закрыв глаза, и все думала о том, что так нельзя, надо заняться сестренками, которые остались без отца. Ольга очень мало бывает с ними, матери тоже нужен отдых. Она искала выхода, а его не было… Только зимой появится какой-то просвет в работе. Сейчас забота об урожае, строительство, опытные участки… Ни минуты покоя. И все это нужно, нужно… Ведь не для себя же, а для всех… Для страны!

Открыв глаза, она не могла сразу приняться за работу. Веки слипались от усталости. Решительно подвинула к себе наспех набросанный конспект завтрашнего доклада и, задумавшись, потянулась к книжной полке. Достала из картонного футляра недавно полученный том Ленина, стала перелистывать страницы… Письма, декреты, статьи… Свежий октябрьский ветер первых дней великой революции дышал на каждом листке. Не отрываясь, читала Ольга ленинские слова, впитывая их всем своим существом, разумом, волей, сердцем. Она рассматривала фотографии документов и рукописей, долго вглядывалась в волнующие строки обращения «К гражданам России», написанного Лениным в день Октября, мысленно представляла себе это грозное время — годы великой борьбы за счастье народа и ее, Ольгино, счастье.

Она листала страницы и будто видела перед собой Ленина и рядом Сталина, склонившихся над телеграфной лентой. По прямому проводу они говорили тогда с членами двинского совета. Измученные войной солдаты отступали. Это был страшный февраль восемнадцатого года.

Том за томом брала Ольга с полки, задумчиво раскрывала страницы, где каждая из них рассказывала о том, как завоевывалось Ольгино счастье. Именно так воспринимала Ольга свою ночную беседу с книгами, которые и через тысячу лет будут лежать на столе у потомков. Затаив горячее дыхание, люди из будущих веков прочтут о борьбе за их счастье.

С этой мыслью Ольга протянула руку к новой книге. Небольшой красный томик она раскрыла на первых страницах… «К вам обращаюсь я, друзья мои!..» Так говорил Сталин 3 июля, в год тяжелых испытаний. Ольга, маленькая, пугливая девочка, именно тогда впервые узнала, что война существует не только в рассказах ее отца, которого после этих дней она так и не увидела. Позже мать показала уже подросшей дочери орден Отечественной войны — память об отце.

Сейчас на столе лежали газеты. Вновь почувствовала Ольга холодное дыхание — предгрозье войны. Будто ветер принес его из-за океана… А на первых страницах: снимки высотных строительств в Москве, торжественная закладка агрогорода, фруктовые сады в Заполярье… Вдохновенный труд, спокойствие и сила на самых близких подступах к коммунизму…

Уже давно погас свет, а Ольга все еще не ложилась. Розовой стала занавеска на окне. Наступало утро. Ольга опять взяла с полки том Ленина.

Она читала о молодом поколении, которое увидит коммунистическое общество и само будет строить это общество. «И оно должно знать, что вся задача его жизни есть строительство этого общества». Так писал Владимир Ильич.

Ольга приподняла голову и долго смотрела на его портрет. Это к ней обращается Ленин. Задача жизни… ее, Ольгиной, жизни…

С каким волнением она сейчас думала об этих ленинских словах! Она была уверена, что все ее дела, опыты, работа в комсомоле, каждый колосок на полях… — все это хоть и маленькие, но камешки в строительстве великого светлого здания — коммунистического общества.

Молодое поколение его увидит. Об этом знала Ольга и часто представляла себе это ни с чем не сравнимое человеческое счастье.

Она осторожно отодвинулась от стола, сняла туфли и, неслышно ступая босыми ногами, прошлась по комнате.

Опять увидела Ольга приготовленную матерью одежду. Каждую мелочь, вновь пришитую пуговичку на блузке, тонкий платочек, сложенный вчетверо…

Больно сжалось сердце… Ну, а она, мать, тысячи и миллионы матерей, что прожили хлопотную, далеко не всегда счастливую жизнь, — неужели они не увидят этого будущего? У них больше заслуг, чем у нас, молодежи. И у них больше права на счастье.

Ольга остановилась у окна. Вдали темнел холм. Скоро там, наверху, заплещется озеро, побегут ручьи на поля. Через два года высоко поднимут свои ветви ее, Ольгины, тополя, высаженные у полевых дорог. Вырастут новые хорошие дома в колхозе. Будут лимоны цвести под окном. Придут на поля тысячи машин, люди разогнут усталую спину. По великому сталинскому плану они переделают природу. И подумала Ольга, что не только молодое поколение увидит коммунизм, должны увидеть мать и старики. Пусть сейчас это не яркий светлый день, но уже встает перед их глазами утро нового, счастливого общества.

Вся страна работает на коммунизм. Рабочие-новаторы вырвались на десяток лет вперед. Они обгоняют время…

Горячее и смелое желание неожиданно возникло у Ольги в душе: «Мы, молодежь, должны приблизить эти светлые годы в благодарность за все, что сделали для «ас матери и отцы».

Оля решительно села к столу и стала записывать это в тетрадь. Она знала, о чем будет говорить на собрании.

Светит яркая звезда над холмом. Если встать посреди главной улицы Девичьей поляны, той улицы, что называется «Комсомольская», то можно увидеть не только эту звезду, а еще и золотую полоску под ней. Это виден песчаный вал, окружающий будущее озеро.

Макарихе не спалось. Она стояла посреди улицы, смотрела на фонарь и ворчала: «Чего они зря огонь жгут? По всей деревне выключили. В хату не войдешь, — лоб разобьешь, а над бугром пузырь повесили. Вот они куда идут, колхозные денежки».

Никто в Девичьей поляне не мог как следует понять эту озлобленную бабу. Все ей нехорошо, все не так. Ее визгливый голос слышался с утра и до вечера. Даже иной раз ночью соседи просыпались от неистового, злобного крика. Это Макариха отчитывала мяукающую кошку под окном.

Когда комсомольцы поставили на площадь репродуктор, ока кричала, что обрежет все провода, потому что от этого радио у нее разболелась поясница.

Колхозники разводили руками. И как только такую бабу земля носит! Кое-кто предлагал исключить ее из колхоза, но особых причин к этому не находилось, с грехом пополам норму свою она выполняла. А за характер разве можно исключать? Мужики подсмеивались: «Ежели всех злых баб из колхоза повыкидать, кто же в нем останется?»

На Макаркину старались как можно меньше обращать внимания. Ее редко звали на лекции, никогда ни о чем не просили, даже не предлагали подписаться на газету. Это ее бесило. Она бежала в правление колхоза и требовала, чтобы ее подписали на все газеты и даже на разные журналы. Чем она хуже других?

И никто не удивился, когда почтальон однажды принес Макаркиной медицинский журнал с мудреным названием, вроде «Вестника стоматологии» или «эндокринологии».

К медицине Макаркина не имела никакого отношения, если не считать ее стремления как можно чаще сказываться больной. Фельдшерица в колхозной амбулатории, тихая, малоразговорчивая девушка, хмурилась и вздыхала, когда видела, что ее постоянная пациентка прошла уже мимо окон амбулатории и сейчас снова будет донимать ее жалобами на несуществующие болезни.

Макаркина при своей довольно щуплой комплекции была и здорова и вынослива. Кто не знает, как сна ловко вскидывала себе на плечо мешок, когда выгружала из телеги заработанное ею зерно? Не охнув, она таскала мешки в свой амбар. Может, к старости эта баба стала такой вредной? Нет, она была совсем не старая, средних лет, ровесница Анне Егоровне.

Как-то после лекции молодой фельдшерицы о микробах Антошечкина спросила, намекая на Макариху: «Может, бывают такие особенные микробы, которые злость у человека вызывают?» Послать бы Макаркину в Москву на исследование, у нее бы обязательно нашли где-нибудь в печенке такие микробы. Потому что больше нечем объяснить ее вредный характер.

Стеша доказывала, что микроб этот очень заразительный, потому как сразу при появлении Макаркиной в любом месте все люди вокруг нее становятся тоже злыми. Начинается крик, уже никто не может говорить обыкновенным голосом. Макариха этим пользуется, стараясь всех перекричать. А уж если начнет она, то до ночи не накричится. Страшный микроб!

Анна Егоровна несколько проще объясняла поведение этой колхозницы. За невыход на работу Макаркину не раз штрафовали. Она любила торговать на рынке, и своим добром и чужим. «Заработаешь там не меньше, чем в поле… Чего спину-то гнуть!» Не жаловали ее за это колхозники. А насчет микробов зря комсомольцы выдумали.

Когда Макаркина услышала гудок машины у соседней хаты и узнала, что Сережка ведра собирает, она бросилась домой и со злорадным трепетом ожидала стука в дверь. Сейчас придет этот малец, тут уж она ему все выскажет… Она ему покажет ведро! Она всех на ноги поднимет!

Но машина проехала дальше и остановилась у других соседей. Макаркина подождала еще немного: может быть, вернется? Нет, Тетеркин и не собирался заезжать к Макарихе, помня инструкцию бригадира ОКБ.

Этой обиды баба не могла простить. Ее опять обошли. К ней даже не хотят обращаться. Ну, погодите же!

Прошло несколько дней. Кое-кто из колхозников уже побывал на строительстве, даже старая бабка Кузьминична решила подивиться на затею комсомольцев. Макаркина уговорила ее послать девчонку за ведром, потому что уж очень ей понадобилось эмалированное ведро Кузьминичны — сметану собрать. «Чего его там зря по песку ребята будут возить? — уговаривала Макаркина. — Мое простое железное ведерко девчонка отнесет и обменяет его на ваше. Уважьте, Марья Кузьминична!»

Почему не услужить соседке? Ведь как просит! Макариха отдала девчонке ржавое ведро, причем с тайным умыслом нацарапала на донышке свою фамилию. Теперь у нее есть предлог для того, чтобы заявиться на бугор. Она им покажет, этим мальцам, как ведра собирать! Она по всем деревням расскажет, до чего тут в Девичьей поляне докатились.

Макариха шла по проселку и торжествовала. Сияющая лампа над холмом служила ей путеводной звездой, и эту звезду она сейчас ненавидела всем своим существом.

Ночь выдалась темная, черно вокруг, и так же черно было на душе Макаркиной. Ей рассказывали, что комсомольцы роют на бугре яму, в которую будут собирать электричество, потому что его сейчас не хватает для всяких штук.

«На скотном дворе коровам понадобились лампы, — со злобой думала Макариха. — В птичник электричество провели. Курам на смех! Потому как эти куры зимой без света нестись не желают. Вот до чего комсомольцы додумались! Клуб начали строить, чтобы всяким там вертихвосткам комедии представлять да танцы разводить. А за каким лешим нам, колхозникам, все это сдалось? Наших кровных денежек, небось, ухлопают побольше, чем прошлый год. Сказывают еще, что через это электричество хлеб поливать начнут. «Ну, до чего ж обманывают народ! - возмущалась она. — Мыслимое ли это дело, — все поле полить? Да тут на свой огород воды не натаскаешься, руки, ноги отваливаются… Туману в глаза напускают! Учеными все стали, а мы и без учености проживем, У Ольгушки Шульгиной ума, что ли, набираться будем? Понятие тоже имеем…»

Макаркина свернула с дороги, чтобы пройти напрямик. Она путалась в сухой траве, какие-то колючки цеплялись за подол юбки. Бранясь, Макаркина отдирала их и с каждым шагом словно еще больше подогревала в себе отчаянную злость. Сейчас эта злость, как липкая кипящая смола, могла вылиться на голову любого встречного.

Неожиданно на пути оказалась канава, Макариха знала, что ее здесь никогда не было. «Неужто успели вырыть?» — подумала она, но тут же отказалась от своего предположения. С обеих сторон канавы возвышались небольшие валы, покрытые травой и полынью. Нигде ни горстки земли, будто канава эта была прорыта еще в прошлом году и ее края успели зарасти травой.

Намереваясь перепрыгнуть через канаву, Макаркина поскользнулась и шлепнулась вниз. На всякий случай она заголосила в расчете на то, что ее кто-нибудь услышит. Только злыми кознями выдумщиков-комсомольцев Макаркина могла объяснить происхождение канавы. Они нарочно вырыли ее на дороге, дерном песок прикрыли, будто все так было издавна.

Никто на ее вопли не откликался. Кряхтя и охая, Макариха побрела по дну канавы.

Из-за облака выглянула луна. Вдали застучал мотор. Его властный голос поднялся над затихшими полями.

Макаркина замедлила шаг. «Небось, Тетеркин забавляется, — подумала она и зашагала быстрее. — Вот дьявол навязался на нашу шею; скоро вокруг деревни всю землю разворочает, ни пройти, ни проехать».

Продвигаясь дальше по дну канавы, Макаркина заметила движущийся трактор. Он уходил от нее, словно не желая встречаться с назойливой бабой.

За машиной тащился плуг, оставляя позади себя длинную канаву с ровными, будто обструганными стенками. Но совсем не то удивило Макаркину.

В свете луны она увидела, что впереди плуга двигались взад и вперед плоскости. Они срезали верхний слой почвы, приподнимали ее над канавой и останавливались. Когда лемехи отваливали в сторону выкопанный грунт, плоскости раздвигались и, как на ладонях, осторожно опускали на отвалы срезанный ими дерн. Машина работала умно и четко, оставляя за собой прямую линию канала.

Трактор остановился. Послышались голоса, из кабины выпрыгнули Тетеркин и маленький московский техник.

Боясь, чтобы ее не заметили, Макаркина пригнулась. «Ну погоди! — с тайным торжеством подумала она. — Опять Кузьма за старое взялся. Мало его председательница утюжила, — вспомнила она свою встречу на развороченном поле. — Совестно ему добрых людей, так он по ночам стал свою механику раздоказывать. Думает, у людей глаз нету. А люди, они все видят и понимают, что к чему. Небось, одного керосину на такое бесстыжее дело двадцать бидонов извел».

Макаркина вспомнила, как в сельмаге ей отказали продать сто литров керосина, который она хотела запасти про всякий случай.

«Добрым людям керосину не хватает, а Тетеркину ни в чем отказа нет. Даром, что он всю экономию извел! Погоди, голубчик, завтра про все расскажу! И про дела твои бесстыжие и про то, как дружки твои все покрывают. В город поеду. Правда, она свое возьмет!»

Тетеркин вдруг заговорил. Макаркина прислушалась. Теперь ей все доподлинно будет известно…

— Прямо скажу тебе, Тимофей, — дружески обратился к москвичу механик. Давно я о такой машине думал. По ночам видел ее. Идет она по полям, а за ней глубокий канал тянется. Почему-то чудилось мне, что уже плещется в нем вода, бежит за машиной и будто толкает ее вперед. Торопись, мол, мне недосуг. Поля заждались и высохли… И думаю я, что так за машиной по всей стране реки побегут.

Кузьма помолчал и снова глухо заговорил:

— Начал я строить ее прошлый год в колхозной кузнице. Не помню, сколько ночей провел у горна! Токарный станок достал, когда электростанция появилась. Наконец вроде как что-то стало получаться. Вытащил я свою машину на поле и начал пробовать. Собралась чуть ли не вся деревня…

Механик нагнулся, поправил отставший кусок дерна на валу и, не поднимая головы, словно боясь, что даже в темноте Бабкин заметит его покрасневшее лицо, продолжал:

— Плуг выскакивал из канавы, как козел. Ножи ковыряли землю где-то сбоку или вдруг ляскали, как зубами, по воздуху. Веселое представление тогда было. Бабы посмеялись вволю… — Тетеркин выпрямился и, вздохнув, добавил: Правильно меня ругали на собрании, но пойми, Тимофей, как я мог после тех испытаний снова начать работу на виду у всех, снова чувствовать, как за твоей спиной хихикаю, и показывают на тебя пальцем: «Вон, мол, изобретатель идет». Свои же ребята и то не верили в мою машину.

— Но почему же ты все-таки ее забросил? — спросил Тимофей. — Думаю, что насмешки и даже неудачные испытания здесь ни при чем?

— Ну ясно! Злости у меня после испытаний еще больше прибавилось. Уж если я решил, то сдохну, а до конца дойду. Оказалась ненужной моя машина. Узнал я, что где-то в Хакассии, на опытной станции, ученые придумали совсем новую систему орошения, при ней не нужны постоянные каналы.

— Это как же так?

— Правильно сделали. Они не режут поле на узкие полоски, разделенные каналами. В этом случае при посеве или уборке машинам негде развернуться. От магистрального канала они протянули временные канавки, по ним пускается вода, а потом перед посевом эти борозды заравниваются, машиной, конечно… Я тоже хотел такую систему испробовать, да ничего не вышло. Воды мало, на огороды еле хватало, а не только на поля. Так и кончилось все это дело, — Кузьма махнул рукой. — Если бы сейчас наши ребята не наткнулись на подземную реку, то так бы и лежал этот мой «драндулет» в сарае. Да и сейчас куда он годится? Протяну по полю несколько каналов и опять машинку оттащу в сарай.

Изобретатель с ласковым пренебрежением поддел ногой верхний нож.

— Ну еще бы, у таких индивидуалистов, как ты, все может случиться, недовольно заметил Бабкин. — Будто для временных каналов твоя машина не годится! Тетеркин задумался.

— Нет, — наконец решительно сказал он. — Такие плуги есть, они называются «бороздоделами». Есть плуги для всяких канав и разные там культиваторы. Хочешь лунки копать, хочешь ямы для столбов рыть. Каких только машин конструкторы не выдумали! На этих делах они собаку съели.

— Чудак ты, Кузьма, — пожал плечами Бабкин. — Да неужели ты не понимаешь, что плуг, приподнимающий верхний слой почвы, настоящее нужное изобретение!

— Да нет, это совсем, не то, — возразил механик. — Мне просто нужно было механически уложить дерн по краям канала, чтобы они не осыпались.

— Ну, а ты представь себе другое применение этой машины. Предположим, при рытье глубоких и широких каналов. Здесь еще важнее сохранить плодородный слой почвы по обеим сторонам канала. На песке и глине никаких посадок не сделаешь.

— Есть у меня и другая дума, — мечтательно проговорил Тетеркин. — Хочется все сразу сделать: и то хорошо и это. Вот, к примеру, скажем, у нас под ногами клад необыкновенный зарыт. Сверху почва бывает истощенная, требует удобрений, а копни подальше — не земля, а золото, будто целина нетронутая. Что наши плуги? Разве это пахота? Землю сверху поскребут, и хорошо. А вот если бы сделать такой плуг, чтоб из самой глубины свежую, еще не использованную почву выворачивал. Чтоб пахал он сантиметров на восемьдесят в глубину… Слыхал я о таких делах, говорят, что инженеры уже опыты ведут. Ведь у нас в центральных областях везде лежит двухметровый слой плодородной земли, только достать ее нужно умеючи. Новый бригадир Шмаков прямо загорелся: дай ему такую вспашку на будущий год, хоть вынь да положь! Вот бы этим я занялся! Или трактором-автоматом… А канавокопатель этот, — Кузьма пренебрежительно ткнул его ногой, — так… семечки.

— Посмотрим! — многозначительно заметил Бабкин.

— Посмотрим, — равнодушно ответил изобретатель.

— Только ты мне не мешай! — предупреждающим жестом остановил его Тимофей. — Все чертежи я беру с собой в Москву. Тогда увидишь.

— А как же трактор? — растерянно спросил Кузьма.

— Все своим чередом. Чертежи трактора я тоже возьму. — Бабкин вдруг почувствовал себя начальником конструкторского бюро. — План — это первое дело. А что сейчас важнее, ты сам понимать должен.

— Я-то все понимаю, — угрюмо сказал Тетеркин. — Но только иной раз обида меня берет… Ребята наши ночи не спят, с лопатой не расстаются, старухи в поле, будто молодые, работают. Скоро вода пойдет на поля. Урожай какой будет! Никому не снилось! А за нашей спиной стоят всякие Макаркины. Они сейчас смеются над нами, а когда мы все сделаем, тогда они первыми прибегут с большой ложкой к праздничному столу.

— Мне кажется, что для этих людей не найдется места за общим столом, задумавшись, проговорил Тимофей.

— При коммунизме?

— Да.

— Это как же прикажешь понимать? — глухо спросил Кузьма. — Колхоз наш называется «Путь к коммунизму». Идем мы по нехоженой дороге, не легко иной раз приходится. А еще тяжелее тащить за собой всяких макаркиных, они мешают нам, путаются в ногах. Но вот, несмотря ни на что, мы пришли. — Тетеркин замолчал и потом, словно извиняясь, обратился к Бабкину: — Может, и нескладно я говорю, но вижу я этот праздник, который мы скоро встретим. Вижу ясно, как свет на бугре. — Он протянул руку, указывая на освещенную вершину холма. — Встают у меня перед глазами огромные ворота, словно радуга, горят они разными огнями самоцветными. Мы дошли! Так как же ты считаешь: для Макаркиной и для подобных ей пропуска надо выписывать?

— Не знаю, — отозвался Тимофей. — Но кажется мне, что каждый из нас уже сейчас готовит себе пропуск в будущее.

— И Макаркина? — насмешливо спросил механик.

— Пока еще нет. Такие люди не понимают, что догонять труднее, чем идти рядом со всеми.

— И ты думаешь, что они пойдут рядом?

— Определенно, — твердо, как всегда, когда он чувствовал уверенность, сказал Бабкин.

— Посмотрим, — недоверчиво заметил Тетеркин.

— Посмотрим, — сказал Тимофей.

Они молча направились в кабину трактора. Через минуту застучал мотор. Белесый дымок пополз по траве. Вспыхнула фара, и длинный луч потянулся по полю, намечая путь каналу.

Зазвенели гусеничные траки. Машина тронулась вперед, движущиеся плоскости врезались в грунт, приподнимали дерн, как умные заботливые руки, и осторожно укладывали по обе стороны канала.

Макаркина разогнула онемевшую спину и, не замечая ничего вокруг, пошла за машиной, потом вдруг опомнилась и долго стояла неподвижно, вглядываясь в золотую полоску, светившуюся на бугре.

ГЛАВА 7

В СТЕПАНОВОЙ БАЛКЕ

Чтоб каждой реки

любая вода

миллионы вольт

несла в провода.

В. Маяковский

Этим ранним воскресным утром, когда только что начала просыпаться степь, когда первые солнечные лучи, словно золотые соломки, поднялись из-за бугра, можно было встретить Багрецова очень далеко от деревни. Он шел неровной, спотыкающейся походкой, и казалось со стороны, что он и сам не знает, куда бредет.

Длинная тень преследовала Вадима, в точности повторяя каждое движение, будто насмешливо передразнивая его, взбираясь на кротовые кочки, путаясь в бурьяне, пожелтевшей полыни, в колючих степных травах.

Третьего дня поздно ночью к Багрецову прибежал Копытин. Он отвел его в сторону и сказал: «Скважина сухая, вода ушла».

Вадим не мог этому поверить. Он бросился в подземную теплицу. В трубе клокотал воздух вместе с мокрой известковой породой. Насос захлебывался, но ни ведра воды нельзя было выкачать на поверхность.

Видимо, подземная река промыла себе новое русло где-то в глубине и ушла, не даваясь в руки человеку. В книгах по разведке подземных вод Вадим встречался с упоминанием подобных случаев, когда податливые карстовые породы вымывались рекой, образовывались пустоты. Затем происходил обвал, и вот уже нет в этом месте воды, река ушла в глубину, может быть в сухое русло, ранее вымытое другим подземным потоком. Об этом техника, предупреждали и в городе, когда он консультировался у специалистов. Много тайн и загадок скрыто в кедрах земли.

В ту же ночь ребята решили бурить еще глубже, надеясь на то, что вода прорвалась вниз. Однако и там воды не оказалось. Можно было предположить, что река промыла известковую перегородку и ушла в сторону. Но куда? Где нужно начинать бурение?

Никифор Карпович связался с городом, просил срочно прислать гидрогеологов. Оказалось, что в городе их нет, уехали на изыскание подземных вод в Шевяково. Приедут не раньше, чем через две недели. Но разве можно ждать? Вся затея Багрецова окажется никчемной. Ее, вероятно, придется пересмотреть в будущем году. Этим летом не успели дать воду на поля, к осени она не нужна, уже снимут урожай.

«А как ребята работали! — вспоминал Вадим, шагая по сухой траве. Он ничего не видел, мутное желтоватое пятно прыгало перед глазами. — Все уже почти готово, осталось только трубы к скважине подвести. Бросили их внизу. Потухла звезда на холме, затихли голоса. Петька-радист снял репродуктор, и теперь уже не слышно веселой песни над полями. Все ребята ходят растерянными и злыми. Бригадир Шмаков стал еще более молчалив, двух слов не скажет. Кое-кто стал во всем упрекать «главного инженера». Сколько трудов положили на это дело, и вдруг…»

Вадим старался не появляться на улице. Ему казалось, что колхозники его сторонятся, что он и в самом деле один виноват во всем. Напрасно Бабкин и Кузьма утешали его. Васютин ободрял Багрецова, утверждая, что воду они обязательно найдут, и нечего вешать нос «главному инженеру».

Ничто не радовало Вадима. Он бесцельно бродил по полям. Вот здесь под ногами, может быть совсем на небольшой глубине, течет спокойная и ленивая река. А поля иссохли, пожелтели…

Носятся грачи, тревожно кричат. Суслик выскочил из норы, встал на задние лапки и, увидев человека, снова исчез.

Багрецов шел напрямик, и казалось ему, что вода выступила наружу сквозь поры земли и теперь он, как в детстве, шлепает босиком по лужам.

И вдруг он слышит журчание. Не в мечтах, а наяву услышал Вадим извечную песню воды. Дробящимся стеклянным звоном пел ручей.

Подняв глаза, Багрецов только сейчас заметил, что очутился в Степановой балке. Из глубины оврага доносился шум воды.

Техник быстро спустился вниз по склону, заросшему кустарником и бурьяном.

«Может быть, здесь начинается подземная река?» — невольно подумал он. Больше его ничего не интересовало. Всюду он видел эту реку, она плещется под землей, она рвется наружу. Звонкие холодные ключи щебечут по оврагам и балкам, точно высланные вперед разведчики ищут выхода для реки. Долго ли будут ее прозрачные, светлые воды томиться в подземелье?

Вадим осмотрелся. Прямо перед ним вставала известковая стена. Она была покрыта продольными трещинами и напоминала крепостную стену старинной кладки. Рядом шли огромные ступени, будто вырубленные человеком. Дожди и ветры, полые воды, солнце и мороз сотни лет трудились над этим сооружением. А может быть, и река, что ушла под землю, здесь немало поработала? Кто знает, не проходило ли по Степановой балке ее русло?

Багрецов прислушивался к журчанию ручья и брел низом оврага. Давно он не видел таких сочных трав, таких ярких цветов, какие он встретил в Степановой балке. Даже острая осока казалась ему мягкой и податливой. Длинная зеленая полоса тянулась по дну оврага. Белоснежные, чуть розоватые метелки болиголова, сиренево-красные высокие цветы иван-чая, какие-то желтые звездочки, рассыпанные в траве, встречались на пути Багрецова… И думал он, что эта свежая зелень и эти цветы покроют все луга, если вывести из глубины исчезнувшую реку.

Здесь, на дне оврага, был другой мир. Почти такой же, как сделала Ольга под землей. Красноватые бабочки, казавшиеся почему-то здесь огромными, были похожи на шелковые платочки, трепещущие на ветру. Вадим вспомнил, что точно такой прозрачный платок он видел у Ольги. Вспомнил и вздохнул.

С того момента, как Шульгина узнала о неудаче с бурением, Вадим ее не видел. Он был уверен, что Ольга избегает встречи с ним. Может быть, из вежливости, чтобы не напоминать о неудавшейся затее, или просто ей неприятно видеть «главного инженера». Он во всем виноват!

Шум воды становился все громче и громче. Как будто ручей стремительно низвергается по склону и его тяжелая струя с гулом бьет в дно огромной железной бочки.

Или это все только чудится Вадиму? Он прислушался, перепрыгнул через маленький ручеек и побежал. Он не мог понять, как это могло случиться, что столь ничтожная водяная струйка загремела бушующим потоком.

Еще издали он заметил на белом фоне известковых ступеней яркие цветные пятна.

Подбежав ближе, Багрецов смущенно остановился.

Ольга в праздничном бирюзовом платье сидела на ступеньке и что-то бросала в глубокую яму, куда с грохотом падала вода. Рядом с ней стоял Борис Копытин и, щуря близорукие глаза, всматривался в черный провал. Тонкими, но крепкими руками он упирался в бока.

Буровлев в сером праздничном пиджаке стоял поодаль, широко расставив ноги и заложив руки в карманы. Он сосредоточенно наблюдал за Ольгой.

Стеша из-за спины своей подруги заглядывала в провал. Ей приходилось наклоняться, и модные плечики ее платья все время сползали куда-то вниз. Стеша досадливо поправляла их и хмурилась.

Она первой заметила Багрецова. Скользнув глазами по своему нарядному зеленому платью и убедившись, что все в порядке, девушка повернулась на высоких каблуках и не спеша направилась к гостю.

— До чего ж хорошо, что вы пришли! А то непонятность одна получается… Мы уж думали, гадали, как нам порешить с этим делом. Спасибо, Ольгушка насчет спичек придумала…

— Постойте, Стеша, — устало перебил ее Багрецов. — Каких спичек?

Девушка заморгала прямыми, словно из проволоки, ресничками. Оглянувшись на товарищей, которые по-прежнему были заняты своим делом, Антошечкина отвела москвича в сторону.

— Может, что и не так я понимаю, — предупредила она его. — Не буду зря говорить, но вроде как хотят наши ребята реку найти. Сергея Тетеркина знаете? Так вот он вместе с Никиткой заметил, что здесь, в Степановой балке, ручей в яму уходит. К Ольгушке сегодня Сережка чем свет прибежал. А мы с утра на гулянку собрались в Дергачевскую рощу… Расфуфырились, конечно, чтоб перед соседями не совестно было, а то ихние девчата сильно задаются. Как сказала нам Ольгушка про этот ручей, не до гулянок стало… Хотели мы вас разбудить, да мать не дала, — она у меня строгая насчет такого дела. Говорит, успеется…

Вадим не дослушал разговорчивую девушку, торопливо подбежал к Ольге.

Она не удивилась появлению Вадима. Дружески улыбнулась ему и снова наклонилась над провалом.

Багрецов заметил, что Шульгина методически бросает в глубину спички. Из темноты веяло холодом, пахло тиной и плесенью.

Колодец был глубок, с известковыми стенками. По ним сбегала вода. Словно русалочьи косы, висли длинные клочья черно-зеленой тины. Они колыхались в прозрачной струе, как живые.

— Товарищ Шульгина, есть! — раздался восторженный крик.

От неожиданности Вадим вздрогнул и поднял голову. Откуда-то сверху, гремя сапогами по каменным ступенькам, катился весь взъерошенный «главный радист».

Он размахивал руками и отчаянно кричал:

— Есть спички! Есть спички! Спички есть!

Петушок в последний раз притопнул сапогами на ступеньке возле Ольги и, задыхаясь, проговорил:

— Так из воды и выныривают!

Через минуту все стало известно Багрецову. Обнаружив источник в Степановой балке, ребята решили проследить, не впадает ли он в подземную реку. А если так, то нельзя ли найти и место впадения этой реки в Камышовку. Еще раньше они заметили, что небольшая речушка Камышевка питается за счет мощных ключей. Нередко купальщики попадали в холодные струи, поднимающиеся со дна этой реки.

Высказывались предположения, что подземная река или ее ответвление, рукав, выходит в Камышевку около ее излучины, недалеко от дороги в город. Ребята хотели в какой-то мере узнать путь исчезнувшей реки. Может быть, проведя прямую между Степановой балкой и местом впадения подземной реки в Камышовку, удастся найти точку, где следует начать бурение новой скважины? Однако каждый из молодых исследователей понимал, что русло может извиваться под землей как угодно и нанести его на карту нельзя. Впрочем, если убедиться при помощи спичек, что возле Девичьей поляны проходит подземное русло, а не обычные водоносные пески (иначе бы спички не прошли сквозь них), то все-таки будет легче определить и путь реки.

На Камышовку командировали Сергея Тетеркина вместе со своей радиостанцией. Оттуда он должен был сообщить, где, в каком месте замечены спички, проплывшие подземной рекой.

«Главный радист» взобрался повыше на дерево неподалеку от Степановой балки и там, прижимая трубку к уху, затаив дыхание, прислушивался к передаче. Сейчас Сергей ему все расскажет. Слышно будет, конечно, хорошо. Недаром он поднялся на дерево.

«Ультракороткие волны — это не шутка, без понятия с ними ничего не добьешься, — думал он, устраиваясь поудобнее на сучке. — Если хочешь, чтобы дальше слышно было, — поднимай радиостанцию. А до Сережки отсюда без малого километров десять будет, поневоле на самый верхний сучок залезешь».

Как только не свалился Петушок с этого сучка, когда он услышал Сережкино сообщение о том, что «из воды спички выныривают»!

Доложив Ольге о спичках, «главный радист» вернулся на свое место и стал ждать сигнала, чтобы сообщить Сергею новое приказание бригадира. «Чего они там мешкают, коли речку нашили?» — думал он, продувая микрофон и следя, как вздрагивает от этого нервная стрелка прибора.

Ждать ему пришлось долго. Искатели подземной реки заспорили. О том, что спор был жаркий, радист мог судить по взволнованным голосам, доносившимся из Степановой балки.

— Не понимаю, товарищи, — горячился Копытин, подбегая то к одному, то к другому противнику, — откуда вы взяли, что под нами река? На каких таких основаниях? — Он щурил глаза. — Я все книжки прочел, где говорится о поисках подземных вод. Скорее всего, в нашем районе обыкновенные водоносные пески.

— А спички? — подняв голову, взглянула на скептика Ольга. — Ты думаешь, что они пройдут сквозь твои пески?

— Неубедительно, абсолютно неубедительно, — замахал руками Копытин. — Надо математически доказать, может быть, даже теорией вероятности… Впрочем, нет, — поправил он сам себя. — Высшей математикой никто из нас не владеет. Так, кажется? — деловито обратился он к Багрецову.

Тот молча согласился. Знал бы этот колхозный математик, как тяжело далась «главному инженеру» элементарная алгебра. Какая тут высшая!

— Так вот я и говорю, — продолжал Копытин, поводя острыми плечами. — Мы неправильно поставили опыт. Надо было определить, какой процент спичек дошел до конца. Иначе, даже если бы мы выбросили в эту яму весь запас спичек из нашего сельмага, то все равно ничего бы абсолютно не узнали. Возможны всякие случайности. Какие-нибудь пять штук всегда пролезут сквозь трещинки в породе или пройдут вместе с тонкой струей сквозь пески.

Ольга вопросительно посмотрела на Багрецова. Что скажет «главный инженер»?

У Вадима засаднило в горле. Ему было не до разговоров. Однако он не мог согласиться с математиком. Какие тут проценты, когда нужно придумывать что-то совсем новое, необычайное, не существующее в практике гидрологической разведки!

— Может быть, ты прав, Борис, — задумчиво произнес Багрецов. — Вероятно, надо иначе было ставить опыт… Но я почему-то убежден, что в этом карстовом районы под землей течет настоящая река… Обрывистые известковые берега окружают ее. Там внизу огромные пещеры, подземные залы, провалы и водопады… — Багрецов увлекся и, словно представляя себе воочию все эти чудеса, говорил мечтательно, с воодушевлением. — Я готов проплыть по этой реке, чтобы только доказать свою правоту…

— На чем? — перебил его Копытин.

— На лодке, — не задумываясь, ответил Вадим. Иначе он ответить не мог, так как не умел плавать.

Борис с улыбкой взглянул на Ольгу, как бы желая сказать: «Видали вы такого мечтателя?»

— Лодку, конечно, сюда не протащишь, — нахмурившись, проговорил Буровлев, вытягивая короткую шею к засматривая в темную дыру, — но поглядеть, что там есть, не вредно…

— Меня тоже любопытство разбирает, — почему-то вдруг прыснула Стеша.

Она наклонила голову, стараясь удержаться от смеха.

— Ты чего? — бесхитростно спросил Буровлев, глядя на девушку добродушными глазами.

— Да так! Занятно поглядеть, как ты туда пролезешь.

— Обыкновенное дело.

— Застрянешь. — Стеша смешливо взглянула на тяжелого мускулистого парня. Ишь, откормился! Наверное, через свою кукурузу.

— Успокойся, Стеша, нам не до шуток! — недовольно заметила Ольга. — Никто вниз спускаться не собирается.

Она встала, заметила испачканный в извести рукав к, вытирая его платком, убежденно проговорила:

— Я тоже, как и Вадим Сергеевич, уверена, что наши спички плыли по настоящей реке. Пустим сейчас в русло какие-нибудь штуки покрупнее, чтобы Копытин не пытался нам доказывать, будто они случайно пробрались сквозь трещины.

— Дело! — оживился Буровлев.

— Не знаю, не хочу зря говорить, — как обычно, затараторила Стеша. — Куда уж мне до ваших изобретений! Но думается мне, что и я кое-что могу подсказать. — Она обвела друзей блестящими глазами-подсолнушками и многозначительно заметила: — Сережке придется ловить бутылки.

Антошечкина подбежала к корзинке со всякой всячиной, что взяли с собой на прогулку запасливые друзья, и, вытаскивая оттуда пироги, огромные, с тарелку величиной, ватрушки, еще какую-то домашнюю снедь, наконец добралась до бутылок с квасом.

Она торжественно подняла одну из них:

— Пошлем Сережке с запиской!

Так и порешили.

«Извечная судьба многих бутылок — путешествовать, — подумал Вадим. — Сотни лет тому назад бросил в море бутылку с письмом человек с тонущего корабля, и с тех пор поплыли по всем морям бутылки-путешественницы. Даже сейчас, в век радио, покачиваются на волнах бутылочные горлышки, как поплавки. Холодные и теплые струи увлекают их за собой. Обыкновенные, привычные всем бутылки помогают человеку разгадывать тайны морских течений. Кто знает, может быть, и сейчас с их помощью девичьеполянские изобретатели раскроют загадку исчезнувшей реки?»

— Что ж делать, ребята? — сказала Ольга. — Придется завтракать.

— Дело! — искренне обрадовался Буровлев, потирая руки. — Люблю остроумные предложения. Не выливать же квас в подземную реку! Ведь правда? Сейчас мы тут освободим не только бутылки, но и Стешину корзинку…

Он в предвкушении завтрака уже направился к корзине.

— Поглядите, люди добрые, Ванюша Буровлев с голоду помирает. Земля его не держит. Вишь, шатается, как тростинка малая.

Антошечкина с постной физиономией подошла к парню, мягко провела по его русым, гладко зачесанным волосам и жалобно протянула:

— Ах ты, мой болезный!

Буровлев растерянно заморгал, побагровел; хотел что-то сказать, но махнул рукой. С этой девчонкой только свяжись! Отбреет, как тогда на собрании. Он же не виноват, что ему, кроме Каменного гостя, никаких ролей не дают.

Стеша заметила, что парень готов был обидеться, но не показала виду.

— Вежливость надо понимать, — небрежно бросила она через плечо. — Почему же вы стоите, товарищ Буровлев? Неужели думаете, что девушка должна за вас корзинки таскать?

Сейчас она чувствовала себя снова в классической драме. Надо, чтобы этот Каменный гость тоже приучался к сцене, а то в драмкружке играть совсем некому.

Она придирчиво следила за парнем. Тот лениво пошел за корзинкой.

«Ну кто же так ходит? — мысленно укоряла его Стеша. — Еле ноги передвигает, голову набок положил. Нет бы, по-настоящему пройти! Грудь вперед, глаза сверкают, так — чтоб девчата ахнули!»

Ванюша притащил корзину и молча, именно молча, во избежание новых фокусов со стороны этой насмешницы, поставил корзинку у самых ног Стеши.

Думая о чем-то своем, он взял бутылку и стал вынимать пробку. Шипучая струя выплеснулась из горлышка. Стеша посторонилась, но поздно: на ее любимом зеленом платье заблестели брызги.

— Косолапый какой! — чуть не плача, крикнула девушка. — А еще на сцену лезет! Медведей тебе только представлять!

Не везет бедному Буровлеву!

Задумчиво смотря себе под ноги, шел Багрецов вдоль ручья.

Он отказался от завтрака и сейчас ждал, пока ребята кончат заниматься едой. Вадим понимал, что даже если будет доказано существование многоводной подземной реки, если даже не только бутылки, но и целые цистерны проплывут по ее руслу, все равно очень трудно будет найти место, где следует начать бурение.

Шелестела высокая осока, словно сизые волны «бежали по дну оврага, подгоняемые ветром.

Чибисы плакали: «Чьи вы? Чьи вы?»

Вадим прислушивался к птичьим голосам, будто по ним можно было разгадать тайну исчезнувшей реки.

— Так что же решил главный инженер?

От неожиданности Багрецов остановился. Опять вопросы!

Ольга взяла техника под руку.

Они шли молча. Вадим искоса смотрел на девушку Пряди ее волос, тонкие и будто прозрачные, слегка шевелились от легкого ветерка.

— Вчера вечером я встретила Никифора Карповича, — начала Ольга, опираясь на руку смущенного и молчаливого спутника. Она смотрела себе под ноги и старалась идти в такт его шагам. — Васютин звонил в территориальное геологическое управление. Наш район там хорошо известен, поэтому они и не удивились, что скважина вдруг оказалась сухой. Успокаивают, говорят, что весной в ней опять будет вода…

Молчал Вадим и думал, что никогда он этого не увидит. Осталось всего несколько дней, а там кончается срок его командировки. Он уедет, и комсомольцы из Девичьей поляны еще долго будут вспоминать о неудачной затее приезжего москвича.

Ольга словно угадала его мысли.

— Скажите откровенно, Вадим, — сказала она, заглядывая ему в лицо. — Вы боитесь, что мы не найдем эту воду? Только по-дружески, так же, как я говорю с вами.

Он посмотрел в ее чистые, открытые глаза и почувствовал, что эта строгая, даже слегка суховатая девушка, какой часто она казалась ему, может быть настоящим большим другом. Он понял, что в этом ее вопросе скрывается не только тревога за будущее ее родных мест, но и также искреннее желание помочь огорченному изобретателю в эту тяжелую для него минуту.

— Поймите, — мягко и чуть взволнованно говорила она, — поймите и не хмурьтесь. Мы сейчас узнаем, что там внизу: пески или река?.. Вы правы. Конечно, там должно быть полноводное русло! А если так, то мы заложим несколько буровых… Вручную станем бурить… Пусть это будет трудно и долго, но мы все-таки не отступим.

— Без меня, Оля, — чуть слышно промолвил техник. У него слегка задрожали губы. — В четверг мы уезжаем с Тимофеем.

— И никуда вы не уедете, — неожиданно громко рассмеялась Ольга. — Не пустим, и все!

Она откинула голову назад и прищурилась. Девушка смотрела задорно, с вызовом, будто хотела сказать: «Что, не узнаете меня, Вадим Сергеевич? Странные шутки секретаря комсомола. Но правда ли?»

— Да… — вздохнул Багрецов. — Если бы это было в вашей власти…

— Ничего! — Оля насмешливо подняла брови. — Власть у нас маленькая, но с нами тоже считаются. Вам телеграмма. — Шульгина протянула технику сложенный вчетверо желтоватый листок.

Вадим недоверчиво посмотрел на Ольгу и развернул телеграмму.

«Девичья поляна Правление колхоза Путь к коммунизму Багрецову Бабкину

Распоряжением начальника института вам продлена командировка на месяц тчк Программа дополнительных наблюдений за метеостанцией высылается тчк

Никонов».

Техник перевернул телеграмму, будто стараясь определить, настоящая ли она. Не разыгрывают ли его ребята?

Он растерянно взглянул на девушку. Нет, она не способна на такую злую шутку.

— Довольны? — спросила Ольга. — Или это медвежья услуга с нашей стороны?

Вадим быстро взял Олину руку, потом, словно устыдившись своего порыва, отпустил, стараясь не смотреть девушке в глаза.

— Я не пойму, как это все получилось, — помолчав, сказал он. — Только вчера мы с Тимкой горевали, что ничего не успеем сделать… С Тетеркиным у него еще не все закончено… У меня… — Он потупился и замолчал.

— Можно не продолжать, — ласково заметила Ольга. — Об этом всем известно, даже в вашем институте.

Шульгина рассказала Вадиму, как несколько дней тому назад она обратилась к Никифору Карповичу и просила его помочь ей задержать техников в Девичьей поляне до тех пор, пока не будет закончено строительство. Тот посоветовал послать письмо в институтскую комсомольскую организацию. Пусть они попросят начальство института пойти навстречу колхозным комсомольцам и оставить москвичей еще на некоторое время.

Вчера Ольгу вызывал по междугородному телефону Одинцов — секретарь комсомольской организации института — и рассказал ей, что когда комсомольцы из лаборатории номер девять узнали о помощи своих товарищей девичьеполянским колхозникам, то взяли на себя обязательство выполнить досрочно все монтажные работы по четырем аппаратам, которые должны были монтировать Багрецов и Бабкин. Секретарь просил передать техникам, чтобы они не беспокоились за свои работы в лаборатории и сделали все возможное в Девичьей поляне.

— Кроме того, ваш секретарь спросил у меня, не желаем ли мы принять еще нескольких специалистов, — оживленно рассказывала Шульгина, — потому что многие комсомольцы хотят помочь нам на строительстве во время своих отпусков. Больше того, ваши институтские ребята организовали бригаду и делают для нас особую радиоустановку… Я точно не поняла какую, но, кажется, ультравысокой частоты… По трубке пропускается зерно, и оно сразу очищается от всяких вредителей. И все это вы, — Ольга шаловливо тронула Вадима за рукав, — вы начали эти большие дела и, конечно, Бабкин, которого я почему-то сначала невзлюбила. Мне известно, что о делах ОКБ Вадим Сергеевич подробно рассказывал в письмах…

— Это Одинцов сказал? — растерянно спросил Багрецов. «Как же посмотрит Ольга на такую болтливость?» — тут же подумал он.

— Можно было бы достойно отчитать вас за преждевременную рекламу ОКБ, — с лукавой насмешкой продолжала Шульгина. — Но есть вина у Багрецова куда более тяжелая. Скажите, что за странная девичья скромность появилась у него, когда дело коснулось разработанного им проекта? Да если бы я об этом не написала Одинцову, то нам пришлось бы одним заканчивать всю работу. За такие фокусы у нас исключают из ОКБ. — Ольга посмотрела на Вадима снизу вверх. — Что ж, простим вас за неопытность…

Багрецов еще не мог полностью осознать, как много значит для него решение начальника института. Теперь у него уже не было сомнений, что дело его нужное, и не только для комсомольцев Девичьей поляны… Ольга, Никифор Карпович, Одинцов, комсомольцы института, Никонов и сам начальник — генерал Ступин — все это звенья крепкой и неразрывной цепочки, протянувшейся от Девичьей поляны до Москвы…

«Вот, казалось бы, — размышлял Вадим, молча возвращаясь вместе с Ольгой к товарищам, — какое дело генералу до комсомольской затеи в Девичьей поляне? У начальника своих забот достаточно. С него спрашивают выполнение планов, он отвечает за исследование воздушного океана, и, может быть, в лабораторных отчетах, которые он читает и подписывает, ни разу и не упоминается слово «земля». Ему поручено «витать в облаках», и в облаках этих — основной круг его интересов. Но не так получается на самом деле. Этот доктор физико-математических наук, прежде всего, советский человек. У него, как и у Анны Егоровны, государственный подход. Ему так же дорого искусственное орошение полей девичьеполянского колхоза, как исследование причин, почему над этими полями не проходит дождевая туча… Все мы члены большой советской семьи, — думал Багрецов. — Как же тут не помогать друг другу!»

Ему уже казалось, что вот так вместе можно найти не только подземную реку, но и скоро, совсем скоро построить большой агрогород, о котором мечтал Васютин.

Вадим словно вдыхал сейчас запахи цветущих садов. Они кольцами опояшут новый город… Ему вспомнились стихи Маяковского:

Я знаю

город

будет,

я знаю

саду

цвесть,

когда

такие люди

в стране

в советской

есть!

Он сунул руку в карман пиджака и нащупал там малюсенькую книжицу. С этим сборником стихов Багрецов никогда не расставался.

…Ольга шла рядом. Вадим чувствовал ее осторожные шаги, словно она догадывалась, о чем он думает, и не хотела мешать его мыслям.

Юноша задумчиво смотрел на нее и видел бисеринки пота на ее лице, крохотные морщинки на переносице, след от царапины на щеке. Все это казалось ему давно знакомым, близким и родным. Он не мог разобраться в своем чувстве. Кто идет с ним рядом: сестра, товарищ, друг?.. Совсем по-иному он смотрел на Ольгу и ничего не мог понять…

Вадим не заметил, как на склоне оврага показался Тетеркин. Потоптавшись на месте, он резко повернулся и ушел.

Стеша встретила Багрецова и Ольгу с загадочной улыбкой. Интересно, о чем это они так долго разговаривали?

— Мы тебя заждались, Ольгушка, — сказала Стеша, подбрасывая на руке пустую бутылку.

Сквозь стекло была видна свернутая трубочкой записка. Рядом у ног девушки стояли еще две бутылки-поплавки.

— Что ты там написала? — спросила Ольга.

— Сережка сегодня именинник. Мы его поздравляем.

— Шлите! — рассмеялась Ольга и подошла к провалу. Задумавшись, она вдруг спросила: — Кузьма не приходил?

— Нет, — ответила Стеша, внимательно наблюдая за Ольгой.

— Странно, он обещал.

— Кому?

Но Ольга промолчала. Она отвернулась ч, как показалось Антошечкиной, слегка покраснела.

Сверху по ступенькам снова скатился «главный радист».

— Сергей уже поймал одну бутылку, — обрадованно крикнул мальчуган. — Опять на том же месте вынырнула.

Ребята переглянулись. Они еще не посылали ни одной бутылки.

— Может быть, случайная какая приплыла? — неуверенно заметил Буровлев. Наши с записками.

Радист тряхнул головой и обидчиво сказал:

— А я что, не понимаю? Сережа поймал бутылку тоже с запиской. Только обижается, почему вы пишете по-заграничному.

Копытин быстро схватил Петушка за руку и потащил его к радиостанции.

ГЛАВА 8

ЕЩЕ ОДНА «ТАЙНА»

Но бывает

жизнь

встает в другом разрезе,

и большое

понимаешь

через ерунду.

В. Маяковский

В это жаркое утро Бабкин проснулся поздно. Димки уже не было. Ночью Тимофей долго ворочался, старался ни о чем не думать. Мучила упрямая мысль: куда могла исчезнуть подземная река?

Тысячи планов строил Бабкин. Он хотел было писать в Москву к знакомому гидрологу. Может, тот приехал бы помочь колхозным комсомольцам? Но потом Тимофей вспомнил, что еще с весны этот специалист отправился в экспедицию.

Неясная, пока еще совсем туманная мысль — один из способов определения хода подземного русла — незаметно приплыла только под утро. Тимофей хотел поделиться своими предложениями с товарищем, но пожалел его и не стал будить. Он долго лежал с открытыми глазами, пока не заклеил веки крепкий утренний сон.

Проснувшись, Тимофей взглянул на часы, торопливо оделся и побежал искать Багрецова. Сегодня же надо поговорить с ним о дальнейших поисках. Парень совсем высох от горя и неудач. Ходит все эти дни зеленый, хмурый. А у Бабкина есть гениальная идея! Она казалась ему уже совсем ясной и осуществимой.

Солнце опалило Тимофея, когда он выскочил на улицу. День, как и вчера, обещал быть томительно-знойным.

Ребятишки на улице сказали Бабкину, что его друг направился в сторону животноводческих ферм. Это было вполне вероятно, так как Вадим давно собирался посмотреть их, даже хотел предложить какие-то поилки, но строительство водоема отнимало все его свободные время. Теперь у Димки времени более чем достаточно. Все закончилось. Правда, совсем не так, как предполагал «главный инженер».

Еще издали Бабкин увидел совсем новые постройки колхозных ферм. Длинные кирпичные здания с большими продолговатыми окнами напоминали заводские цехи. Высокие вентиляционные трубы подчеркивали это сходство.

Бабкин прежде всего решил забежать на молочную ферму. Ему показалось, что за изгородью мелькнула долговязая фигура Вадима.

Проскочив в ворота, где, как он предполагал, должна быть ферма. Бабкин в нерешительности остановился и даже хотел повернуть обратно.

Во дворе были разбиты клумбы. Цвели георгины, поднимались вверх высокие стебли гладиолусов. Вдоль всех зданий, расположенных в форме буквы «П», тянулись длинные гряды белых флоксов.

Тимофей втянул в себя воздух и почувствовал острый цветочный аромат, смешанный с запахом парного молока и свежего сена.

Мычание коров и этот запах вполне убедительно подтверждали, что москвич Бабкин попал именно на ферму, а не в садоводство. Он невольно вспомнил рассказ Никифора Карповича о своей прошлогодней поездке на Украину. Васютин при каждом удобном случае напоминал колхозникам о том, какие чудеса он встретил на Киевщине. Такие цветы и клумбы он видел на фермах почти в каждом колхозе, особенно в Черкасском районе.

Бабкин подбежал к широкой двери коровника и перешагнул порог. Впрочем, это совсем не то название. Как можно называть «коровником» заводской цех? Да, именно таким Тимка увидел помещение, где он сейчас находился.

Светлый просторный зал, разделенный перегородками. За каждой перегородкой стоит корова, почти розовая, цвета топленого молока.

Тимофей заметил резиновые шланги электродоек. Каждый из этих аппаратов обслуживал сразу двадцать коров.

Через весь цех тянулись блестящие голубовато-серые рельсы, на них стояли вагонетки со жмыхом и отрубями. Через несколько часов теплое молоко потечет по трубам электродойки в огромные алюминиевые жбаны, как сталь мартена льется в ковши.

По этим же рельсам, тянущимся сквозь весь цех, побегут вагонетки, груженные готовой продукцией — молоком.

Вот так, без всяких мечтаний, точно и расчетливо сравнивал Бабкин «второй колхозный цех» с заводскими цехами, где ему часто приходилось бывать.

— Батюшки! Непорядок какой! — кто-то всплеснут руками.

Тимофей повернулся. Перед ним стояла в белом халате коровница Фрося.

— Да как же вы сюда прошли? — возмущалась она, и ее румяное круглое лицо стало совсем красным от гнева. — Маленький вы, что ли? Несознательный?

— Я не знал, что попал в секретный цех, — пробурчал Бабкин, обидчиво надув толстые губы. — Охрану бы выставили, если ходить сюда запрещено.

— Мы гостям всегда рады. Но надо же правила соблюдать, — чуть смягчаясь, сказала Фрося, убедившись, что в коровнике никого не было.

Она потащила Тимофея за рукав к выходу и за перегородкой надела на гостя халат. Завязывая тесемки на спине, Фрося, уже совсем успокоившись, говорила:

— Сейчас ноги вытрете. На всякий случай руки помоем, и тогда пожалуйста!

Строгая коровница, а вообще, как говорят, самая смешливая девчонка во всем колхозе, указала гостю на специальный коврик, пропитанный пахучей жидкостью креолином. Бабкин долго и сосредоточенно вытирал ноги. Затем Фрося подвела его к рукомойнику.

— Да я, собственно, товарища своего ищу, — пытался было запротестовать Тимофей. — Может быть, и нету его здесь?

— Не убежит далеко, встретитесь. А мне, дурочке, почудилось, что Антошечкина здесь мимо проходила, — звонко рассмеялась Фрося, и на щеках у нее запрыгали веселые ямочки.

Бабкину показалось, что когда она так заливисто смеется, у нее даже кудряшки звенят. «А вообще, — подумал он, — совсем не к чему вспоминать здесь Антошечкину. Что она хотела этим сказать? И при чем тут хохот? Стеша бы ее сразу оборвала за такую невежливость».

— Я что хотела, — зашептала Фрося, — Зойку вам свою показать. Хотите верьте, хотите — нет, но такой коровы во всей области не сыщете. Молодая еще, но она обязательно рекорд поставит!

Девушка затянула потуже халат, долго возилась, чтобы спрятать под белоснежную косынку курчавые волосы и, войдя в цех, поманила за собой Бабкина.

Тимофей вздохнул и зашагал мимо стойл, поворачивая голову то направо, то налево.

— Вот она! — с восхищением воскликнула Фрося.

Зойка неподвижно стояла на коротких толстых ногах, выпятив вперед рога, похожие на слоновые клыки. Она напоминала блестящую майоликовую статуэтку, которую вдруг взяли и увеличили в тысячи раз. Вымя ее было столь огромно, что Тимофей несколько раз удивленно заглядывал в стойло и не верил. В конце концов, у него осталось впечатление, будто под брюхом у коровы висит столитровый бурдюк с молоком.

— В нашей кухне для Зойки, кстати также и для других коров, готовятся блюда по заказу. Что они любят, то мы им и даем, — говорила Фрося, проводя куском марли по гладкой спине Зойки. — А вообще, кормим «по научному», как говорит Сережка.

Она посмотрела на чистую марлю и, видимо, осталась довольной: Зойка ее хорошо вымыта.

Вдруг Фрося тоненько захохотала. Тимофею показалось, будто посыпался горох в звенящие стаканы. Он удивленно взглянул на девушку и нахмурился.

Зойке, видимо, тоже не понравился этот громкий смех, она как бы укоризненно посмотрела на свою хозяйку и отвернулась.

— Не будем ее беспокоить, — Фрося ласково похлопала Зойку. — Коровы тишину любят. А я больно смешлива. Сейчас вспомнила про Сережку и удержаться не могла. Пойдемте, я что вам расскажу про него…

Бабкин снял халат и вышел из коровника. С тоской он посмотрел по сторонам. Вадима нигде не было.

От Фроси не укрылся этот взгляд. Она освободила свои кудряшки из-под косынки и спросила:

— Может, главный инженер на свиноферму пошел?

Тимофей пожал плечами и, вздохнув, подумал: «Какой он теперь главный инженер!»

— Сейчас мы его найдем. Не булавка, никуда не денется.

Фрося, провожая гостя к воротам, рассказывала:

— Послушайте, про булавку чего я скажу. Сережка нам покою не дает со своей наукой. Мы, конечно, курсы кончали по животноводству, ветеринарное дело изучали. Все, как полагается. А Сережка говорит, что нам надо курсы по электричеству проходить. Мы смеемся. С чего бы это за такую премудрость коровницам да телятницам приниматься? Потом, когда электродойки стали пробовать, конечно, кое-что и поняли. Но все же, думаем, больше электричеству у нас на ферме делать нечего. Вдруг узнаем, что Сережка с ребятами какой-то там магнитоуловитель приспособил. Знаете, такая машина, сквозь которую сено, люцерну и всякие другие корма надо пропускать. Иной раз в этих кормах может случайно то гвоздь, то проволока оказаться. Страшное дело для скотины! И что же бы вы думали? У нас была телятница Лидка, так она потеряла в сене булавку. Мы нашли ее на магните, когда корма сквозь Сережкин аппарат пропускали. Я в тот момент как вспомнила о Зойке, так чуть замертво не хлопнулась.

У Фроси округлились глаза.

— С той поры и Сережка и наши ребята из особой бригады на всех фермах сачке дорогие гости, — продолжала она, и на ее щеках снова появились прыгающие ямочки. — Птичница как-то пришла к Сергею и жалуется. Оказывается, ее девчата сначала прочитали в книжке, потом и сами додумались лампочки провести в курятник. Осенью рано темнеет, день короткий. Курица на нашесте больше сидит, в темноте не желает клевать. Нестись тоже отказывается. Дали курам свет… Светло, как днем, каждое зернышко видно. Тут уж совсем другое дело. Ходят себе курочки под лампой и думают, что весна настала, солнце долго не садится. Все как будто бы хорошо, но куры хоть и дуры, а обмануть их трудно. Не хотят верить, что день стал длиннее, потому так не бывает на свете, чтобы сразу ночь наставала… Неизвестно, когда на нашест садиться. Приходится удивленным курам уже в темноте свои места искать. Птичница Варвара Касьянова, строгая, понимающая о себе женщина, хотела было все лампы обратно отдать. За каким лешим они сдались, сколь толку от них никакого?.. Куры план не желают перевыполнять. В бригаде у Ольги по этому случаю специальное заседание было. Сережка и говорит: «Надо со всей наукой к этому делу подойти».

— Ну и что же? — спросил заинтересованный Тимофей. Он даже позабыл о Димке.

— Перехитрил все-таки Сережка куриную смекалку. Я плохо в этом деле понимаю, — Фрося смущенно улыбнулась, — но, кажется, поставил он какой-то реостат, чтобы не сразу лампы тушить, а постепенно свет уменьшать. Как пожелтеет волосок у лампочки, так наши пеструшки, ну, прямо… организованно чистят свои носы и ко сну готовятся. Теперь у Варвары куры несутся круглый год. Привыкли… Вот он какой, наш Сережка! Только вы уж, пожалуйста, обеспокоенно попросила Фрося, — не говорите ему, что я вам сама об этом рассказала. А то он еще выше нос поднимет. И так никакого сладу с ним нет, все наукой нас донимает.

— Фросенька, милая! Поди-ка, девонька, ко мне, — послышался старческий певучий голос.

Из двери кормовой кухни вышел старик в белом халате. Он нетерпеливо постукивал палкой по ступенькам крыльца и выжидательно смотрел на коровницу.

— Бегу! — выкрикнула девушка и тут же шепнула Бабкину: — Наш директор, отец Борьки Копытина! Мы его все, ой, как боимся!

Бабкин проводил Фросю понимающим взглядом и снова направился на поиски друга.

«Ну и выдумщик этот Сережка, — размышлял Тимофей. — До чего ж он походит на Димку… Кажется ерунду предложил — реостат, а ферма увеличила доходность… Остановка за тобой, товарищ Бабкин, ты тоже на что-то способен».

Начинало темнеть. Разведчики возвращались из Степановой балки. Они твердо убедились, что ручей спадает в широкое подземное русло, так как не только спички, но и бутылки свободно проходят по нему и через некоторое время всплывают на поверхность Камышовки. Для большей уверенности разведчики послали Сергею пять поздравительных посланий, больше не было бутылок.

Именинник надувался от гордости, таял от ласковых слов поздравлений, но никак не мог забыть первого послания на неизвестном ему языке, найденного в простой зеленой бутылке. Эта записка была не похожа на обыкновенные. Оборванные края, пожелтевшая бумага и, главное, совсем непонятные слова.

У развилки дорог встретился Сергей со своими товарищами.

— Будь здоров, дружище! — крепко сжал ему руку Буровлев. — Жить тебе еще полтыщи лет. А ну, показывай поздравительную телеграмму из-за границы.

Стеша усердно потирала щеку: ее ужалила пчела.

— До чего же знаменитым ты становишься. Сережка, — ласково заметила она и шаловливо потрепала его за вихор.

Пастушок недовольно отстранился. Нежности какие!

Он вынул из кармана гимнастерки аккуратно сложенную записку и протянул се Ольге. Кому же, как не бригадиру, должен он прежде всего сообщить о своей находке? Бутылку Сергей отдал Копытину для «экспертизы».

— Ребята, у кого есть спички? — спросила Ольга, пытаясь разобрать записку. — Ничего не видно.

— Все спички в Камышовку сплавили, — отозвался Буровлев. — Целый день из-за этого не курил.

— И на что только не пойдет человек ради науки, — как бы невзначай сказала Стеша, покачиваясь на своих высоких каблуках. — Вчера только курить научился, а сегодня даже похвастаться не пришлось. Спички отобрали!

Багрецов подошел к Ольге и протянул ей темный прямоугольник, похожий на карманное зеркальце.

— Откройте! — сказал он. — При этом свете можно все прочитать.

Девушка приоткрыла крышку. Блеснула зеленоватая фосфоресцирующая полоска. Затем вся поверхность зеркала осветилась ровным, немигающим огнем.

Багрецов вместо зеркала приспособил стекло, покрытое ярким радиоактивным составом, обычно применяющимся в приборах на самолетах. Нанесенные этой краской цифры горят ярко и хорошо видны в темноте.

— Занятный фонарик, — похвалила Ольга выдумку техника. Она осветила записку и пыталась разобрать, что же в ней написано.

— Не видно? — участливо спросил Вадим. — Это самый сильный фосфоресцирующий состав. Смотрите, он на целый метр светит.

— Пусть хоть на десять, — Ольга досадливо передернула плечами. — Видно каждую букву, но понять ничего невозможно. Абракадабра какая-то.

Сергей мысленно повторил это слово: «Абра-до-кодаб-ра. Надо запомнить, наверное, тоже научное понятие… Абра-до-кадабра… аброда-ко-дабра», шептал он про себя, боясь потерять неожиданно найденное звучное и уж очень непонятное слово.

Ольга рассматривала длинную полоску желтой бумаги. Короткие слова, написанные латинскими буквами, упирались в самый край записки:

40-160 Wal…

Kali…

Aqua

1 л. 3.

3. 4. 194

Вот и все из того, что могла прочесть Шульгина. Она повертела в руках странное послание и передала его Копытину.

— Написано латинскими буквами, — сказала она. — Но что можно понять из этой тарабарщины? Валь, Кали, Аква… Ну, последнее слово, надо полагать, обозначает воду.

— Возможно, — согласился Багрецов. — А как вы думаете, ребята? — обратился он к Буровлеву и Копытину. Те с интересом рассматривали записку. — Вдруг не одним нам пришла в голову мысль исследовать подземное русло, посылая в путешествие бутылки? Кто знает, где берет начало наша река? Сидит где-нибудь у ее истока, за тысячи километров до Девичьей поляны, какой-нибудь гидролог и методично бухает в воду бутылки…

— Чего ж он не на нашем языке пишет? — лениво возразил Буровлев. — Ему, наверное, интересно, чтобы люди помогли, к примеру, письмо прислали. Где, мол, и как с этой бутылкой повстречались…

— Адрес не указали, — насмешливо заметил Копытин, приближая записку к самым глазам. — Только дата «3 апреля», но неизвестно сорок… какого года… А вообще «тайна зеленой бутылки»… Шуточки! — заключил парень и зябко повел голыми плечами. Становилось прохладно.

Сергей поднимался на цыпочки, чтобы заглянуть в записку. Совсем по-иному определяли старшие ребята содержание найденного им послания. Пастушок не мог согласиться с недоверчивым Копытиным. У него все шуточки! Будто кому-то понадобилось разыграть Сережку. И вовсе это неправильно, научными словами зря не бросаются. И кто позволит себе шутить с наукой?..

— Тут еще какие-то цифры, — пастушок робко тронул верхний уголок записки.

— Если бы мы поймали эту бутылку где-нибудь в океане, то я бы, вероятно, подумал, что это цифры широты и долготы, — задумчиво глядя на Сергея, сказал Вадим. — Это примерно находится… — Он представил себе карту мира, вспомнил числа меридианов и параллелей и, помолчав, заметил: — Возможно, западная долгота и южная широта, тогда бутылка должна быть брошена где-нибудь у берегов Южной Америки.

— Это где ковбои живут, Вадим Сергеевич? — невинным голосом спросила Стеша.

— Да. — Вадим передал записку Сергею.

— Поздравляю, товарищ Тетеркин, — пряча лукавую усмешку, сказала Стеша. Не хочу зря говорить, но сдается мне, что эти самые ковбои прислали вам телеграмму: просим, мол, поделиться опытом. Народ они, конечно, темный, не нам чета; радио нету у них, написали как сумели: «Вали, кали». Насчет воды тоже спросили, как, дескать, вы эту «акву» скоту даете: с сиропом или без?.. Стеша подперла рукой подбородок и оглядела улыбающихся друзей. — Написали они, конечно… запечатали бутылку и бросили ее прямо в океан. Дойдет, думают, в самые руки Сергею Тетеркину. Потому, его весь мир знает.

— Насчет всего мира это мне не интересно, — упрямо глядя исподлобья на Антошечкину, сказал Сергей. — А вот у нас в Союзе знаменитых пастухов хорошо знают. И в газетах их портреты печатают… «Не хочу зря говорить…» передразнил он Стешу, — но думается мне, что иные артистки такой чести в век не заработают.

— На кого же это ты намекаешь, пастушок? — Стеша быстрым движением поправила косы на голове.

— Да так, — будто нехотя отозвался Сергей. — Есть у нас такие. Они даже премии получают на районных конкурсах самодеятельности.

Стеша нахмурилась. Мальчишка, как ежик, выпустил иглы. Все знали, что в прошлом году Антошечкина привезла с конкурса шестую премию за художественное чтение. Она читала «Сон Татьяны». Ничего не поделаешь — абсолютное тяготение к классическому репертуару! Шестое место Стеше не нравилось. Она готовилась завоевать первенство, и вдруг такая неудача? Напрасно она сейчас связалась с Сережкой, но кто же знал, что этот малец уже научился настоящему разговору.

Ничего, она им сегодня всем покажет, как надо играть. Донна Анна — ее самая лучшая роль!

…Еще не совсем стемнело, но вдали уже зажглись огни Девичьей поляны. Они горели тусклым красноватым светом, будто кто-то рассыпал на горизонте пригоршню тлеющих углей.

Видно, в этот безветренный вечер совсем слабо крутились лопасти ветряка. Если бы найти воду, то никогда бы так не горели лампочки в колхозных домах. Сейчас главная задача — узнать, в каком месте начинать бурить. Но как? Кто может указать точку, где ставить треножник бурильного станка?

Сергей не мог выбросить из головы историю с таинственной запиской. Он отстал от товарищей и, придерживая рукой радиостанцию, задумчиво брел по дороге.

«Им бы только насмешничать, — думал обиженный пастушок. — Вот если бы мне все науки узнать, я бы им доказал, что под Девичьей поляной не только река течет, а целое море, вроде как в Сибири».

Хочется многое понять Сергею. Иногда ему кажется, что голова пухнет от тысячи тысяч непонятных вопросов. Так бывает, когда прорастает горох. Он на части может разорвать глиняный горшок, если его плотно закрыть крышкой. Знает об этом Сережка, сам пробовал. А еще читал он, что не только горшок, а трюм корабля как-то однажды разворотил страшный груз — обыкновенный горох, когда в этот трюм попала вода…

«Вода, вода, — мысленно повторял пастушок. — Сколько про нее книг написано! Говорят, что Ольга чуть не все их прочитала. Она даже знает, как вода называется по-латинскому. А вот он даже никогда не слыхал, где живут эти «латыни». Что за народ, чего он делает? Должен про них знать настоящий пастух с образованием или нет? Обязательно? Значит, мало пятерки получать по географии. Надо еще про разные народы, может, тридцать книг прочитать… Про то, как люди воду ищут, надо попросить книжки у Ольги, про радиостанции спросить у Бабкина, а потом еще по своему списку надо все книги прочесть, где написано о самых что ни на есть знаменитых советских людях… Не забыть еще об агротехнике, о фермах молочных. Сколько же это получается?»

Нет, не мог сосчитать Сергей всей премудрости людской. А нужно! Как ему нужно узнать обо всем, что есть на земле!

Он услышал за собой торопливые шаги. Кто-то босой шлепал по дороге. Сергей обернулся, всматриваясь в темноту. Наконец он увидел маленькую фигурку радиста.

Петушок шел запыхавшись. На боку у него висела радиостанция, а за плечами болтались сапоги.

— Притомился, что ли? — участливо спросил Сергей. — Давай аппарат.

— У тебя свой есть, — отозвался Петушок, придерживая раскачавшиеся сапоги. Помолчав, он шмыгнул носом и с живым интересом спросил: — Чего там было, в заграничной бутылке?

— Вали-кали, — небрежно бросил Сергей.

— Чего-о-о?..

— Все равно не поймешь! По-латынскому говорить умеешь?

— По-какому? — все так же недоумевающе спросил мальчуган.

— По-латынскому, вот по-какому! «Акву» когда-нибудь пил?

— Чего, чего? — Петька заморгал глазами.

— А, да что с тобой говорить! Пил «акву» или нет? — Заметив замешательство Петушка, Сергей строго сдвинул брови.

— Вот, честное пионерское… — залепетал Петька, но пастушок его перебил:

— Какой же ты пионер, коли словом своим пионерским зря бросаешься! Разве я не знаю, что ты пьешь эту самую «акву» каждый день?

— Пусть глаза мои лопнут, — уже не на шутку обиделся радист, не замечая никакого подвоха со стороны Тетеркина.

— Эх, Петух! — сокрушенно вздохнул Сергей. — Темный, неграмотный ты ин-ди-ви… индиви… — запутался он в мудреном названии, но быстро справился: — индивидуум!

Только подходя к самой деревне, Сергей открыл огорошенному Петушку значение слова «аква».

Радист насупился.

— Погоди, Петух! Обижаться потом будешь, — сказал Сергей. — Как ты думаешь, неспроста приплыла к нам эта бутылка? Может, и вправду бросили ее около Америки. Подводные течения пригнали ее в Ледовитый океан, потом в Белое море… А там поплыла она по Северной Двине… А там…

— Опять разыгрываешь? — Петушок недоверчиво покосился на Сергея. — Мотор, что ли, ты к этой бутылке приделал? Как же она против течения пойдет?

— Обыкновенно как, — ничуть не смутился Тетеркин. — Может, на дне течение в обратную сторону пошло. А из Двины, — продолжал он, аккуратно подтягивая ремень гимнастерки, — в какую-нибудь другую реку пробралась бутылка, а потом в подземное море под нашей деревней.

— Заливаешь?! — затаив дыхание, прошептал Петушок. У него даже вихры поднялись от удивления.

Рассказ Сергея настолько взволновал его, что он с нетерпением ждал ответа. Еще бы: не река, а целое море!

— Вот увидишь, — многозначительно заметил Сергей. — Чего я тебе буду объяснять, если ты никаких наук не знаешь. Может, мне и про записку все известно…

— Честное пионерское? — спросил Петушок, и глаза его сделались круглыми, как пятачки.

— Какой я тебе пионер? — Сергей смерил взглядом мальчугана. — Ты что, не знаешь?

Тетеркин был оскорблен в самых своих лучших чувствах. Ему уже комсомольский билет выдали, а этот малец все еще его пионером числит. Он пощупал драгоценную книжечку во внутреннем кармане гимнастерки и уже более мягко обратился к товарищу:

— Жалко, Петух, что ты географию не знаешь, а то бы я тебе рассказал про научную тайну в записке, как я это дело понимаю… Ну, да ладно, — великодушно махнул он рукой. — Кое-чего я ты в школе проходил… Так быть, и думаю я, что первое непонятное слово «Вал» — это вроде как воловина названия корабля. Дальше оторвано…

Петька смотрел Сергею прямо в рот. Уж больно занятно тот рассказывал. Петушок чувствовал, что на этот раз никакого подвоха не может быть. Сам Сережка потрясен своим открытием!

— Когда я читал про всякие морские приключения, — продолжал Сергей, — то мне запомнился один корабль, он потом утонул. А назывался он «Валькирия».

— Чего? Чего? — по привычке переспросил радист. — Как звать?

— Обыкновенно. Да не к чему это тебе. Все равно не запомнишь. Вот я и думаю, что бутылку сбросили с этой «Валькирии», а шла она из Калифорнии, потому что второе слово «Кали»… Ну, а дальше просто. «Аква», то есть вода, попала в трюм. Об этом деле и написали коряки. Тонут они, вот что! Широту и долготу тоже проставили: мол, ищите нас здесь…

— Чего ж нам теперь делать? — растерянно заморгал Петушок и даже забежал вперед, чтобы прочесть ответ на лице товарища.

— Ну и чудной ты, Петух, — снисходительно заметил Сергей. — Тут ученые должны разобраться… А потом уж, когда все ясно будет, тебя пошлют в экспедицию моряков спасать.

Радист обиделся. Чудной не он, а сам Сережка. Не поймешь у него, когда он правду говорит, а когда просто так, выдумывает. Неужели Сергей успел выучиться читать по-заграничному?

Петушок зевнул и нарочито небрежным тоном бросил через плечо:

— Спать хочется, а скоро на представление надо идти.

— Кто ж тебя неволит?

— Просили очень, Как тут откажешься? — Радист важничал, приглаживая вихры.

— Ай да Петух! Неужто и тебе роль дали? — с тайной завистью спросил Сергей. — Кого же ты представляешь?

— Шум. — И, видя, что Сережка не понимает, Петушок пояснил: — Всякий звук за сценой. Вот чего!

Радист остановился, поставил сапоги на дорогу, ловко влез в них и, громко стуча подкованными каблуками, побежал «представлять шум».

Со всех концов деревни люди уже шли на спектакль.

ГЛАВА 9

«ДОННА АННА»

И думаю я

обо всем,

как о чуде.

Такое настало,

а что еще будет?

В. Маяковский

Работа на холме оторвала ребят от строительства летнего клуба. К этому воскресенью они хотели соорудить скамейки, но не успели. Однако не на земле же зрителям сидеть? Пришлось положить правильными рядами бревна и таким образом выйти из затруднения.

Сделали партер, затем положили бревна друг на друга, забили по бокам колья, чтобы бревна не раскатились в стороны, и таким образом соорудили идущие вверх ряды — амфитеатр.

По бокам партера, впереди, ребята сделали удобные ложи. Они несколько возвышались над рядами, и из них можно было видеть не только сцену, но и весь зрительный зал.

Как ни противились Никифор Карпович и Анна Егоровна, заведующий клубом усадил их в почетную правую ложу. Левая предназначалась для самых старых, уважаемых членов колхоза. Здесь и отец Копытина, и дед Буровлева, и другие старики-«международники».

Около сцены перед началом спектакля играл духовой оркестр. Сегодня, по существу, было его первое публичное выступление.

Анна Егоровна услышала, что в дальнем колхозе «Смена» правление постановило купить все инструменты для духового оркестра. Это стоило им немалых средств, но «пусть ребята учатся настоящей музыке!» — решили они. Какой же праздник без оркестра!

«Чем мы хуже колхозников из «Смены»?» — подумала Кудряшова, посоветовалась со своими комсомольцами, среди них нашла будущих трубачей и барабанщиков. Оказывается, ребята давно мечтали о такой музыке. На очередном заседании правления она решила «поговорить» об оркестре.

Результат ясен!

Недалеко от «клуба» Багрецова встретил радостный гром барабана и оглушительный звон литавр. Такого страстного исполнения песен и маршей Вадим никогда раньше не слышал.

Прошло всего два месяца, как начались первые репетиции оркестра. За это короткое время ребята уже научились разбирать ноты.

Сейчас, не отрывая глаз от страничек на пюпитрах, колхозные музыканты, обливаясь потом, самозабвенно дули в трубы.

Здоровый парень, похожий на Буровлева, бил в барабан. А как он орудовал медными тарелками! Надо было видеть, чтобы оценить его темперамент и, главное, добросовестность.

Играть, так играть!

Вадиму казалось, что барабанщик готов был тяжестью своего тела в тонкий листок расплющить звенящую медь. Высоко приподнимаясь на носки, он вдруг падал вниз с крепко зажатой тарелкой в руке. Одновременно ударял в барабан, и тогда раздавался такой гром, что у далекой околицы глухая хозяйка Никифора Карповича испуганно крестилась.

Обладая хорошим музыкальным слухом, Вадим убедился, что оркестранты играют правильно, но уж очень стараются. Можно было бы и немного потише.

Сегодня в колхозном клубе «премьера». И актеры, и зрители взволнованы; причем актеры беспокоились за зрителей, — понравится ли им представление, а зрители еще больше волновались за актеров. Свои ребята, родные. Ну, как же за них не болеть? Шуточное ли дело, выходить перед всем народом?

Одна Стеша, как никогда, спокойна. Еще бы! Чего ей тревожиться? Роль свою она прекрасно знает, буквально со всеми запятыми. Правда, была у актрисы маленькая неприятность: опухоль от укуса пчелы разрослась; и главное — на видном месте, под глазом; Стеше пришлось ее сильно запудрить, но все-таки заметно. Актриса нет-нет, да и заглянет в зеркальце.

— Развели всякую фацелию возле моего кок-сагыза, — недовольно ворчала она на ребят из звена пчеловодов. — Эдак скоро на ихних пчел придется намордники надевать! Бросаются на людей, как бешеные.

Сегодня в клубе тематический вечер, посвященный Пушкину. Долго обсуждали, как его провести, и, наконец, решили так: после доклада учительницы Алевтины Максимовны Барышевой показать «Каменного гостя». Ничего, что уже кое-кто из колхозников видел его на генеральной репетиции. Спектакль пришелся всем по душе, они могли бы его смотреть не один раз. Потом кружковцы покажут «Скупого рыцаря» и в заключение — «Моцарта и Сальери». Креме этого, сверх программы молодые колхозные артисты будут читать стихотворения Пушкина и петь романсы на его слова.

Антошечкина, придерживая рукой шлейф своего черного атласного платья, поднялась по лесенке на сцену. Здесь, как всегда, перед самодеятельными спектаклями, Взволнованная и радостно приподнятая суета. Все бегают, снуют взад и вперед.

У кого парик не держится, кому в спешке не так приклеили усы. Лауре, которую играет Нюра Самохвалова, невзначай оборвали кружево на шлейфе. Со слезами на глазах она пришивала его.

Режиссер, он же заведующий клубом, в последний раз прослушал монолог Дон-Жуана. Парень, игравший эту роль, с тоской сжимал эфес деревянной шпаги и, хмуря намазанные брови, покорно принимал очередной выговор режиссера:

— Пойми, Тройчаткин, что ты не принц датский, а Дон-Жуан! — стараясь перекричать оркестр своим тонким голосом, надсаживался режиссер. — Чортом должен смотреть! Ну, глянь на меня по-настоящему, чтоб молнии из глаз выскакивали… Умоляю тебя, глянь!

Парень натужливо морщился, выпучив глаза.

— Ну, это уж слишком! — всплескивал руками режиссер. — Ты же не фашиста играешь. Тогда их еще в Испании не было… Страсти не вижу… Страсти!..

Оркестр устал. Трубачи, сняв мундштуки, стыдливо, за спиной, вылизали из труб слюну: поработать пришлось на совесть.

Стеша шептала слова своей роли. Мимо нее, как тяжелый громыхающий танк, пронесся Буровлев. На артисте болтались еще не закрепленные жестяные латы.

Каменный гость подбежал к ведру с водой и сразу припал к нему. Даже сквозь шум зала было слышно, как он жадно глотал. Казалось, что кто-то бил вальком по воде.

Антошечкина намеревалась сказать Каменному гостю, что такая подготовка излишня; во рту от двух слов, которые он должен высказать на сцене, не пересохнет. Не терпелось ей подшутить, но она вовремя прикусила язычок. Разве можно говорить под руку, ведь Буровлеву скоро выступать. Глядишь, он и эти два слова позабудет.

…Багрецов обогнул целый склад велосипедов. На них приехали артисты и гости. Навстречу технику, слегка покачиваясь, шел высокий парень. Руки его болтались где-то ниже колен. Сапоги щегольскими сборками спущены под самые икры. Брюки с напуском. На затылке крохотная кепочка, почти без козырька.

— Наше вам с кисточкой! — шутовски раскланиваясь, приветствовал парень москвича. — Главному инженеру почтение! Разрешите проздравить?

— Я вас слушаю, — Вадим сразу как-то подобрался и сделался суровым.

— Чего нас слушать? — Парень заложил руки в карманы и стоял перед Багрецовым, развязный и задиристый. — Мы люди неграмотные, неученые. Куды нам до городских. Они скрозь землю все видят.

Вадим нерешительно отступил. Парень, видимо, хватил лишнего. Что с ним разговаривать?

— А ты не пужайся, милок. Ответ перед всем обществом будешь держать. И передо мною, Лексеем Левонтьевичем Кругляковым, — парень нарочито коверкал язык, стараясь прикинуться темным, полуграмотным простачком. — Посулил реку, а чего дал? По-вашему, по-городскому — шиш! Дулю! — Он сложил три пальца и замахал перед носом техника. — Знаем мы ваши подходцы! Мягко стелете, да жестко спать. Химики-механики! — злобно говорил он. — Все на один лад! Сегодня орошение, завтра… електрическое удобрение, а потом, глядишь, и все нормы надо пересмотреть! Надо вам… Лексей Левонтьевич… на один трудодень в три раза больше выработку… Вот тебе и шиш!.. Вот тебе и химия!

Не знал Багрецов, что ему делать. На его счастье, мимо шла Анна Егоровна, медленно, не шелохнув плечом, будто несла в руках наполненную чашу. Симочка семенила рядом.

— Опять Кругляков за нормы тревожится? — спросила Анна Егоровна у Вадима, не поворачивая головы к присмиревшему парню. — Старая погудка! У нас он не один. Есть и бабы, из тех, что постарше, — они за него горой. Несознательные, конечно.

Кругляков сплюнул и вынул из кармана губную гармошку. Отчаянно завывая, надсадно он заиграл…

Симочка зажала уши, затем, подхватив Анну Егоровну под руку, заторопилась в клуб.

«Не легко председательнице, — думал Багрецов, направляясь вслед за ними. А Ольге? Буровлеву? Всем комсомольцам? Всем честным колхозникам? А мне? - снова вспомнил он неудачу с бурением. — Даже Кругляков упрекает. Откуда ему все известно? Надо сегодня же посоветоваться с Тимкой, что нам делать дальше».

По шатким ступенькам Багрецов вскарабкался на сцену. Приоткрыв занавеску, он поманил к себе Стешу.

Донна Анна подобрала шлейф и медленно проплыла к кулисе.

— Бабкина не видели? — спросил Вадим и тут же добавил: — Вы простите, что я сюда ворвался, мигом скроюсь.

— Можете не скрываться, — величественно разрешила Антошечкина. — Но почему вы именно у меня спрашиваете о Тимофее Васильевиче? — Она кокетливо повела плечами. — Не понимаю.

Вадим смутился. Нервно поправил галстук. Уж очень непривычно ему разговаривать с такой блестящей дамой, «Неужели это Антошечкина? — в изумлении спрашивал он себя. — До чего же хороша! — Он еле перевел дух. — Даже сердце запрыгало».

— Я потому спросил, что вы раньше меня домой пошли, — робко пролепетал Багрецов. — Может, встретили?

— Не хочу зря говорить, — по привычке начала Стеша, и тут Вадим сразу узнал ее, будто из-под грима показалось милое девичье лицо с золотыми веснушками. — Но сдается мне, — продолжала девушка, — что ваш друг чего-то новое придумал. Залез на сеновал и все аппараты ваши туда утащил… Я пришла его на спектакль звать, а он и слушать меня не захотел. Важным стал, через губы не плюнет… Ну а мы, конечно, тоже свою гордость имеем, — она вздернула носик, и на се лице появилась презрительная улыбка.

— Не обижайтесь, Стеша… Это он так. Я сейчас его притащу.

Техник ринулся к лесенке, но Антошечкина сделала ему знак остановиться.

— А вы что? Тоже не хотите смотреть? Конечно, у нас не Большой театр, куда вы каждый день, небось, ходите! Но вежливость надо понимать. — Девушка выпрямилась, стала выше ростом. — Я вас прошу остаться, — проговорила она, вновь превратившись в скорбную донну Анну.

Багрецов покорно склонил голову.

— Посмотри, Стеша. — Это подбежала Лаура. — Теперь у меня все в порядке? Может, еще где оборка оторвалась? — она на одной ноге повернулась перед подругой.

Стеша внимательно осмотрела ее туалет. Платье ярко-желтого, яичного цвета туго обтягивало плотную и ладную фигуру девушки. Казалось, ей тяжело было дышать в этом блестящем атласе, готовом сейчас лопнуть на груди. Но нет, костюм испанской актрисы прошлых веков пришелся впору трактористке Нюре Самохваловой. Высокий гребень в пышной прическе, черные кружева на платье, гитара в руках… Ну, чем не Лаура!

— Бусы свои сними, — безапелляционно заявила Стеша. — Их все знают, да и к этому наряду нехорошо. Самохвалова с сожалением сняла любимые бусы.

— Послушайте, донна! — с довольной улыбкой обратился к Стеше Вадим. Откуда вы достали весь этот театральный гардероб?

— Кое-что у бабушек осталось, переделали. А потом новые платья сшили. Вы чего же думаете, нам на эти дела правление денег не дает? Ошибаетесь!

Зазвенел третий звонок. Лаура метнулась за кулисы. Петька — «шум за сценой» — утащил ведро, вырвав его у Буровлева, который вот уже в пятый раз к нему прикладывался.

Стеша толкнула Багрецова к лесенке и, подобрав шумящую юбку, прильнула к занавесу. Через щелку она принялась разглядывать публику.

Собрались все, кто только мог ходить. Даже старый Кузьмич — дед с бородой, похожей на седой курчавый мох, — притащился в клуб и теперь, опираясь на палку, сидел в первом ряду, моргая слезящимися глазами. Ребятишки легли у его ног на сухой траве. Ну, прямо хоть сейчас снимай на карточку. Стеша вспомнила, что точно так же она и ее товарищи фотографировались, когда кончали школу. Смешная тогда получилась фотография; у всех оказались выпученные круглые глаза.

Девушка всматривалась в темноту. Там, за первыми рядами, смутно белели неизвестно чьи лица. Лампу выключили, и теперь ничего вдали не разберешь. Кто там сидит на бревнах? Говорили, что приедут гости из Дергачева — «партизанцы»; может, они запоздали? Стеша их не видала. Но не только гостей из соседнего колхоза искала глазами девушка. Неужели все-таки не придет посмотреть на ее игру Тимофей Васильевич?

Вадим незаметно проскользнул в зрительный зал и сел в ложу. Он узнал впереди себя Васютина., но не мог различить, кто еще, кроме него, находился в правой ложе.

Желтоватый свет рампы, как золотой дымок, поднимался вверх. Колыхался занавес, надуваясь, как парус.

Местный художник нарисовал на занавесе свою мечту. Нет, конечно, не только свою, а, пожалуй, мечту всех, кто сидит в этом зале.

Представьте себе девичьеполянскую главную улицу. Она уходит далеко-далеко, туда, где синеют поля. Яркий, до боли в глазах, солнечный день. По обеим сторонам Комсомольской улицы — колхозные дома. Вот здесь слева, правление колхоза, чуть подальше клуб — двухэтажный, с каменной лестницей у входа и с колоннами…

Такова мечта. И художник, и все ребята из ОКБ, и все колхозники знают, что такой будет Девичья поляна через три года. В один город соединятся несколько колхозных деревень. Однако какая же это мечта? Это просто общий вид будущего агрогорода.

Смотрит Багрецов на этот занавес, и хочется ему выйти из ложи и, затаив дыхание, ступить на асфальтовый тротуар этой завтрашней солнечной улицы. Дома — с огромными окнами, кирпичные, оштукатуренные и выкрашенные в светлые цвета. Художник не постеснялся на переднем плане нарисовать угол дома, у которого чуть облупилась штукатурка. Это нужно было ему только затем, чтобы показать кирпичную кладку, — нельзя же вводить в заблуждение дотошного колхозного зрителя, которому все известно о строительстве будущего города. Он очень хорошо знает, что дома будут каменные, так как по предложению Никифора Карповича уже строится свой колхозный кирпичный завод. За домами, вдалеке, виднеется его красная труба. А с правой стороны, на окраине деревня, стоят какие-то башни… Москвич принял их за досужую фантазию художника, хотя трудно предположить, что он нарисовал их зря. Багрецов хотел было спросить у Никифора Карповича об этих сооружениях, но вдруг вся картина поплыла вверх.

На мгновение мелькнули лакированные каблучки донны Анны — Стеша едва успела убежать до открытия занавеса.

…Привычно, не торопясь, словно на очередном уроке у семиклассников, Алевтина Максимовна рассказывала о Пушкине. Она не старалась подыскивать самые простые слова, потому что не впервые выступала на собрании полянских колхозников. Докладчик хорошо знал свою аудиторию.

Багрецов смотрел то на сцену, где медленно ходила учительница (по привычке, будто между парт), то следил за Никифором Карповичем. Тот, как казалось Вадиму, изучал каждого из колхозников, всех, кто сидит в этом зале. Он знал своих односельчан до тонкости. Знал их привычки, желания, мечты, каждую мелочь в их жизни. Однако Васютин никогда не упускал случая еще раз проверить себя, не ошибается ли он в том или другом человеке. И вот сейчас, как представлял себе Вадим, Васютин снова смотрит на своих товарищей, и будто видит на их лицах как-то по-особенному живые слова, что слышат они со сцены.

«Прекрасно говорит учительница, чудесно и слушают», — размышлял Багрецов, смотря на темные ряды с белеющими лицами. Не в первый раз представлялось ему, что иные слова по-настоящему светятся, они летят со сцены или трибуны, и свет их падает на лица. А лица бывают всякие, иные — как чистое зеркало, в них отражается все. Метнется луч со сцены и солнечным зайчиком, светлой благодарной улыбкой возвратится обратно, падая к ногам. Спасибо!.. Тусклым, давно нечищеным самоваром кажется иное лицо. Отраженный свет в нем становится мутным и неживым. Он прячется в зеленой грязной пленке. И, может быть, тут нужны особые, горячие слова, чтобы жарким пламенем до самого сердца растопить позеленевший металл… Тогда заблестит он сам и будет долго сохранять чудесный свет.

Восторженно глядит мечтатель Багрецов на зрителей. Кажется ему, что светится весь зал. Вон только у левой ложи пропадает свет. Будто закрыл свое лицо черной повязкой непонятный, не наш человек. Кто это? Может быть, Кругляков или Лукьяничев? Или это Макаркина? Какими словами заставить ее улыбнуться? Как снять повязку с ее лица?..

Вадим почувствовал легкое прикосновение руки и от неожиданности вздрогнул.

В темноте белело лицо Ольги. Ока только что пришла и села позади Багрецова.

— Вы не думали о записке? — шепотом спросила Шульгина. — Тетеркин очень занятно расшифровал ее.

— Кузьма?

Ольга почему-то смутилась. Нервно откинула волосы.

— Нет, Сергей. Тише! — прошептала она.

Опять перед глазами Багрецова выплыл темный провал, куда с грохотом падает ручей из Степановой балки… Шум становится все сильнее и сильнее, словно это не ручей, а полноводная река низвергается вниз клокочущим водопадом.

Вадим открыл глаза. Над головой уже горела лампа, зрители аплодировали. Так шумит вода, падая с высоты.

Ольга ушла.

Занавес рывками опустился вниз. Вновь Багрецов увидел колхозную мечту. Сейчас она была освещена уже не бледным светом рампы, робко плывущим откуда-то снизу, а ярким, все обнажающим светом тысячеваттной лампы. Он падал прямо на занавес, и все нарисованное на нем стало точным и реальным, как на чертеже.

Вадиму вдруг представилось, что внизу занавеса он увидит знакомые по институту пометки. Они всегда бывают на чертежах: «конструировал», «утвердил», четким шрифтом вычерчивается в маленьких квадратиках. Какие же подписи можно поставить в этих графах? Конечно: конструктор ОКБ, а утвердил Васютин. Нет, не совсем так: Никифор Карпович прежде всего составил общий проект, дал комсомольцам на разработку, утвердил вместе со всеми колхозниками, а потом и в городе.

Даже привстал Багрецов, чтобы увидеть эти несуществующие подписи, но тут же от неожиданности сел.

Только сейчас он заметил холм с искусственным озером. Оно было нарисовано вдали. Тонкие линии каналов тянулись по полям и скрывались за горизонтом. Значит, и он, Багрецов, тоже участвовал в этом проекте? Но…

От неприятных воспоминаний Вадим поежился и опустил голову.

— Насчет этого нам скажет главный инженер, — услышал он голос Васютина. Вадим Сергеевич, — обратился инструктор к юноше, — тут у нас спор зашел с председателем. В наших делах сомневается Анна Егоровна.

— Не то чтобы сомневаюсь, — поправила его Кудряшова и повернула свое круглое улыбающееся лицо к технику, — но я не очень понимаю в ваших мудреных «киловаттах» или чем вы там электричество меряете?

— Пока мерить-то нечего, Анна Егоровна, — с горечью проговорил Вадим. Все остается по-старому. От ветерка здешнее электричество зависит. Сегодня подул — спектакль играете, а нет его — по домам бы пошли либо керосиновую лампу повесили. Планы-то у нас хорошие, — он вздохнул и снова потупился, — да вот не получается ничего.

Анна Егоровна мягко провела рукой по курчавым волосам огорченного техника, затем бережно взяла его за подбородок.

— Ты что это, сынок? — Она по-матерински тепло заглянула ему в глаза. — К чему такая кручина? Коль за дело большое взялся — отступать не гоже. Да не верю я, чтобы так уж и все пропало!

— Особенно после того, как мы твою затею в наги генеральный план включили, — добавил Васюткин, блеснув глазами из-под выгоревших на солнце бровей. Смотри, — указал си на занавес, — что это там светится на бугре?

— Озеро, — подавив вздох, ответил Вадим. — Только пока еще сухое.

— Не горюй, Вадим Сергеевич, — мы его скоро наполним водой, завертится новый генератор, вода побежит на поля, а ток — в Девичью поляну.

— Так вот насчет этого самого электричества, — перебила его Анна Егоровна. — Если по-хозяйски к делу подойти, сколько, ты говоришь, оно человека может заменить?

— Я рассказывал председательнице, — Васютин всем корпусом повернулся к Багрецову, — что в сельском хозяйстве один киловатт электроэнергии заменяет семь человек. Значит, выходит, если показать на примере, что энергия, которую забирает эта лампа, — он взглянул на большую стеклянную грушу, — равна физической энергии семи колхозников. Есть над чем призадуматься? Будь у нас достаточно электричества, сколько бы мы могли людей освободить от тяжелого труда.

— Но ведь для этого нашей станции не хватит? — робко заметил Вадим, и ему стало уже совсем не по себе: слишком большие планы у колхозников.

— А почему вы думаете, Вадим Сергеевич, — с ласковой усмешкой спросил Васютин, — что мы только на эту сравнительно маленькую станцию рассчитываем? Во всяком хорошем хозяйстве есть строительства первой очереди, второй, третьей. Ветряк мы построили в первую очередь, теперь работаем по вашему проекту, а дальше займемся и более мощной межколхозной электростанцией. Все то, что нам здесь нарисовал Копытин, требует немало электроэнергии.

«Значит, вот кто у них художник», — подумал Багрецов.

— Хорошо, — согласился Вадим. — Но я не пойму, как можно своими силами построить все эти здания? — Он указал на занавес. — Ну, скажем, театр? Где у вас каменщики, плотники, штукатуры?

— Найдутся, — невозмутимо заметил Никифор Карпович. — Об этом вам мог бы подробно рассказать председатель нашего сельсовета Костюков. С фронта пришли опытные строители. Саперами раньше были. Они подготовят молодежь. Да и потом мы не одни будем все это строить. В других колхозах мастеров достаточно.

— Предположим, — уже слегка загорячился Вадим. — Но откуда вы возьмете мастеров других, более сложных профессий? Где у вас сварщики, водопроводчики, электрики? Да мало ли специалистов нужно, чтобы отгрохать этакое здание! — Он ткнул пальцем в занавес. — Где они у вас, эти опытные, умелые руки?

— Будут! — убежденно сказал Васютин.

Москвичу ничего не оставалось, как пожать плечами. Удивительный оптимизм! — Вы разве не знаете, что мы еще зимой послали в город на специальные курсы двадцать человек из нашей молодежи? — пояснил Никифор Карпович. — Да еще пошлем. Больше того — мы сами организовали подготовку каменщиков, так же как и наши соседи. И потом, дорогой Вадим Сергеевич, вы еще мало видели. Почти все передовые колхозы у нас так делают. Бывали когда-нибудь на Украине?

Нет, там еще не приходилось ни Вадиму, ни Бабкину ставить автоматические метеостанции.

— Так вот, — продолжал Никифор Карпович. — Поехали бы, ну, скажем, в Черкасский район или Шпольский, да и в другие. Посмотрели бы, какие театры отстраивают себе колхознички мест на семьсот, восемьсот. Я знаю, что только в одном селении, где находятся четыре колхоза, беспрерывно работают три своих кирпичных завода, и то не хватает кирпича для строительства. Я видел новое здание правления колхоза я уверен, что оно может украсить не только районный, но и любой областной город. Перед входом, — продолжал рассказывать Никифор Карпович, — отделанные под мрамор постаменты. Они стоят на широкой лестнице. На них огромные вазы. Причем, заметьте, колхозники их сами отливали. А в вазах растут цветы. Внутри правления — совсем не маленький зал заседаний. Кабинеты, как в хорошем городском учреждении.

— А посмотрели бы вы, Вадим Сергеевич, — с увлечением говорил Васютин, какая у них больница! Ясли! Сколько новых построек на фермах! Все это сделано добротно, из камня. Стоять будет века! Своими, только своими руками построили эти здания колхозники. А был я там еще в прошлом году, — заключил он. — Так почему же у нас через три года не будет лучше?

Анна Егоровна молчала: она в уме прикидывала, сколько же из-за этих киловатт, о которых говорил Васютин, у нее освободится народу для того, чтобы расширить молочно-товарную ферму, внедрить новые технические культуры, в том числе и хлопок попробовать. Уж очень районный агроном советовал заняться этим особенно важным растением.

«Куда нам с такими новшествами, — тут же с грустью подумала Кудряшова и еще туже затянула концы своего белого платка. — Что делать с полями? Обязательства перед государством не маленькие взяли… а выполним ли неизвестно».

— Так как же с поливкой? — спросила она у Васютина, уже вслух продолжая размышления. — Антошечкина со своими девчатами надсаживается. Шутка ли, на себе воду возить! Может быть, трубу какую протянуть от колодцев?

— Далеко, Анна Егоровна. — Васютин задумчиво гладил короткий ус. — Потом, как я уже говорил, вода сама не пойдет. Напор нужен большой, поля на скате, а вода внизу… Никакой электростанции на такое дело не хватит.

Вадим прислушивался к разговору и соглашался с Никифором Карповичем.

Снова погасла киловаттная лампа.

Поднялся занавес с чертежом будущего Девичьей поляны, и зрители сразу очутились в далеком прошлом. Началась первая картина «Каменного гостя».

Вадим рассеянно смотрел на сцену и ничего не видел. Он был далеко отсюда, опять у Степановой балки, откуда мысленно представлял себе извилистый путь подземной реки.

Первые слова донны Анны, появившейся на сцене, заставили его оторваться от своих дум.

Отец мой, отоприте,

низко наклонив голову, почти прошептала донна Анна и проплыла вслед за черной фигурой в капюшоне.

Больше в первой картине Анна не появлялась. Вадим ждал ее выхода. Ему было интересно наблюдать за донной. Строгая печальная испанка с опущенными ресницами ничем не напоминала суетливую тараторку Антошечкину.

Только в последней картине Стеша на мгновение стала сама собой. Дон-Жуан спросил у Анны, не желает ли она узнать «ужасную, убийственную тайну».

Ужасно! Вы мучите меня.

Я страх как любопытна…

с особым чувством произнесла Стеша, зажмурив глаза.

Зрители сразу поверили в ее искренность. В этих словах во всей своей глубине проявился истинный характер Антошечкиной. Любопытнее ее, пожалуй, в деревне и не сыщешь.

Однако упорная актриса быстро поборола звеньевую Стешу. Она вновь стала величественной, разгневанной испанкой.

…что такое?

И как меня могли вы оскорбить?

Сказала она это так, что у каждого зрителя пробежал невольный холодок по спине. Багрецов тоже почувствовал зябкую дрожь, особенно после слов Анны:

Тогда бы я злодею

Кинжал вонзила в сердце.

Нет! Антошечкиной не было на сцене! Говорила донна Анна, и даже мать Стеши верила, что перед ней не дочь ее, а чужая страдающая женщина. Ее очень жалко, и Никаноровна шарила в кармане широкой сборчатой юбки, разыскивая куда-то запропастившийся платок.

Вадим смотрел то на блистательную донну Анну, то на старушку Антошечкину, сидевшую в первом ряду, и думал, что, пожалуй, самым необыкновенным из всего увиденного им в Девичьей поляне был этот спектакль и эти зрители.

«Может, талант у Стеши какой-нибудь особенный?» — размышлял Багрецов, прислушиваясь к звонкому Стешиному голосу.

Ах, если б вас могла я ненавидеть!

восклицала она и безвольно опускала руки.

О Дон Жуан, как сердцем я слаба,

смущенно, с тоской говорила донна Анна, а люди слушали, завороженные и музыкой стиха и талантом актрисы.

«Нет, не только в таланте дело, — продолжал размышлять Вадим. — Парень, который играет Дон-Жуана, тоже неплох. Видно, он подготовился по-настоящему, не одну книгу прочитал».

В этот момент где-то за кулисами раздался грохот и прервал размышления Багрецова. Громовые шаги. Это идет Командор! Будто чугунная фигура шагает по каменным плитам (Петушок старался вовсю, изображая неотвратимую поступь Командора).

— Что там за стук?.. о, скройся. Дон Жуан,

отталкивает его от себя Анна.

— Прощай же, до свиданья, друг мой милый.

Дон-Жуан убегает и с криком возвращается.

Входит Командор. В железных латах, медленно, тяжелыми шагами направляется он к Дон-Жуану.

— Я на зов явился.

Напрасно Стеша подсмеивалась над Буровлевым. Сказал он эти слова, как подобает в данном случае, внушительно и строго. Никто же не виноват, что слов по пьесе отпущено ему очень немного.

Однако не повезло Каменному гостю. В тот самый миг, когда он готов был произнести заключительные слова своей роли: «Дай руку», погас свет.

Наверное, настало такое безветрие, что лопасти электростанции уже не смогли даже повернуться. Выключилась линия, сцена сразу погрузилась во мрак.

В зале недовольно зашумели, словно оборвалась кинолента на самом интересном месте.

— Свет! — по привычке крикнул кто-то из ребят.

За сценой вспыхнуло сразу несколько спичек. Мигающие огоньки просвечивали сквозь декорацию, освещая три темные фигуры, застывшие в тех же самых позах, которые видели зрители минуту тому назад.

Кто-то догадался опустить занавес.

— Да, Вадим Сергеевич, — задумчиво произнес Васютин. — Правильно вы давеча заметили. Ерунда получается, считаем киловатты, а они вроде как от бога. — В темноте не было видно, но Вадим почувствовал, что Никифор Карпович улыбнулся. — Вот если бы нам к сегодняшнему спектаклю удалось этот ваш водяной аккумулятор на бугре привести в действие, то Каменный гость успел бы разделаться с Дон-Жуаном. Слышите, как наши зрители обижаются. Неужто этому «дону» никакого наказания не будет?..

За шуткой Васютина Багрецов почувствовал скрытую досаду. Если бы не история с исчезнувшей водой, то, конечно, к сегодняшнему дню пустили бы новую электростанцию. Никифор Карпович в этом был уверен и даже как будто говорил секретарю райкома, что девичьеполянские комсомольцы желали бы увидеть его у себя в гостях на празднике. После пуска нового генератора они покажут пушкинский спектакль. Вышло совсем иначе. Станция неизвестно когда откроется, а спектакль хоть и поставили, да что толку? Половину смотрели по-настоящему, а потом всю сцену керосиновыми лампами заставили.

Действительно, Вадим видел, как за занавесом появились огни. Они вначале выплывали откуда-то из глубины, тусклые, неясные, а затем постепенно разгорались, приближались к рампе и опускались вниз.

Багрецову стало неприятно. «Это во время Пушкина, больше ста лет тому назад, можно было играть при свечах либо плошках в каком-нибудь дворянском клубе, а не сейчас, в клубе передового колхоза, — без всякой иронии подумал он. — А кто виноват? Кто? Спрашиваю я у вас, товарищ «главный инженер»? Надо было все предвидеть. А то чертежики акварелькой подкрашивать — это вы мастер. Доклад сумеете сделать, распинаясь перед собранием). Еще бы, гениальный проект! На это тоже красок не пожалели. А в конце концов — мыльный пузырь. Эх вы, изобретатель! Обманули вы ребят. Обманули! Прав Кругляков!»

Вспыхнули маленькие дежурные лампочки. Они горели от аккумуляторов и тускло освещали недовольные лица зрителей.

Вадим встал и осторожно, чтобы не мешать сидевшим в ложе, пробрался к выходу.

Почему-то он чувствовал, что все неудачи — и этот погасший свет, и сухое озеро, в котором никогда не будет воды, и сухие каналы, и весь зря потраченный на это труд — тяжелым камнем лежат только на нем. Только из-за него все это получилось.

Телеграмма начальника лаборатории, в первый момент доставившая Багрецову радостное облегчение, сейчас, как новый груз, опустилась на его плечи. Теперь он должен отвечать за свои дела не только перед колхозниками, но и перед комсомольцами института. Они спросят автора проекта, как удалась его затея, как он помог колхозникам. Что ответит комсомолец Багрецов? Что ответит Тимофей? Ведь Бабкина он, Вадим, затянул в эти дела. Бедный Тимка ни в чем не виноват.

Медленно брел огорченный техник по тихим улицам деревни. Из клуба доносились какие-то возгласы, аплодисменты.

Вадима невольно потянуло обратно.

Спектакль продолжался.

Согнувшись над сундуком, дрожащими руками перебирал Скупой рыцарь (он же кладовщик Матюнин) картонные кружки, оклеенные золотой бумагой.

Кричал оскорбленный Альбер и бросал перчатку отцу.

Моцарт играл «Реквием».

Багрецов опять и опять ходил по улицам и вновь возвращался в клуб, где на сцене жили и умирали люди, больше ста лет тому назад созданные человеческим гением. И люди, что сидели в зале под темным звездным небом, верили им, страдали и жалели их.

Моцарт поднимал бокал с вином и ядом:

За твое

Здоровье, друг, за искренний союз…

Тишина. В зале все замерло. Моцарт подносит бокал к губам.

— Не пей! — вдруг слышится взволнованный голос. Друзья, настоящие люди, что ценят творения великого музыканта, сидели рядом.

ГЛАВА 10

«ТЕАТРАЛЬНЫЙ РАЗЪЕЗД»

Какие их мысли?

Любови какие?

Какое чувство?

Желанье какое?

В. Маяковский

В последний раз за сегодняшний вечер опустился занавес. Окончился конверт.

Ольга торопливо выбежала из ложи и, оглянувшись назад, в два прыжка пересекла дорогу. Здесь, в тени изгороди, ее никто не заметит. Зачем ей приходится прятаться? Почему? Что она такое сделала? Вся ее гордость, самолюбие, честность восставали против нее.

В широких воротах показались гости из «Партизана» и «Смены». Не спеша, делясь друг с другом впечатлениями, они искали свои велосипеды, поставленные возле изгороди. Провожая гостей, девичьеполянцы медленно расходились по улицам.

Как огромный прожектор, поднятый на облака, луна заливала своим спокойным светом белую дорогу, казавшуюся застывшей рекой, решетчатый забор, который еще не успели выкрасить.

Сейчас его тесовые планки светились, будто сделанные из алюминия.

Ольга рассеянно теребила кружево своего воротничка и, не моргая, смотрела на выходящих из ворот. Она словно боялась, что именно в то мгновение, когда сомкнутся ее ресницы, выйдет из клуба человек и скроется в тени.

Бродит у ворот Багрецов. Кого он ждет? Уж не ее ли? В последний раз, когда она с ним разговаривала, москвич смотрел на нее какими-то странными, робкими, пожалуй, даже влюбленными глазами. Нет, это ей, конечно, показалось!

Из ворот вышел Тетеркин. Он оглянулся по сторонам и, что-то буркнув в ответ на шутку смешливой Фроси, неторопливо свернул в переулок.

Ольга прикусила губу. Легонькие, будто хвойные иголочки скользнули у нее по спине. Что же делать? Бежать за ним?

«Стыдно, Олька, стыдно! — мысленно укоряла она себя. — Если бы кто-нибудь знал… как это стыдно». Но она должна сейчас же подойти к нему, должна проверить себя. Только один раз поговорить с ним, стоя рядом. Тогда все будет ясным. Может быть, и все пройдет?

Она с тревогой смотрела на противоположную сторону переулка, где темнела удаляющаяся фигура Кузьмы.

Где-то в тайниках ее души шевелилось другое, робкое, но радостное желание. Она хотела, чтобы «это» никогда не прошло. Ольга боялась своего чувства и в то же время с трепетом прислушивалась к его волнующему шепоту.

Тетеркин, не оглядываясь, прошел мимо. Он не мог заметить, что, притаившись у забора, стоит секретарь Шульгина, смотрит ему вслед и ничего, ничего не понимает.

В бессильной злобе на себя, стискивая маленькие кулачки, Ольга жалась и изгороди и смотрела в темноту. Опять и опять се будут мучить сомнения. Все остается по-старому. Какая позорная нерешительность!

Девушка побежала вперед, затем остановилась и, наконец, собравшись с мужеством, свернула в сторону, чтобы, обогнув несколько домов, выйти навстречу Тетеркину.

Она торопилась, перепрыгивая через канавы и бревна, Здесь, на этой улице, строились новые дома. Они смотрели пустыми глазницами окон. Ольга не понимала, откуда пришел страх. То ли место здесь глухое и одинокое? Кажется, вот-вот кто-то выйдет из черного провала двери, загудит чугунным звоном тяжелая поступь Командора.

Нет, не этого боялась Ольга. Куда страшнее неизвестность, что ожидала ее впереди!

Ольга выбежала на перекресток и посмотрела вдоль переулка. Луна, как нарочно, высветила всю дорогу. Только один человек шагал по ней. Уверенна и тяжела была его поступь.

Ольга пошла навстречу. Сердце властно било в грудь, теснилось дыхание. Это было так непривычно для нее, так неожиданно и даже нелепо, что она ненавидела себя в этот момент, как никогда.

«А еще Стешу укоряла, — подумала Ольга, — а сама…»

Она шла медленно, будто по тонкому мостику: и боязно и сладко.

Что скажет она ему? Какие хорошие слова подобрать? Нет, все путалось в голове, все существующие на свете слова казались ненужными и чужими.

Вот он уже совсем близко. Идет и ничего не замечает. Ольга замедлила шаги. Какими тяжелыми стали ноги, они вязнут, словно в сыпучем песке.

Кузьма шагает, опустив голову, наверное, видит под ногами чертежи своих новых машин. Может быть, кажутся они ему вычерченными светящимися линиями на этой белой лунной дороге? Точно песня зазвучала в душе Ольги. Любимая песня, с ней она часто мысленно обращалась к другу. Она звенит и звенит, ширится, льется через край:

Услышь меня, хороший мой…

Так всегда, на свой лад, пела Ольга эту всей известную песню. Она готова была запеть ее и сейчас во весь голос, чтоб наконец-то услышал он.

Кузьма поравнялся с Ольгой, поднял голову. У девушки упало сердце. Хмурое, недовольное лицо. Тетеркин, наверное, удивился, что встретил Шульгину около своего дома. Что ей здесь нужно!

Не помнила Ольга, как поздоровалась с Кузьмой. Он молча пожал ее руку.

— Со спектакля идете? — сказал он.

Ольга шла с противоположной стороны. Там никакого спектакля быть не могло, и думал Кузьма, что несколько минут тому назад Ольга была здесь не одна. Он заметил, как во время действия сначала исчезла Ольга, а за ней и Багрецов. И нечего об этом вспоминать!

Не дожидаясь ответа, Тетеркин перевел разговор на другую тему. Зачем же ставить девушку в неловкое положение.

— Придется нам, товарищ Шульгина, прямо в решето превратить участок за бугром, — начал он с подчеркнутой официальностью. — Будем сверлить скважины чуть ли не через каждый метр. Шмаков говорит, что ради воды он всех людей на это дело бросит. Но мы и сами обойдемся.

Ольга молчала. Может быть, впервые в жизни ее совсем не интересовали разговоры о скважинах, о бурении, о воде. Ребята работают. Они все равно найдут и воду и реку, сколько бы ни пришлось трудиться и мучиться. От Кузьмы она сейчас не хочет слышать про буровые поиски подземных вод. Хорошо, если бы она решилась сказать ему об этом.

Механик что-то еще говорил, видно думая, что Шульгина его слушает. Напрасно. Будто в мягкой вате застревают слова, и кажется Ольге, что голова ее окутана этой ватой. Ничего Ольга не слышит, и только видит суровое, без проблеска улыбки лицо, холодное, как свет луны. И кажется оно далеким-далеким, словно смотришь на него в бинокль с обратной стороны.

— Ты знаешь, ведь я не слушаю тебя, Кузьма, — наконец сказала Ольга. Может, все твои предложения очень дельные, но я думаю, будет лучше, если мы их завтра обсудим вместе с Багрецовым. А сейчас… — Она коротко вздохнула, почувствовала, что краснеет, и мысленно выругала себя за это. — А сейчас, повторила она, с решимостью взглянув прямо ему в лицо, — мне просто не до этого…

— Все понятно, — стараясь говорить равнодушно, заключил Кузьма. — Завтра, так завтра.

Он хотел было добавить, что, конечно, где уж ему до московского техника. У того научные предложения! Их можно слушать хоть всю ночь, и даже со спектаклей уходить… Нет, этого не сказал Кузьма, он не хотел обижать Ольгу.

— Ну, прощай! — с нарочитой грубоватостью сказал он и пожал безвольную руку девушки. — Мне еще нужно из оранжереи долото захватить. Бесхозяйственные ребята: где работали, там и бросили.

Он что-то еще недовольно пробурчал и, не оглядываясь, быстро зашагал по дороге.

Ольга хотела броситься за ним, но удержалась. Все ее существо кричало от боли. Обида, жестокая обида душила ее до слез. Нет, не потому, что она оскорблена равнодушием Кузьмы. Она не могла не заметить, что в его разговоре скрывается какая-то непонятная нарочитость, он умышленно подчеркивает свое равнодушие. Раньше этого никогда не было, и ей казалось, что он ищет встречи с ней и чего-то боится… Сейчас она сама пришла к нему… А он?..

Не такой встречи ждала Ольга. Но самое обидное, чего она себе никогда не простит, заключалось не в этом: Ольга поняла, что отныне она будет еще чаще думать о нем. Она будет всюду слышать его шаги. Он незримо станет ходить рядом с ней. Он придет к ней в дом, сядет напротив, и Ольга будет мысленно говорить с ним. Он заполнит все ее сознание, все ее существо, и она не в силах будет освободиться от этого…

Ольга смотрела вдоль улицы, все ей казалось, как в тумане. Она провела рукой по глазам и с удивлением заметила, что ресницы ее были мокрыми.

Стеша выходила из клуба почти последней. Ей не хотелось снимать звонко шуршащее платье. Она готова была снова и снова повторять слова своей роли. Как жаль, что Пушкин написал такую маленькую драму! Уже все разъехались, разошлись по домам, и донна Анна может одна пройти улицами уснувшей деревни.

«Ну и луна! — Стеша подняла голову. — Может, такие лампы когда-нибудь повиснут над нашими полями. Чудеса, а не жизнь».

Она вынула из рукава маленькое зеркальце и посмотрелась в него. Еще темнели под глазами пятна плохо стертого грима, блестели от вазелина щеки, но что самое обидное — у донны Анны стали видны веснушки. На сцене они были тщательно запудрены.

Стеша смешливо нахмурилась так, что на переносице показались тонкие морщинки, и озорно, по-мальчишечьи прищелкнула языком: «Ничего, проживу и конопатенькой».

Она не заметила, что за ней наблюдает Фрося. Откинув назад белую шляпку, девушка поджидала подругу. Убедившись, что Стеша перестала собой любоваться, Фрося подошла к ней и, вздохнув, сказала:

— Гляжу я на тебя, и зависть меня берет. До чего ж ты завлекательная, Стешка! — Она тронула ее за рукав, пощупала, каков атлас, и продолжала: — Иной раз поглядишь на Антошечкину, девка как девка — ничего особенного. Курносая, скуластая. Хоть бы кудри или косы настоящие были, как у иных девчат: ну, скажем, у Нюры Самохваловой, а то ведь так — видимость одна…

— У самой и таких нет. Каждый день кудри навиваешь, — не выдержала Стеша. — Чего тебе мои косы дались!

— Да я не про то, — Фрося поморщилась и невольно поправила мелкие колечки на лбу. — Глядела я на тебя сегодня и диву давалась! Девчонка наша, полянская, а ведь вон как представляет, даже мне плакать хотелось. Когда ты там говоришь: «Слезы с улыбкою мешаю, как апрель», — до чего горестно становится… Успокаиваю я себя: «Не верь ей. Это Стешка-тараторка, ни в жизнь она никогда не заплачет, она только зубы умеет скалить, вроде меня…»

Стеша недовольно повела бровью.

— А вот и нет, — продолжала Фрося, скорбно смотря на подругу. — Ничего не получается, вижу я одну эту Анну, и больше никого.

Антошечкина улыбнулась. Вот такая критика ей по нраву, особенно от подруги.

Девушки шли рядом. Стеша шагала медленно, придерживая шлейф тяжелого платья. Она уже пожалела, что не переоделась. И как эти «донны» стопудовые юбки носили? На сцене ходишь два шага вперед, два шага назад и никакой тяжести не чувствуешь, а по улице в таком наряде совсем невозможно идти.

«Через плетень не перескочишь», — с усмешкой подумала Стеша, вспомнив свои проделки. Она не хуже любого мальчишки могла перепрыгнуть через изгородь, конечно, если никто не видит.

В тени домов, где сейчас шли девушки, было темно, но все же Стеша каждый раз прижималась к изгороди, заметив впереди блестящие спицы велосипеда.

Она не хотела, чтобы ее увидал кто-либо из ребят. Скажет: «Форсит наша Антошечкина. До утра хвостом пыль подметала».

Фрося вытащила из платочка горстку подсолнухов и протянула их подруге:

— Хочешь?

По привычке Стеша потянулась за ними, но тут же почувствовала, что грызть семечки в таком платье как-то странно. Донна Анна, наверное, этого никогда не делала.

— Подожду, — улыбнувшись этой мысли, сказала Стеша. — Скоро только одни грецкие орехи будем грызть, а ты мне семечки суешь. Не видала я их, добро такое!

— Насчет орехов тебе Шульгина рассказывала?

— Рассказывала, — с обидой в голосе передразнила Стеша. — Я вместе с ней работаю. У нас уже саженцы ореховые есть. Около бугра с нашей стороны, знаешь, целую рощу разведем. Орехов будет, хоть завались.

— Боюсь, зубы поломаешь, орешек твердый! — хитро прищурившись, сказала Фрося. — Небось, это не подсолнух, — ткнул его в землю, а он и вырос. Дело неизвестное, новое, пока справишься — наплачешься досыта. — А ты у себя в коровнике не ревела прошлый год, когда твоя Зойка захворала? Так что нам, подружка, не привыкать! Будут у нас эти «греческие орехи». Помнишь, зимой к нам профессор приезжал?

— Ну как же.

— Рассказывал про них. Нет, мол, ничего полезнее таких орехов. «Пусть, говорит, — ваши ребятишки в школу на завтрак их берут. Десяток съел — вкусно и здорово». — Стеша проглотила слюну. — Я и сама не прочь их погрызть. Как-то в сельмаг привозили. Мать приходит домой, а меня из-за скорлупы не видать. Вот такая гора, — показала она, — на столе выросла.

Стеша увлеклась. Она бросила свой шлейф и широко размахивала руками. За ней клубилось облачко известковой пыли. Пышные кружева на оборках широкой юбки заметали следы тонких каблучков донны Анны.

Если бы кто-нибудь из приезжих встретил девушку в этом костюме на колхозной улице, то был бы немало удивлен. Печальная донна Анна словно родилась вновь и сейчас рассказывала об орехах.

— Представляешь, Фроська, что за ореховая роща у нас вырастет? Такие толстые деревья, вдвоем не обхватишь. Идем это мы с тобой, а сверху орехи падают, да не маленькие, а вот, — сжала она руку в кулак.

— Спасибочки, — усмехнулась Фрося, и ее кудряшки весело задрожали. — Ходи сама, только не со мной.

— А что?

— Такой орех как по голове треснет, всю память отшибет.

Подруги смеялись. Фрося то затихала, то снова тоненько взвизгивала, будто ее щекотали.

Медленно вращая педали, проехал «Каменный гость». Девушки притаились у изгороди.

— Нет, а если по серьезному, — сказала Стеша, когда Буровлев скрылся за поворотом. — Чего ты со своими коровами день и ночь возишься? Я поговорю с Ольгушкой, мы тебя в ОКБ примем. До чего ж интересно! Будешь крыжовником заниматься. У нас уже есть! Знаешь, какой крупный? Вроде ореха грецкого.

— Такой? — спросила Фрося, показав кулачок.

— Чуть помельче. — Стеша сказала это вполне серьезно, но не выдержала и, улыбнувшись, добавила: — Приходи, увидишь.

— Нет, Стешка. Не пойду я к вам. Хочется мне у себя на ферме такое сделать… Такое, — повторила Фрося, — чтоб и не снилось никому. Слыхала я, что в Америке была одна сильно знаменитая корова. Она два года подряд по пятнадцати тысяч литров молока давала. Памятник ей поставили американцы.

— Ишь ты, — Стеша сморщила нос и недовольным взглядом проводила еще одного запоздавшего велосипедиста, — какой у них почет коровам-то.

— Это одной повезло, а остальных они таскают арканами за шею. Сережка рассказывал. Но не в том дело, пусть как хотят, так и таскают. Вот у нас в одном совхозе есть корова Послушница 2-я. Так она несколько лет подряд дает больше шестнадцати тысяч литров в год.

— Памятника не поставили?

— Вот еще придумала, — недовольно заметила Фрося, — корова тут ни при чем, дело в коровнице.

Стеша приподняла шлейф, подпрыгнула на одной ножке и негромко запела:

Ах, подружка моя,

Что ты так невесела?

Коровушку подоила,

Сразу нос повесила.

Она оглянулась на темные окна домов и, словно спохватившись, зажала себе рот рукой.

— Ну, а если по правде, — спросила Стеша, стараясь смягчить свою шутку, как ты прикидываешь, твоей Зойке далеко до Послушницы?

— И не спрашивай, — махнула рукой подруга. — Да если бы она у меня одна была, другие за ней и не тянутся. — Фрося сорвала с головы нарядную шляпку и стала ею обмахиваться, словно ей было жарко. — Лабораторию нам надо на ферму. Ведь мы боремся за каждый процент жирности молока.

Антошечкина молча опустила голову и вдруг заметила, что ее длинное платье волочится по земле. Быстро подхватив свой шлейф, Стеша со вздохом сказала;

— Тут тоже надо что-то придумывать. Соберем ОКБ. Вот только воду найдем.

Они шли молча, и каждая думала об одном и том же. Пора, ой, как пора взяться нашим комсомольцам за «второй цех», как часто они называли колхозные фермы. Сережкин магнитоуловитель и реостат в курятнике пока еще ничего не значат.

Неподалеку от Стешиного дома девушки встретили «длинного москвича». Он шел по другой стороне улицы и что-то бормотал себе под нос.

«Наверное, стихи читает», — решила Стеша.

Шелестя шинами, мимо проехали двое влюбленных. Они держались за руки и молчали.

Театральный разъезд заканчивался.

У маленькой витрины книжного магазина, недавно организованного в Девичьей поляне, стоял Сергей Тетеркин. Он облокотился на свежевыкрашенные перила и разглядывал книги.

Книги в витрине разные: по агротехнике, по животноводству, романы и повести, стихи. Вон на самом верху — пушкинские сборники. Блестят в свете луны золотые буквы на переплетах. Вон — Маяковский. Но где, в каких книгах прочитает Сергей-пастушок о том, как разгадывать непонятные записки?

Он еще перед спектаклем рассказал Ольге о своих предположениях. Шульгина все-таки считает, что бутылка послана какой-нибудь специальной гидрологической экспедицией, но, конечно, не у берегов Америки.

Сергей хмурился, сдвигал свои колючие брови и не хотел идти домой. Разве до сна ему!

В правой стороне витрины он тщетно пытался прочесть заголовок книги. Книга лежала в тени, только первые буквы названия четко выделялись на светлом переплете:

«Поис… — читал Сергей, и ему определенно казалось, что дальше должны быть две буквы «ки». — Обязательно в этой книге говорится о поисках. Чего? Подземных рек или каких-нибудь минералов?»

«Нечего разгадывать ребусы, — подумал он. — Скоро луна осветит весь переплет. Нужно только подождать каких-нибудь полчаса».

И Сережка ждал, потому что в эту ночь все равно не уснешь!

Тень медленно уплывала в сторону, словно с витрины незаметно стаскивали черное сукно. Появилась новая буква — «к».

Вот если бы так же легко разгадывалась «тайна» записки!

Может быть, только в этот момент невероятным показалось Сергею новое обстоятельство. Зачем нужно было запечатывать в бутылку одну часть разорванной записки? Он вынул из кармана этот загадочный клочок бумаги и снова — в который раз! — пытался проникнуть в тайну цифр и латинских букв.

Где-то совсем рядом послышалось жалобное мяукание. Сергей тревожно огляделся. Вероятно, кто другой и не обратил бы внимания на такой пустяк. Подумаешь, кошка! Но нет, у пастушка совсем иные принципы. Кошка — животное, к тому же млекопитающее, как говорится в книгах. Животное полезное, состоит на постоянной службе у человека, и если оно жалуется, то, видно, у него есть к тому серьезные причины.

Из-за угла дома, где помещался книжный магазин, показалась Сима Вороненкова. Как маленького ребенка, прижав к груди, она несла мяукающую кошку.

Сергей заметил, что ее задние лапы тщательно забинтованы.

Девушка подняла свой острый носик, высморкалась в маленький платочек, и тут пастушок заметил, что Сима плакала. Он сразу понял, зная ее характер, что ревела она из-за кошки. Ничего не поделаешь, слезливое существо эта Вороненкова.

— Кто это ее? — спросил Сергей, дотронувшись до бинта.

— Макаркина, — поднеся платочек к глазам, всхлипнула Сима. — Со злости как дверью хлопнет… Одну ногу совсем переломила.

Она стояла возле Сергея притихшая, маленькая и черненькая в своем темном простом платье.

У Сергея защемило сердце. Он не мог спокойно смотреть, как плачут девчонки.

Подошли Стеша и Фрося. Услышав, о чем идет речь, Антошечкина не удержалась и, придержав пышные кружева на груди, нагнулась и в сердцах плюнула:

— Простите, девчата, может, и не к лицу мне плеваться, но досада берет на эту чортову Макариху. Кошка ей на дороге стала! Думается мне, что эту Макариху в город надо отправить, пусть из нее все злые микробы повытаскают. Навязалась на нашу шею, злыдень ненавистная!

— На собрании о ней надо вопрос поставить, — сказала Фрося, поглаживая притихшую жертву Макаркиной.

— Из-за кошки? — с сомнением спросил пастушок.

— А как же? — по привычке накинулась на него Фрося, словно Сережка был виноват, а не Макариха. — Она не только кошку, она свою скотину лупит почем зря. Глядеть совестно.

— Да не об том речь, — прервала се Стеша и беспокойно заморгала ресничками. — Не это самое главное, — кошка там или скотина. Обида за другое берет… Мы… вот все вместе живем хорошо, дружно, будто одна настоящая семья, и зачем нам… Скажите, зачем нам нужны такие люди, от которых злость разгорается в сердце: лентяи, мелкие скопидомы, торгаши. В жизни у них только свой дом и рынок. — Стеша умолкла, прижала кулачки к подбородку и снова заговорила: — Час тому назад на спектакле я читала такие стихи, такие стихи… ну, аж сердце замирало. Мне казалось, что и люди, все те, кто меня слышал, от этих стихов становились и добрее и лучше. Потому что сила в них особенная… Мы сейчас шли с Фросей, говорили об этих стихах и думали сделать тоже что-то особенное. Нам и луна казалась совсем другой, будто это свет дневной над полями, о чем Ольгушка мечтает. — Мы говорили о том, как сделать нашу жизнь получше, — словно повторяя стихи, закрыв глаза, шептала Стеша. — И казалось нам, что нет на земле лучше места, чем вот эта наша Комсомольская улица.

— И вдруг кошка дорогу перебежала, — сказал Сергей и со смешком отвернулся к витрине.

— Вот именно, перебежала, — Стеша открыла глаза и погладила кошку, которая снова начала тихо мяукать. — Она вроде как напомнила, что живут еще на этой улице ленивые, вредные люди, которые перебегают нам дорогу. И сразу увидела я, что и улица не мощена, вспомнила, как осенью мы ходим здесь в резиновых сапогах, а не в туфлях. И увидела я избы старые, оставшиеся от дедушек, оглядела себя и тоже разозлилась. Ходит глупая девка, метет шлейфом улицу и корчит из себя неизвестно кого. — Антошечкина обиженно замолкла.

— А как хочется, чтобы все люди были хорошими, — с детской наивностью сказала Сима, прижимая к себе кошку. Девушка приподняла косынку на своей стриженой головке и, помолчав, продолжала: — Мне стыдно говорить, теперь у Анны Егоровны и вместе с вами я стала совсем другая, но вот раньше, когда я встречала чужого, не нашего человека, черствого и грубого, то мне становилось так больно за всех, что я потом плакала. Может, болезнь была в этом виновата или просто так… — Сима вздохнула и опустила голову.

— А все-таки Макариху надо на общем собрании проработать! — заключила Фрося. — И Лукьяничева тоже.

— За что? — спросил Сергей.

— Найдется за что. Правда, Макариха не дура. Она артельный устав в точности выучила. Знает, за что могут исключить. Вот и ходит, как по узенькой тропке. И дела не делает, и от дела не бегает. А вообще этих умников надо на место поставить, чтоб не застили!

— Как? — не поняла Сима.

— Я говорю, чтоб не застили, свет не загораживали на нашей дороге.

— Хорошо, Фросенька, подружка ты моя милая. — Стеша обняла се и крепко прижала к себе. — Хорошо ты сказала. Иной раз поглядишь на таких, как Макариха, на хитрость ихнюю, на лень, и впрямь покажется, что до коммунизма, ой, как далека дорога, потому не веришь, что такие люди могут жить в то будущее время… — Стеша широко раскрыла глаза, словно всматриваясь вдаль. — А все-таки до этих дней… рукой подать!.. Вот мы недавно на политкружке об этом говорили, — снова оживилась она. — Вместе с Ольгой вспомнили лектора, который рассказывал нам о книге Ленина «Государство и революция». В ней написано, что такое коммунизм. Представьте себе, девчата, что скоро настанет такое золотое время, когда каждый человек все будет получать по своим потребностям.

— Стешенька, — повернулась к ней Сима. — Я не была на кружке, но, как счетовод, который знает все наши колхозные доходы, могу сказать, что при хороших урожаях года через два этот принцип коммунизма можно вполне осуществить.

— Мы на политкружке рассматривали этот вопрос глубоко и по научному, сказала Стеша и сразу сделалась серьезной. — Если бы все колхозники работали одинаково хорошо, если бы мы добились настоящего изобилия продуктов, то уже на будущую осень мы бы имели открытый счет в колхозе.

— Чего? Чего? — вмешался Сергей. — Какой счет?

— Открытый, — повторила Антошечкина. — Все наши заработки оставались бы в банке на счету у колхоза, все продукты — на складах, — поясняла она. — Нечего их у себя по сараям прятать. Жизнь станет совсем другая, — мечтательно продолжала она. — Приходит, скажем, Сергуня к счетоводу Симочке и говорит: «Потребовался мне самый лучший мотоцикл. Спишите с общего колхозного счета три тысячи. Сам хочу в городе машину выбрать. Кроме того, заказал я в мастерской два костюма, вот вам накладная — прошу оплатить». — «Пожалуйста, Сергей Константинович, — говорит Симочка. — Может, еще чего желаете? У колхозного миллионера могут быть любые потребности».

Сергей ухмылялся: «Неужто такая жизнь настанет?»

— А может быть, я захочу купить два мотоцикла? — недоверчиво спросил он.

— Пожалуйста, Сергей Константинович! — с поклоном ответила Стеша.

— А если четыре?

— Зачем?

— Желаю так! — упрямо настаивал Сергей. — Буровлев тоже захочет. Всем потребуется. Никаких миллионов не хватит.

— Чепуху городишь, Сергуня, — снисходительно заметила Стеша. — Ты же не американский фермер какой-нибудь. Тот капиталистами воспитан, ему до настоящего человека, ой, как далеко! Скажи, тебе деньги платят за то, что ты землю на бугре копаешь?

— Нет. А что?

— Может, трудодни выписывают?

— Скажет тоже! — рассердился пастушок.

— Может, Ванюше Буровлеву и всем его ребятам за помощь «Партизану» выписали? Москвичам нашим за труды ихние в колхозе тоже деньги идут?

Сергей замотал головой.

— Так почему же ты думаешь, дорогой товарищ Тетеркин, что наш советский человек, которого партия привела к коммунизму, вдруг сразу переродится, забудет все, чему его выучили, захватит четыре мотоцикла, сядет на них и будет, озираясь, щелкать зубами, боясь, чтобы не отняли?

Девушки рассмеялись.

— Вот и Кузьма тоже говорит, что скоро наш колхоз и вся страна дойдет до коммунизма, — помолчав, сказал смущенный пастушок. — Главное побольше получить электричества.

— Об этом писал очень дорогой нам всем человек, — задумчиво смотря вдоль улицы, заметила Сима.

— Кто? — спросил пастушок.

— Ленин.

Сергею стало стыдно. Как это он мог спросить? «А еще комсомолец! Не помнит, как Ленин определял коммунизм… — в душе корил себя Сережка. — Это… советская власть плюс электрификация всей страны».

С детства знал Сергей эти слова, а тут приехала городская девчонка и подсказывает. Да и Стеша его здорово осадила насчет мотоциклов. На самом деле, кому их столько нужно?

Он упрямо повернулся к витрине. Тень совсем сползла с книг.

«Поиски подземных вод», — наконец прочел младший Тетеркин на переплете. Откуда взялась эта книга? Еще третьего дня пастушок перерыл весь магазин и ничего не нашел про подземные воды. Ему хотелось сейчас же взять эту тонкую книжечку и заглянуть в нее. Может быть, там рассказывают ученые люди, как искать исчезнувшие реки? Может быть, в ней, в этой книжке, напечатаны всякие формулы, которые ученые пишут на записках и закупоривают в бутылки?

Нетерпение росло. Он готов был бежать к заведующему магазином, чтобы тот разрешил достать с витрины эту книгу. «Глупости, — вздохнул огорченный пастушок. — Чего придумал, людей среди ночи беспокоить».

Он демонстративно отвернулся от витрины и хотел идти домой, но снова заинтересовался беседой девушек. Спать им, видимо, не хотелось, как и Сергею, к тому же уж очень близко к сердцу пришелся разговор о том, какой будет Девичья поляна через несколько лет.

Стеша пригласила подруг присесть на лавочку возле магазина. Она осторожно подвернула свою широкую юбку, чтобы не измять, и затараторила:

— Ох, и размечтались мы, девчата! Как бы утром на работу не проспать, она взглянула на маленькие часики. — Иной раз даже страшно становится. А вдруг этого ничего не будет? Если наши ребята реку не найдут, все пропало! Для такой жизни, о которой мы с вами говорили, надо строить мощную электростанцию.

Сергей стоял в стороне и смотрел на белеющие в темноте лица девушек. Он смотрел и думал: «Девчоночьи разговоры. Будто только река дает электроэнергию? Ветряк поставим с машиной на тысячу киловатт. — Но тут же поправился. — Нет, это не годится. Опять в безветрие света не будет. А если тепловую станцию? Нефти не наготовишься. Солнечную машину? Только летом годится, и то в ясный день».

Перебирая все известные ему способы получения электроэнергии, Сергей с сожалением пришел к мысли, что Антошечкина права. Только вода может дать самую дешевую энергию. Здорово придумал Багрецов использовать ее в сочетании с ветряком!

«А как же Тимофей Васильевич? — с тайным волнением размышлял пастушок. Неужели он совсем не желает нам помочь? Должен же он что-нибудь придумать насчет того, как найти воду».

Авторитет Бабкина для Сергея был непогрешим. Он убежден, что стоит только пожелать москвичу найти подземную реку, как на другой же день наполнится водой озеро на бугре.

«Вот увидите, — решил пастушок, — завтра чем свет я ему книжку про подземные воды притащу. Там, наверное, все рассказано. Ученые люди писали, они все знают. Несомненно, что книга для Сергея — это еще больший авторитет, а в сочетании с практическими знаниями Бабкина — непреодолимая, огромная сила.

Так думал младший Тетеркин, и уверенность, что река будет найдена, уже не покидала его.

ГЛАВА 11

НЕ СПИТСЯ ЭТОЙ НОЧЬЮ…

…и разводит

колоратуру

соловей осоловевший.

В. Маяковский

Часы с контактами, придуманные Петушком, выключили радиоузел, и все затихло — Девичья поляна уснула. Где-то в кустах робко посвистывал совсем сонный соловей.

Но кто знает, почему не спали наши друзья из ОКБ? Сегодня у них не было ночной работы. Все словно замерло на холме, и даже ветряк не мог пошевелить своими металлическими крыльями.

Может быть, ребята не спят потому, что спектакль взволновал их? Или они думают о новой разведке подземной реки?

Тетеркин ушел за инструментом в Ольгину оранжерею, а она сама сидит у окна и рассеянно смотрит на игру призрачных лунных теней, скользящих по изгороди палисадника.

Копытин и Буровлев остановились возле пожарного сарая и спорят между собой. Они хотят испробовать новый способ бурения разведочных скважин.

Стеша все еще сидела с подругами на лавочке возле магазина. Даже в темноте можно было заметить, как в глазах у нее прыгали смешливые искорки. Она болтала ногами, как маленькая девочка, и говорила:

— Послушайте, девчата, до чего интересно посмотреть, что с нами станется, ну, скажем, через несколько лет.

— Ты, конечно, артисткой будешь, — сказала Фрося и почему-то вздохнула. В Москве, в самом знаменитом театре.

— Нет, — решительно отозвалась Стеша и зашуршала шелком платья. — Я много об этом думала. Уж если бы какой-нибудь особенный талант был, тогда все можно бросить. А так… Не стоит. Правда, девоньки, скажу я вам, есть у меня одна мечта, можно сказать, необыкновенная; хоть один разочек в кино сняться. Но чтоб всегда артисткой быть, это мне что-то не хочется…

— Лучше мастером на полях? — спросила Фрося.

— Не знаю… — неуверенно протянула Антошечкина, расправляя кружева на груди. — Но думается мне, что через несколько лет многое изменится в нашем труде. Во всяком случае, с тяпкой расстанемся.

— Химия, значит? — съязвила Фрося, предупредительно сморщив чуть приподнятый носик.

— И химия и всякие другие науки нам помогут. У нас на опытных полях и не бывало сорняков, — спокойно ответила Стеша, не замечая иронии подруги. Кстати, ты видела, какой самоходный культиватор нам прислали на испытание?

— Я его боюсь, — Фрося даже вздрогнула и будто побледнела. — Ползет громадный жук из железа и стрекочет.

Девушки рассмеялись. Фрося звонче всех. Так, как будто на мраморный стол выкинули горсть серебра.

— Привыкнешь, — Стеша ласково шлепнула подругу. — Да успокойся ты! Тебе дело говорят.

Смех постепенно затихал. Казалось, что все монеты с легким звучанием ложились на мрамор.

— Можешь ты понять, — продолжала Стеша, — что такое быть мастером на полях, ну, скажем, через несколько лет? Ты же должна уметь управлять разными машинами. Быть инженером, агрономом, химиком…

— Ну, химией своей ты будешь заниматься, — недовольно заметила Фрося. Все юбки прожгла какой-то кислотой. Мне твоя мать жаловалась. Да и вообще, боюсь я всякой химии и даже электричества. Дома я хотела попробовать, что такое ток, в школе еще учила про него; вывинтила лампочку да вместо нее палец и сунула… Дергануло так, что я и по сей день помню, — Фрося снова рассмеялась. — Нет уж, девоньки, почему-то не тянет меня к электричеству. Останусь я при своих коровах… Хорошо, что, кроме электродойки да Сережкиного уловителя, у нас больше никакой науки не предвидится.

Не выдержал Сергей. Он все время молчал, но когда такое говорят, стерпеть никак нельзя.

— Так и думай! — запальчиво крикнул он. — Коровы в электричестве, видно, больше тебя понимают. Вот посмотришь, что на тот год мы на ферме сделаем!

— А, ковбой! — расплылась в сладкой улыбочке Фрося. — Ты еще здесь? А я думаю, куда мой кавалер пропал? Подойди, не бойся!

Сергей почувствовал какой-то подвох и не тронулся с места. Зря он с ней связался, помалкивать бы надо!

— Молчишь? — все так же сладко пела насмешница. Ее круглое лицо светилось в темноте. — Знаете, девчата, — она понизила голос, — по секрету вам скажу: Сергей-то наш вздыхает, места себе не находит.

— Да ну? — поддержала ее Стеша. Ей было забавно видеть смущение подростка. — И по ком же Сергей Константинович вздыхает?

— Сказать или нет? — обратилась к нему Фрося. От еле сдерживаемого смеха у нее тряслись кудряшки.

Сергей Константинович молчал. Он хотел повернуться и уйти (чего с девчонками разговаривать?!), но такой поступок они бы расценили как малодушие, и Тетеркин подчинился своей участи. Что ж, поговорят-поговорят — и перестанут. Известное дело, болтушки…

— Так вот, девоньки, — продолжала насмешничать Фрося. — Недогадливы вы, непонятно вам, с чего бы Сергей к нам привязался. Стоит, глаз не сводит, а маманя его дома ждет, беспокоится.

— Так, Сергуня, молодец, — тонким голоском протянула Стеша. — Значит, у тебя зазноба появилась? Сказывай, кто же из нас троих?

— Девочки, что вы к нему пристали? Нехорошо, — вступилась было за сконфуженного подростка Сима, но подруг уже никак нельзя было унять.

— Стеснительный какой ты, Сережа, — елейно пропела Фрося. — Ну почему не признаться, если любишь? Скажу вам по правде, девоньки. За мной, за мной ходит Сергей Константинович. День и ночь вздыхает. Видите, не спит и сохнет прямо на глазах… — Она вынула из платочка зеркальце и, посмотревшись в него, добавила: — И чем я ему так приглянулась?..

— Глядите, девчата! — Стеша подмигнула подругам. — До чего ж пугливый Сергей, издали смотрит, глаз не сводит, а подойти боится.

Пастушок зевнул, чтобы девчата поняли, как он относится к их болтовне, прошелся около витрины и вразвалочку направился к ним.

— Антошечкина! — обратился он к Стеше, подсаживаясь рядом. — Ты сегодня Бабкина не видела?

Стеша вспыхнула. Она поняла, что Сергей перешел в наступление.

— Чего ты меня спрашиваешь? Он ведь за мной не ходит, как ты за Фросей, девушка пыталась отшутиться.

— За это ты и обижаешься на него, — невозмутимо заметил пастушок.

— Вот еще придумал. — Стеша досадливо дернула плечиком и покраснела еще гуще.

Фрося прыснула в кулачок.

— А тебе, Сережа, очень нужен Бабкин? — мягко спросила Сима, заметив, что Стеша смутилась. — Я его видела сегодня.

— Где? — оживился Сергей. Ему это было куда интереснее, чем высмеивать Антошечкину. К тому же разговор с техником у него должен быть особенный. Кто-кто, а он должен знать насчет записки.

— Тимофея Васильевича сегодня все искали, а он неизвестно куда скрылся, сказал пастушок и сдвинул брови.

— Зойку мою смотрел, — вставила Фрося. — Потом пошел товарища ловить.

— Днем он и у меня был, — сказала Сима, поглаживая затихшую кошку. — А позже я его встретила у колодца и больше не видела.

— Чего ж, он к тебе в гости пришел? — небрежно спросила Стеша. — Или, может, по делу?

— Не знаю… Может, и нужно ему было что-нибудь. Непонятный он какой-то человек… Медициной интересовался.

— Ай заболел? — обеспокоенно спросил Сергей.

— Нет, не похоже. Но я все-таки дала ему микстуру от кашля, потом еще от нервов. Он все пузырьки забрал, как узнал, что они мне уже не нужны. Знаете, девочки, я больше всего на свете люблю лечить. Всю жизнь болела, вот и научилась. Мне каждое лекарство знакомо… Я их, наверное, все перепробовала. — Сима смущенно улыбнулась. — Не поверите, что по рецептам я латинский язык учила. Делать-то все равно нечего было… Лежишь в постели и названия лекарств выписываешь… Потом даже врачи удивлялись, как я все эти грустные слова запомнила.

— Конечно, чего ж в них хорошего? Здоровому человеку они не нужны.

— Неправда. Мне они очень требуются, — возразила специалистка из «второго цеха». — Когда моя Зойка заболела, ветеринар приезжал. Дал он мне два пакета с лекарствами. «Смотри, — говорит, — не перепутай, когда какой давать корове». А я прочитать не могу, по-латинскому написано. Пришлось пакеты крестиками отмечать.

— Я так думаю, — вмешался Сергей, — что и коровнице латынь эту самую тоже нужно знать. Как и пастух, она должна быть ученым человеком, а не то что… он искоса взглянул на Фросю.

Девушка презрительно поджала губы. «Лезет всюду со своей ученостью. Будто мы сами не понимаем».

— Не знаю, что мне хочется, — мечтательно сказала Сима. — Я все живое люблю. Вчера у соседей теленок подавился картошкой, лежит и не дышит. Глаза закатились, только белки видны. — Сима вздохнула. — Вытащила я эту картошку… Не знаю, откуда и уменье взялось… И тут подумала я, что могла бы животных лечить…

— Поступай к нам на ферму! — безапелляционно заявила Фрося. — Какой тут может быть разговор, если охота есть.

Сима слабо улыбнулась.

— Не так просто, Фросенька. Учиться надо.

— А кто тебе мешает? — заявила Стеша и придвинулась к подруге. Посоветуемся с Анной Егоровной и от колхоза пошлем тебя учиться на зоотехника. Ты же теперь колхозница.

— Спасибо, девочки, я подумаю. Сама с тетей Анютой поговорю. А то сижу в правлении, щелкаю на счетах и за цифрами жизни настоящей не вижу, будто смотрю я на нее из окна, сквозь занавеску. Когда я Бабкину сказала об этом, он засмеялся… Говорит, что я не так все понимаю. Цифры, они тоже живые, если разобраться в них как следует. А все-таки у меня душа к другому делу лежит.

— Скажи, Симочка, Тимофей Васильевич не говорил, почему он за лекарствами пришел к тебе, а не в амбулаторию? — чуть поджав губы, вдруг спросила Стеша.

— Н-нет, — смутилась Вороненкова. — Но… я знаю, что мои микстуры ему не понадобились. Он их бросил в колодец.

— Невежливость какая, — фыркнула Антошечкина, подобрав шлейф. Бессовестный!

— А в какой колодец? — быстро спросил Сергей.

— Возле фермы.

— Эдак он нам всех коров отравят… твоими микстурами, — неприязненно заметила Фрося, отвернувшись от Симы.

Симочка заморгала. Вот-вот заплачет.

Сергей дрожащими пальцами расстегивал карман гимнастерки. Сейчас все будет известно.

— На, читай, — он протянул записку Симе. — Узнаешь?

Вороненкова успокоилась. Фрося ведь сказала без всякой злости! Она приблизила к глазам бумажку и сразу же отдала Сергею.

— Тут читать нечего, это просто разорванный рецепт.

— Чей?

Сима снова взяла обрывок рецепта…

— Кажется, когда-то я пила эту гадость, пока тетя Анюта не отобрала, всматриваясь в рецепт, сказала Сима. — Ну, конечно, валерьянка, кали бромати, вода… Так эту же микстуру у меня Бабкин и забрал вместе с другими пузырьками. — Она перевернула бумажку. — Рецепт мой, он был прикреплен резинкой к горлышку бутылки. А вот тут на обороте стоит цифра «2». Это уж, наверное, Бабкин написал.

Сергей был ошеломлен таким простым разрешением загадки. Мечтал, думал о необыкновенном, искал таинственное значение слов, представлял себя спасителем погибающего корабля или, на плохой конец, одним из случайных участников большой научной работы по исследованию подземного океана… И вдруг… Валерьянка. Микстура… Обыкновенная бутылка, брошенная в колодец…

Может быть, и читатель разочарован вместе с пастушком? С детских лет на страницах приключенческих романов мы встречали только иностранные названия и чужие имена. Они оставляли в нас ощущение непонятной волнующей романтики и тайны. С годами все это проходило, романтические ковбои становились плохими пастухами (не в пример Сергею), а тайна не очень действенным рецептом от скуки. Большего мы не смогли найти в этих книгах… Настоящая романтика не скрывается в бутылке, она не приплывает к нам от берегов Южной Америки. Мы каждый день встречаем ее в нашей советской жизни, под нашим небом. Скажем, в той же Девичьей поляне.

Итак, вернемся к нашим друзьям.

Пастушок не мог успокоиться. Он готов был выпить целую бутылку этой валерьяновой смеси, только чтоб прийти в себя. Но зачем нужно было Бабкину дурачить людей? Зачем он запечатал рецепт в бутылку?

И даже не это главное. Как могла приплыть она из колодца в Камышовку?

Словно отвечая на мысли Сережки, заговорила Стеша.

— Вот что, девчата, не хочу зря говорить, но сдается мне, что Тимофей Васильевич без нас тоже не дремал, видно, он хотел проверить, не соединяются ли наши деревенские колодцы с подземной рекой… До чего ж это башковитый парень, если бы вы только знали!.. Идем это мы с ним с бугра… Ночь, луна светит… Вроде как сейчас. А он и говорит…

— Так, Стешенька. — Фрося пододвинулась к ней с лукавой усмешечкой и защекотала ее щеку своими кудряшками. — Рассказывай, рассказывай… А мы и не знали…

Стеша будто обо что-то укололась.

— Да нет, девчата, — смущенно сказала она. Щеки и уши ее зарделись. Хорошо, что в темноте не очень заметно! — Я просто так, к слову…

— Сказывай! — подмигнула ей насмешливая Фроська. — Так что ж он тебе говорил?

— Ничего особенного, про дела все. — Стеша покосилась на Сергея. — Говорил насчет реки. Да… как ее найти… Потом…

Стеша медлила и недоговаривала. Никакого разговора о поисках реки у нее не было с Тимофеем Васильевичем. В тот вечер она пыталась вызвать его на дружескую беседу, но ничего не получилось. Правда, он рассказал ей про Москву, а про себя умолчал. Она, может быть, и почесала бы язычок с девчатами насчет москвича, да неудобно при Сережке: он может все передать Бабкину.

Сергей был поглощен своими мыслями. Ему не хотелось уходить отсюда до тех пор, пока он не разберется, что к чему. И потом он надеялся услышать от Стеши, как Бабкин собрался реку искать. Она болтливая девчонка, обязательно расскажет…

— Брось, Стешка, ломаться, — толкнула ее в бок Фрося. Глаза ее зажглись любопытством. — Что же он тебе сказал?

— Вот насчет реки.

— А ты ему?

— То же самое.

— А он тебе?

Антошечкина передернула плечами.

— А ты ему? — Фрося рассмеялась, повисла у подруги на шее и что-то пошептала на ухо.

— А ну, ковбой, марш домой! Нечего тебе слушать, о чем старшие разговаривают, — повелительно обратилась к нему Фрося.

— Видали мы таких старших, — обиделся Сергей. — Ты эту скамейку откупила, что ли?

— Девоньки, так что ж мы с ним будем делать? — воскликнула Фрося и озорно подмигнула Стеше.

— Пусть сидит, если ему хочется, — примирительно заметила Сима, машинально разглаживая на коленях платье.

— Твоя правда, Симочка, — согласилась насмешница Фроська. Сергей насторожился.

«Чего это она еще придумала?» — мелькнула беспокойная мысль.

— Сергунечка, милый мой, — Фрося встала и погладила его по волосам. — Не можешь ты с нами расстаться. Девоньки, расцелуем его за это!

Она наклонилась к нему, чтобы первой привести угрозу в исполнение, но Сергей подпрыгнул, как испуганный котенок, и отскочил в сторону.

Фрося и Стеша с протянутыми руками бросились к нему. Сережка прижался к витрине и запальчиво крикнул:

— Только подойдите… Подойдите, попробуйте!

В этот момент он был так рассержен, что готов был на все.

— Стеша, заходи с правого бока… Да не бойся!

Девчата бросились на него, но пастушок вырвался и побежал.

Он мчался по улице, и ему казалось, что насмешницы все еще преследуют его.

Наконец Сергей остановился. Издали доносился звонкий смех девчат. Ловко они избавились от любопытного паренька. Какое верное средство!

Обиженный, упрямо наклонив голову, шел Сергей по улице. И как этим девчонкам только не стыдно? Нужны ему очень их разговоры! Тут вот опять загадка встретилась. Может, и вправду во всех полянских колодцах вода из подземной реки?

Он подошел к ближайшему колодцу и наклонился над ним. Там, в глубине, как тусклое зеркало, чуть блестела вода. В ней отражалось ночное небо. Будто упавшая в колодец, светилась звездочка.

Сергей нагнулся, взял комок сухой глины и бросил в живое зеркало. Звездочка задрожала и заметалась из стороны в сторону, словно хотела вместе с водой выплеснуться наружу. И представилось Сергею, что колодец постепенно наполняется, вода ползет вверх. Это волны подземной реки вытесняют ее наружу. Вот она уже хлещет через край и бежит, бежит широким потоком по улице.

Сергей вздохнул и медленно побрел прочь.

Он шел мимо дома Ольги. В свете луны листья актинидии казались вырезанными из белой бумаги. Они чуть шевелились от слабого дуновения ветерка, и тогда по всему фасаду дома, как по реке, пробегала серебристая рябь.

Окно в комнате Шульгиной было открыто. Ольга сидела, облокотившись на подоконник. Она не замечала пастушка.

— Покойной ночи! — робко сказал Сергей. Он не знал, как вежливо напомнить девушке о своем присутствии.

Ольга рассеянно посмотрела на пастушка.

— Это ты, Сергуня? — она задумалась и снова позабыла о нем.

Сережка поправил ремень гимнастерки и потоптался на месте.

— Насчет записки хотел сказать.

Шульгина молчала. «Чудно, неужто она про нее не помнит?» — подумал пастушок и уже обратился к Ольге, как к секретарю комсомольской организации.

— Докладываю, — сухо и официально начал Сергей: его сердило такое невнимание. — Записку с латинскими словами, что мы нашли в бутылке, послал товарищ Бабкин.

— Бабкин? — машинально переспросила девушка, не глядя на Сергея. — Я так и думала. — Она слегка улыбнулась тонкой линией губ. — Спать иди, Сергуня! Поздно. Завтра поговорим.

Сережка обиделся: и здесь его прогоняли. Этого он совсем не ожидал от секретаря комсомола. Молча пастушок отошел от окна.

Шагая по улице, Сергей старался понять, что это случилось с Ольгой? Она так хотела разгадать тайну записки. А сейчас даже не спросила, что означают «вали-кали». Ему так хотелось поделиться с Шульгиной своими соображениями насчет того, как могла бутылка проплыть из колодца в Камышевку, узнать у секретаря, что она думает по данному вопросу, обсудить все как следует… Он еще хотел сказать ей, как он выполнил первое комсомольское поручение.

Бюро предложило Сергею Тетеркину организовать пионеров для заготовки дополнительного корма для птицефермы. Под предводительством Сергея школьники ходили в лес, собирали там муравьиные яйца, потом устроили «питомник дождевых червяков».

Молодому комсомольцу вначале показалось, что поручение это и не очень ответственное, но потом он понял его важность. Заведующая птицефермой очень благодарила Сергея и ребятишек.

Не стала слушать его Ольга. Уж если записка ее не интересовала, то червяки тем более.

«Ну и пусть, — думал Сергей, упрямо смотря под ноги. — Пойду к самому Бабкину. Он, наверное, еще не спит». Наконец понял пастушок, что только ученый человек, московский техник, может ему все объяснить, как полагается.

И в самом деле, Бабкин не спал. У открытой двери сарая стояла темная обшарпанная табуретка, над ней висел карманный фонарик. Тимофей и Багрецов сидели на сене возле табуретки, которая в данном случае изображала собой стол.

Москвичи возились с каким-то аппаратом. Светился синий огонек маленькой паяльной лампочки. На ней грелся паяльник.

Пастушок подошел к техникам, но они его не заметили.

Сергей переступил с ноги на ногу и хотел уже вежливо пожелать друзьям доброй ночи, но спохватился. Ведь техники еще не скоро будут спать. У них важное научное дело.

Бабкин взял паяльник, послюнил палец, попробовал, разогрелся ли медный топорик. Затем ткнул его в канифоль и подцепил кусочек олова.

На остром жале появилась расплавленная блестящая капля.

Подняв глаза, техник увидел Сергея. Стараясь не уронить капельку, он наклонился к аппарату и сказал:

— Тебя-то нам и не хватало. Где-нибудь мел достанешь?

Пастушок обрадовался. Вот где он пригодился!

— В школе, может? — спросил он.

— Нет, не подходит твое предложение, — усмехнулся Бабкин. — Нам очень много нужно мела, толченого, килограммов сто. Достанешь?

Сергей не отвечал. Откуда он его возьмет? Но вдруг ему в голову пришла новая мысль.

— Может, известка годится? Мы ее из ямы берем для побелки.

— Молодец, Сергей! — Бабкин хлопнул себя по голенищу. — К воскресенью организуй это дело. А сейчас — марш спать! Мать, наверное, беспокоится.

Сергей недовольно поплелся домой.

— Теперь нам бы еще бочонок достать, — сказал Тимофей, кладя паяльник на лампу.

— Это потруднее… Погоди, — вдруг что-то вспомнил Вадим и, перешагнув через склонившегося над аппаратом маленького Бабкина, скрылся в темноте сарая.

Тимофей даже не успел ущипнуть его за ногу. «Я тебе покажу, долговязый, как по головам ходить!» — погрозил он и поднес паяльник к щеке, проверяя таким образом, насколько он нагрелся.

Скрипнула калитка. Это Стеша возвратилась домой после того, как всласть обсудила с подругами все достоинства и недостатки ученого техника Бабкина.

— Трудитесь, Тимофей Васильевич? — застенчиво спросила она. — А мы вас ждали-ждали…

Техник поднял голову и увидел Антошечкину во всем ее великолепии. Луна светила так ярко, что казалась Бабкину огромной каплей расплавленного олова… А Стеша! До чего же она привлекательна! Хоть и мала, не выше Тимофея, но кажется такой величественной и гордой в своем блестящем тяжелом платье.

Стеша повернулась, и Бабкин представил себе, будто это платье сделано из жести: так зазвенела упругая шелковая ткань.

— Бессовестный вы, Тимофей Васильевич! — Стеша могла, не сморгнув, говорить ему всякие такие «вежливые слова». — Загордились, ни на кого не глядите…

Тимофей смутился: «О чем это она?»

— Не уважаете нас, товарищ Бабкин, — продолжала Антошечкина, приложив руки к груди. — Вот и пришла я вроде как делегатом от всего нашего драмкружка. Посмотрите на меня хоть здесь…

Стеша взглянула на луну, прислушалась к щелканью соловья и чему-то лукаво улыбнулась. Подобрав шуршащий шлейф, она подошла ближе к оробевшему Бабкину.

Зачем вы посетили нас?

В глуши забытого селенья

Я никогда не знала б вас,

Не знала б горького мученья.

Души неопытной волненья…

Девушка читала стихи с чувством, пожалуй, даже хорошо, и не шестую премию на районном конкурсе самодеятельности ей можно было бы присудить, но не Бабкину в этом разбираться.

Он беспокойно ерзал на месте и ждал, чем же все это кончится? Тимофей не мог понять: либо Стеша над ним подсмеивается, либо еще хуже… Во всяком случае, эти стихи из письма Татьяны похожи на объяснение… Глупость какая!

— Не пугайтесь, я все письмо читать не буду, — Стеша звонко рассмеялась. Ну, чего же вы молчите? Хорошо?

— Очень, — выдавил из себя Тимофей и тут же обжег палец горячим паяльником.

Стеша постояла еще немного и, видя, что Бабкин упорно молчит, решила заговорить о другом.

— У Симочки сегодня были, Тимофей Васильевич? — спросила она, давая понять, что ей все о нем известно. — С нами пойти не захотели?

— Да я… — начал было Бабкин, дуя на обожженный палец. Он чувствовал, что надо оправдаться.

— Обидели девочку, — продолжала Стеша, стараясь вызвать этого «бирюка» на откровенную беседу. — Просили микстуру, а потом все бутылки, что она вам дала, в колодец побросали… Куда это годится?

Бабкин угрюмо молчал. Черт знает, какая чепуха получилась! Не будет же он сейчас объяснять этой настойчивой девчонке, как все произошло на самом деле. Пока еще ничего не ясно, и нечего об этом рассказывать.

Тимофей тоскливо посмотрел в темноту сарая. И что это Димка запропастился?

Заметив этот взгляд, Стеша рассердилась. Чего это она навязалась к нему с разговорами? А москвич надулся, как индюк, и молчит. Она досадливо стукнула высоким каблучком и круто повернулась.

Обиженная девушка взбежала на крыльцо, отворила дверь, но на пороге задержалась в надежде, что Бабкин ее окликнет.

Тимофей растерянно молчал.

Стеша вздохнула и с досадой захлопнула за собой дверь, едва успев подобрать длинный шлейф.

— Замечательная посудина, — сказал Багрецов, выходя из сарая. Он держал в руках небольшой бочонок, оглядывая его со всех сторон.

Бабкин рассеянно смотрел на Димкину находку. Посасывая обожженный палец, он думал о Стеше. Наконец угрюмо произнес:

— Надо бы спросить про бочонок. А то как-то неудобно.

— Конечно, — согласился Вадим. — Ты сейчас со Стешей разговаривал?

— Да.

— Спроси скорее у нее. Она еще, наверное, не легла.

— Может, завтра? — робко возразил Тимофей.

— Да ты что, боишься? Ну беги, беги, а то поздно будет. Она, наверное, утомилась после спектакля, моментально уснет…

Бабкин не стал противоречить: «Мало ли что Димка подумает? Будто мы поссорились со Стешей или еще что?..»

Он неслышно подошел к окну и тихо постучал.

Окно открылось мгновенно. Это даже ошарашило Бабкина. Он, конечно, не догадывался, что Стеша ждала, когда ученый москвич подойдет, постучит и мило пожелает ей покойной ночи.

— Стеша, нам очень нужен бочонок, — простодушно сказал Бабкин. — В сарае нашли. Можно взять?

Антошечкина захлопнула окно. Мелькнула насмешливая луна, отраженная в стекле.

Бабкин постоял немного, глядя на дрожащие стекла, мысленно проклял свою неловкость и всех обидчивых девчонок и медленно поплелся к товарищу.

— Ну, все в порядке? — спросил Вадим.

Вздохнул Тимофей и утвердительно кивнул головой.

На самой высокой ноте усталый соловей сорвался, тревожно пискнул и замолк.

ГЛАВА 12

НАХОДКА МАКАРКИНОЙ

Нам

критика

из года в год

нужна

запомните,

как человеку

кислород,

как чистый воздух

комнате.

В. Маяковский

Словно голубой дым от костра, стелился утренний туман на полях. Горой раскаленных углей поднималось солнце из-за холма. Покрытая росой трава светилась оранжевым отблеском утра.

Черные прямоугольники вспаханной земли блестели, как огромные куски антрацита.

Солнечный костер за холмом разгорался все ярче и ярче, длинным языком пламени выскочил первый луч, осветил пожелтевший луг, тонконогие саженцы с поникшими листочками и возле них две фигуры. Это были Бабкин и Сергей.

Прижимая к груди маленький чемоданчик, Бабкин вдруг сорвался с места и побежал. Следом за ним кинулся и Сергей. Он на бегу разбрасывал из лукошка известку. Белая пыль, как дымок от выстрелов, клубясь, поднималась с земли в тех местах, куда падали комья извести.

По дороге медленно ехала подвода. Любопытная колхозница, увидев бегущих ребят, остановила коней и долго смотрела на светлую полосу, тянувшуюся по лугу.

Ребята побежали быстрее. Вот они пересекли вспаханное поле, достигли ржи и, разгребая руками се волны, поспешили дальше. Белые пятна пунктиром тянулись за ними.

Женщина, ничего не понимая, покачала головой и поехала своей дорогой.

…Бабка Митрофановна возилась этим утром в своем маленьком огороде возле хаты: она окучивала кустики помидоров.

На конце деревни затявкали собаки. Лай приближался, вот он уже совсем близко.

Кто-то перепрыгнул через плетень. Деревенские псы задохнулись от лая.

Митрофановна разогнула спину. Перескакивая через грядки, по ее огороду бежали два парня. За ними гнались собаки.

— Простите, бабушка, — услышала старушка, и оба парня исчезли в подсолнухах.

Поправляя примятые плети огурцов, Митрофановна улыбнулась и пошла в хату. Ее нельзя было ничем удивить. Она привыкла к постоянным затеям комсомольцев. И если вместе с Сережкой-пастушком, который сейчас зачем-то разбрасывал известку, несмотря на свою солидность, бежал и московский техник, то, значит, так и нужно. Может, в этом деле какая-нибудь наука скрывается?

Колхозники с любопытством выглядывали из окон, но никто не решался остановить ребят, чтобы узнать, зачем им понадобилось посыпать огороды известкой.

Далеко за околицей Бабкин с размаху бросился на траву и, облизывая пересохшие губы, прохрипел:

— Довольно, Сергей. Дальше не так важно.

Сережка отбросил пустое лукошко и повалился, как сноп. Однако он тут же приподнялся и вопросительно взглянул на Бабкина из-под своих густых, как щетки, бровей.

— Я побегу, Тимофей Васильевич, а то, неровен час, пропадет? Жалко будет.

— Машину попроси у председательницы, она знает.

Сергей собрался уже бежать, но техник его остановил:

— Что это у тебя на сапогах, известка?

Пастушок в изумлении смотрел на свои голенища, покрытые голубоватой рябью.

Он пробовал их вычистить, но ничего не получалось.

— Не оттирается, — с сожалением проговорил Сергей и тут же вспомнил. — Так это мы через делянку Антошечкиной бежали! Она там свою химию разводит для прополки. Смотрите, и у вас тоже, — указал он на сапоги Бабкина. — Ну, я все-таки побегу! — решил он.

— Не очень торопись. — Бабкин взглянул на часы. — У тебя в запасе полчаса, а до Камышовки десять минут езды.

Сергей медленно, размеренными шагами, направился к деревне, но потом оглянулся и, заметив, что Бабкин на него не смотрит, припустился бежать. Мало ли что? А вдруг у машины баллон спустит?

В это воскресное утро по дороге в город ехала скрипучая телега. Возница дремал и спросонок подергивал вожжами. Сзади него сидела Макаркина в ярко-желтом платке с черными горошками. Она попросила подвезти ее в город. Заставила всю телегу горшками да бидонами: видно, собралась на рынок.

Старик долго не соглашался взять се. Уж больно славушка нехороша у Макарихи, — зелье, а не баба.

Мужики ее боялись, старались обходить стороной. И, может, взял ее возница в город, только чтоб не орала она ему вслед. Чего ж хорошего от такой срамоты? Леший с ней, пусть садится!

По мягкой дороге ступали копыта. Клубилась пыль за телегой. Она оседала на черном праздничном платье Макаркиной. При толчках из плохо прикрытой кринки выплескивалась сметана и тоже попадала на платье. Макаркина придерживала крышку и, как обычно, корила всех полянских колхозниц. Она хотела высказать все, что в ней кипело. Единственный ее спутник будто не замечал Макаркину, и разговаривал с лошадью. Куда как спокойнее, чем слушать эту злую болтливую бабу.

— Ну что ж, обижаться не будем, — бормотала Макаркина, с ядовитой усмешечкой поджимая губы. — Темный ты человек, тебе бы только со скотиной разговоры вести. Ишь, сколько добра на базар везет, людям и сесть негде. — Она оглянулась и, убедившись, что мужик ее не слушает, продолжала: — Знаем, как у вас в «Победе» трудодни выписывают. Брату да свату…

Ничего она не знала и даже не слыхала об этом колхозе, но уж такая у нее натура видеть во всем самое что ни на есть скверное.

«Никакого простора человеку нету! — размышляла она. — Алешку Круглякова опять прижали. Ну, выпил утречком парень, чего ж тут особенного? АН нет, Шмаков не допустил к работе. Куда это годится?»

С того случая на бугре, когда Макаркина поняла, ради чего ребята проводят всякие свои затеи, услышала все, что о ней думает Кузьма Тетеркин, а вместе с ним и другие колхозники, она стала потише. Но можно ли сразу примириться со всеми неприятностями, которые якобы доставляют ей люди? Ей казалось, что даже те колхозники, которые никогда не сделали ей ничего плохого, только ждут подходящего момента, чтобы прищемить Макаркину.

— Бесстыжие твои глаза, — говорила она, стараясь не прикусить язык, когда задок телеги подпрыгивал на ухабах. — Бочонок я тебе совсем отдала или нет? Думала, коль не спрашиваю, так он и не потребуется мне?

Вспомнила Макаркина вчерашнюю историю. Она пришла к Антошечкиным за своим, можно сказать, кровным бочонком. Хозяйка поискала его — нигде нет. «Зайди завтра, Макаркина». — «Как так завтра? — вскричала обиженная баба. — Мне до свету в город надо. Куда я сметану дену?» Никаноровна опять бросилась искать бочонок. Он словно провалился. И вот сейчас такой несправедливости не могла простить Макаркина.

«Извозилась вся, — думала она, вытирая руку платком. — А все из-за кого? Из-за добрых людей. Им палец в рот не клади, всю руку оттяпают…»

Телега, погромыхивая, выбралась на тракт и сейчас ехала по самому берегу Камышовки.

Макаркина смотрела своими зеленовато-желтыми совиными глазами на воду, а видела перед собой ненавистное ей лицо Антошечкиной.

Камыши теснились у берега. Длинная песчаная коса золотилась на солнце. Птицы оставили на ней замысловатые узоры-следы.

У самого края косы в небольшой выемке покачивался бочонок. Макариха заморгала глазами. Нет, эти ей не чудится! Самый настоящий бочонок плавает в воде.

— Погоди, — остановила она возницу и спрыгнула с телеги.

Старик с нескрываемой насмешкой смотрел на чудаковатую бабу.

Присев на берегу, Макаркина быстро скинула башмаки и зашлепала по мокрому песку.

Самым непонятным для нее было то, что это не просто бочонок, случайно выброшенный в реку. А это именно ее бочонок, который она должна была получить у Антошечкиных.

На каком другом бочонке будет написан черной несмываемой краской номер «411», а под номером «Кильки таллинские, высший сорт»?

Макаркина обрадованно схватила мокрый бочонок, прижала его к груди и побежала обратно.

К ее удивлению, верхняя крышка была плотно замазана варом. К тому же в бочонке что-то гудело.

Макаркина осторожно поставила бочонок на песок и нерешительно отошла в сторону. Кто его знает, чего он гудит? Вот так погудит-погудит, а потом как ахнет! Куда рука, куда нога!

Надоело ждать старику. Этак до вечера не доедешь. Он зачмокал губами и тронул вожжи. Макаркина бросилась было на дорогу, но жадность сильнее страха. Она схватила бочонок и на вытянутых руках понесла к телеге.

— Вот дура-баба, — усмехнулся возчик и достал из кармана кисет. — Мечется взад-вперед со своей бочкой. Коль нашла, так бери, пока другой не подобрал.

— Без тебя знаю, — огрызнулась Макаркина. — Советчик какой нашелся. Подберешь на свою голову. — Она боязливо поставила бочонок на передок телеги и отошла в сторону. — Послушай, как в нем гудет, будто в самоваре…

Старик нагнулся и приложил ухо к верхней крышке. Из бочонка доносилось густое равномерное гудение, похожее на жужжание пчелиного роя.

— А ну, забери эту чертовину отсюда! — строго приказал старик.

— Куда я его дену? — злобно закричала Макаркина и, боясь, что тот не возьмет ее с бочонком, бесстрашно села на задок телеги. — Поедем, нечего канителиться. Испугался! А еще мужик, называется.

— Забери его к лешему! В последний раз говорю! — Старик в сердцах бросил кисет на телегу.

— Указчик какой нашелся! Ровно баба, слюни распустил. — Макаркина демонстративно стала подтаскивать к себе сено, устраиваясь поудобнее на долгую поездку.

Старик спрыгнул с передка, схватил бочонок и побежал с ним к канаве. «Знаем мы эти игрушки, — думал он. — Фашисты всякие тут мины пооставляли: и в ящиках, и в бочонках. Видали ихние фокусы. Может, и этот бочонок откуда-нибудь из оврага принесло вешней водой. Не погибать же из-за глупой бабы».

— Ах ты, проклятущий! — визжала Макаркина. — Твой, что ли, этот бочонок? Она соскочила на землю и побежала за стариком.

Возчик возвратился к подводе и начал выставлять на обочину дороги все кринки и горшки Макаркиной. Он делал это сосредоточенно и осторожно, стараясь не расплескать сметану. Уставив посуду, возчик сорвал лопух и вытер им руки.

— Прощевай, коли так, — спокойно сказал он и вскочил на телегу. — Может, кто и подвезет тебя с этим гостинцем!

Макаркина задыхалась от гнева. Она сорвала с головы платок и хватала воздух широко раскрытым ртом. Слова застряли в горле. И лишь после того, как телега скрылась в облаке белесой пыли, она закричала:

— Погоди, чего скажу!

Проклиная на чем свет стоит пугливого, старика, она взяла снова злосчастный бочонок и притащила его к горшкам, выстроившимся в ряд у дороги.

Вдали показалась машина. Макаркина подняла руку.

Старенький грузовичок, покрытый, как мукой, известковой пылью, замедлил ход и словно нехотя остановился. Из кабины выскочил Сергей. Он еле переводил дух, будто не ехал, а бежал от самой деревни.

— Чего задерживаете! — крикнул пастушок, узнав Макаркину. — Мы не в город. Ишь, сколько горшков! На рынок, небось, собрались?..

Тут он увидел бочонок и осекся. Не веря своим глазам, Сергей бросился к нему, схватил и опрометью мотнулся к машине.

— Ты чего это, милок? — ехидно поджимая губы, прошипела Макаркина. — В грабители, что ль, записался? Средь бела дня такое самоуправство?

— А я чего?.. — насупился Сергей. — Я по праву.

— По какому такому праву? — торжествующе усмехалась Макаркина. Уж она сейчас ему покажет права!

— А по такому, — уже более уверенно проговорил пастушок, крепко прижимая к себе мокрый бочонок. Он ждал, что эта злая баба сейчас бросится его отнимать. — Тут внутри самый главный генератор сидит!

Сергей слышал от техников о «главном генераторе», спрятанном сейчас в бочонке, без которого они не могли обойтись.

Макаркина потянула бочонок к себе.

— А ну, молодой человек, вытряхай этого «главного». Нечего гуделки в чужих бочках устраивать. Моду какую завели: у добрых людей то ведра, то бочонки тащат. Этак на ваши игрушки никакой посуды не наготовишься.

Сергей растерялся. Как это москвичи не знали, чей им бочонок попался? Придется отдавать: Макаркина от своего, хоть лопни, не отступится. Он с тревогой вспомнил, что техники говорили, будто еще раз придется повторить опыт. Что-то там они не проверили.

— Возьмите, тетенька, — со вздохом сказал Сергей, обдумывая дипломатический ход, как бы все-таки вернуть бочонок обратно. — Без всякого сознания вы человек. Самокритика до вас не доходит. Науки тоже не понимаете.

— Да куда уж нам? — елейно запела Макаркина, принимая возвращенную собственность. — От этих ученых в колхозе не продохнуть. — Она хотела было открыть крышку, но та не поддавалась. — На, сам выкидывай оттудова чортову гуделку.

— Не смею, тетенька, — снова вздохнул Сергей. — Это москвичи поставили аппарат. Цены ему нет, потому как это… — он многозначительно поднял палец, это специальный научный аг-ре-гат. Поняли?

Недоверчиво смотрела Макаркина на подростка, и в глазах ее метались злобные желтые огоньки.

— Вот вы, тетенька, говорите, — укоризненно продолжал Сергей, — выкини гуделку. А сами того не понимаете, что это все от вашей необразованности. Обидно даже слушать. А гудит там вполне научная вещь. — Он понизил голос до шепота: — Преобразователь. Слыхали? Да не простой, а вибра-цион-ный! Вот что! — Сергей заложил руки в карманы и прошелся важно вразвалочку, совсем как техник Бабкин.

— Недосуг мне с тобой лясы точить, — уж менее уверенно сказала Макаркина. — Плевать мне на ваши «образователи». Образованные какие нашлись! Пусть в свою Москву-реку бочонки кидают…

— Эх, товарищ Макаркина! — покачал головой Сергей. — Я хоть и молодой комсомолец, но должен я… — Он особенно тщательно подбирал слова, потому что, может быть, впервые почувствовал себя агитатором. — Должен я сказать все как есть, по-честному. Сколько раз вас критиковали на собрании? В нашем колхозе кто больше всех несознательность показывает? Кто? Конечно, вы, тетенька!

Макаркина хотела было разозлиться и плюнуть. Подумаешь, критику наводит! Материно молоко на губах еще не обсохло, а туда же, старших учить вздумал! Но Сергей не дал ей и слова сказать. Он взял удивленную женщину за руку и, оглянувшись на шофера, внушительно прошептал ей на ухо:

— Только одной вам скажу. В деревне никто про это не знает. — Макаркина вся превратилась в слух. — Москвичи своими научными аппаратами реку под землей нашли. Теперь в точности известно, где скважины бурить.

— Значит, не зря яму на бугре копали? — вспомнила Макаркина.

— Ну как же! И водоем на бугре и канавы на полях, — восторженно подтвердил пастушок. — А несознательность свою надо бросить. И не обижаться на критику. Люди для того, чтобы реку найти, чего хочешь отдадут, а не только бочонок.

— Нам не объявляли про бочонки, — уже стала оправдываться Макаркина, стряхивая засохшую сметану на рукаве. — Откуда ж нам знать, чего москвичи в него будут закладывать.

— То-то! — с достоинством заметил Сергей. — Эта ваша посудина, — он указал на бочонок, — может, тридцать километров проплыла под землей. А мы стояли 1:верху и все знали, где она сейчас идет. И знали мы еще, как там подземная река извивается. — Он помолчал и, нарочито вздохнув, добавил: — Москвичи хотели еще чего-то проверить, да вот придется в город ехать…

— Это к чему ж? — спросила Макаркина, вероятно подозревая москвичей в каких-то неблаговидных поступках.

— Бочонок подходящий подобрать. Не всякий на такое дело годится.

— А мой?

Сергей наклонил голову и улыбнулся.

— Да вы же, тетенька, его забираете.

— Нужен он мне очень! — огрызнулась Макаркина. — В нем сметана селедкой воняет. Добро какое!

Она сунула бочонок ухмыляющемуся пастушку и, подобрав широкую юбку, выбежала на середину дороги, завидев вдали попутную подводу.

Сергей щелкнул дверцей кабины. Макаркина, видно о чем-то вспомнив, возвратилась к машине и проворчала:

— Спроси там у своих москвичей, может, им еще один бочонок спонадобится? У меня такой же под огурцами в погребе стоит.

ГЛАВА 13

КОМАНДНАЯ ВЫСОТА

Все хочу обнять,

да не хватит пыла,

куда

ни вздумаешь

глазом повесть,

везде вспоминаешь

то что было,

и то,

что есть.

В. Маяковский

Бабкин сидел на краю канавы и, беззвучно шевеля губами, высчитывал, сколько времени проработал аккумулятор при первом испытании. Нужно ли его заряжать или можно продолжать опыты?

Вадим шагал взад и вперед около своего товарища. Он размахивал руками и горячо доказывал, что если уж повторять опыты, то, конечно, на более высокой научной базе.

— Пойми, Тимка, — говорил он. — Твоя выдумка с генератором, запрятанным в плавающий бочонок, конечно, великолепна, остроумна, интересна… Всякие такие лестные слова можно говорить по этому поводу… Но даже если бы мы сорок раз пускали бочонок в русло, все равно не избежали бы ошибок.

— Доложи свои теоретические соображения, — хмуро заметил Тимофей.

Он вытащил из бочонка генератор и стал проверять, не отскочила ли где пайка после долгого подземного путешествия.

— Я уверен, что известковые дорожки на полях после каждого испытания не всегда будут совпадать друг с другом, — доказывал Вадим. — Как мы сейчас проверяли? По максимальной громкости. Но ведь можно предположить, что слышимость на нашем приемнике будет изменяться не только от того, что подземная река в данном месте свернула вправо или влево, но и от того, как глубоко она ушла. Представь себе, — горячился Багрецов, перепрыгивая через канаву, — мы определим точку для бурения скважины, но можем ли мы быть уверены, что она лежит именно над руслом, а не в стороне от него? Мы не имеем права ошибиться ни на один метр!

— Это мне и без тебя известно, — недовольно заметил Бабкин. Он случайно взглянул на свои пятнистые сапоги и разозлился: «Тоже экспериментаторы! Надо писать: «Осторожно, смертельно»… Учить еще таких выдумщиков надо».

Три дня и три ночи собирал Бабкин вместе с Вадимом незатейливую конструкцию в бочонке. Простой, но достаточно устойчивый длинноволновый генератор был ими запрятан в плавающий бочонок. Антенну расположили на его внутренних стенках.

Питание приспособили от вибрационного преобразователя. Обычно такие устройства применяются в автомобильных приемниках. В данном же случае техники взяли преобразователь от запасного комплекта к автоматической радиометеостанции.

Они знали, что длинные волны довольно хорошо проходят сквозь толщу земли, поэтому не сомневались в успехе своей затеи. Однако сейчас встала перед ними новая задача. В глубине души Бабкин был согласен с Вадимом, что, несмотря на вычерченную извилистую линию, протянувшуюся от Степановой балки до речушки Камышовки, не совсем просто определить истинное направление русла. Можно ли сейчас точно указать колхозным комсомольцам место, где следует закладывать буровую скважину? Нет!

Бабкин смотрел на сухие распределительные каналы. Скоро ли в них побежит вода?

Вадим расхаживал по дну неглубокого рва, заложив руки за спину. От быстрого движения развевались его длинные курчавые волосы. Они падали на глаза и мешали ему сосредоточиться.

— Кстати, — спросил Тимофей, — почему главный инженер не ладит с Кузьмой Тетеркиным? Я вчера говорил с Кузьмой о тебе, и, как мне показалось, разговор ему был неприятен.

— Ничего не понимаю. Я к нему чудесно отношусь. Впрочем, он и тебя сразу невзлюбил.

— Тогда к этому были вполне основательные причины… А в данном случае? Бабкин пожал плечами. — Он так тебе сочувствовал, когда получилась эта неприятность с пропавшей водой. И вдруг… В общем надо выяснить…

Сейчас Вадим меньше всего интересовался выяснением своих отношений с Тетеркиным. Он выхватил из кармана клеенчатую тетрадку-дневник и начал что-то чертить.

На весу было неудобно, техник сел на дно канавы. Тетрадь он положил на край покрытой дерном насыпи, как бы на крышку парты.

Бабкин подошел к товарищу, заглянул в тетрадь. Вадим вычерчивал серию углов.

— Пеленгация? — спросил Тимофей. — Но у нас только один приемник.

— Другой возьмем на радиоузле.

— Надо приспосабливать рамки. Штурвал с делениями… — вслух размышлял Бабкин, рассматривая чертеж.

— Хитрость какая, — отмахнулся Вадим. — Петушок с Сережкой в два счета намотают рамку. Меня беспокоит, насколько точно удастся нам определить место для бурения скважины?

— Если пеленгаторы поставить близко от линии, которая у нас уже есть, сказал Тимофей, смотря на белые пятна, точечным пунктиром бегущие по траве, то, пожалуй, не так трудно засечь истинное положение проплывающего в русле генератора.

С этим не мог не согласиться Багрецов.

Начались новые опыты. На радиоузле наши друзья достали приемник «Родина», приспособили к нему рамку, так же как и к своему аппарату в чемодане.

Аккуратная Сима Вороненкова тщательно вычертила на фанерных кругах градусы, от нуля до триста шестидесяти. По кругу должен скользить указатель поворота рамки.

На другой день к вечеру, после того как комсомольцы закончили свои полевые работы, ребята опять продолжали поиски подземной реки.

Недалеко от холма, где предполагалось пробурить скважину, установили два пеленгатора. Одним из них управлял Вадим, другим — Бабкин.

Аппараты находились между собой довольно близко, поэтому можно было обойтись без радиостанций для связи.

— Кузьма все-таки дуется на тебя, — сказал Бабкин, возвращаясь к вчерашнему разговору. — Пробовал спрашивать — молчит.

— А с тобой Стеша не в ладах, — отпарировал Вадим.

— Ты, может быть, знаешь почему?

— Не пытался даже разговаривать с ней на эту щекотливую тему. — Вадим медленно повернул рамку. — Впрочем, и не буду. Разбирайтесь сами…

— Сто сорок! — раздался зычный крик Сергея.

Он вызвался передавать показатели поворота рамки на соседнюю пеленгаторную точку. Сейчас пока еще только проверялись аппараты.

Вадим побежал к своей установке.

Прошло несколько минут в напряженной тишине.

— Начали! Пошел! — хриплым от волнения голосом сказал «главный радист» в микрофон.

Эти слова услышал Бабкин в телефоне приемника. Он пока настроил его на ультракороткие волны только для того, чтобы принять первый сигнал, возвещающий о начале испытаний. Сейчас бочонок с генератором скрылся в темном провале Степановой балки и поплыл в холодных струях подземной реки.

Тимофей облизал пересохшие губы и быстро переключил приемник.

Теперь он будет слышать только голос радиостанции из-под земли.

Стемнело. На холме зажглась лампа, как первая звезда.

Зеленоватым светом горела шкала приемника. Бабкин, чуть дыша, поворачивал ручку настройки. Сейчас он услышит приглушенный голос радиостанции, путешествующей по волнам подземной реки.

Тонкое, еле заметное гудение прорвалось сквозь шорохи и шумы. Тимофей повернул рамку. Стало слышно громче.

— Димка, слышишь? — прерывающимся голосом крикнул Бабкин.

— Вадим Сергеевич, слышите? — вежливо повторил Сергей.

— Сто сорок пять! — донесся крик Багрецова.

Тимофей записал градусы и мгновенно повернул рамку, добиваясь, как всегда при пеленгации, минимальной слышимости. Это нужно было делать как можно скорее, генератор все время движется. Но вот в телефоне звук совсем исчез. Бабкин записал направление рамки и, снова повернув ее, стал следить за плывущим внизу передатчиком.

Кто знает, по каким подземным пещерам протекает загадочная река? Сквозь какие гроты несет она свои холодные воды? Может быть, клокочущие водопады подстерегают сейчас маленькую, хрупкую радиостанцию, запрятанную изобретателями в бочонок? Один раз она прошла свой путь удачно, но можно ли поручиться, что не встретится ей на пути подводный острый камень где-либо внизу, у водопада?

Больше всего боялись ребята подобной случайности. Поэтому с такой тревогой прислушивались они к замирающему голосу генератора.

Надо несколько раз проследить путь радиостанции, сделать десятки измерений, чтобы убедиться в правильности выбранной точки для буровой скважины.

Первую мысль о плавающем бочонке подал Бабкину Никифор Карпович.

Почти каждый вечер, когда Васютин возвращался из райкома или очередной поездки по колхозам, к нему приходили ребята и рассказывали о своих опытах.

Бабкин еще неделю тому назад сообщил Васютину о том, что один из колодцев в Девичьей поляне каким-то образом соединяется с подземной рекой.

— Надо еще многое узнать, — сказал тогда Никифор Карпович. — Мы об этом даже на партсобрании говорили. Обращались к специалистам, они обещали помочь. Однако, не дожидаясь их, нам нужно знать, где эта река проходит до деревни. Нельзя же тащить к самому холму пять километров труб из Девичьей поляны, если вода прямо под тобой, под ногами! С бутылками вы это здорово придумали, но ведь их не увидишь под землей, где они проходят. Надо видеть! Вот, ребята, какая задача!

Тимофею тогда пришла в голову мысль: «А нельзя ли смотреть радиолокатором, как плывут в подземной реке запаянные консервные банки?» Однако он тут же отказался от этой выдумки. Для радиолокации надо строить особые аппараты. Можно не видеть под землей, а слышать. Так родилась мысль о плавающем бочонке с генератором.

…Испытания продолжались два вечера до самой темноты. К счастью, с радиостанцией ничего не случилось. Точно в назначенное время бочонок выскакивал из-под воды в Камышовке, неподалеку от песчаной косы. Там его уже поджидала машина; и Буровлев, поставив драгоценный аппарат к себе на колени, мчался по пыльной дороге через деревню, а затем в Степановую балку, где снова начиналось подземное путешествие генератора.

Поздним вечером Ольга собрала ребят в своей оранжерее и там вместе с ними наметила планы дальнейших исследований. Нужно было не только определить место будущей скважины, но и, по возможности, узнать ее глубину. Для этого Вадим и Бабкин придумали ставить рамки своих пеленгаторов таким образом, чтобы замечать угол их наклона. Построив затем треугольник на основании двух известных углов, нетрудно было вычислить, на какой же все-таки глубине находится генератор. Оказалось, что подземное русло у холма несколько приподнимается вверх, поэтому глубина скважины в этом месте была не больше двух десятков метров. Такую скважину можно пробурить и вручную.

Тетеркин готовил какое-то новое приспособление. Еще вчера вечером он со своими помощниками притащил тонкие длинные трубы и сейчас, при свете фонаря, сверлил в них дырки.

К сегодняшнему воскресному утру ребята предполагали закончить бурение. Работали организованно, по сменам, причем еще раньше взяли на себя обязательство досрочно выполнить все полевые работы, чтобы не оставалось неотложных дел на воскресенье, когда должна пойти вода.

У «главного инженера», как у хорошего хозяина, вся механика приготовлена заранее. На холме испытывался насос. Он глубоко» вздыхал, втягивал воздух по толстой трубе.

По всем признакам бурение подходило к концу, где-то внизу уже плескалась вода. Самый большой специалист по этим делам, бывший сапер Павлюков, молча соединил трубы.

Настала тишина. Только ветер свистел в трубке с просверленными отверстиями, которую Кузьма держал, высоко подняв, как мачту. Он боялся пошевелиться. Он ждал.

Багрецов поднял руку. Там, наверху, снова включили насос.

Все, кто стоял в эту минуту на склоне холма, — выдумщики и изобретатели комсомольцы Девичьей поляны, — будто по команде припали к трубе. Послышалось журчание, глухой плеск, и вода устремилась вверх.

Вот она клокочет, бежит все выше и выше. Ребята тоже побежали за ней по холму.

Сверкающим мощным водопадом, словно распирая тесную стальную трубу, вырвалась вода на свободу. По твердому глиняному дну искусственного водоема побежал, выбирая себе дорогу, первый ручеек.

Никифор Карпович чуть ли не раньше всех оказался возле бассейна. Взглянув вниз, он обрадованно поманил к себе Тетеркина. Тот осторожно положил просверленную трубу и поднялся к Васютину.

— Значит, сегодня попробуем? — спросил Никифор Карпович. — Не малы ли отверстия?

— Как раз.

— Каналы ребята прочистили?

— Сам проверил. Все в порядке, — ответил механик, не отрывая взгляда от бегущего ручья.

«Нет, далеко не все в порядке, — подумал Васютин, наблюдая за Кузьмой. Странно. Ходит парень как в воду опущенный. Что же с ним такое?..»

— Ольгушка! — крикнул Васютин, поворачиваясь к Ольге. — Уточнить кое-что нужно.

Кузьма быстро перешел на другую сторону котлована.

— А ну, стрекоза, рассказывай, чем опять провинился комсомолец Тетеркин? Васютин улыбался и по привычке пощипывал усы.

— Почему вы меня об этом спрашиваете? — запальчиво воскликнула Ольга и тут же покраснела, опустив голову. «Дура», — мысленно обругала она себя.

— Понятно, — Васютин спрятал улыбку. — А я уж думал, что Кузьма снова взыскание получил…

— Нет. — Ольга решилась поднять глаза. — С него теперь можно брать пример…

— Не думаю. С таким кислым видом не приходят на праздник.

Глаза у Никифора Карповича сделались очень добрыми. Ольге хотелось рассказать ему все-все, что было, но мешали гордость и оскорбленное чувство. Нет, пусть все останется по-прежнему!..

— А вообще секретарь комсомольской организации должен интересоваться настроением комсомольцев, — так, между прочим, заметил Васютин.

Ольга промолчала, наблюдая, как постепенно наполняется озеро.

Бурлила желтая вода. В стороне от трубы уже понемногу успокаивались маленькие волны. На поверхности нового озера расползались белые кружева пены.

— По-моему, тебе ясно, Ольгушка, что для твоих ребят из ОКБ за все эти годы не было большего праздника, — сказал Васютин и ласково посмотрел Ольге в глаза. — Пусть это только первые испытания комсомольской оросительной системы, но вы ее сами выдумали и сами сделали.

— Багрецову принадлежит идея, — уточнила Ольга.

— А он разве не комсомолец? Кузьма у нас сегодня тоже один из именинников. Мне говорили в городе, что в его машине для рытья каналов есть одно очень дельное изобретение. Теперь посмотри на него самого, — Васютин кивком головы указал на Тетеркина, — похож он на именинника?

— Но что я могу сделать? — Ольга досадливо повела плечами.

— Поговори, узнай…

Перепрыгивая через трубы, лопаты, носилки, к Васютину мчался «главный инженер».

— Никифор Карпович, через два часа озеро наполнится до половины, — одним духом выпалил Вадим. — Через два часа, — повторил он. — Тогда можно будет открыть шлюз магистрального канала… чтобы пустить в него воду.

— Значит, пригодилась задачка с бассейном? В одну трубу вливается столько-то, а из другой… выливается… на колхозные поля. С этих полей, Вадим Сергеевич, придет к нам изобилие. Видно, не зря мечтает наша молодежь об «открытом счете»…

Васютин обнял Багрецова и долго так стоял, смотря на темные линии каналов, перерезающих пожелтевшие хлеба.

Здесь, на этом холме, на том месте, где осыпался и провалился последний дзот, появилось озеро. Кончилась война, а враги все-таки остались. Много их бродит в большом, пока еще не устроенном мире. Но есть и другие враги, от которых мы защищаемся не пушками и не пулеметами. Враги эти рядом с нами. Они часто приходят на наши поля. Они жгут наши посевы. Засуха, страшные суховеи вот еще не покоренные враги.

Васютин видел на желтых квадратах зеленые рамки. Они скоро станут оберегать хлеба от горячих ветров, сохранять влагу на полях. Поднимается надежная защита наших богатств… Враги постепенно оставляют свои позиции.

Сегодня, в четырнадцать часов ноль-ноль минут, отсюда с холма начнется новое наступление. Вода пойдет на поля!

Все выше и выше поднимается она в бассейне. Полдень. Солнце повисло над головой. Ярким, слепящим светом оно отражается в новом водоеме.

Больно смотреть. Глаза устали, но никто не в силах оторвать взгляда от зеркала воды…

Вадим глядит на свое отражение. Оно прыгает и дрожит. Похоже на то, что «главный инженер» пустился в пляс от радости.

А кругом? Кругом по всему высокому берегу озера стояли люди. Они молча смотрели в воду, ничем не выдавая своего волнения.

«Пусть навсегда сохранится в памяти этот чудесный день», — думал Вадим. Не было раньше в жизни Багрецова такого неизъяснимого ликования души. Все пойдет именно так, как он хотел. Смотрите, как весело плещется вода и как ярко светит солнце! Оглянитесь кругом. Посмотрите на лица. Молчаливый Ваня Буровлев сейчас ораторствует перед Симочкой. Никитка весело болтает ногами в воде.

Васютин взял Вадима за руку и, будто случайно, обернулся назад.

Внизу, у края высокого бруствера, сидел Тетеркин и вертел в руках ненужное уже теперь долото. Он терпеливо дожидался того часа, когда вода пойдет по распределительным каналам.

И, странное дело, «главный инженер», так же как и Васютин, сразу заметил непорядок.

Почему начальник механизации, товарищ Тетеркин, не принимает участия в общем торжестве? Кто ему разрешил идти на первые испытания в таком неподходящем для праздника виде? О нет, «главный инженер» был далек от мысли, чтобы заподозрить Тетеркина в том, что он не совсем трезвый. Нет, наоборот, Кузьма был слишком трезв, тогда как все ребята из ОКБ чувствовали себя так, словно выпили по стакану доброго вина. Будто не вода, а холодное игристое вино било из подземных подвалов. Казалось, что от одного взгляда на эту пенистую струю сразу становишься веселым.

А что с Тетеркиным? Он-то должен больше всех радоваться…

Его замечательная машина для рытья магистральных каналов скоро пойдет по полям многих колхозов района. Изобретение трактора-автомата рассматривается в Москве. К Тетеркину уже приезжали специалисты из города. Слава бежит впереди…

Нет, не может Вадим в этот радостный день чувствовать, что кого-то, да не «кого-то», а товарища его, обделили и не дали до конца выпить вместе со всеми из пенящейся чаши счастья. Знал теперь Багрецов, очень хорошо знал, почему не сходит тень с лица механика. И как он об этом раньше не догадался?

«Главный инженер» вздохнул и спустился вниз по насыпи. Как трудно всех людей сделать счастливыми!.. Но если ты можешь заставить улыбнуться угрюмого товарища — сделай это поскорей! Он ждет тебя!

Увидев Багрецова, механик встал и, вынув из кармана замасленного комбинезона тряпку, не спеша начал вытирать руки. Он равнодушно смотрел на Вадима.

Васютин со стороны наблюдал за ними. Вот «главный инженер» что-то сказал, затем отвел Тетеркина в сторону. Тот нехотя повиновался.

Многое рассказал Кузьме Багрецов и, главное, поведал ему о том, что встретил Ольгу с заплаканными глазами после спектакля. Нет, конечно, Ольгу не Моцарт растрогал… Мокрые глаза Димка заметил после ее встречи с Кузьмой… О нет, он, конечно, не следил. Он только сейчас об этом вспомнил.

Все, что думал и знал, выложил Вадим перед товарищем. Искренне и чистосердечно рассказал. Он только так и умел…

Издалека же казалось, что Багрецов вел с механиком обыкновенный технический разговор. Быть может, он в этот момент доказывал необходимость продолжения работы насоса, даже когда будет открыта труба, подающая воду в магистральный канал. Все вероятно!

Васютин, так же как и другие, не слышал их разговора, но почему-то не мог сдержать улыбки, когда через некоторое время Тетеркин начал разыскивать глазами Ольгу.

«Ну что с ними сделаешь? — вздохнув, подумал Никифор Карпович. Молодежь!»

Он заметил ребятишек, столпившихся у водоема. С высоты насыпи ребята жадно смотрели вниз. Редко им выпадало счастье искупаться. До Камышовки далеко! Может, за все лето только раза два и можно позволить себе это ни с чем не сравнимое удовольствие.

— А ну, ребятки! Марш в воду! — весело крикнул Васютин.

Они этого только и ждали. В трусиках, в рубашках ребятишки попрыгали с насыпи. Взметнулась вода и закипела… Белобрысые, сразу потемневшие головенки, как брошенные в воду маленькие дыни, запрыгали на волнах.

Ожил бассейн. Визг, хохот. Брызги выплескивались на песок и, будто маленькие Кедровые орешки, катились по склону вниз.

Радужная водяная пыль повисла над водоемом.

Анна Егоровна деловито и, как подобает ей, придирчиво, по-хозяйски осматривала водяной аккумулятор. Она видела маленькую заслонку, которую ребята называли «шлюзом». Сквозь боковые щели заслонки сочилась вода и оставляла на дне сухой канавы темные извилистые полосы. Скоро сюда ринется водопад.

На склоне Кудряшова заметила небольшую будку. Председатель колхоза вздохнула, вспомнив, что эта маленькая будочка «влетела ей в копеечку». Комсомольцы потребовали, чтобы турбину и генератор установить наилучшим образом: по последнему слову техники! Чего они там сделали, она еще толком не знает, но проводов привезли из города столько, что всю деревню можно опутать.

— А ну, инженер, расскажи мне по-ученому, как вы с проводами распорядились, — остановила она проходившего мимо Багрецова.

Вадим смутился. Он еще пока не инженер, а техник! Правда, временно исполняющий обязанности главного инженера, но подобное обращение к нему хозяйки колхоза было, конечно, очень лестным.

Будто собираясь прочитать Анне Егоровне целую лекцию о телемеханике, Багрецов поправил галстук, откашлялся, но тут же вспомнил, как однажды читал ей лекцию о погоде. Смешно и нелепо все это тогда получилось.

— Анна Егоровна, вы не подумайте, что мы зря провода потратили. Вот, честное слово, не зря, — почему-то стал оправдываться «главный инженер», видимо не совсем уверенный в необходимости телемеханики. Может, и вправду зря его на это дело Копытин подбил…

— Идемте, я вам все покажу, — решил он доказывать фактами и, вежливо, как полагается, подхватив под руку полную улыбающуюся женщину, осторожно спустился с ней к будке.

Вадим порылся у себя в карманах и среди проводов, каких-то гаек и винтов нашел ключ. Открывая дверь, «главный инженер» с поклоном обратился к Анне Егоровне.

— Прошу!

— Нет уж, милок, уволь. Я в этом курятнике и не умещусь. Чего же такую конуру сделали, нешто я бы вам лесу не дала побольше? Моя Симочка и то сюда не влезет. Даром, что маленькая. К тому же, — ворчала она, — совестно человека в ящик сажать.

— Да здесь никого и не будет, — сказал Вадим, переламываясь, как складной метр, и пролезая в маленькую дверь. — Сюда нужно заходить только для проверки генератора.

— А начальник-то где поместится? Небось, генератор-то ваш надо включать, выключать, когда требуется?

— В деревне будет сидеть начальник.

— И за это трудодни ему начислять? Нет, инженер, — Кудряшова усмехнулась, — слава богу, у нас в колхозе пока бездельников не было.

«Главный инженер» слегка растерялся. Он не мог понять, шутит или совершенно серьезно говорит ему об этом Анна Егоровна.

— Вот смотрите, — старался он на деле доказать преимущества телемеханики. — Сюда, к этому щитку, подходят провода от шлюзовой заслонки, от мотора насоса, от ветростанции. С этой стороны включены провода, идущие в Девичью поляну, на диспетчерский пункт.

Багрецов дотрагивался до разноцветных проводов, указывал на кожуха самодельных реле, похлопывал по чугунной станине генератора.

Он чувствовал себя хозяином всех этих вещей. Они ему близки и дороги, он знает их характер и капризы. Тут же вспомнил он, сколько огорчений ему доставила заслонка, которую никак не удавалось приподнять даже мощным соленоидом, и только опыт Тетеркина со своими автоматическими переключателями помог ребятам добиться четкой работы всего устройства.

— Никифор Карпович поставил перед нами задачу, — рассказывал «главный инженер»: — ни одного лишнего человека! Мы подсчитали, что если бы не применять управления на расстоянии, то пришлось бы сюда сажать двух техников, они бы дежурили в три смены. Значит, шесть человек…

— А на поле кто будет работать? — снова заворчала Анна Егоровна. Выдумщики! Эдак у меня 6 м лее колхозники начальниками сделались.

— Вот в том-то и дело, — обрадованно воскликнул Багрецов. — Мы тогда решили, особенно Копытин настаивал, что управлять всем этим хозяйством будет один человек — диспетчер.

— По проводам, что ль? — догадалась Анна Егоровна. Она уже научилась разбираться в затеях ребят из ОКБ.

Техник с уважением поглядел на нее.

— Ну, конечно, это очень просто. Причем, вы заметили, что мы эти дополнительные провода подвесили на тех же столбах, где проходит электросеть… Значит, все получается таким образом… — Вадим вылез из будки и, размахивая руками, стал пояснять: — На узле у диспетчера мы сделали щиток с кнопками. Нажмет он красную кнопку, включится мотор насоса, через вон то реле в жестяной коробке. — Он указал в глубину будки. — После этого станет наполняться водоем. Нужно диспетчеру воду дать на поля? Нажмет он желтую кнопку — откроется у бассейна заслонка. Видели ее, наверное?..

Анна Егоровна молча кивнула головой.

— …Вода побежит вниз, закрутится турбина, а от нее и генератор. Ну, а там в деревне эту электроэнергию распределяйте, как хотите…

— Найдем ей дело, не беспокойся… — Хозяйка улыбнулась каким-то своим мыслям и спросила: — А скоро там на узле желтую кнопку нажмут?

Багрецов приподнял крышечку у щитка и взглянул на медленно движущуюся по зубчатой гребенке контактную пружинку.

— На узел сейчас Копытин поехал. Ему по прибору будет виден уровень воды в бассейне. — Вадим сосчитал контактики на гребенке и добавил: — Как будто бы скоро откроется шлюз.

— Ну, пойдем, коли так! — Анна Егоровна быстрым движением подтянула узел платка. — Спасибо тебе, сынок!..

Обратно поднимались медленно. Непоседливый «главный инженер» хотел было мигом взбежать на холм, но ему казалось неудобным оставить Анну Егоровну одну.

— Беги, милок, беги, — сказала она, видя нетерпение москвича. — Чего тебе старую бабу дожидаться? Вишь, грузна стала, а все машина виновата… Раньше бывало пешечком ходила на поля, а теперь время, ох, как дорого стало. Без машины за день много ли осмотришь?

Техник убежал, подпрыгивая на своих длинных ногах. Анна Егоровна проводила его взглядом, затем вытащила из кармана широкой юбки коробку с папиросами и с наслаждением закурила.

Внизу, где проходил главный канал, она заметила ребятишек. Маленькие пловцы только что вылезли из бассейна и сейчас готовили для себя новое развлечение. Из коры и щепок они мастерили мощный флот. Прилаживались паруса, устанавливались трубы на паровых судах, выводились химическим карандашом названия на бортах. Скоро флот отправится в дальнее плавание по каналам среди полей.

Анна Егоровна докурила папиросу, вытерла платком замутившиеся вдруг глаза и поднялась вверх, к водоему.

ГЛАВА 14

НЕОТЛОЖНЫЕ ДЕЛА «ГЛАВНОГО ИНЖЕНЕРА»

Флоты — и то стекаются в гавани.

Поезд — итак вокзалу гонит.

Ну, а меня к тебе и подавши

— я же люблю

тянет и клонит.

В. Маяковский

— Никифор Карпович! — закричал Петушок, на бегу приглаживая топорщившиеся вихры. — Копытин передал по радио, что у него все в порядке. Спрашивает, можно ли пустить воду в канал? Ждет команды.

— А я тут при чем? — Васютин взял радиста за подбородок. Тот смотрел на него немигающими зеленоватыми глазами и ничего не понимал. — У тебя же есть бригадир.

Петушок покраснел, сдернул наушники и, громыхая сапогами, побежал разыскивать Ольгу.

Бригадир ОКБ осматривала квадраты дерна и тут же отдавала распоряжения девчатам об укладке его поверх насыпи. Багрецов стоял рядом, пытаясь у нее что-то спросить, но Ольга была столь увлечена своим делом, что даже не замечала его.

— Оля, Копытин спрашивает: можно ли пустить воду? — выпалил радист.

Шульгина подняла голову и пожала плечами.

— Такие вопросы решает главный инженер.

— Да что вы, Оля? — искренне возмутился Багрецов. — Команда должна быть ваша… Я только гость. Или… вот что: пусть командует Кузьма, он же делал все каналы.

Ольга поправила растрепавшиеся от ветра волосы и ничего не сказала.

— Попроси сюда Тетеркина, — приказал Багрецов радисту.

Петушок шмыгнул носом и побежал за механиком. Он никак не мог понять, чего это они все друг на друга сваливают. Хитрость какая, подать команду! Кнопку только нажать. Ясное дело, Кузьма сейчас прикажет. Его канавы, он в них и воду должен пускать.

Однако вышло совсем иначе, чем думал Петушок. Кузьма тоже заартачился:

— Если бригадир ОКБ считает, что не она должна подать сигнал, и главный инженер тоже отказывается, — говорил Тетеркин, стараясь не смотреть на Ольгу, — то, конечно. Бабкин достоин этой чести. Он придумал, как найти воду…

Радист сбился с ног. Бабкин заявил, что он тут ни при чем. Если все члены ОКБ отказываются и скромничают, то, конечно, нужно просить. Анну Егоровну хозяйку — взять на себя эту честь.

Кудряшова и слушать не захотела. «Сами придумали, сами построили, сами и пускайте. Я в этих делах не разбираюсь. Сами ваши кнопки нажимайте».

Так и метался радист от одного к другому. Просил бригадира Шмакова, но тот только удивленно развел руками. Он-то при чем?

Может быть, наконец, кто-нибудь и поборол бы свою скромность, но Копытин не мог больше ждать. У него на приборе стрелка подходила к последней красной черте. Бассейн полный, вода вот-вот хлынет через край.

Копытин нажал кнопку. Из колхоза по проводам побежал ток, мгновенно взобрался на холм, закружился в катушке соленоида; сердечник потянул за собой заслонку. Тяжелая мутная струя вырвалась на свободу и, ударяясь о стенки канала, помчалась вниз.

Багрецов подумал, что, вероятно, так льется расплавленный металл. Каким ослепительно ярким светом горит на солнце вода!

Вот она уже домчалась вниз, влетела в широкую трубу и ударила по лопастям турбины…

Лохматая, с клочьями пены, струя вырвалась из трубы и, уже успокоенная, тихо потекла по главному каналу.

Взглянув на Тетеркина, Вадим почувствовал, что Кузьма, так же как и «главный инженер», ждет не дождется, когда поток, разветвляясь в стороны, поползет по распределительным каналам. Всякое может быть… А вдруг напор недостаточен, чтобы преодолеть наклон у первого поля? Или неожиданно осядет и обвалится земля в середине главной магистрали?

Механик нервно мял в руках замасленную тряпку.

Как тонкая ртутная полоска в градуснике, бежала вода по каналу. Казалось, что здесь, на холме, ее подогревает радость и нетерпение людей. Но вот она доползла до первого разветвления, на мгновение задержалась и потекла в разные стороны.

Кузьма облегченно вздохнул и повернулся к Ольге. Она смотрела на него строго и выжидательно. Тетеркин смутился. Но вот губы Ольги дрогнули, и счастливая улыбка побежала по ее лицу. Так утром тает стеклянная корочка на весенних лужицах…

Взяв Ольгу за руку, Кузьма что-то хотел сказать ей, но увидел «главного инженера» и постеснялся.

— Оля, — обратился к ней Вадим, в задумчивости потирая лоб и стараясь, чтобы она не заметила краски на лице. — Что-то мне еще нужно было сделать?.. Ах да! — Он сделал вид, что вспомнил, и, размахивая руками, обежал с насыпи.

Обогнув бассейн, юноша остановился. «Все хорошо… Очень хорошо. Так и должно быть!»

Нет, даже перед самим собой не хотел сознаться Багрецов, что совсем недавно писал он Ольге стихи и тут же рвал на мелкие клочки, пуская по ветру.

Мимо прошел Кузьма. Он смотрел себе под ноги и чему-то улыбался. За ним ребята тащили дырявые трубы.

Вадим глубоко вздохнул и посмотрел вверх. Люди стояли вокруг водоема. В глазах рябило от пестроты девичьих нарядов.

Среди них любимое зеленое платье Стеши. Над головой девушка держала веточку тополя, защищаясь ею, словно зонтиком, от солнца. Антошечкина, как всегда, боялась загореть.

Вспомнил тут Багрецов, что к обязанностям «главного инженера» прибавились еще новые дела, совсем уже не касающиеся техники. Ему во что бы то ни стало нужно помирить Бабкина и Стешу. На самом деле, куда это годится? Оглянитесь вокруг. Солнце не сходит с радостных лиц!

Даже Макаркина, прищурив свои птичьи глаза, смотрит на бегущую в каналах воду. Кажется, она совсем позабыла, что около нее стоят люди, которые на днях «прорабатывали» ее на собрании. Там она переругалась со всеми и хотела было навсегда уехать из Девичьей поляны, но вовремя спохватилась и пришла в правление с повинной. Кто знает, о чем сейчас думала Макаркина, но Вадим был уверен, что в ее сознании, как опухоль давних лет, постепенно рассасывалась тупая и нелепая злость.

Может быть, радостнее чувство, которым до краев был наполнен мечтатель Багрецов, или присущая ему некоторая сентиментальность заставили его увидеть в Макаркиной что-то очень приятное. Она показалась ему довольно симпатичной женщиной. И вообще ей очень к лицу это ярко-синее платье с белым горошком.

Поднявшись вверх, Вадим остановился возле Макаркиной. Она вежливо подвинулась. Юноше хотелось сказать ей что-нибудь хорошее. В этот замечательный день он искренне желал всем большого и настоящего счастья. Он был уверен, что эта вечно чем-то недовольная женщина тоже понимает его и, может быть, впервые видит мир совсем иными глазами.

Но что ей сказать? Почему-то не находилось слов.

— Вы извините нас, пожалуйста, что мы тогда… ваш бочонок взяли без разрешения, — наконец проговорил «главный инженер».

Макаркина медленно повернулась к нему. Этот москвич, кажется, начинает насмешничать? Она готова была ответить ему, как полагается, но, заметив его смущенный вид, смягчилась.

Вадим смотрел на нее совсем по-детски, с застывшей улыбкой, в глазах светилось живое участие и ничем не прикрытая радость. Еще бы, день-то, день-то какой сегодня!

И тут рассмеялась Макаркина. Люди, стоявшие рядом, обернулись. Пожалуй, никогда еще колхозники не слышали настоящего смеха этой нелюдимой, озлобленной женщины.

— Чего это вы, милый, вспомнили про такую несуразность? — все еще продолжая смеяться, сказала Макаркина. — Небось, Сережка нажаловался?

— Ну что вы! — возразил Багрецов, стараясь оградить помощника от возможных неприятностей.

— Да я не к тому. Вот вы человек образованный. Чуть не каждый день, гляжу я, чего-то записываете в своей тетрадке…

Тут Вадим слегка покраснел. Даже она знает, что он ведет дневник. Проклятая неосторожность!

— Так вот и прошу я, — с заметным волнением продолжала Макаркина. — Не пишите, товарищ москвич, насчет бочонка… Мне самой совестно… — Она посмотрела по сторонам и, понизив голос, добавила: — Вообще про меня ничего не пишите… Мало ли чего почудится глупой бабе… Совестно, в книжках пропечатают…

В это время подошла Фрося и осторожно дотронулась до рукава Багрецова.

— Вадим Сергеевич, вы когда уезжаете? — спросила она, нетерпеливо теребя большую блестящую брошку на груди.

— Послезавтра.

Фрося недовольно взглянула на Макаркину, решительно тряхнула темными кудряшками и отвела «главного инженера» в сторону.

— Бабкин Сережку забирает в Москву! — выпалила она одним духом. Ее и без того красное лицо покрылось темно-малиновыми пятнами. — Нам это никак невозможно. Сережка сам хвастался, что из него Бабкин инженера сделает. Нехорошо сманивать, не по-комсомольски. У вас в Москве инженеров много, а у нас в Девичьей поляне пастух один. Да еще какой! Лучше его во всей округе нет. Мы вчера на комсомольском собрании насчет животноводства до полночи говорили… Бабкин тоже выступал, распинался, что, мол, и городские комсомольцы могут помочь «второму цеху». Второй цех, второй цех, передразнила она Тимофея. — А сам пастухов сманивает…

Фрося замолчала. Вадим слышал, как она часто дышала. Даже ее маленький нос-кнопка дергался от возмущения.

— Поди-ка сюда, Сергей, — спокойно подозвал Багрецов пастушка.

Младший Тетеркин стоял неподалеку и, поглядывая на «глупую Фроську», хлопал себя стальным прутиком антенны по голенищу. «Нацепила на себя брошку и задается, — думал Сережка. — Небось, опять на меня наговаривает».

— Ну чего? — недовольно спросил он, косясь на Фроську.

— Не «ну чего», а отвечай как следует, — поправил его «главный инженер». Значит, в наш институт поступаешь?

— Чего я там не видел? — Сергей был недоволен этим допросом в присутствии насмешницы-девчонки. Он до сих пор не может простить ее выходки у книжного магазина.

— Ну, брат, ты, конечно, там многого не видел, — усмехнулся Вадим. — Но вот твой товарищ утверждает, что ты все бросаешь и едешь?

— Какой такой товарищ? — хмуро спросил Сережка.

— Фрося.

— Она? — Сергей взглянул на девушку и снисходительно улыбнулся. — Мало ли чего она придумает.

— Погоди. — Фрося обиделась на такую несправедливость. — Ты же сам говорил, что Бабкин из тебя инженера сделает?

— Ну и что ж, говорил.

— Вот видите, — Фрося повернулась к Багрецову, — уезжает!

— Понимать как следует надо, — солидно заметил Сережка. — Я и здесь инженером могу сделаться. Про то разговор шел. Тимофей Васильевич обещал мне книжки высылать.

— Зря беспокоилась, Фрося. — Вадим ласково взглянул на смущенную девушку. — Ну, а ты, Сергей, — похлопал он его по плечу, — каким же инженером будешь? Наверное, машинами займешься по примеру брата?

— Нет. Я так думаю, что буду инженером «второго цеха». У вас в городе на заводах в каждом цеху инженеры. Правда?

— Да, но… — Вадим почему-то не мот представить себе достаточно ясно будущую профессию пастушка. — Значит, ты станешь «инженером по млекопитающим»? — Вадим вспомнил пристрастие Сережки к научным терминам.

— А что? Захочу и буду. — Сергей победоносно взглянул на Фроську и погрозил ей пальцем. — Тогда ты поймешь у меня, что значит электричество. До сих пор путаешь аккумулятор с трансформатором.

Девушка надменно подняла бровь, что выражало у нее высшую степень пренебрежения и, придерживая внизу раздувавшееся от ветра легкое платье, побежала к подругам. Она была очень рада, что все обошлось так благополучно, «второй цех» может быть спокоен. Видный специалист, каким считался Сережка Тетеркин, не переводится в столицу.

— Испугалась, — кивнул головой Сергей в сторону убежавшей Фроськи. Он сорвал листок подорожника и, приложив его к губам, с наслаждением звонко щелкнул. Увидев улыбающееся лицо Багрецова, Сережка вспыхнул: «Не пристало будущему инженеру заниматься такими глупостями. Это простительно разве только Никитке».

Вода в бассейне постепенно убывала, разбегаясь по каналам.

Багрецов стал мысленно прикидывать, какое время потребуется для того, чтобы бассейн совсем освободился, но вдруг вспомнил, что он еще не все сделал. О чем-то он позабыл?

«Может быть, составить график подачи воды? Нет, этим уже займется Копытин!.. Ах да, Стеша!»

Только сейчас он думал о ней и вдруг забыл. Надо поговорить с Бабкиным. Что они между собой не поделили? Дуются друг на друга, и главное — без всякой видимой причины. Вадим вспомнил, как Стеша отозвалась о Бабкине: «Важный стал, через губы не плюнет».

Но и Стеша — девушка с норовом. Она по-серьезному обиделась в тот вечер на Тимку, когда он обратился к ней через окно насчет бочонка. Потом недоразумение выяснилось, но тут уже Тимофей был обижен на Стешу за то, что она, не разобравшись, в чем дело, на другой день демонстративно не замечала его. У Бабкина тоже своя гордость есть.

Впрочем, кто из них виноват, Вадим не пытался выяснять. Важно только одно, что все их ссоры, как говорится, «не по существу».

«Однако неспроста они так ревниво относятся друг к другу», — думал озадаченный «главный инженер», наблюдая за Стешей.

Она стояла на противоположной стороне озера под «зонтиком» и о чем-то шепталась с веселой подружкой — Фросей. Изредка Стеша с напускным равнодушием поглядывала на Бабкина. А он действительно сегодня казался особенно важным.

Не понимал его Вадим. «Уж если он в эти годы начал солидность на себя напускать, то что же с ним будет через несколько лет? Хорошо, что его не назначили здесь главным инженером, а то бы он надулся, как мыльный пузырь. Эх, Тимка, друг ты мой дорогой, и зачем это только тебе надо!..»

«Главный инженер» осмотрел свой костюм, поправил галстук и направился к Антошечкиной.

В небе ни облачка, оно чисто и ясно. И пусть лукавая Стеша не закрывает своего лица. «Главный инженер» не хочет видеть тени на небе. Насытятся поля влагой живой и без грозовых туч, так пусть же светлым, как небо, будет милое девичье лицо.

С замиранием сердца шел он к Антошечкиной. Гордая, самолюбивая девчонка! Как ее помирить с Тимофеем? «Мы уезжаем с Тимкой и хотим, чтобы о нас остались только самые лучшие воспоминания», — скажет он сейчас Стеше.

«Главный инженер» сдает свой объект без последующих доделок и исправлений. Все вычищено и вылизано до сориночки. Не должно оставаться ненужного сора и в душе у Стеши. Никогда не потускнеют блестящие приборы в будке управления, и пусть также не тускнеет память у нее и всех девичьеполянцев о двух «комсомольцах из лаборатории № 9».

Расчувствовался Вадим. Ему до боли, до слез не хотелось уезжать из Девичьей поляны. Теперь у «главного инженера» осталось только одно дело, и к тому же совершенно не относящееся к технике!

— Растолкуй, инженер, — с этими словами преградила Вадиму путь Анна Егоровна. Она смотрела на москвича влажными голубыми глазами. — У нас тут с инструктором спор небольшой вышел.

Никифор Карпович улыбался, пощипывая седоватые усы.

— Душа сердобольная у товарища Васютина, — с чуть заметной досадой говорила Анна Егоровна. Она шарила в кармане сборчатой юбки, видимо искала папиросы. В этот момент хозяйка готова была закурить на виду у всех. — Не успели еще свои поля напоить, как он уже думает воду чужим отдать.

— Ну, это ты зря, — Васютин иронически прищурился. — У нас чужих нету. А по-соседски почему и не поделиться? Помогали же мы «Партизану»? Сейчас разговор о другом: хлеба дергачевских колхозников рядом с нашими. Им тоже нужна вода.

— Всем нужна, — возразила Анна Егоровна, досадливо дергая концы белого платка. — Мы еще пока не объединились, а на всех добрых соседей не наготовишься. Погодят, пока плотину не построим.

— Какую плотину? — удивился «главный инженер». — Я не слыхал.

— Строительство третьей очереди. Но это уже со всеми соседями. Новому городу нужна мощная электростанция. Помните; я вам говорил на спектакле?

Никифор Карпович помедлил и, указывая палкой на левый край Девичьей поляны, сказал:

— В овраг подземную реку выведем. Знаете тот, что у молочной фермы? Кроме этого, есть еще проект: Камышовку запрудить. Плотина, гидростанция — все это будет. Не может жить целый город на таком голодном пайке, какой дают ветрогенератор и ваша турбинка.

Вадим заметно сник. Что же получается? Он придумывал, мучился, считал себя и ребят из ОКБ чуть ли не спасителями колхоза, и вдруг… Голодный паек… Мало Васютину, все мало!.. Удивительный он человек!

Васютин почувствовал перемену в настроении Багрецова. Он привлек юношу к себе и, мягко поглаживая его по плечу, говорил:

— Вода уже на полях… Бригадир Шмаков считает, что урожай спасен, даже если все лето не будет дождей. Теперь нечего бояться случайностей. Всегда девичьеполянские колхозники будут помнить, как помогли им два комсомольца из Москвы.

Анна Егоровна ласково взглянула на москвича и вздохнула. Как бы она хотела, чтобы они, эти ребята, навсегда остались в колхозе!.. Она бы приняла того, меньшенького, у которого нет родителей, в свою семью, как Вороненка, а этому хату бы каменную построили, назначили бы главным колхозным инженером. Нельзя теперь колхозу, как считала Кудряшова, существовать без главного инженера. Кто же будет руководить новой и мощной техникой, которая из года в год внедряется в деревне. «А меньшенький тоже башковитый парень, — с особой теплотой издали смотрела Анна Егоровна на Бабкина. Тимофей ползал около задвижки шлюза, измеряя напряжение на приборах управления. — Меньшенький всему электричеству будет главный…»

Она снова вспомнила о погибшем сыне. Перед самой войной он пошел учиться на электротехника. Не закончил учебу, уехал на фронт… Подумала Анна Егоровна, что не придет к ней в дом ни сын, ни «меньшенький техник». Бабкину еще нужно учиться, так же как и «главному инженеру». Улетят они, точно птицы, и навсегда забудут и ее и всех колхозных друзей…

Долго стояла так Анна Егоровна и думала уже о своих девичьеполянских ребятах. Что ж, придется из них готовить и главного инженера и «главного по электричеству». Они всё могут, эти ребята — выдумщики из Ольгиной бригады!

— После уборки на первом же заседании правления, с участием ребят из ОКБ, мы рассмотрим план строительства ближайших лет, — сказал Васютин, продолжая разговор с Багрецовым.

— Ольгушка его вам пошлет, — вставила свое замечание Анна Егоровна. Может, какие предложения от вас будут?

— Но ведь мы через два дня уедем, а оттуда, из Москвы, я даже не представляю, чем мы сможем быть полезны?.. — тоскливо заметил Вадим. — Мы все-таки временные члены ОКБ.

— А почему вам не оказаться постоянными? — Никифор Карпович вопросительно посмотрел на техника. — Думаю, что к взаимной пользе.

Багрецов молчал. Вдруг он совершенно ясно представил себе будущее… И формы общения с ОКБ, и как они станут помогать комсомольцам советами, литературой, даже научной консультацией, потому что никто из крупных инженеров или профессоров у них в институте не откажет в помощи ребятам из ОКБ.

Воодушевленный этой мыслью, Вадим собрался бежать к Тимофею. Он что-то пробормотал насчет дебита воды, вспомнив о споре между инструктором райкома и хозяйкой. Но те, видимо, уже разрешили спор мирным путем и сейчас беседовали о том, что надо проверить через несколько дней состояние посевов, определить возможные запасы воды и тогда уже приступить к рытью каналов на полях дергачевского колхоза. Это нетрудно, так как машина Тетеркина на ходу.

Тимофея Багрецов нашел возле ветростанции. Он измерял напряжение на контрольном щитке.

Горячась и подпрыгивая от нетерпения, Вадим восторженно рассказал Бабкину, что они остаются членами ОКБ и все время будут переписываться с ребятами. Теперь не только они, двое техников, будут интересоваться выдумками комсомольской бригады из Девичьей поляны, но и привлекут к этому делу всех институтских комсомольцев. Москвичи уже начали монтировать радиоустановку для уничтожения вредителей. Они придумают и еще что-нибудь.

— Мы будем вроде постоянных представителей девичьеполянской ОКБ в Москве, — быстро говорил Вадим, придерживая развевающиеся на ветру волосы. — Мы можем поехать в Тимирязевскую сельскохозяйственную академию и спросить у любого академика все, что заинтересует ОКБ.

— Это они и без нас могут сделать, — заметил Бабкин, наблюдая за шкалой прибора. — Пошлют письмо, и все!

— Совсем другое дело! — горячо возразил Багрецов. — Нам даже могут показать опытные поля. Мы увидим своими собственными глазами…

— Много ты в этом деле понимаешь. Кок-сагыз принял за одуванчики… Специалист!

— Согласен, — махнул рукой Вадим. Ему не хотелось вспоминать об одуванчиках. — А машины, механика, электроустановки? В таких делах разберемся? Как ты думаешь? — Он торжествующе взглянул на Бабкина.

«Пожалуй, Димка прав, — мысленно согласился Тимофей. — О самой передовой технике будут чуть ли не первыми знать здешние комсомольцы. Московским институтам, наверное, тоже полезно познакомиться с работами колхозных изобретателей. Крепкая, неразрывная связь ученых и практиков поможет друг другу».

— Да, чтобы не забыть, — небрежно проговорил Вадим, завязывая шнурок на ботинке. — Оставь наш адрес Антошечкиной.

— Почему ей?

— Как почему? Она же секретарь ОКБ. — Димка вытряхнул песок из отворотов брюк и выпрямился.

— Ладно, — буркнул Тимофей, озабоченно наклонившись над вольтметром.

Багрецов мельком взглянул на прибор. Странное дело! Стрелка стояла на нуле. Впрочем, не было ничего удивительного. Бабкин, который так внимательно и сосредоточенно наблюдал за вольтметром, попросту не присоединил его концы к щитку. Они висюльками болтались у него в руке.

— Какое напряжение? — безобидно спросил Вадим, отвернувшись в сторону.

— Нормальное, — все так же упорно рассматривая прибор, нехотя ответил Тимофей, «Чего это Димка пристал со своей Антошечкиной? Пусть сам с ней разговаривает, если хочет…» — с досадой думал он.

— Передача энергии на расстоянии? — Вадим подошел к товарищу и взял в руки болтающиеся концы от прибора. — Я и не знал о твоем открытии.

Разозлился Тимофей, но промолчал.

— Не забудь адрес, — еще раз напомнил Багрецов. — Об этом просил Никифор Карпович… У тебя есть ручка?

Бабкин вынул из кармана автоматическое перо. Вадим протянул ему блокнот, затем оглянулся.

— Вон Копытин идет. Надо узнать, как у него работал индикатор уровня…

С блокнотом в руках Тимофей остался один. Димки и след простыл! Не знал Бабкин, что вся эта история с адресом была заранее запланирована «главным инженером». Он просто заканчивал свои дела на строительстве.

Техник написал адрес, аккуратно выводя мелкие буквочки, намотал на руку провода вольтметра и остановился в нерешительности.

Ему очень хотелось подойти к Стеше. Если бы у него был характер Димки, то сейчас Бабкин прямо бы сказал ей, что он тюлень, грубый и неотесанный парень и его надо учить вежливости. Потом он бы сказал Стеше, что ему… очень не хочется уезжать из Девичьей поляны…

…С запозданием Петушок включил репродуктор. Радист был занят связью с диспетчерским пунктом. Вдоль блестящих, наполненных водой каналов понеслась песня. Как легкий ветер, она гнала вперед ребячьи кораблики с бумажными парусами, словно обещая им большое плавание по всем полям. Пусть уходят каналы за далекий горизонт, на поля соседних колхозов и дальше, по полям всего района, всей страны…

Девушки вторили этой песне. Обнявшись, они стояли на высоком холме и счастливыми светлыми глазами смотрели вдаль. Кто знает, о чем они думали? Им, наверное, уже казалось, что сейчас, в эту минуту, тонкие подземные ручейки просочились к корням, побежали вверх по стеблям живительные струйки… И вот уже наливаются колосья, склоняясь к земле…

Может быть, об этом думали девчата? Или совсем о другом? Песня таяла и гасла над полями…

Стеша рассеянно сняла руку подруги со своего плеча и, закрывая веткой лицо, спустилась с насыпи. Надо у Копытина взять лабораторный дневник, а то этот художник и математик опять его где-нибудь потеряет. Водились за ним такие грешки.

Навстречу девушке шел Бабкин и еще издали протягивал какую-то записку.

Стеша остановилась и глядела на Тимофея, не отрывая от лица ветку тополя. В зеленом узоре из листьев видны были ее черные улыбающиеся глаза. Тимофею казалось, что на ветке повисли две блестящие ягоды.

— Не хочу зря говорить, — сдержанно заметила Стеша, — но думается мне, что вежливые молодые люди, особенно москвичи, сначала здороваются, а потом уже лезут со всякими записками… Мы с вами почти неделю не виделись.

«Удивительное ехидство», — разозлился Бабкин и неожиданно почувствовал, как краска приливает к лицу. — Этого еще не хватало!»

Однако Стеша милостиво взяла записку и прочитала.

— Чего-то не пойму… Тишина какая-то матросская… — Она откинула ветку и строго посмотрела на притихшего Тимофея. — Насмешки строите?

— Адрес это!.. Адрес! — Он не мог себе позволить, чтобы Стеша заподозрила его в неумных шуточках. — Улица такая в Сокольниках… называется «Матросская тишина»… — Он взял записку из рук девушки и добавил, указывая пальцем: Видите, тут номер дома и квартиры.

Стеша расплылась в улыбке.

— Значит, это ваш адрес?

— Нет… Димкин.

— Ах, так, — Стеша сразу сделалась суровой, глаза, как лед. — Он что? Просил вас передать его мне?

— Да нет. Послушайте сначала, — вспылил Тимофей и опять почувствовал свою невежливость. «Чорт знает, как с этими девчонками разговаривать?..» — с досадой подумал он.

— Я потому дал адрес Багрецова, чтобы вы писали вам, — сдержанно проговорил Бабкин, — как тут без нас все аппараты работают и что вы еще сделали.

— Почему на его адрес? — совсем упавшим голосом спросила Стеша.

— Не все ли равно? — Тимофей пожал плечами.

Он заметил, что девушка сразу сделалась грустной. И веснушки на ее лице побледнели, не кажутся они золотыми… Ему хотелось взять Стешу за руку и сказать что-нибудь очень вежливое. Нет, просто хорошее…

— Вашего адреса я не спрашиваю, — хмуро вымолвил Бабкин, поглаживая себя по коротко остриженной голове.

— И не нужно, — Стеша отвернулась, закрывая лицо сеткой. — Если что понадобится, пишите прямо бригадиру Шульгиной.

Снова помолчали. Бабкин с тоской смотрел по сторонам. Ему как-то не по себе было от этого разговора… Чего это Димка адрес ему подсунул? Однако в глубине души он радовался, что Стеша на него не сердится.

Она вдруг как-то притихла и стала совсем неразговорчивой.

Девушка постояла еще минуту, затем тряхнула косичками и пошла к насыпи.

— Стеша! — окликнул ее Тимофей.

Она быстро обернулась и подбежала к нему.

— Когда… лично вам пишут, — мучительно выдавливал из себя слова Бабкин, — то вы письма в правлении получаете?

— А мне еще никто не писал, — искренне созналась девушка. — Да и неоткуда письма-то получать.

— Я вам напишу, — наконец решился Бабкин.

— Правда? — обрадовалась Стеша. Тимофей по-детски зажмурил глаза и, как ему показалось, совсем глупо улыбнулся.

Стеша рассмеялась, встряхнула его руку и убежала.

С насыпи скатился Багрецов. Кажется, последнее его дело на строительстве увенчалось полным успехом.

«Главный инженер» восторженно помахал Стеше рукой и потащил наверх Тимофея. Тот ничего не понимал. К чему такая поспешность?

— Смотри, — указал ему вниз «главный инженер». — Вот почему мы не делали частых каналов.

У подножья холма, вдоль канала, шел трактор. Над ним была укреплена высокая решетчатая ферма, которая несла длинную многометровую трубу. Труба, как тонкий гигантский шлагбаум, повисла над полем.

За рулем сидел Тетеркин, он повязал себе голову носовым платком, скрепленным по углам узелками.

Кузьма остановил трактор, повернувшись, улыбнулся друзьям и, наклонившись, включил какой-то рычаг. Из многочисленных отверстий сбоку трубы брызнули тонкие, длинные струи. Труба завертелась.

Через несколько минут трактор передвинулся на новое место. Пожарный шланг, опущенный в воду, потащился за ним. Небольшой насос, закрепленный здесь же на машине и приводимый в действие мотором трактора, высасывал воду из канавы и подавал в вертящуюся трубу.

Поливку проверяла Ольга. Она наклонялась к самой земле, рассматривая, как стекают по стеблям дрожащие капли. В руках она мяла потемневшие мокрые комочки почвы.

Повинуясь какому-то непонятному внутреннему порыву, Багрецов сбежал с холма, перепрыгнул через канал и, широко раскинув руки, будто пытаясь кого-то обнять, наклонился над серебристой пшеницей.

Мокрые колосья щекотали его лицо, пахло свежестью прошедшего дождя.

От земли поднимался волнующий теплый пар.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

СВЕРШЕНИЕ НАДЕЖД

Что мне делать,

если я

вовсю,

всей сердечной мерою,

в жизнь сию,

сей

мир

верил,

верую.

В. Маяковский

ГЛАВА 1

ВСТРЕЧИ В МОСКВЕ

Довольство

неважное зрелище.

Комсомольский характер

крут.

В. Маяковский

Наши друзья возвратились домой.

Прошло лето. В трудах и заботах незаметно пролетела осень. И вот в конце ноября в один из воскресных дней Багрецов снова вспомнил ночи на холме.

Да, это было ночью. В последний раз он с Тимофеем осмотрел водоем, проверил турбину и генератор, управление с диспетчерского пункта. Вадим вспомнил, как в эту ночь он и Бабкин молча спустились с холма, прошли вдоль канала, где отражалось звездное небо, и так же молча, не проронив ни слова, сели в машину. Каждый по-своему вспоминал месяцы, проведенные в Девичьей поляне.

Сегодня — настоящий зимний день. Вадим стоял у окна своей маленькой комнатки, бывшей «детской», где он вырос. На всех ее стенах висели полки с книгами. На низком потолке прилепилась карта СССР. Удобно лежать в кровати и мысленно путешествовать по стране. На месте, где должна быть Девичья поляна, светилась маленькая серебряная звездочка. Она всегда напоминала Багрецову о лампе на холме.

Тесно в комнате. На столе, на шкафу, всюду громоздились самодельные радиоприемники, какие-то аппараты. Конечно, комната была слишком мала, но Вадим считал, что только лаборатория института лучше его родного уголка. В лаборатории светло, просторно, и, кроме того, за соседним столом сидит Тимка. А это тоже что-нибудь да значит…

Однако почему-то именно сегодня Вадим поймал себя на мысли, что не было у него лучше «рабочего кабинета», чем в Девичьей поляне. Сладкое волнение охватывало Вадима, когда он вспоминал об этом сарае, где сквозь дыру в соломенной крыше тянулись солнечные лучи.

И сейчас светит солнце… Блестит на крыше только что выпавший снег… Синие тени легли на тротуары… Люди с поднятыми воротниками куда-то бегут, торопятся.

Деревья Сокольнического парка подняли вверх, как штыки, голые черные прутья. А внизу на соседнем дворе — деревянная горка, покрытая льдом… Ребятишки на санках… Сквозь двойные плотные рамы доносится их громкий смех.

«Мороз и солнце. День чудесный…» — начал было вспоминать Багрецов любимые стихи, но снова его мысль возвратилась к Девичьей поляне. Пушкинские стихи хорошо читала Стеша… «Вспоминает ли она когда-нибудь о нас? Тимофей как-то между прочим сказал, что получает от нее письма… Тимка скрытный, он не говорит, о чем она пишет… Ну, это его дело».

Вадим включил приемник.

«Услышь меня, хорошая», — тихо прошелестело в репродукторе.

Ольга так пела. Странное щемящее чувство… Какое-то непонятное сожаление. Опять вспоминается холм, освещенный луной… девушка, идущая навстречу… Довольно!

Багрецов подошел к двери. Она автоматически открылась. Фокусы с фотоэлементом. Вместе с Бабкиным делали. Кому они сейчас нужны?

«Тимка задерживается, — подумал Вадим, взглянув на часы. — Он обещал прийти к десяти».

Бабкин жил один. Во время бомбежки в Минске погиб его отец — мастер одного из московских заводов. Мать Бабкина умерла уже после войны от тяжелой болезни.

В семье Багрецова скромный и трудолюбивый Тимофей стал желанным гостем. Мать Вадима — детский врач — всегда беспокоилась о Бабкине, если он по своей щепетильности, не желая надоедать, долго не приходил, Заметив кашель и насморк у своего любимца, она обязательно, несмотря ни на какие его сопротивления, выслушивала Тимофея и прописывала лекарства. Он очень стеснялся, считая для себя неудобным лечиться у детского врача. Мать Вадима была другого мнения. У Зинаиды Павловны Багрецовой, так же как и у большинства матерей, сын и его товарищи все еще считались детьми.

Вот и сейчас она без стука вошла в «детскую».

— Вадик, — обратилась к сыну Зинаида Павловна, придерживая старомодное пенсне. — Там к тебе пришли…

— Спасибо, Мама. Но прости меня, — недовольно сказал он, — сколько лет я тебя прошу, чтобы ты не называла меня Вадиком. Пойми, что я уже студент, меня только в детском саду этим… Вадиком называли.

— Да что ж тут плохого, Димочка? — Зинаида Павловна смущенно сняла пенсне.

— Мамочка, милая моя! Ты же меня и при товарищах Вадиком зовешь… Хочешь, я перед тобой на колени стану? — Димка со смехом бухнулся на пол. — Умоляю, не надо Вадика.

— Ну, хорошо, хорошо! Встань, простудишься! Да переоденься скорее.

Вадим осмотрел свой костюм. На нем была синяя рабочая куртка, во многих местах прожженная паяльником и закапанная канифолью.

— Ничего. Тимка меня и не в таких видах видел. Тащи его сюда.

Зинаида Павловна загадочно улыбнулась.

— Тимочка еще не пришел. Там у тебя другой гость… Я ее проводила в столовую.

— Как ее? — спросил Вадим и вдруг вспыхнул.

— Да ты не красней, — рассмеялась мать. — Ничего тут нет особенного, я полагаю. Кстати, — все еще продолжая улыбаться, заметила она, — девушка мне понравилась… Очень приятная, вежливая, серьезная и к тому же… весьма хорошенькая…

Димка нервно провел пятерней по шевелюре. Вот еще напасть! Никакая девушка к нему не могла прийти. Да если бы это и случилось, то мама знает всех его знакомых.

Он стащил с себя куртку и бросился к шкафу за костюмом.

— Только, пожалуйста, не забудь, что я тебе говорил, — предупредил он мать. — У меня есть полное имя.

Зинаида Павловна вздохнула. Растут дети, растут. Скоро будут звать их по имени-отчеству.

Она закрыла за собой дверь.

«Вадик» метался по комнате и искал куда-то запропастившиеся новые ботинки.

В коридоре на вешалке он заметил маленькую шубку из розоватой цыгейки. Нет, такой он не видел ни у одной из своих знакомых студенток и лаборанток института. У двери стояла тщательно упакованная корзинка.

Подойдя к зеркалу, Вадим в последний раз оглядел себя со всех сторон, поправил волосы, чтобы они казались еще пышнее, и с замиранием сердца направился в столовую.

За столом сидела Ольга.

Сердце у Вадима екнуло. Что-то будто оторвалось и скользнуло вниз. Он не понимал, почему это случилось. Может быть, и не Ольга была в этом виновата, а воспоминания о ночах на холме, о всем том светлом и радостном, что было в Девичьей поляне.

— Вы стали совсем взрослым… Возмужали, Вадим Сергеевич, — с мягкой улыбкой говорила Ольга, рассматривая стоящего перед ней бывшего «главного инженера» комсомольского строительства.

Зинаида Павловна накладывала в вазочку варенье и думала: «Вот оно, свершилось… Уже зовут Вадика незнакомые мне девушки по имени-отчеству».

— А вы… А вы… — пытался определить Вадим, как выглядит Ольга, но не находил слов.

Она сидела перед ним, румяная с мороза. В окно светило солнце, и его тонкие лучи словно переплетались в пепельных волосах девушки. Она была одета в пушистую, из кроличьего пуха, голубовато-серую кофточку, и это так шло к ней, к ее розовому лицу и мягким светлым волосам!

Вадим не находил слов. Оля показалась ему прекраснее, чем тогда на холме. Впрочем, таков уж у него характер, — многие девушки кажутся ему прекрасными.

— Рассказывайте, Оля, рассказывайте, — наконец опомнился Вадим и с грохотом придвинул себе стул. — Мама, познакомьтесь! Помнишь, я тебе про Олю писал?

— Успели уже не только познакомиться, но и наговориться, пока ты своим туалетом занимался.

— А вы все такой же.

Ольга взглянула на модный синий костюм Багрецова, на его пестрый галстук цвета полыхающего заката, заметила она и яркие туфли, под стать галстуку.

Вадим проследил за ее взглядом, смутился, но, вспомнив, что Ольга не отстает от него в таких вещах, со смехом сказал:

— Видите ли, Оля, я подражаю вам и многим ребятам из ОКБ, Все-таки я москвич, однако за Кузьмой или, скажем, Стешей не угонишься… Вот франтиха! Как она там, рассказывайте!

— Стеша провожала меня до аэродрома, обижается на вас.

— За что же это? — опешил Вадим.

— Ну, хоть бы поздравили девушку. А то как-то неудобно получилось.

— Ничего не понимаю! — Вадим вскочил и, заложив руки в карманы, заходил по комнате. — Замуж она вышла или еще что? Нам же не писали.

В данном случае он говорил за себя и за Тимофея.

— Писали, Вадим Сергеевич. — Ольга, видимо, подсмеивалась над ним. — Всем уже известно, кроме вас.

— Да не томите меня, Оля, — Багрецов снова плюхнулся на стул. — Что же такое случилось?

— Газеты надо внимательно читать. Звеньевой колхоза «Путь к коммунизму» Антошечкиной присвоено звание Героя Социалистического Труда.

— Да не может быть! — воскликнул Вадим.

— Почему же не может? — с некоторой обидой сказала Ольга. — Вы же видели, как она работала на кок-сагызе. Получила восемьдесят пять центнеров с гектара.

Вадим не знал, что ответить Ольге. Ему было странно, как эта маленькая девчонка-тараторка, любительница спектаклей, Стеша, которая ссорилась с Бабкиным и подсмеивалась над своими друзьями, обыкновенная девочка с веснушками — и вдруг Герой. Она, наверное, уже носит Золотую Звезду и, конечно, важничает.

Повернувшись к матери, Вадим хотел ей что-то сказать, но та не заметила его движения и вышла.

— Стеша сама не верила, — продолжала рассказывать Ольга. — Она считала, что произошла какая-то ошибка… Анна Егоровна получила орден, другие тоже, а она одна во всем колхозе стала Героем. Доказывала, что если бы не оросительные каналы, то она ни за что бы не собрала такого урожая. Это правильно, но не только вода решила все дело. Урожай Антошечкиной выше всех в области. А там кое-где и дожди шли. Да, кстати, насчет каналов: Ребята наши разохотились, стали заправскими гидротехниками и, как только узнали о стройках на Волге и Днепре, решили продолжать начатое дело уже далеко от Девичьей поляны. Этому даже Анна Егоровна не препятствует.

— Вот как? Но рассказывайте подробнее. Еще кого наградили?

— Многих. Ну, конечно, нашего бригадира Шмакова, потом Буровлева, Копытина, Фросю, — Ольга не хотела упоминать о себе. — Еще Тетеркиных — обоих братьев. Пастушку «Знак Почета» дали…

— Задается? — рассмеялся Димка.

— Нет. Он твердо уверен, что получит Золотую Звезду. Когда поздравлял Стешу, сказал, что «второй цех» не имеет права отставать от полеводов. Он очень правильно напомнил, что в заводском хозяйстве все цехи важны. Сережка, как вам известно, считает наш колхоз заводом. Он только об этом и говорит.

— Умница, лобастый! Вот что значит настоящее воспитание.

— А как же? — Ольга, потупившись, опустила глаза. — Он член нашей особой бригады, как и некоторые москвичи.

— Когда все это было в газетах?

Вадим из скромности не хотел затрагивать тему о московских членах ОКБ. Впрочем, может быть, и не скромность руководила им. Ему было просто обидно, как это они с Тимкой не заметили самого главного — Указа о присвоении звания Героя Социалистического Труда Стеше и награждении других ребят из ОКБ.

Ольга рассказала, что Указ был опубликован всего неделю тому назад, только он касался одной Антошечкиной, а что касается других, то об этом стало известно после того, как список награжденных поместили в областной газете.

— Вот видите, — обрадовался Вадим. — Мы не виноваты. Надо было прислать эту газету, наконец, позвонить… Впрочем, мы совсем недавно вернулись из командировки. Были в Туркмении и видели места, где пройдет Главный канал.

— А награду Стеши пропустили? Эх, друзья!

— Сегодня же исправим ошибку. Не беспокойтесь! «Молнию» пошлем! Кто же еще в этом списке?

Оля порылась в сумочке и вынула оттуда вырезку из газеты.

Внимательно просмотрел список Багрецов. Там он нашел многих своих знакомых: и полеводов, и животноводов. Звеньевой Буровлев, Фрося, бригадир Тетеркин, Ольга и пастушок Сережка против своих фамилий имели вполне определенные цифры.

В них Вадим почти совсем не разбирался. Много это или мало? Однако цифры показывали, как работали его друзья — ребята из ОКБ. В описке их была добрая половина.

Только сейчас Вадим по-настоящему осознал и почувствовал, что не зря они потрудились с Бабкиным. Правда, московские техники не могли дать никаких показателей. Они не пахали и не сеяли, не снимали урожая, не выхаживали коров, но какая-то частица настоящего творческого труда, то, что они могли дать, осталась на полях колхоза «Путь к коммунизму».

А это было самым главным! Может быть, и он, Димка, стал бы Героем, носил бы Золотую Звезду… Нет, это слишком далекая мечта… Он мог мечтать об ордене… Буровлев получил его, но ведь он заслужил эту награду не за установку труб на холме и даже не за остроумное предложение вроде водяного аккумулятора Багрецова, а за высокий урожай кукурузы. О, да! Вадим хорошо представлял себе, как тяжело дался этот урожай Ванюше Буровлеву в тяжелый для колхоза год…

А что сделал он, Багрецов? Не он, так другой нарисовал бы чертежик водоема, тем более, что самое главное предложение было подсказано Васютиным… Снова был собой недоволен Вадим. Сейчас ему казалось, что мало он сделал в Девичьей поляне, и Бабкин тоже… Однако еще все впереди. Радостно сознание, что в звездочке, которую получила Стеша, в ярком блеске ее есть какой-то очень маленький и тонкий лучик, он тянется до самой Москвы. Это луч Багрецова. А рядом такой же тонкий и прозрачный — Тимкин…

Ольга молчала, внимательно наблюдая за товарищем. Она хотела было сказать, что Никифор Карпович хлопотал о том, чтобы отметили москвичей, но с этим вопросом пока еще не ясно. Нет, пожалуй, и неудобно про такие дела рассказывать Вадиму.

В комнату вошла Зинаида Павловна с кипящим никелированным чайником, на его шарообразной поверхности отражалось маленькое солнце.

Вадим проследил за ним взглядом.

— Почему же вы, Оля, молчите? Я жду самых интересных рассказов. Начнем по порядку. Что вас привело в Москву? — спросил он.

— Вчерашняя лекция.

— Как это здорово! Из Девичьей поляны в Москву колхозницы прилетают на лекции. — Багрецов остановился у стола и, постукивая ложечкой о блюдце, снова спросил: — Лекция-то интересная? Стоило лететь?

— Не знаю, не мне судить. — Оля исподлобья с лукавой улыбкой наблюдала за Вадимом.

Ответ, видимо, озадачил его, он еще энергичнее застучал по блюдцу. «Зачем же, собственно говоря, лететь из Девичьей поляны на лекцию, если не сможешь разобраться не только в ее содержании, но даже и определить, интересная она или нет?»

— Вадик! Сколько раз я тебе говорила, чтобы ты не стучал по блюдцу. Удивительная привычка, — недовольно заметила Зинаида Павловна, разрезая булку.

Багрецов с размаху бросил ложечку, хотел было напомнить о своей просьбе не называть его, как младенца, но при гостье сдержался. Он только укоризненно взглянул на мать.

— Меня вызвали в Тимирязевскую академию, — стала рассказывать Ольга. — Я должна была прочитать лекцию студентам о нашем опыте с люминесцентными лампами. Волновалась страшно, думала — двух слов связать не смогу, а когда увидела, что передо мной сидят такие же, как я, девчата и ребята, вспомнила своих полянских, и сразу мне представилось, будто это не громадная аудитория академии, а наша теплица, где прямо на дорожке расположились члены ОКБ.

Ольга увлеклась, вспоминая свою лекцию, но, взглянув на Зинаиду Павловну, сконфузилась. Ей почему-то показалось, что та смотрит осуждающе на болтливую девчонку. И чего это она расхвасталась?

— Кстати, Вадим Сергеевич, — повернулась к нему Ольга, — хоть я и агроном по специальности, но думаю по-настоящему заняться всякими там корнями и многочленами.

— С чего бы это? — спросил Вадим, с некоторым смущением вспомнив свои курсы по переподготовке в сарае.

— Мне нужна математика для новых опытов. Мы получили очень экономичные лампы в теплицы. По предварительным расчетам оказывается, что нет смысла делать стеклянные крыши. Это становится дороже, чем расход энергии на лампы, тем более, что зимой очень мала продолжительность дневного света. Приедете увидите, как мы расширили наши теплицы. Земляные работы по углублению пещеры, особенно с транспортерами и всякой такой механизацией, нам обошлись куда дешевле, чем строительство наземных оранжерей. К тому же под землей сравнительно тепло, отопление огромной оранжереи стоит буквально гроши.

— Для того чтобы подсчитать экономию, не требуется знать алгебру, прервал Ольгу Вадим, видно желая отговорить ее от столь трудного занятия, каким казалось ему изучение математики.

— Не в этом дело, — возразила девушка и упрямо сжала свои тонкие губы. Она уже снова почувствовала себя руководителем ОКБ. — Нам нужно точно дозировать интенсивность излучения, сочетать ее с температурой, составлять графики и кривые, высчитывать мощность потребления энергии, определять наивыгоднейшие коэффициенты, — говорила она, будто вспоминая вчерашнюю лекцию. — В этих делах мне помогал Копытин, но я же сама должна знать все в совершенстве. А то вот вчера читаю лекцию, а сама думаю: вдруг спросит кто-нибудь из студентов насчет коэффициента полезного действия всей энергетической системы, тут уж, конечно, я запутаюсь в вычислениях.

— Мне-то это знакомо, — невольно вырвалось у Вадима. Он хотел сейчас же рассказать о своем докладе, однако вовремя прикусил язык.

«Интересно, поняла ли тогда Ольга на комсомольском собрании, что Бабкин прислал мне шпаргалку? — вспомнил он и подумал: — Умолчим — дело прошлое».

— Ну, ученый народ, садитесь чай пить, — пригласила Зинаида Павловна.

Пожалуй, не сын, а она больше всего была удивлена приездом колхозницы на лекцию в академию. Совсем ведь девочка, а на кафедру выходит. Вот ей, старому, опытному врачу, только в сорок лет пришлось читать первую лекцию. А тут, скажи, пожалуйста… «Неужели бывают такие колхозницы? Нет, — решила она для своего спокойствия. — Наверное, эта Оля просто талантливая профессорская дочка».

На золотистой скатерти играли лучи бледного зимнего солнца. Блестящий чайник пел, как самовар. Из комнаты Вадима доносилась приглушенная музыка. Зинаида Павловна расставляла тарелки с икрой, пористым слезящимся сыром. В воскресные дни она очень любила завтракать вместе с Вадиком. Это было единственное время, когда она никуда не торопилась и могла спокойно беседовать с сыном. Часто по несколько дней она не видела его, приходила поздно, тоже лекции читала… Вадим учился в вечернем институте, совмещая занятия с работой в лаборатории. Мальчику трудно, но разве его заставишь расстаться с аппаратами? И потом он очень хотел быть самостоятельным. С какой гордостью он приносит каждые две недели заработанные деньги. Сколько раз Зинаида Павловна говорила, что деньги его ей совсем не нужны. Нечего жаловаться — хватает! Нет, не соглашается сын покинуть лабораторию. Он должен и работать и учиться. Ненасытный, все ему мало.

А здоровье? О, Зинаида Павловна хорошо знала, что это значит. У него даже шея похудела, стала тонкой, будто у маленького мальчика. Он еще придумал какую-то бригаду комсомольскую, для колхозников аппараты изобретают, иной раз до ночи засиживается. Куда это годится? Чуть ли не все детские болезни перенес ее Вадик — коклюш, корь, скарлатину, свинку… Зинаида Павловна все это пережила, успокоилась. Но вот он стал почти взрослым. (Именно «почти», потому что она никак не могла признать в восемнадцатилетнем сыне взрослого мужчину.) Однако нельзя же себя так переутомлять. Сегодня, может быть, впервые за все это время она почувствовала, что часть вины лежит на этой красивой «профессорской дочке», которая почему-то оказалась в колхозе. Теперь ради нее и новых друзей из Девичьей поляны Вадик мало спит и до полуночи делает чертежи каких-то странных проектов.

Медленно разливая чай, Зинаида Павловна думала об этом и вдруг совсем по-женски решила пожаловаться гостье на своего Вадима.

— Я вижу, вы большие друзья, — сказала она, взглянув сквозь поблескивающие стекла пенсне на Ольгу. — Мне это очень приятно… Но скажите, Оля, простите, что я вас так называю, попросту, — у вас в колхозе тоже есть мальчики. Я хочу сказать, юноши, вроде моего Вадима, работают целый день и даже иной раз до ночи засиживаются? Не щадят своего здоровья в этом юном возрасте?

Зинаида Павловна хотела было продолжать свою мысль о режиме дня молодого организма, о том, как важно следить за этим… О разумном сочетании труда и отдыха… Короче говоря, прочесть одну из своих лекций. Но Вадим знал их наизусть и теперь не хотел, чтобы Ольга выслушивала нотации, предназначенные только ему.

Он чуть не опрокинул чашку и, для пущей убедительности жестикулируя руками, стал доказывать всю несостоятельность замечаний матери.

— Мама у меня очень странная, — прежде всего, заявил он. — Она так боится за мое здоровье, что готова посадить меня под стеклянный колпак, чтобы, избави бог, не долетела ко мне какая-нибудь инфекция… Она уговаривает меня бросить работу в лаборатории. Утверждает, что переутомление, дистрофия, ослабление организма и всякие такие страшные вещи подстерегают меня на каждом шагу. Она, конечно, лучше меня понимает в таких делах… Но, моя дорогая мамочка, — Вадим коснулся щекой ее плеча, потом устыдился этой нежности перед Ольгой и с независимым видом продолжал: — Я считаю, что для «молодого организма», как ты меня часто величаешь, главное — деятельность. Настоящая, не топтание на месте, а стремление вперед, «чтобы брюки трещали в шагу», как говорил Маяковский.

— Надо — все делать в меру, — пыталась возразить Зинаида Павловна.

Но Вадим уже был затронут за живое. Теперь его ни за что не переубедишь.

— В меру… В меру… — громыхал он на всю столовую. В этот момент, ему казалось, что и голос его был похож на бас Маяковского. — Где она, эта самая мера? Не хочешь ли ты, чтобы я уподобился Жорке Кучинскому?.. Он соблюдает все законы для равномерного развития «молодого организма». Папа у него какой-то большой начальник в главке, присылает каждый день машину к институту. Сынок едет играть в теннис не потому, что увлекается этой игрой, а потому, что считает это занятие высшим шиком. Он вовремя обедает, отдыхает, а вечерами волочится за девчонками.

— Вадик! — В ужасе всплеснула руками Зинаида Павловна. — Такие слова… Постыдился бы гостьи…

— Извините меня, — Вадим вспыхнул, но возбуждение его не остыло.

Он, видимо, страстно, до боли ненавидел этого Жорку и спокойную Жоркину жизнь. Он ее ненавидел так же, как Васютин, и, может быть, навсегда запали в юношескую душу правдивые и взволнованные слова инструктора райкома о тупой сытости и самоуспокоенности каких-нибудь Лукьяничевых.

— Ненавижу, — твердил Вадим, сжимая кулаки. — Ненавижу! Этому сопляку (Зинаида Павловна снова ахнула) в теннис нужно играть затем, чтобы не разжиреть… У него нет никаких интересов, он ничего не хочет, кроме удовольствий. В институте он тоже бездельничает, на тройках едет и посвистывает. Книг для него почти не существует. Он только сквозь зубы цедит, что Маяковский непонятен. Да я бы ему за одного Маяковского ноги повыдергал…

— Довольно, Вадик, — вмешалась мать, — ты слишком резок. Жора обыкновенный мальчик, ничего плохого он не делает.

— Да и хорошего тоже, — не унимался Вадим. Он отставил чашку и вышел из-за стола. — Такие Жоры хуже Макаркиной и Круглякова в тысячу раз. К сожалению, они еще есть у нас… Ты говоришь, он обыкновенный, а какое право он имеет оставаться этим «обыкновенным», если эпоха наша самая необыкновенная из всех эпох, которые знала история? Ты же читала, что мы сейчас строим самые мощные в мире гидростанции, каналы в пустынях и степях, переделываем природу, разводим сады. А там за океаном — военный лагерь. Срочно стряпается водородная бомба, разводятся смертельные бациллы… Миллионы людей встали на защиту мира! Твоего же «обыкновенного мальчика» ничего не трогает, и водород его интересует как «водородная перекись», которой красят волосы знакомые девчонки. Я думаю, что через десяток лет такую говорящую амебу ученые будут изучать под микроскопом.

— Правильно и очень зло! — отозвалась Ольга, усмехнувшись. — Такие люди, кик это нелепое существо — ваш Кучинский, должны скоро навсегда исчезнуть. С ними мы не придем к коммунизму. Мне почему-то кажется, что этого Жорку я встретила, поднимаясь сюда по лестнице. Мальчишка в шубе с бобровым воротником и сигареткой в зубах. Кругленький такой?

— Вот-вот, — оживился Вадим. — Собственной персоной вышли на прогулку… Я ему не могу простить, как он отозвался о наших работах. Пришел я к нему в прошлое воскресенье за монтажным проводом. А он меня прямо так в упор и спрашивает: «И охота это тебе благотворительностью заниматься? Связался с какими-то колхозниками». Простите, Оля, но это меня так задело, что я еле удержался. Подумать только!.. «Благотворительность»… Да я ему чуть по морде не съездил…

— Вадик! — снова воскликнула Зинаида Павловна. — Еще одно такое слово, и я тебя попрошу из комнаты.

— Ну не буду… Вот, честное слово, не буду, — замахал руками Вадим. Только, если он еще такое скажет, честное слово… изобью… И пусть меня тащит его папа в милицию, я там все как есть расскажу. А его шуточки чего стоят?! — снова загорячился Димка. — Жоркиному папаше кто-то привез из Парижа нелепую американскую игрушку. Румяная булочка, очень натурально сделанная из резины. Ну, не отличишь от настоящей, такая же аппетитная и пышная… Жорка тут же отбирает у папы подарок, выбегает во двор, по очереди подходит к маленьким детям и каждому из них сует эту игрушку… Какой-нибудь несмышленыш в два годика тащит приятную булочку в рот, надкусывает и с плачем бросает. Оказывается, булочка пищит словно мышь. Жорка хохочет. — Каблуки Димки выбивали дробь. Он пристукнул, словно припечатал их к полу. — Матери жаловались, что после этой «милой шутки» дети совсем переставали есть булки и при виде их плакали.

— Какое безобразие! — возмутилась Зинаида Павловна, и стекла ее пенсне задрожали.

Она, как детский врач, особенно близко приняла к сердцу рассказ Вадима. В этот момент она согласилась, что Жора не такой уж милый мальчик, каким она его себе представляла. Нет, Вадик никогда бы не решился на такую гнусную шутку.

— Оля, вы не хотите сливок? — спросила она, пододвигая ей молочник.

— Нет, спасибо! — Ольга вдруг встала из-за стола. — Простите, я позабыла наш подарок.

Она выбежала в коридор и притащила корзинку.

— Не знаю, не испортились ли?

Вадим с любопытством наклонился над корзинкой. Там в разных отделениях лежали свежие, будто тронутые росой ягоды. Среди них и гигантская земляника, и зеленовато-желтая актинидия, и крупные ягоды, напоминающие малину.

— Из нашей оранжереи, — смущенно говорила Ольга. — Когда мы их послали в город, то никто не мог поверить, что это свежие ягоды, все думали замороженные.

— Немудрено. Прелесть какая! — Зинаида Павловна взяла розово-красную ягоду. — Ну и огромная, никогда таких не видела!

— Для Оли — это обычное дело, — сказал Вадим. — Земляника у нее — гигант, величиною с картошку. Картошка по размерам похожа на дыню. Дыня — величиною с тыкву… А тыква… тут уж я не подберу сравнения… В общем, человек в нее влезет… Значит, тыква — величиною с хату.

Все рассмеялись. Вадим стал выкладывать землянику на тарелку.

— Мамочка, а если со сливками?

— Знаю тебя, лакомку… Балуете вы нас, Оля. — Зинаида Павловна тепло посмотрела на гостью. — Уж очень много посылок…

— Сейчас Тимка придет. Мы с ним все это разделим, — восторженно говорил Вадим. — Только он чудной, все такие вкусные вещи ребятам отдает. Знаете, Оля, я — грешник: не могу на такое самопожертвование решиться. Все могу раздарить… Но вот насчет земляники, — он прижал руки к груди, — ну, просто не могу… Кстати, мама меня поддерживает в таких делах. Кушай, мол, Димочка, тебе очень нужно сладкое… Вот я и стараюсь, благо вышел из такого возраста, когда золотухой болеют… Мама, как она по-латыни называется?

— Ну, довольно тебе, болтушка! — шутливо отмахнулась Зинаида Павловна.

Вадим поднес к лицу полную тарелку ароматной земляники и, вдыхая ее запах, от наслаждения закрыл глаза. Разве мороженая так пахнет?

Наблюдая, как Зинаида Павловна раскладывала не — обыкновенное лакомство по блюдцам и поливала сочные ягоды густыми сливками, Вадим обратился к Ольге:

— Вы так и не сказали, что случилось с Кузьмой? Как его дела? Мы давно от него не получали писем…

Девушка замялась и, не глядя на Вадима, ответила:

— Кузьма уехал в область. Его вызвали для реализации своего изобретения.

— Трактор-автомат?

— Нет, новый плуг для каналов. Сейчас, после решений правительства об орошении, эти дела особенно важны.

— Ну, еще бы… А надолго он уехал?

— Думаю, что да, — помолчав, ответила Ольга. — Там организован какой-то специальный институт. Говорят, что разрабатывается очень нужное изобретение. Ну, а Тетеркин к нему причастен как автор небольшого усовершенствования. Кстати, он и сам совершенствуется в заочном институте.

— Пишет? — осторожно спросил Вадим, пододвигая к себе блюдце с земляникой.

— Нет.

— Да на что же это похоже? — У Вадима даже ягода стала поперек горла. Уехал, и с глаз долой. Заважничал…

Ольга улыбнулась и будто нечаянно посмотрела на себя в зеркало у двери.

— Напрасно это, Вадим Сергеевич. Кузя не забывает старых друзей.

«Ого, — подумал юноша, проглатывая ягоду. — Он уже Кузя стал…»

— Но все-таки, почему Кузя?.. Простите, Оля, но я терпеть не могу уменьшительных имен… Даже с мамой приходится иной раз ссориться… Кузя… Смешно! Так и представляешь, что Кузя этот смотрит на вас младенческими глазами и пускает пузыри… Забавно! Однако почему же он не пишет? — настаивал Вадим и тут же почувствовал, что Ольге неприятен этот разговор.

— Ему незачем посылать письма, так как он бывает дома каждое воскресенье, — сухо ответила Шульгина.

Багрецов хотел как-то исправить свою бестактность. Черт его дернул вспомнить про пузыри! Не хорошо получилось, глупо.

Он суетился, неловко пододвигал Ольге тарелки с закусками, потом отставлял их обратно.

Зинаида Павловна смотрела на сына насмешливо и укоризненно, однако ничем не выдавала своего желания прийти на помощь.

Уж если ты считаешь себя взрослым, то должен найти выход из любого затруднительного положения. Посмотрим, как это у тебя получится. Надо уметь вести себя в обществе.

ГЛАВА 2

НОВЫЕ ИЗОБРЕТЕНИЯ «ББ» И ДРУГИХ…

Сами

на глазах у всех

сегодня

мы

займемся

чудесами.

В. Маяковский

У входа позвонил Бабкин. Конечно, это был он. По сговору с товарищем, его звонок резко отличался от всех возможных комбинаций, присущих многим московским квартирам. Сейчас Тимофей вызванивал телеграфной азбукой начальную букву своей фамилии.

Вадим обрадовался. Он выскочил в коридор и чуть не сорвал цепочку с двери, распахивая ее перед желанным гостем.

Раздевшись, Бабкин степенно вошел в столовую. Его щеки румянились, как яблочки. Да и сам-то он похож был на сочное, крепкое яблоко. Он никак не ожидал встретить у Димки гостей, иначе он никогда бы не пришел в валенках. Валенки добротные, белые, фетровые и, главное, самые что ни на есть высокие. Казалось, что Тимофей выбрал их только затем, чтобы ходить по сугробам. Даже если он провалится по пояс, в его замечательные валенки совсем не набьется снег.

Бабкин шел к Ольге, протянув руку, а Вадим с улыбкой наблюдал за ним. Он думал, что Тимка так и не дойдет до конца. Еще бы! У него совсем не сгибаются колени… «И потом, — вспомнил Вадим, вовсе невежливо первому подавать руку. Это должна сделать девушка…»

Тимофей с чувством пожал Ольгину руку. Он смущен, неизвестно — то ли от неожиданной встречи, то ли из-за валенок.

— Тимочка, садитесь с нами завтракать, — пригласила Зинаида Павловна своего любимца.

«Ну и везет же Тимке, — с завистью подумал Вадим. — В Девичьей поляне Анна Егоровна в нем души не чаяла, а в Москве — мама. Непонятно, чем он полюбился им? Может быть, своей голубиной кротостью?»

— Почему сегодня опоздал? — покровительственно спросил Вадим.

— Да вот твой друг задержал. — Бабкин смотрел на Ольгу, которая рылась в своей сумочке.

— Какой друг?

— Жоржик Кучинский.

— Возьми его себе, — огрызнулся Вадим. — Странно, что этот важный барин снизошел до разговора с тобой.

— Знаешь, Димка, я злой, и не будем о нем вспоминать!

— Нет, это интересно. Мы сейчас о нем говорили. Мама его всегда защищает, Я думаю, что Оле просто нужно знать, какие типусы встречаются. А то она думает, что на нашем общем пути в ногах путаются только макаркины да кругляковы.

— Круглякова давно уже исключили на общем собрании, а с Макаркиной справились по-хорошему, — сказала Ольга, поднимая голову от сумочки и доставая оттуда конверт. — Сейчас у нее такие показатели, что и некоторые молодые позавидуют… Как-то она мне даже сказала, что ей просто совестно плохо работать, коли москвичи, — Это она про вас, — ради колхозников стараются, и, главное, им за это трудодни не начисляют, — Ну, а вы? — обратилась Ольга к друзьям. — Все-таки оставили в покое этого… Кучинского?

— Да что ж с ним сделаешь? — огорченно развел руками Вадим. — Как мама говорит, он обыкновенный мальчик. Мы его знали по школе, а сейчас в институте учимся на разных отделениях. Он — на дневном, мы — на вечернем… Предлагали Жорке заниматься настоящими полезными делами, а он только смеется. Силой, конечно, не заставишь. И вообще, он говорит, что его жизнь никого не касается, это… личное дело индивидуума.

— Оказывается, у вас все получается гораздо сложнее, чем в нашем коллективе, — задумчиво заметила Ольга. — С Макаркиной куда проще.

— Еще бы! — воодушевился Тимофей и решил рассказать о своей встрече с Кучинским. — Вот, например, сегодняшняя история. Жорка неприятный человек. Я не хочу с ним встречаться. Но он ходит по улицам и переулкам. Только что встретил меня здесь недалеко от дома. Идет с тремя девчонками. Сегодня мороз, а они в паутинках: ноги красные, как у гусят. Из-под шляпок абсолютно синие пудреные носы выглядывают. Хотел было я перейти на другую сторону, но Жорка заметил меня, взял за пуговицу и важно процедил: «Девочки, знакомьтесь… Это мой друг — начальник поросячьей фермы. Вчера пешком пришел из колхоза. Москву не видел, но просит, чтобы мы его повели в «Метрополь». — Бабкин смущенно заморгал бледными ресничками. — Конечно, это плоско и глупо. Но девчонки, видно, подстать Жорке: такие же пустые, поверили и, подсмеиваясь, потащили меня за собой…

— Ну и что же ты? — прикрывая рот ладонью, давясь от смеха, спросил Димка.

Бабкин заметил, что друг смеется, убрал под стол свои валенки и грубовато ответил:

— Не буду же я драться с девчонками. Кое-как освободился… Но, откровенно говоря, мне не было так смешно, как некоторым моим друзьям.

Тимофей недовольно посмотрел на Вадима.

Тот сразу съежился под этим взглядом. Он обнял товарища и виновато заглянул ему в лицо.

— Тимка, прости, но я невольно представил себе, как ты отбивался от этих девчонок с синими носами. А вообще Жорка — мерзавец.

— Утешил, — буркнул Тимофей. — Это и без тебя всем известно. Мне досадно, что такие бездельники пока еще пыжатся, и как ни в чем не бывало ходят по чистым московским улицам.

Молчание. Зинаида Павловна вытирала чашки.

В стеклах горело холодное зимнее солнце. Вадим встал из-за стола и увидел оранжево-розовые крыши. Лиловые тени прятались под ними.

«Удивительно, — подумал он. — Вот такими же глубокими контрастами, как на этой картине в окне, отличаются люди…»

Он вспомнил ясную и светлую целеустремленность Стеши и рядом ничтожное самодовольство Жорки.

— Да, чуть не забыла, — услышал Вадим голос Ольги и повернулся от окна. Ольга протягивала Бабкину запечатанный конверт.

— Это от Стеши.

Снова отвернулся Вадим.

Тимофей почувствовал неловкость. И чего эта Шульгина сообщает всем, от кого письмо? Он сам прекрасно знает, кто ему пишет из Девичьей поляны.

Бабкин повертел письмо в руках. Распечатать или нет? Если спрятать, то, пожалуй, будет неудобно, — подумают, что секретничает. Да мало ли что подумают!

Краем глаза смотрел Вадим на конверт. «Лично. В собственные руки», прочел он вверху. «Не положено так писать на документах, — невольно подумал техник. — Надо ставить гриф по-настоящему — «Совершенно секретно». Просто и ясно… Проклятое любопытство! До чего ж невежливо засматривать в чужие письма, но что делать? Так и косит глаз, как у зайца.

Все-таки решился Тимофей распечатать письмо. Не глядя, равнодушно он разрывал конверт. Но Димка — любопытный хитрец — смотрит на его руки. Они чуточку дрожат. Почему? Тимофей не понимает… Впрочем, он и не хотел об этом думать.

Бабкин быстро пробежал глазами первую страницу. Бросил письмо на стол и дружески протянул обе руки Ольге.

— От души, Оля, поздравляю! — Глаза Бабкина светились радостью. — Вы наконец-то поняли, что это за человек!

— Кто? Кто? — засуетился Вадим. Он выхватил у товарища письмо, но, будто обжегшись, тут же бросил его. — Почему я ничего не знаю?

— Стеша пишет, что ребята из ОКБ готовятся к Олиной свадьбе, торжественно произнес Тимофей. — Назначена на пятое декабря. Закупили все шампанское…

— Приезжайте, пожалуйста, — сказала Ольга, опустив голову. — Кузьма тоже просил.

— Ну, это мы еще посмотрим, — загорячился Вадим. — Стоит ли? Разве так хорошие друзья поступают? Приехала, сидит целый час и молчит. Нет, дорогой Тимка! — звонко хлопнул он друга по плечу. — Потеряли мы у них доверие. Какие же мы члены ОКБ, если ничего не знаем? Друзья Золотые Звезды получают и молчат. Замуж выходят — тоже молчат… Скажите, уважаемый бригадир, насмешливо поклонился он Ольге, — может, вы нас под шумок там исключили?

Оля не поднимала головы. На губах ее блуждала улыбка… Разве можно говорить о своем счастье? Нет таких слов! И пусть друзья не сетуют на нее.

— Поздравляю вас, дорогая девочка! — Зинаида Павловна приподняла голову Оли и поцеловала ее в лоб. — Пусть счастье поселится навсегда в вашем новом доме…

Ольга ласково прижалась к ее руке. Так хорошо было здесь, в этом доме, где встречают ее друзья.

— Абсолютное отставание города от деревни! — смешно взмахнув руками, воскликнул Багрецов. — В Девичьей поляне будут поздравлять вас, поднимая бокалы с шампанским, а здесь… Простите нас, Оленька! В нашем доме, где торжествует медицина, я с момента рождения не видел ничего более крепкого, чем дистиллированная вода. Похоже на то, что гости, которые переступают порог нашей квартиры, сразу молодеют настолько, что хозяйка (по специальности детский врач) относит их к категории грудных младенцев.

— Болтушка ты! — Зинаида Павловна запустила пальцы в спутавшиеся волосы сына, нагнула его голову и оттолкнула от себя. — Возьми на верхней полке. Да не разбей бокалы!

— Не может быть, — рассмеялся Вадим, подбежав к буфету. — Ну, значит, сейчас отметим и будущую свадьбу Оли и мое совершеннолетие.

Как истый лакомка, Вадим тянул сладкое винцо из тонкого бокала и хотел даже подсыпать в него сахару. Однако «совершеннолетние» так не делают.

Неожиданно он ощутил, что радость его за Ольгу чем-то омрачена. Радость не могла быть полной. Вадим еще не совсем хорошо понимал, что вспышка веселости, которая сейчас уже прошла, не что иное, как внутренний протест. Чем-то его обидели, что-то отняли… О нет! Ни на минуту он не мог представить себя на месте Кузьмы… Смешно… Может, и вправду он, «Вадик», пьет сейчас вино потому, что именно сегодня, а не полгода тому назад стал совершеннолетним. И пусть Оля смотрит на него, как на мальчика. Так и должно быть… И… пусть они будут счастливы!

Вадим залпом опрокинул бокал и встал из-за стола.

— Оля, теперь мы будем показывать свадебные подарки, — сказал он. Правда, они предназначены не только тебе, но и всей твоей бригаде, однако, я думаю, что такие подарки наиболее ценны.

— Еще бы, — мило улыбнувшись, согласилась Ольг. — Нет ничего приятнее подобного сочетания. Но неужели у вас уже все готово?

— Кое-что, — загадочно сказал Вадим. Он потащил за рукав Бабкина. Пойдем, поможешь.

Тимофей пошел вслед за Димкой на своих несгибающихся ногах. Проклятые валенки!

— Мне даже как-то неудобно, — осторожно начала Ольга, обращаясь к Зинаиде Павловне, когда друзья вышли из комнаты. — Ваш сын и Бабкин так много работают для нашей бригады.

— Простите, Оля, но ведь они же не одни.

— Знаю, целая комсомольская бригада в институте. А кто все это организовал? Кто был первым в этом замечательном деле? Уверена, что теперь многие студенты найдут самое широкое применение своих способностей, своих творческих сил. Вот увидите, что будет летом…

— Экспонат номер один, — провозгласил Димка, появляясь вместе с Тимофеем в дверях. — «Сегодня мы займемся чудесами», как говорит Маяковский.

Друзья несли небольшой ящичек с круглым измерительным прибором. Под стеклом прибора дрожала черточка стрелки. В руках у Вадима блестела трубка. От нее тянулся зеленый шнур к аппарату.

— Мы вам писали о нем, — начал пояснять Бабкин еще на ходу. — Это прибор для определения влажности зерна, то есть влагомер. Сделали, как говорится, по вашим техническим условиям.

Он поставил ящик на скатерть и виновато посмотрел на Зинаиду Павловну.

— Ничего, ничего, — успокоила она своего любимца. — Все равно стирать.

— Очень простой аппарат, — морща лоб, важно рассказывал Тимофей, открывая крышку ящика. — Всего три пальчиковых лампы. Здесь батарейки, их на несколько месяцев хватит.

— Погоди, Тимка, — досадливо прервал его Вадим. — Никого не интересуют эти технические подробности: три или четыре лампы в аппарате. Какая разница? Мы сейчас покажем его в действии… Значит, так… — Он повернул ручку на панели. — Устанавливаем на нуль. Видите, стрелка движется.

Изобретатель обратился к матери.

— У нас какое-нибудь зерно есть?

Зинаида Павловна непонимающе пожала плечами.

— Ну, скажем, рожь или пшеница? — спрашивал он.

— Откуда? — еще больше удивилась она.

— Ну ладно! Дело не в этом, а в принципе. Нам нужно определить влажность сыпучих тел.

Вадим пододвинул к себе сахарницу и, прежде чем Зинаида Павловна успела всплеснуть руками, сунул в песок блестящую трубку.

— Вот смотрите, — торжественно произнес он. — Стрелка поползла вправо. Пока мы еще не поставили здесь шкалы, которая определяет процент влажности, но прямо могу тебе сказать, дорогая мамочка, что в буфете у нас сыровато.

— Вадик! — воскликнула мать. — Как тебе не стыдно совать в сахар всякую гадость.

— Пустяки, — авторитетно заявил техник и поморщился. Ему не понравилось, что его аппарат получил столь незаслуженную оценку. — Видишь эту трубку? — Он вынул се из сахарницы и поднес к глазам Зинаиды Павловны.

— Так вот я тебе скажу, что она абсолютно стерильна, как хирургический инструмент в твоей клинике.

— Признаться, у меня было совсем другое понятие об антисептике, недовольно заметила мать, дернув за шнурочек пенсне.

— И потом, к твоему сведению, — продолжал Димка, размахивая трубкой, — наш аппарат называется не гадостью, а «Индикатор ББ-один».

— Неправда, — тут же возразил Тимофей. — Мы же с тобой договорились.

— Ничего, — отмахнулся Вадим. — Ребята из бригады согласны.

— Так что же это означает? — спросила Ольга. — «Бэбэ»… странное название.

— Обыкновенное, — с подчеркнутой небрежностью усмехнулся Вадим, Багрецов, Бабкин… первая модель.

— Нам очень нужен такой прибор, — с извиняющейся улыбкой обратилась Ольга к Зинаиде Павловне. «Мало ли какое название ему придумают увлекающиеся изобретатели», — словно говорили ее глаза. — Иной раз требуется быстро и точно определить влажность зерна, причем в разных местах хранения. Обычно мы это делаем в лаборатории, делаем хлопотливо и долго. Вадим Сергеевич, повернулась она к изобретателю. — Могу ли я взять с собой этот индикатор?

— Обязательно. Только вот завтра мы поедем в академию, там нам обещали помочь в градуировке. Тимка, тащи «Бэбэ-два».

— Вот выдумал собачью кличку, — хмуро заметил Тимофей и медленно направился в Димкину комнату.

Вадим свертывал шнур и укладывал трубку в нижнее отделение ящика.

— Дима, — по-дружески обратилась к нему Ольга. — Я попрошу удлинить шнур и сделать приспособление, чтобы трубку надевать на палку. Нам надо определять влажность зерна не сверху, а на большой глубине.

— Понятно. Завтра будет выполнено пожелание заказчика. Итак, «Бэбэ-два», громко возгласил Димка, увидев входящего Бабкина.

Осторожно, на вытянутых руках, Тимофей нес два небольших прибора. Один из них с тонким прутиком антенны.

— Докладывай, — шутливо приказал Вадим.

Бабкин неторопливо поставил приборы на стол.

— Об этом мы вам тоже писали, — сказал он, обращаясь к Ольге. — Влажность почвы на полях определяется на расстоянии. Вот этот маленький приборчик зарывается в землю где-нибудь среди посевов, — приподнял он за прутик ящичек. — В нем передатчик, работающий на ультракоротких волнах. Это его антенна. Она почти скрывается среди колосьев. На диспетчерском пункте в деревне стоит вот этот приемничек, — указал он на аппарат. — Автоматически, раз в сутки, полевой передатчик дает сигналы, определяющие влажность почвы. Если она понизится до недопустимой величины, то ваш диспетчер откроет шлюз и пустит воду на поля или, если это необходимо, пошлет дождевальную установку. Ну, хотя бы ту, что тогда сделал Тетеркин…

— Доклад окончен. — Багрецов комично поклонился и расшаркался. Начинается демонстрация. Как заметили уважаемые слушатели, я у профессора Бабкина хожу в ассистентах. Большего он мне не доверяет. Итак, предположим, что здесь, — он быстро подошел к окну, — колхозное поле, отстоящее от деревни на расстоянии нескольких километров. «Берем вышеуказанный прибор, — как говорит руководитель одного из наших семинаров доцент Форматов, — и вводим его индикаторную часть в почву».

Вадим показал острый выступающий конец, торчащий снизу ящика.

— А так как, — хрипловато, с подкашливанием продолжал он, копируя своего преподавателя, — почва нами обнаруживается только в цветочном горшке, то мы и незамедлительно воспользуемся ею для проведения вышеуказанной демонстрации.

Он воткнул стержень в землю и, включив прибор, отошел к столу.

— Что мы слышим, уважаемые коллеги? — сказал Вадим, поглаживая несуществующую бороду.

Из репродуктора, находящегося в маленьком приемнике, словно выползали приглушенные монотонные гудки.

— Мы слышим, уважаемые коллеги, — повторил Димка, — жалобу небезызвестного растения, именуемого «герань», на то, что хозяйка вышеупомянутой герани не поливала это сохнущее растение уже несколько дней.

Зинаида Павловна ахнула и побежала в кухню.

— Исправим ошибку уважаемой хозяйки, — продолжал Димка, взяв из рук вернувшейся матери кружку с водой. — Увлажняем землю на достаточном расстоянии от стержня индикатора… Следите… Почва постепенно пропитывается влагой.

Послышались частые гудки, они постепенно повышались в тоне, пока не превратились в свист.

— Влажность чрезмерна, — заключил «ассистент». — Легко определить по таблице. Профессор, покажите! — обратился он к Бабкину. Тот повиновался и ткнул пальцем на крышку ящика. Вадим важно продолжал: — На таблице мы видим коэффициенты влажности в зависимости от периодичности сигналов…

— Довольно тебе! Ясно, — нетерпеливо махнул рукой Тимофей и обратился к Ольге. — Мы этот прибор еще не совсем закончили. К свадьбе не привезем, но весной кое-кто из наших ребят собирается в отпуск. Они возьмут его с собой и установят…

— Сейчас последняя демонстрация, — торжественно возгласил Вадим. Приглашаем вас в филиал нашей лаборатории, то есть в так называемую ванную комнату.

— Опять всю квартиру зальешь! — крикнула ему вслед Зинаида Павловна. Тимочка, вы осторожнее? Валенки промочите. Простудитесь.

— Не будем обращать внимания на этот злостный выпад коменданта здания. Димка скорчил презрительную гримасу. — В нем мы усматриваем неверие в технику. — Он рассмеялся и помахал матери рукой. — А вот сейчас я покажу… автоматическую поилку. Конструкция моя, так как Бабкин не пожелал тратить время на эти пустяки.

— Фрося будет очень рада. Она теперь уже не ссорится с Сергеем из-за электричества. Такие новшества у себя ввела, что тот за ней и не угонится, сказала Ольга.

— Отлично! — воскликнул Вадим. — Теперь представьте себе, что ванна — это и есть простейшая поилка. Пока еще в ней нет воды…

— Видим, — насмешливо заметил Тимофей.

— Не перебивай. Ну, скажем, так, — в том же тоне продолжал Багрецов. Молодой бычок почувствовал жажду и решил напиться. Конечно, как всякое уважающее себя животное, он любит воду только в прохладном и чистом виде… Бычок подходит к поилке и… — Вадим, прищурившись, посмотрел на Бабкина. Предположим, ты будешь бычок… Ну, иди…

Тимофей не ожидал этого. Он заморгал глазами и попятился.

— Бычок, не упрямься! — Вадим насмешливо подтолкнул его к ванне. — Ну, теперь наклоняйся, вытягивай губы.

Он пригнул голову товарища, и в этот момент из крана брызнула мощная струя воды.

Бабкин быстро откинул назад голову, выпрямился и отошел от ванны, вытирая капли на ежике светлых волос. Демонстрация удалась. Как только «бычок» поднял голову, вода в кране перестала литься.

— Что и требовалось доказать! — заключил изобретатель, победоносно взмахнув рукой. — Все очень просто: «механика — и никакого волшебства». Бычок или корова пересекают луч света, который от маленькой лампочки направлен на фотоэлемент. Ток в фотоэлементе прерывается. Срабатывает реле. В результате при помощи специального приспособления открывается кран. Когда бычок уже не хочет пить и поднимает голову, все возвращается в прежнее положение.

Вадим показал маленькую трубочку с лампочкой, крепленную сбоку ванны, затем селеновый фотоэлемент, который работает без усилителя, и крошечное реле. Все это устройство умещалось в коробочке, меньше папиросной, и представляло собой действительно очень простую конструкцию.

Ольга, как понимающий эксперт, одобрила автопоилку системы Багрецова, хотя выразила сомнение в преимуществах такой конструкции с фотоэлементом перед обычными автопоилками. Конструкция Багрецова еще не имела названия, так как автор и сам был не совсем уверен в практической пригодности своей затеи.

— А это что за химия? — спросила Шульгина, показывая на целую серию пробирок с какими-то надписями.

С ответом Вадим помедлил. Он никому пока не говорил об этих опытах. Но что поделаешь, нельзя же скрывать, коли спрашивает бригадир! Надо быть дисциплинированным членом ОКБ.

— Химию я специально не изучал. Проходил только в школе, — прежде всего, заявил Багрецов. — Не могу же я всеми существующими науками заниматься, это только Сергей мечтает. В пробирках обыкновенное молоко, — признался Вадим. — Я его облучаю ультракороткими волнами.

— Ну и что же, получается? — с понимающей улыбкой спросила Ольга.

— Пока еще не знаю. Но я читал, что таким образом можно консервировать молоко. Представьте себе, — опять увлекся изобретатель, — молоко стоит в закрытых бидонах вот уже десять дней и не киснет. А все почему? Оказывается, его пропустили через стеклянную трубку, которая находилась в поле ультравысокой частоты… Генератор маленький, простой, а какая выгода! До самой Москвы дойдет молоко и не испортится. Хотелось бы мне такую штуку для вас сделать, но пока еще я не уверен в результатах. Я каждую пробирку опускал в катушку генератора, потом записывал время облучения и длину волны.

— Давай посмотрим, что с твоим молоком, — сказал Тимофей и, привстав на цыпочки, потянулся к полке.

Вадим его остановил.

— Погоди, это не показательно. Оно стоит у меня только со вчерашнего дня.

— Ну, а все-таки, — упрямо настаивал Бабкин. — Посмотрим, Оля?

— Посмотрим, — сказала она и весело взглянула на Вадима.

Изобретатель осторожно снял с полки деревянную подставку с гнездами, в которых торчало не меньше десятка пробирок. Он вынул одну из них и прочел:

— Время облучения десять минут, волна четыре метра.

Бабкин потянулся к ней.

— Разольешь, — предупредил Димка.

Тимофей понюхал, посмотрел и со смехом опрокинул пробирку.

— Простокваша, — заключил он.

Действительно, ни одна капля молока не вылилась из пробирки.

Вадим недоверчиво взглянул на друга и стал одну за другой вынимать пробирки из каркаса… Просмотрел все, нахмурился и, подойдя к двери, позвал:

— Атом!

Вбежал совсем крошечный короткохвостый котенок и, жадно смотря на пробирки, замяукал.

Изобретатель с ожесточением вытряхивал в блюдце «облученную простоквашу».

Какие только приборы не выдумывали ребята из институтской комсомольской бригады! Своеобразное «техническое шефство» над колхозом «Путь к коммунизму» увлекло молодежь. Каждый пробовал свои силы в изобретательстве, старался не отстать от других. Перед техниками будто открылся новый мир. Им хотелось видеть Девичью поляну совсем преображенную — маленький город, о котором можно мечтать, и в этом городе все «чудеса», заставляющие думать о невероятном, сделаны своими руками.

Вместе с колхозными комсомольцами техники института ставили аппараты, тащили кабели, рыли канавы для них. Десятки километров проводов связывали приборы с диспетчерским пунктом. Радиопередатчики посылали сигналы с полей. Тонкие перья приборов вычерчивали на вращающихся барабанах влажность почвы, се температуру, отмечали всходы растений на опытных делянках.

Не только в Девичью поляну приезжали молодые изобретатели, — они были желанными гостями в Сельскохозяйственной академии, где консультировались у специалистов.

Много неудач, ошибок, неверных ходов встречалось им на каждом шагу. Чего только не придумает последователь Багрецова, фантазер Алька Зубков! Разве его убедишь, что дверь в свинарнике совсем не обязательно открывать при помощи фотоэлемента? Надо же знать и меру!

Особая комсомольская бригада колхоза «Путь к коммунизму» пополнилась новыми членами. Еще летом были приняты Багрецов и Бабкин, а затем сразу двенадцать человек из института. Ребята приезжали в Девичью поляну проводить свои отпуска. Они привозили с собой аппараты, которые к этому времени подготавливались московским филиалом ОКБ, и на правах членов бригады участвовали во всех работах Шульгиной и ее товарищей.

Когда ребята возвращались из отпуска, в институте только и было разговоров, что о делах друзей-полянцев. Нередко отчеты отпускников слушались на общем комсомольском собрании.

Интересно проходили совместные заседания ОКБ и московского филиала этой бригады. Предположим, что на сегодняшнем заседании в Москве стоит доклад Багрецова (он стал заместителем Ольги и руководителем институтского филиала).

Димка, как всегда, солидно откашливался и включал магнитофон — аппарат для записи на пленку.

— Наше сегодняшнее заседание, — говорил заместитель бригадира, поднося ко рту микрофон, — посвящено рассмотрению проекта, предложенного техником девятой лаборатории Иваном Филиным. Он придумал пневматический аппарат для сбора семян кок-сагыза. Недавно Филин приехал из Девичьей поляны, где очень подробно изучил этот вопрос. Как вам известно, до сего времени семена кок-сагыза собираются вручную. Кто был в Девичьей поляне, тот видел, что этим обычно занимаются пионеры и школьники. Были предложены сложные машины, также работающие на пневматическом принципе, как и ручной аппарат Филина, но, к сожалению, они не показали пока еще обнадеживающих результатов. Одним из их недостатков был следующий: вместе с семенами кок-сагыза струя воздуха всасывала и семена сорняка одуванчика. Отделить их последующей сортировкой почти невозможно. Опытный глаз отличает кок-сагыз от одуванчика по цвету листьев. У листьев кок-сагыза заметен восковидный налет, а у одуванчика листок шершавый. Надо полагать, что фотоэлементы тут не помогут, подобной тонкости они не заметят. Значит, придется сделать такой аппарат, чтобы сборщик сам производил селекцию. Это, конечно, не очень производительно, но ничего не поделаешь. Пока мы не имеем таких чистосортных семян, чтобы совсем избавиться от сорняков. Филин придумал аппарат, похожий на толстую палку. Он подносит ее конец к пушистому шарику, где скрыты семена кок-сагыза, нажимает кнопку, и воздух втягивает мягкий комочек внутрь полой трубки. Сбор семян идет быстрее, и труд становится менее утомительным, потому что сборщику не нужно нагибаться.

Примерно так докладывал Багрецов об изобретении члена бригады.

Изобретатель Филин разворачивал чертежи и рассказывал о технических особенностях своего прибора. Вадим предусмотрительно ставил перед докладчиком микрофон. Крутилась тонкая, шоколадного цвета пленка магнитофона. Ребята этот аппарат быстро сделали в своей лаборатории, причем рассчитали время записи на три часа. Можно было записать все заседание.

Выступали техники, лаборанты, проверяли расчеты, спорили, с пристрастием обсуждая проект Филина. Багрецов, конечно, «за». Недаром он сам вызвался делать доклад. Его эта проблема интересовала еще в Девичьей поляне. На самом деле, почему надо собирать семена руками? Раньше маловеры говорили, что и сеять кок-сагыз нужно только вручную, до тех пор, пока Сидор Антонович Кузнец, председатель колхоза «Пролетар» Черкасского района на Украине, не изобрел сеялку для кок-сагыза. Значит, не только конструкторы, которым положено выдумывать сельскохозяйственные машины, могут изобрести сеялку. Председатель колхоза не конструктор, а вот взял и изобрел. Он даже премию получил на всесоюзном конкурсе, а потом за свое изобретательство стал лауреатом. А мало ли других? Семнадцатилетний молотобоец Лихцов работал над подобной сеялкой, но уже для гнездового посева кок-сагыза.

Так почему же техник Филин, у которого, так же как и у Сидора Антоновича и Миши Лихцова, развита настоящая изобретательская смекалка, почему он не может выдумать ручную «сельскохозяйственную машину» для сбора семян каучуконоса?

Может! И не только он, а и любой советский человек, который всерьез заинтересуется такими делами.

Пусть это вначале будет еще не совершенная машина. В сеялке Кузнеца тоже не все было гладко. Настоящие опытные инженеры потом уже усовершенствовали ее.

Целых три диска пленки — обсуждение проекта Филина — были запакованы вместе с чертежом аппарата. Маленькая посылка отправилась авиапочтой в колхоз «Путь к коммунизму».

Там в ОКБ есть такой же аппарат. Пусть радист Петушок поставит первый диск, включит усилитель, и ребята из Девичьей поляны услышат московское заседание. Что-то они скажут?

Прослушали полянцы. Заменили диски. И вот пододвигает к себе микрофон Ольга Шульгина. Она говорит, что, по ее мнению, производительность «машины» Филина при общем состоянии механизации в колхозе «Путь к коммунизму» слишком мала. Однако даже некоторое облегчение труда сборщиков семян с применением изобретения Филина заставляет говорить об этом аппарате серьезно.

Багрецов получил пленку с записью выступлений Ольги и других членов бригады ровно через три дня после того, как послал диски в Девичью поляну.

Он искренне обрадовался. Что поделаешь, придирчивая Антошечкина высказала немало кислых слов по поводу «мощной машины» Филина, она сообщила, что сейчас на ее полях кок-сагыза уже нет сорняков, селекции не нужно при сборе, но все же согласилась испытать первый опытный образец по всем правилам.

Самым главным, по мнению Вадима, являлось решение ОКБ поддержать предложение Филина, так как оно все-таки облегчает труд.

Сейчас уже идет разговор не только о повышении урожая, но и о том, как бы это сделать с минимальной затратой труда…

И если пока нельзя пустить по полю машину, которая собирала бы семена, то пусть наши сборщики пушистых одуванчиков идут по полям, не сгибая спины, будто прогуливаясь, и помахивают «тросточкой Филина».

ГЛАВА 3

«ЗА ВАШЕ СЧАСТЬЕ!»

Надо

вырвать

радость

у грядущих дней.

В. Маяковский

Этот день навсегда останется в памяти не только Ольги и Кузьмы, но и всех колхозников Девичьей поляны. «Старожилы не запомнят такого дня», — как принято обычно говорить. Правда, старожилы вообще никогда ничего не помнят, но эта свадьба должна все-таки остаться у них в памяти.

Конечно, лучше всего мог бы о ней рассказать Вадим Багрецов. Надо иметь его восторженно-поэтическую душу, чтобы по-настоящему воспринять и описать такой великолепный праздник. Однако не повезло на этот раз Вадиму. Вместе со своим другом Бабкиным он срочно уехал в командировку для установки где-то в Якутии автоматической метеостанции.

Как писала Бабкину Стеша, свадьбу приурочили ко дню Сталинской Конституции — 5 декабря. Ольга смущенно спросила у Никифора Карповича, удобно ли это. Такой большой день, всенародный праздник… «А ты кто такая? — улыбнулся Васютин. — Разве не дочь своего народа? Для кого, как не для тебя, создал Сталин Конституцию? Она определяет твое счастье в жизни. Так пусть начинается твое новое счастье с этого дня».

Зима выдалась снежная. Накануне праздника, поздним вечером, ребята и девушки расчищали дороги.

Утром Ольга вышла на крыльцо. Вставало солнце. На всех домах пламенели праздничные флаги. Высокие сугробы тянулись вдоль дороги. А на них пестрели розы, нарисованные краской по снегу. У самого крыльца словно расстелился дорогой ковер, так искусно были выведены узоры из разных цветов.

Ольга с улыбкой вспомнила, как вчера смутился Копытин, когда она его застала в клубе с ведрами жидкой краски.

Вдали показались подруги. Они шли у самых сугробов, стараясь валенками не затоптать цветы. Стеша была комична и неуклюжа в своем полушубке, повязанная широкой цветастой шалью. Похоже на то, что Копытин разрисовал и Стешину шаль.

Девушки расцеловались с Ольгой и вошли в дом. Их встретила мать Ольги. Глаза ее были заплаканы. В то время как подруги раздевались, Ольга стояла, обнявшись с матерью, и ласково поглаживала ее слегка седеющие волосы. Она не могла как следует разобраться в своем чувстве. Она верила в свое большое счастье, любовь Кузьмы, и в то же время какая-то печаль не оставляла ее все эти дни.

В чем же дело? Может быть, так нужно, — пришла печаль издалека, из прошлых веков. Всегда плакали матери на свадьбах, а дочери грустили. И нет в этом ничего плохого. За пасмурным утром ярче сияет день.

— Ну, вот что, Оленька, — сказала Стеша, потирая покрасневшие от мороза руки. — Мы к тебе прощаться пришли.

Мать Ольги поднесла к глазам передник и выбежала из комнаты.

— Куда же это собрались? — озабоченно спросила Ольга.

— Мы-то пока никуда. Погодим. А ты уже носик чистишь перед отлетом.

— Вот смешные… — Ольга вытерла мокрые ресницы. — Куда я от вас денусь? Все останется по-старому.

— Знаем! — воскликнула Фрося. — Свою бригаду ты никогда не оросишь. Только… нас матери выгнали. Идите, говорят, с Ольгушкой прощаться. Песни попоете, одеться ей поможете…

— Оленька, дорогуша! Ну, неужто ты не понимаешь? — запрыгала от нетерпения Стеша. — Скорее показывай. Не мучай нас.

— Не знаю, про что ты говорить.

— Ой, непонятливая! Платье хотим поглядеть, как тебе его в городе сшили. Девчата рассказывали, что ты никаких денег на него не пожалела.

— Правильно сделала, — солидно заметила Нюра Самохвалова, подтолкнув Ольгу к шкафу. — Свадьба один раз в жизни бывает. Если любишь по-настоящему.

Ольга быстро переоделась и вышла из-за дверцы шкафа в длинном белом платье, спускающемся почти до самого пола.

— Девчата, — воскликнула Стеша, — держите меня!.. Сейчас грохнусь!

— Красота!.. Глазыньки бы не оторвала, — пропела Фрося, рассматривая Ольгин наряд.

Платье было простое и строгое, из плотного блестящего шелка. Оно хорошо облегало ладную фигуру девушки, спадая вниз свободными широкими складками.

Стеша нагнулась и потянула вверх край юбки. Будто гигантский белый веер раскрылся во всю комнату.

— Таких невест только на старых картинах рисовали… — вздохнула Сима и, вытащив из кармана платочек, высморкалась.

— Вот и я, девчата, не знаю… Не очень это?.. — Ольга смущенно оглядела себя и слегка покраснела.

— Не выдумывай, — оборвала ее Стеша. — Уж если раньше всякие «бесприданницы» в таких платьях замуж выходили, то нам в тысячу раз лучше надо. — Она бросила край юбки и, отбежав в сторону, всплеснула руками. — Уйди, Олька, ослепну.

— Погоди, — пристально оглядывая Ольгу, сказала Лена Петушкова. — У тебя здесь сбоку что-то морщит… Не отглажено, как надо. — Никто не возражал: Лена была высшим авторитетом в этой области. — Ты, небось, не сказала в городском ателье, что платье свадебное. Вот они и не постарались. Равнодушный народ, недовольно говорила она, помогая Оле снять платье. Бережно взяв его на руку и ловко подхватив широкие складки, Лена спросила: — Где у тебя там утюг? — Не дожидаясь ответа, она скрылась за дверью.

— Кузьма когда придет? — поинтересовалась Фрося.

— Как договорились — в четыре. — Ольга направилась к шкафу, чтобы примерить новые туфли.

— Ну, девчата, — со смехом сказала Стеша. — Матери нам песни петь наказывали, да только жалостливые и протяжные. Фрося, запевай.

— Да что ты, милая! — сощурив маленькие глазки, рассмеялась Фрося. Мне-то жалостливые? Адрес не тот.

— Тогда ты запевай, Нюра! — скомандовала Стеша. — Совсем жалостливую, чтоб за сердце хватала.

— Непривычно, Стешенька, вот разве Сима поможет. Она у нас печальница.

— Была когда-то, — возразила Вороненок, — теперь вылечилась. А свадебных песен я не знаю. По радио их не слышала.

— Как хочешь, Оленька, — Стеша театрально поклонилась Ольге в пояс. Никудышных ты выбрала подружек. Не умеем мы тебя по старым обычаям провожать. Жалостливых песен не знаем. Гляди на эту подружку, — указала она на Фросю: ей бы только зубы скалить…

А ну-ка, девушки, а ну, красавицы,

Пускай поет о вас страна,

звонко затянула Фрося. Девчата подхватили. Песня разрасталась все шире и шире. Ей уже тесно в комнате Ольги.

Словно сама собой распахнулась дверь. За ней, смущенно переминаясь с ноги на ногу, стоял Кузьма.

Песня сразу оборвалась. Девушки даже привстали от удивления.

— Вам чего? — павой выплыла из-за стола Стеша, медленно направляясь к Тетеркину.

— Просто так… Зашел. — Кузьма искал глазами Ольгу.

— Удивительно, как это женихи вежливости не понимают. — Стеша пожала плечами. — Слушайте радио. Вам скажут, когда приезжать. До скорого свидания.

Она грациозно склонила голову и закрыла дверь. Девушки помогали Ольге собираться на ее праздник. Что-то подшивали, что-то гладили и все время пели. Всякие песни, и немного грустные, про одинокую гармонь, и про стежки-дорожки. Пели про то, как летят перелетные птицы, пели о счастье и о Москве.

Ровно в четыре часа, когда стали надвигаться синие зимние сумерки, по радио сообщили, что гости уже ждут молодых в колхозном клубе. Это было сигналом, по которому Кузьма со своими товарищами вскочил в широкие сани-розвальни и помчался к дому Ольги.

Анна Егоровна не поскупилась. Она отдала на этот день всех колхозных коней. По старому русскому обычаю, запрягли тройки. Ленты и цветы запестрели в гривах.

Ольга с подругами вышла на крыльцо. Она была одета в белую меховую курточку. На голове такая же пушистая шапочка.

По цветному, нарисованному на плотном снегу ковру она прошла к саням, приветливо улыбнулась товарищам жениха, поклонилась матери и подругам, затем села в сани рядом с Кузьмой.

С гиканьем и свистом летели тройки. Под звуки баянов кони мчали свадебный поезд через деревню.

Дорога к сельсовету слишком коротка, поэтому по заранее разработанному маршруту тройки вынеслись за деревню, потом по хорошей дороге обогнули холм, где уже зажглась комсомольская звезда, и только тогда направились к сельсовету.

Такой свадьбы никогда не видели в районе. Десятки троек и парных запряжек, шесть легковых автомашин, грузовик с оркестром — все торопились догнать резвую упряжку с молодыми.

Еще издали на снежном холме Ольга увидела приветственную надпись. Огромные пестрые буквы ярко горели на снегу. Друзья поздравляли бригадира ОКБ. Вверху на холме горела ее счастливая звезда.

В сельсовете во время церемонии было торжественно и тихо. Елочные гирлянды над столом светились разноцветными лампочками.

Откуда-то издалека доносилась суровая и торжественная музыка. На темном костюме председателя сельсовета Костюкова блестел орден Ленина. Костюков смотрел своими спокойными серыми глазами на молодых супругов, словно ободряя их на долгий счастливый путь.

Люди стояли молча плотной стеной, занимая почти весь зал заседаний, и только возле стола председателя образовался свободный полукруг. Председатель поздравил новобрачных.

— Перед лицом всех собравшихся здесь граждан нашего великого советского государства, — сказал он, — перед лицом строителей нового, коммунистического общества протяните друг Другу руки в знак крепкого и нерушимого семейного союза.

Кузьма сжал руку Ольги, затем вопросительно посмотрел на Костюкова, привлек Ольгу к себе и крепко поцеловал в губы.

Замигали лампочки в елочных гирляндах, распахнулись двери. Загремел оркестр, но звуки его потонули в криках приветствий и шуме рукоплесканий. Молодым подали бокалы с шампанским, заставили выпить вино до конца, чтоб горя не оставалось на дне.

Ольга и Кузьма спускались по широкой каменной лестнице. Под ноги им бросали зеленые ветки и живые цветы. Чуть ли не все цветы из подземной оранжереи срезали ребята для праздника Ольги. Цветы падали на снег и, падая, вспыхивали, освещенные лучом прожектора.

В ярком свете огней праздничные флаги трепетали, как языки пламени. Славно поработали колхозные электрики для этого дня. От них не отстал и Сергей Тетеркин: не успел тронуться свадебный поезд, как в вечернее небо взлетели ракеты.

Задрав голову вверх, смотрел Сергей на свое искусство. Целую неделю клеил он картонные трубки, набивая их горючими смесями.

Эх, не было сейчас рядом с ним Димки Багрецова, он бы прочитал из Маяковского что-либо подходящее к этому случаю.

…отдыхать,

в небеса вбегая ракетой.

Сам начертил

и вертись в параболе.

Оставляя за собой искристый след, вычерчивали параболы в небе свистящие ракеты. Они следовали друг за другом, зеленые, оранжевые, малиново-красные и белые — ослепительные, как огни электросварки. Падал с неба золотой дождь.

Кони вздрагивали и косили вверх удивленные глаза. А когда, в заключение фейерверка, на высоком шесте, стоявшем посреди площади, завертелось огненное колесо, пришлось даже сдерживать испуганных лошадей.

Не обошлось и без курьезов. То ли одна из самых больших ракет отсырела, то ли еще что с ней случилось, но Сергей не мог никак ее отправить по назначению. Он второпях снял рукавицу и машинально надел на трубку ракеты. Сережка забыл об этом, и лишь в тот момент, когда из трубки вырвалось пламя и осветило все вокруг, пастушок увидел свою рукавицу. На мгновение она мелькнула перед его глазами и вместе с ракетой умчалась к звездам.

Позже Копытин подшучивал над смущенным пареньком. Он утверждал, что Сережкина рукавица бродит сейчас в мировом пространстве спутником далекой планеты.

…Ольгу и Кузьму посадили на почетное место за длинным столом в зрительном зале нового клуба.

Пока гости усаживались за накрытые столы, играл оркестр. Держа в руке пенистый бокал, поднялась Анна Егоровна. Все стихло.

— Товарищи мои дорогие, друзья колхозные, — начала говорить Кудряшова. — В день Сталинской Конституции, которая дала нам свободную и счастливую жизнь, мы прежде всего выпьем за здоровье ее великого творца. От всего сердца пожелаем ему долгой радостной жизни. Пусть сейчас вместе с нами он порадуется за наших детей, что сидят за свадебным столом. Пусть с его дорогим именем вступят они на порог своего нового дома.

Как сквозь сон, слышала Ольга восторженные крики: «Ура!», «Сталину слава!» Казалось, не выдержат рамы и стекла этого напора неизъяснимой радости ликующих людей.

— Граждане великого Советского Союза! — так начал свой тост Никифор Карпович. — Все мы не смогли собраться в этом зале. Родина наша широка и необозрима. Вы, наши друзья, живущие у северных морей или в горах Кавказа, в Прибалтике или на Сахалине, вы не сможете найти на карте нашу деревню, наш колхоз. Но мы хотим сейчас мысленно обратиться к вам и сказать, что здесь, в маленьком уголке великой страны, родилась еще одна новая советская семья. Имена Кузьмы Тетеркина и Ольги Шульгиной записаны вместе. Мы отмечаем в книгах советского государства рождение новой семьи, так же как и рождение наших новых граждан. Так пожелаем этой семье счастья и крепкой дружбы на радость нашей великой родины.

Снова все закричали «Ура!» и потянулись к молодым с бокалами. Начались новые и новые поздравления.

На свадьбу приехало много гостей из города; секретарь райкома комсомола поднял тост за Ольгу и Кузьму, за радость творческого труда. Он пожелал им уже вместе продолжать начатый каждым из них довольно сложный и трудный путь, всегда помня сталинские слова, что трудности для того и существуют, чтобы побороться с ними и преодолеть их.

Выступали комсомольцы из соседних колхозов, председатель из «Победы», инженер с завода. Все они были как-то связаны с опытами Ольги и изобретениями Тетеркина.

Кузьма был взволнован и молчалив. Он крепко сжимал руку жены, словно боялся упустить свое счастье… Впервые в его сознание вошло простое слово жена… И она — это Ольга, когда-то далекая и недоступная. Ему казалось, что все смотрят сейчас на него. Отовсюду: и с Кавказа и с Сахалина… как говорил Никифор Карпович. Они радуются его счастью и в то же время предупреждают: «Гляди, Кузьма, мы тебе верим и хотим, чтобы ты был достоин Ольги… Все знают ее и любят. Нет лучше девушки во всем районе».

На сцене играл оркестр. Кузьма рассеянно перебирал пальцы Ольги и все думал о том же: невозможно оставаться никому не известным механиком, пусть даже очень хорошим, если о жене пишут во всех газетах и приглашают в Москву на заседания. Ольга идет по широкой и светлой дороге, а он рядом будет плестись по узкой тропинке? Не бывать этому никогда! Хотелось сейчас встать во весь рост и крикнуть всем, чтоб слышали и на Кавказе и на Сахалине: «Верьте мне, друзья! Впереди поворот, моя тропинка выходит на широкую дорогу!»

Кузьма наклонился будто затем, чтобы поднять упавший цветок, а сам незаметно от других прижал руку Ольги к своим губам.

Молодым подносили подарки. На сцене впереди оркестра выставили столы, накрытые кумачом, и на них складывали все вещи, что приносили и привозили с собой организации и друзья молодых супругов.

Среди подарков были собрания сочинений Ленина и Сталина. Тома с золотым тиснением блестели под стеклами в отделанном орехом небольшом настенном шкафу. Это подарок райкома комсомола. Представители завода, где делался опытный плуг Тетеркина, подарили ему чертежный стол из никелированных труб с движущимися рычагами на шарнирах. Городское цветоводство прислало Ольге корзинку из цветных прутьев, в ней были уложены луковицы редких тюльпанов и гиацинтов. Колхоз имени товарища Хрущева, знаменитый своими пасеками, преподнес молодым бочку меда. На бочке выведена надпись: «Пусть никогда не будет в вашей жизни ложки дегтю». Гости долго смеялись, прочитав это пожелание.

Молодой лейтенант, представитель питомника служебных собак, вышел на сцену с корзинкой, обвязанной пестрыми лентами. Он вытащил из нее чудесного щенка, похожего на волчонка.

— У вас тысячи друзей, молодые супруги, — сказал он. — Разрешите вам представить еще одного, четвероногого друга. Он просит, чтобы вы его приняли в свой новый дом.

Щенок залился звонким, веселым лаем. Ольга подошла к сцене и протянула руку своему новому питомцу. Щенок доверчиво лизнул ее ладонь.

— Знакомство состоялось, — рассмеялся лейтенант. — Разрешите вручить его паспорт и всякие другие необходимые документы. Он сын весьма уважаемых и премированных родителей. Надеюсь, в вашем новом доме он получит достойное воспитание. — Низко поклонившись, лейтенант передал щенка Ольге.

Стеша издали смотрела на лейтенанта и умилялась. «Вежливость какая у этого офицера, обходительность. Куда до него Тимофею Васильевичу!» — с грустью подумала она.

Клубный фотокружок преподнес Ольге огромный альбом. В нем была целая серия моментальных снимков, на которых Кузьма изображался в разных видах: то за трактором, то у себя в мастерской, то на холме во время открытия шлюза. В большинстве случаев механик не знал, что его снимают. Всюду на фотографиях он был серьезным, сосредоточенным или даже угрюмым. Фотограф правильно подметил настроение Кузьмы в период его невысказанной влюбленности. Кое-где под снимками выведены и соответствующие надписи, которые как бы подчеркивали черную меланхолию Тетеркина. На последних листах были помещены только что изготовленные снимки эпизодов, связанных со свадьбой. Везде сиял улыбающийся Кузьма. Большим его портретом заканчивался альбом.

Запыхавшиеся ребята притащили отделанный под красное дерево шкафчик. Петушок распоряжался, чувствуя себя хозяином. Шкафчик взгромоздили на стол.

Радист юркнул за сцену, быстро пригладил там торчащие вихры и снова показался перед гостями.

— Мы от радиокружка. Просим тоже принять подарок — радиолу. — Петушок нажал на стенке шкафчика кнопку. — Пусть вам всегда будет весело!

Зашипела пластинка. Из радиолы вырвались звуки задорного танца. Петушок приоткрыл верхнюю крышку, и все увидели, как автоматически менялись пластинки. Адаптер сам отходил в сторону, а сверху мягко падала новая пластинка.

Гости проводили Петушка приветственными криками и аплодисментами. До чего же хитрые аппараты научались делать колхозные ребята!

«Второй цех» тоже приготовил занятный подарок молодым. От цеха выступила Фрося; она вышла из-за кулис и спустилась со сцены прямо к Ольге. В руках смешливая подруга держала белоснежного ягненка.

— Прими подарок, дорогая Оленька. Все наши подружки от души желают, чтобы в вашей счастливой жизни муж походил характером вот… на него. — Она протянула Оле ягненка. — Мы надеемся на твое умение воспитывать людей.

Все дружно рассмеялись. Ольга прижала к себе теплое смирное существо, пахнущее парным молоком, и поцеловала его в курчавый лоб. Затем она лукаво взглянула на Кузьму. Он сидел красный и старался не смотреть на торжествующих девчат.

Столы убрали. Оркестранты продули свои трубы. Начался бал.

Закружились в вальсе Кузьма и Ольга. Широко развевалось ее белое платье, которое она чуть придерживала рукой.

А за ними скользила другая пара. Скромно потупив глаза, Стеша танцевала с вежливым лейтенантом. Она не чувствовала поя собою ног и будто совсем не дышала. Такого наслаждения от танца она еще никогда не испытывала.

Симочка умело вальсировала и строго смотрела на своего партнера. От этого взгляда Копытин забывал о музыке и часто ошибался. Сима морщилась, стараясь не замечать неопытности Бориса.

Буровлев сейчас хотел бы занять место товарища, но чувствовал себя, как в рыцарских латах Каменного гостя. Он жался к стене, вздыхал и думал, что никогда не будет обнимать в танце Симу, милого Вороненка. Что греха таять, танцы для Ванюши — самая трудная наука.

Фрося, словно пестрая бабочка, кружилась с фотографом. Этот одержимый фотолюбитель даже сейчас не мог расстаться со своим аппаратом, который болтался на ремне и больно бил хозяина по боку.

Старики расселись на скамьях вдоль стен, одобрительно смотрели на танцующую молодежь. Такую свадьбу они видели впервые.

Совсем прослезились старики, когда Лена Петушкова, первая красавица в деревне, подняла над головой белый кружевной платочек и пошла в задорной русской пляске.

Гремел оркестр. По широкому кругу плыла тоненькая, стройная девушка, и сотни радостных глаз следили за каждым ее движением.

— Ну, что скажешь, Анна Егоровна? — спросил Васютин, подсаживаясь к ней. Тебе хотелось свадьбу сыграть, чтобы вышло «не хуже, чем у людей» Может, грешным делом, старинку вспомнила, как тогда свадьбы играли?..

— Не понимаю я, Никифор Карпович, к чему такое сравнение. Два дела разных.

— Не согласен. Умели русские люди по-настоящему торжественно отмечать такой день затем, чтобы всю жизнь его помнить. Как приятно смотреть на белое платье невесты! Нужны и тройки, и машины с гостями, подарки и вино. Мы иной раз и сами не знаем, как праздновать советскую свадьбу, она часто превращается у нас в скучную процедуру, вроде заполнения анкет, после чего следует наспех собранный ужин… Такое сразу забудешь.

— Еще бы, — согласилась Анна Егоровна, наблюдая за танцами. — Ну, наши не позабудут, коли для них весь народ старался. Я одного боюсь, Никифор Карпович, — с легкой улыбкой повернулась она к Васютину: — прознают соседние женихи, как у нас тут свадьбы в Девичьей поляне играют, разберут всех наших девчат. Колхоз начисто разорится. Ни денег, ни работниц!

…Тройка с молодыми мчалась по Комсомольской улице.

Горела маленькими лампочками дуга.

Сквозь нее увидела Ольга освещенные окна своего нового дома.

У самого крыльца хозяев встречал вылепленный из снега большой медведь. Он поднимал, будто хрустальный, ледяной бокал.

Под ним висел светящийся транспарант: «Добро пожаловать! За ваше счастье!»

Переступая порог, Ольга твердо знала, что счастье будет!

ГЛАВА 4

ЧЕРЕЗ ТРИ ГОДА

День за днем спускались дни,

и снова густела тьма ночная.

В. Маяковский

За эти три года главные организаторы филиала ОКБ в московском институте никак не могли выбрать время для того, чтобы приехать к своим друзьям, в колхоз «Путь к коммунизму».

Летом или осенью кто-нибудь из институтских ребят непременно проводил свой отпуск в этом колхозе. Багрецов и Бабкин с завистью слушали рассказы товарищей о том, как их встречали в Девичьей поляне. С благодарностью принимали техники приветы от Никифора Карповича и Анны Егоровны, устраивали совместные заседания, записанные на пленку, слушали голоса друзей, поздравляли их с успехами, обещали приехать. Но то болезнь Вадима, то длительная командировки на один из островов в Тихом океане, где техники устанавливали автоматическую радиометеостанцию, никак не давали им осуществить свою давнишнюю мечту.

Правда, за эти три года, прошедшие с того памятного лета, когда они искали подземную реку, Вадим и Тимофей виделись с Ольгой и Копытиным. Колхозный строитель приезжал в Москву в Архитектурный институт. Упрямый парень никак не мог согласиться с типовыми проектами колхозных домов, которые разрабатывали московские архитекторы. Он доказывал необходимость многих изменений. Мощное объединение из нескольких колхозов теперь уже могло строить настоящие городские дома с полным комфортом.

Однажды Вадим совсем случайно узнал о приезде в Москву Стеши. Модница выбирала себе шляпу в «Доме моделей», а покорный Бабкин мерз, ожидая ее у витрины магазина, где его и встретил Вадим.

Потом целую неделю Вадим не мог повидаться ни с Антошечкиной, ни с Тимофеем. По каким улицам Москвы, по каким музеям они бродили — неизвестно. Бабкин не любил распространяться об этом.

Приезжала в Москву и Анна Егоровна. Ее вызвали на какое-то совещание.

Никифор Карпович прилетал в командировку. Не так давно его избрали секретарем райкома. Он перебрался из Девичьей поляны в город, дел стало еще больше. Но комсомольцы видели его довольно часто либо на своих опытных делянках, либо у себя в новом клубе, где несколько комнат занимала ОКБ.

Встречи в Москве были очень радостны. Говорить можно до утра и не наговориться! Но и Бабкин и Вадим не довольствовались рассказами о Девичьей поляне, им не терпелось все увидеть своими глазами! И этот день настал…

Еще из окна вагона, когда поезд подъезжал к станции, Багрецов увидел голубую «Победу» с высоким, не совсем обычным прутом антенны. Склонившись над рулем, подремывал совсем юный шофер, паренек лет шестнадцати. На голове его сияла вышитая золотом тюбетейка.

С чемоданами, не дожидаясь, пока поезд совсем остановится, спрыгнули наши друзья на потемневшие от сырости доски платформы. Солнце только еще вставало и лениво ощупывало длинными лучами голубовато-серую крышу станционного домика.

— Москвичи? — деловито спросил шофер, щуря заспанные глаза. Он не узнал техников, что приезжали в Девичью поляну три года тому назад. Стоят перед ним какие-то ребята. Один в белом плаще, другой в белой фуражке и белой гимнастерке. Мало ли их перебывало в колхозе!

Распахнув дверцу, шофер небрежным жестом пригласил друзей в машину.

— Тимка, смотри! — восторженно крикнул Багрецов, высовываясь в окно. Дорога-то какая! Асфальт, будто на улице Горького.

Шофер презрительно покосился на москвича. Много он понимает в дорогах! Узкая, простору нету. На такой не «погазуешь»!

А дорога текла, как голубая река. Туман клубился над ней, утренний, прозрачный. День должен быть жарким, таким же, как и три года тому назад, когда Багрецов и Бабкин впервые появились в здешнем колхозе. И это лето такое же засушливое, как тогда. Но стоят высокие хлеба, и сизые волны ходят по ним.

— Остановите, пожалуйста. — Вадим тронул шофера за плечо.

Он выскочил из машины и, увлекая за собой Тимофея, подбежал к пшенице.

Глубокой синевой, цветом добротной каленой стали, темнела вода в длинном канале. Вдоль него тянулась молодая поросль будущего леса.

— Теперь понял. — Вадим схватил друга за руку. — По всему району протянулись такие распределительные каналы. Масштаб невелик. Это не Заволжье и не Туркмения, но ведь здесь тоже хоть и маленькая, а стройка коммунизма. Помнишь, нам рассказывал Никифор Карпович о том, что здесь давно перешли на новый способ орошения? Не нужны мелкие постоянные каналы и даже передвижные трубы Тетеркина.

— Да, но Васютин говорил, что воды все-таки не хватает.

— Неуемный народ! — с восхищением воскликнул Вадим. — Все им мало. Ты сухарь, ты ничего не чувствуешь. Чорт возьми, да ведь это великое счастье быть жадным! Жадным в лучшем понимании этого слова. И не для себя, а для всех! Я уверен, что наши друзья-полянцы, если это им понадобится, не только подземную, но и любую многоводную реку сюда приволокут.

— Опять стихами заговорил. Поедем.

— Погоди, — отмахнулся Димка. — Какие это стихи… Ничего ты не понимаешь. Помнишь, у Маяковского? — И Вадим восторженно забасил:

Нас

штык

от врагов

защищает в грозу,

а в мирный день

дипломатия.

Но нет у нас

довода

более веского,

чем амбар,

ломящийся от хлебных груд.

Нету

дела

почетнее деревенского,

почетнее,

чем крестьянский труд.

— Честное слово, здорово это все! — горячо воскликнул Вадим. — Неужели ты не чувствуешь, как пахнет этот хлеб? Ну, вздохни, вздохни пошире, и ты поймешь, что это значит. У нас в квартире пахнет больницей. А здесь…

Вадим закрыл глаза и с наслаждением втянул в себя воздух.

— У меня сейчас такое состояние, будто я черемухи нанюхался. Хожу, как пьяный. Никакие цветы, никакие духи не сравнятся с этим волнующим запахом созревающих хлебов. Нет у наших парфюмеров никакой романтики, я на их месте создал бы такое чудо, чтоб люди ахнули…

Бабкин не слушал его. Он задумчиво подошел к толстым стеблям ветвистой пшеницы и остановился.

Димка уже тут как тут.

Он осторожно раздвинул стебли и, стараясь не наступать на них, примерил, сколь высока пшеница. Багрецов вспомнил, как однажды в прошлый свой приезд встретил на поле председателя райисполкома. Деловито расправляя лист кукурузы на своей тучной груди, он измерял ее своим ростом. Шутливо качая головой, председатель говорил: «Нет, Анна Егоровна, у соседей кукуруза повыше этой пуговички, — тут он указывал на гимнастерку. — Выправляться надо, организуйте подкормку».

Часто бывал председатель на полях и видел все своим опытным хозяйским глазом. «Никифор Карпович, секретарь райкома, наверное, тоже сейчас в поле», невольно подумал о нем Вадим.

Шофер нетерпеливо загудел, и друзья вернулись к машине.

…Впереди, как призрачная высокая гора, в розовом утреннем небе вырисовывался знакомый холм. Уже громадными казались Ольгины тополя. Зубчиками они исчертили край неба. А над тополями высился ветряк. Лень ему в такую рань размахивать крыльями.

— Выйдем? — предложил Тимофей.

— Попрошу вас, товарищ шофер, отвезти чемоданы, — обратился Багрецов к заспанному угрюмому пареньку. — А мы отсюда пешком пройдем.

Бабкин оставил при себе маленький контрольный приемник. Сейчас аппарат уже был не в чемоданчике, а в кожаном чехле, напоминающем футляр от бинокля. Надо, конечно, проверить работу автоматической станции. Правда, на этот раз они приехали сюда в отпуск, но дело прежде всего. Не посылать же институту специального человека для проверки установки!

Тимофей включил приемник. На длинных волнах передавали гимнастику. Из сетчатого отверстия в верхней крышке слышался тонкий, пронзительный голосок:

— Вытяните руки на ширину плеч… Так, приготовились…

На ультракоротких волнах приемник тоже работал. Кто-то, может быть, Сергей Тетеркин или его помощник Никитка, требовал на пастбище доярок. На другой волне передавалась сводка местной МТС. Повар с полевого стана кричал на весь район, чтобы ему срочно прислали лавровый лист.

— Соображение надо иметь, — доказывал он. — Голову вы с меня сняли. Сегодня же уха.

На десятках волн разной длины разговаривали колхозные радиостанции.

Тимофей увлекся этим необыкновенным путешествием по эфиру. Вся жизнь большого и хорошо налаженного хозяйства вставала перед ним. А это что? Тонкие звенящие звуки, будто капала вода на стекло. Ну, как же не узнать! Это работают на полях автоматические приборы, сделанные в институте.

Снова поворот ручки.

Приемник сразу замолк. Никаких шорохов, никакого шипения. Вдруг резкий треск. Рычание, грохот. Казалось, что крохотный репродуктор, спрятанный в приемнике, сейчас выскочит наружу. Это уже совсем непонятно. Вероятно, где-то здесь работает станция огромной мощности. Но зачем она нужна?

Бабкин не стал долго задумываться. Мало ли что бывает. Он взял под руку Вадима и молча полез вместе с ним на вершину холма.

Высокая стена тополей опоясывала озеро. Озеро как бы светилось изнутри, будто горели на дне прикрытые матовым стеклом холодные Ольгины лампы. Густой кустарник жался к стволам тополей. Здесь, около водоема, защищенного от знойных ветров и солнца, было совсем прохладно.

Как по стеклу, бегали шустрые водомерки. Со дна выскакивали на поверхность лопающиеся пузырьки.

— Зря мы с тобой тогда подвесную дорогу не спроектировали, — шутливо заметил Вадим, устало плюхаясь на скамью. — Тяжеловато добираться к этому бассейну, Особенно Анне Егоровне.

— А что ей здесь делать? Это мы с тобой вроде туристов осматриваем достопримечательности Девичьей поляны.

— Туристы… — задумчиво усмехнулся Вадим. — А помнишь, как мы ночью здесь заблудились? В первый же день… И вдруг сразу начались чудеса… — Он мечтательно закрыл глаза, помолчал, затем, поднимаясь, проговорил: — Пойдем. Не знаю, но мне почему-то грустно вспоминать о том времени. Все тогда казалось необыкновенным. Помнишь?.. Девушка на склоне холма… и пела она так грустно: «Услышь меня, хороший мой…» А потом, — в голосе Вадима прозвучала скрытая обида, — все стало обычным. Девушка оказалась агрономом и вскоре женой механика Тетеркина. — Багрецов печально вздохнул и перекинул плащ через плечо. — Даже трактор, который ночью бродил по полям, тоже… так… наивность… обыкновенная затея, которая, конечно, ни к чему не привела.

— Это уж слишком, — недовольно возразил Бабкин, надвигая фуражку на глаза. — Я терпеливо слушал твою скучную лирику. Мировая скорбь и твои прочие поэтические настроения нам знакомы! Но это никак не вяжется с серьезной техникой. Я уверен, что мечтания Тетеркина имеют под собою абсолютно реальную почву.

— Эх, Тимка! Ни черта ты не понимаешь. Скучная ли…ри…ка… - презрительно протянул Багрецов. — Ты же ничего не чувствуешь. А я вот пришел на это место, и сердце защемило. Ведь это мы все делали, мучились, искали воду. Ничего не получалось. Главный инженер… — мечтательно произнес он. Скоро ль я им еще буду? Ты, Тимка, не смейся, но кажется мне, что прощаюсь я на этом озере с какой-то детской мечтой и, может быть, с юностью. Потому что все тогда представлялось иначе. На каждом шагу нас подстерегали неведомые чудеса… — Вадим говорил, ероша свои курчавые волосы. — Ты знаешь, есть такие темные очки, которые защищают глаза от солнца. Их надевают обычно у моря. Без этих очков ты щуришься, солнце мешает тебе рассматривать лица, ты многих не узнаешь. Все тебе кажутся молодыми, и девушки прекрасными. Светло, радостно! Песок ослепительно белый, чистый. В небе ни облачка! Мир хорош! Но вот ты надеваешь эти черно-зеленые очки. Сразу все преображается. На лицах появляются предательские морщинки. Девушки дурнеют. Песок становится зеленоватым, и в нем ты видишь каждую мелочь: обгорелую спичку, окурок, яичную скорлупу. На этом месте уже неприятно лежать. Поднимешь глаза — и сразу замечаешь какие-то неприятные облака, похожие на тучи, они черными пятнами выделяются на сером небе. Пора домой, будет дождь!

Вадим передохнул и убежденно сказал:

— Я бы запретил продавать такие очки. Их надо просто бояться.

— Это для слабонервных, — спокойно возразил Бабкин. — Сквозь какие очки ты сейчас смотришь? Форсун!

— Не смейся, Тимка. Иногда бывает, что вот нападет на меня этакая проклятая холодная трезвость. Все известно, и больше нечему удивляться… Слышишь? — Вадим вдруг замолк и показал пальцем в сторону шлюза. — Щелкнуло реле, шлюз открылся, и вода побежала вниз. Как будто бы чудеса? Ведь здесь никого нет. А мы знаем, что это простейшая телемеханика. В Девичьей поляне на узле управления диспетчер нажал кнопку. Абсолютно ясно! Никаких фокусов и чудес!

Багрецов снял шляпу и несколько раз прошелся взад и вперед по узкой дорожке над озером.

— В прошлый раз ты точно так же разглагольствовал, а потом первые две недели ходил с раскрытым ртом, — напомнил Тимофей. — И, право же, я тебя не узнаю: только что на дороге ты визжал словно от щекотки, потрясенный запахом пшеничных полей. Телячьей восторженности тебе не занимать.

— Чудак и сухарь, — замахал на него шляпой Багрецов. — Опять ты ничего не понимаешь. У тебя душа вымерена с точностью до десятой миллиметра, разделена плотными перегородками, и каждый раз, когда тебе нужно как-то реагировать на «внешние раздражители», говоря научным языком, ты мучительно долго ищешь ключ от камер, где у тебя запрятаны разные чувства: смех, плач, просто хандра. Неужели ты не понимаешь, что я могу безудержно радоваться, смотря на зреющие хлеба, и с равнодушной важностью оттопыривать нижнюю губу при виде новой машины, которая меня уже не удивит?

— Погоди важничать, всезнайка. Наука, как тебе известно, не имеет предела, а тем более у нас в стране. — Тимофей грубовато наклонил к себе голову товарища и сочувственно заметил: — Мне кажется, мой дорогой «профессор», вы очень устали. Маленький мирок, ограниченный индикаторами и реле, с которыми вы возитесь ежедневно, не дает вам возможности видеть технику во всей ее широте… А мне кое о чем писала Антошечкина. Только это, конечно, между нами. Думаю, мы что-то увидим интересное. Именно то, чего ты жаждешь! — с нарочитым пафосом подчеркнул Бабкин. — Не-обык-новен-ное!

— В Девичьей поляне? — уныло спросил Вадим, потирая висок.

Багрецову заранее было все известно из рассказов друзей. Он привык к тому, что каждый раз ему сообщали все новости. Театр построили на семьсот человек, новую районную электростанцию, стадион. Колхозная команда футболистов, где капитаном Буровлев, вышла на первое место в области. Сейчас в Девичьей поляне Буровлев — директор кирпичного завода.

Задумчиво подойдя к тополю, Вадим созвал гладкий, чуть клейкий лист и с огорчением убедился, что сейчас у него уже нет желания поднести листок к губам и лихо, по-мальчишески, как бывало Сережка, щелкнуть. А ведь три года тому назад и он это делал. «Черт возьми, откуда же появилась эта непрошенная солидность? Как ни говори, а третий десяток пошел, и главное — совсем незаметно».

День за днем спускались дни

и снова густела тьма ночная.

— У тебя сейчас такое лицо, будто ты жуешь зеленый крыжовник, — пошутил Бабкин. — Откровенно сознайся: сколько у тебя еще этой «зелепуги» осталось в кармане? Хватит до Девичьей поляны?

— «Тот, кто постоянно ясен, тот, по-моему, просто глуп» — правильно Маяковский сказал. — Вадим, не оборачиваясь, перекинул белый плащ на руку и зашагал по тропинке.

— Если ты это относишь к себе, то я вынужден признать, что «ясность» тебя только сейчас покинула.

Багрецов не стал спорить. Пусть Тимка думает, что хочет. Тоже остряк!

Друзья решили спуститься на дорогу. Они обогнули озеро и невольно залюбовались им. «Маленькая точка на карте великого плана переделки природы, подумал Вадим. — Сколько их сейчас по всей стране!»

Внизу, как толстые черные стволы поваленных деревьев, тянулись трубы артезианских скважин. Подземную реку выводили наружу в разных местах.

Солнце уже выкупало свои лучи в магистральном канале и сейчас, как бы отдыхая, опиралось на них, застыв в небе.

Вадим взглянул на Бабкина. Стоял он молча, на лице его ничего нельзя было прочесть. Только прутик в руках выдавал волнение. Бабкин смотрел на поля и, может быть, думал, что и здесь, в каждом колоске серебристой пшеницы, тоже осталась крохотная частица его труда. Стоит Тимофей, как хозяин, широко расставив ноги в блестящих сапогах. Ветер раздувает его белую гимнастерку, стараясь сорвать картуз с головы.

Но что это светится у Тимки в кармане, горит яркооранжевым огнем?!

Не раздумывая, Вадим хлопнул по карману и зажал его в руках.

— Ты что? — удивился Бабкин.

— Не знаю. Горит! — Вадим растерялся. Неужели показалось?

Бабкин сунул руку в карман и, к удивлению товарища, вытащил светящуюся неоновую лампу. Она была похожа на раскаленный уголек величиной с орех. На ее контактах висела проволочная катушка.

Подбрасывая лампочку в руках. Бабкин оглядывался по сторонам. Опять начинаются чудеса.

— Смотри, картуз горит! — крикнул Вадим.

Тимофей выронил неоновый индикатор и схватился за голову. Действительно, белая парусина начала уже тлеть.

Рассматривая фуражку, Тимофей заметил, что материя пожелтела и даже обуглилась возле металлического каркаса. В других местах осталась целой.

— Тебе чудес недоставало, — недовольно пробурчал он, пытаясь соединить расползавшуюся парусину. — Совсем новая фуражка, — со вздохом добавил Бабкин.

— Постой! — отмахнулся Вадим. — Внутри твоего картуза был проволочный виток Он раскалился в поле высокой частоты. Ведь это же необыкновенно! Такое мощное поле трудно себе представить.

Багрецов выхватил у Бабкина контрольный приемник и щелкнул переключателем. Ослепительно вспыхнула лампочка, освещающая шкалу, и погасла.

— Поздравляю, — саркастически заметил Тимофей. — Ламп как и не бывало.

— Да нет, это только индикаторная, — пытался оправдаться Вадим.

— Точное определение! Выключай скорее. Видишь, из приемника дым идет.

Действительно, из отверстия в верхней панели тянулась синеватая струйка дыма. Вадим повернул выключатель и стал ожесточенно дуть в отверстие.

Бабкин схватил товарища за плечо и указал вниз.

У самого склона холма шли в ряд удивительные машины с решетчатыми антеннами, золотом сверкавшими на солнце.

Машины были похожи на гусеничные тракторы. За ними тянулись многолемешные плуги. Отваливалась черная жирная земля, обнажая блестящую сталь. На тракторах не было ни кабин, ни сидений. Машины без человека плыли по полю.

ГЛАВА 5

ЧЕЛОВЕКУ У НАС ПРОСТОРНО!..

Везде

родные наши,

куда ни бросишь глаз.

В. Маяковский

Нужно было нашим друзьям обойти угол квадратного защитного пояса вокруг озера, чтобы увидеть человека, который один управлял десятью тракторами. Сбылась мечта колхозного механика Тетеркина.

Наконец техники поняли, с какими чудесами им пришлось встретиться. Производились опыты передачи энергии на расстояние. Почему именно в Девичьей поляне? Вполне естественно. Передовой колхоз «Путь к коммунизму», оснащенный высокой техникой, стал как бы опытным полигоном для многих исследовательских институтов.

Багрецов первым заглянул за угол зеленой стены. Прежде всего, он увидел белый фургон с высокой блестящей решеткой на крыше. Решетка была выгнута по форме параболоида и представляла собой целую систему направленных антенн. Они соединялись в несколько рядов и казались запутанным лабиринтом, сквозь который не пролезет и кошка. Однако при более тщательном осмотре можно было определить форму известных направленных антенн, обычно применяемых в радиолокационных устройствах.

Вадим залюбовался. Блестящий параболоид ярко выделялся на фоне голубого неба. Трубки, из которых были сделаны антенны, поистине казались наполненными жидким солнцем.

Оглянувшись назад, Багрецов определил, что невидимый луч от этой установки должен был проходить через то самое место, где они только что стояли с Бабкиным. Чудеса объяснялись просто. Однако и в этот приезд с ними приходилось встречаться.

Багрецов заинтересовался пультом управления. Рядом с машиной стояла невысокая ажурная башенка с креслом наверху, вроде тех, какие можно встретить на теннисных кортах.

В кресле, на металлической решетчатой ферме, сидел человек. Перед ним блестел сложный пульт с кнопками, рычажками и лампочками.

«Повелитель машин» показался Вадиму не очень внушительным белобрысенький, невысокого роста, вроде Тимки. Из воротника белой гимнастерки торчала тонкая длинная шея. Паренек вытягивал ее при каждом нажатии кнопки на пульте управления.

От группы у фургона отделялся человек и направился навстречу техникам.

Жмурился Вадим, старался рассмотреть, кто это, но против солнца было плохо видно. «Наверное, кто-то из знакомых», — подумал он и в тот же момент услышал голос Анны Егоровны:

— Вот они, родные-то мои! Совсем заждались мы вас!

Анна Егоровна обняла ребят, по-матерински поцеловала их в лоб и даже расчувствовалась. Уж больно милые эти парни!.. Особенно тот… меньшенький. Она вынула платок и высморкалась. Глаза у нее покраснели, Вадим тоже растрогался. «До чего же хорошие люди живут на нашей земле! — подумал он. Приезжаешь к ним, как домой, к родным, а ведь целых три года мы здесь не были. Помнят о нас девичьеполянцы».

У Вадима защекотало в носу, и он, чтобы подавить волнение, быстро заговорил:

— А мы как знали, что вы здесь. Машину отпустили. Да вот, кажется, попали не вовремя.

— Ишь, чего выдумали, не вовремя! — все еще не спуская влажных глаз с ребят, говорила Анна Егоровна. — Да вы на праздник приехали, будто подгадали… Видели, как думы наши сбываются? — Она указала на медленно ползущие тракторы. — Павел Григорьевич! — весело крикнула хозяйка, увидев проходящего мимо пожилого человека в черном костюме и смешной детской панамке на лысеющей голове. Лицо его было красным, как помидор. Жарко! Даже белки глаз будто загорели на солнце — казались совсем розовыми.

Павел Григорьевич подошел, выпятив небольшой животик, и вежливо снял панамку перед гостями.

— Вы, небось, этих инженеров в Москве не встречали? — обратилась к нему Анна Егоровна, поправляя на голове неизменный белый платок.

— Ну, что вы… — смутился Вадим и почувствовал, как щеки его постепенно разгораются, будто и на них действует высокая частота мощной установки Павла Григорьевича. — Мы же только пока студенты, — робко выдавил из себя Багрецов.

— Он у нас главным инженером был на строительстве, — не обращая внимания на смущение техника, продолжала Анна Егоровна. — Помните, я вам рассказывала?

— Так, значит, с того времени началась ваша настоящая электрификация? - тонким, почти девичьим голосом произнес московский инженер, повернувшись к Анне Егоровне. — Похвально, очень похвально. Я не ошибусь, если заявлю, что мы сейчас, так сказать, продолжаем вате прекрасное начинание, — улыбнулся он Багрецову.

— Неправда! — решительно выступил Бабкин, пряча за спину обгорелый картуз. — Начали все это дело здешние комсомольцы. А вообще напрасно вы, Анна Егоровна, нас инженерами называете. У вас в Девичьей поляне таких специалистов достаточно. Один Тетеркин чего стоит!

— Позвольте, мой молодой друг, — оживился Павел Григорьевич, обращаясь к Бабкину. Он быстро заморгал красными, чуть припухшими глазами. — Года три тому назад не вы ли в наш институт чертежи привозили? Это касалось изобретения… Не помню фамилию…

— Тетеркина?

— Ну, конечно! — обрадовался инженер. Он нахлобучил свою панамку и заложил большие пальцы в карманы жилетки. — Теперь сознавайтесь: схему мощного электронного реле кто разработал?

— Я немного помогал Кузьме, — скромно заметил Бабкин.

— Все знаем, дорогой Друг! — Красное лицо Павла Григорьевича расплылось в улыбке. — Тетеркин категорически отказался от авторства в вашем последнем варианте. Он мало занимался электронной автоматикой.

— Ну, а вообще, — перебил инженера Тимофей, стараясь изменить направление разговора, — его предложение пригодилось?

— Так же, как и ваше, — многозначительно заметил Павел Григорьевич, обмахиваясь панамкой. — Вы что же думаете, сидят начальники в лабораториях и жизни не чувствуют? Да она к нам каждую минуту стучится в дверь. Помните, как вы впервые постучались к нам? Тогда вам пришлось разговаривать с моим помощником Васей Федотычевым. Вон он, — инженер указал панамкой на человека за пультом. — Не узнаете? У нас его все называют Васенькой.

Только сейчас вспомнил Бабкин своего первого консультанта по проекту Тетеркина.

— Мы давно занимались тракторами-автоматами, — продолжал Павел Григорьевич, снова нахлобучивая панамку. — Предложение Тетеркина только убедило нас в правильности основной идеи. Его опыт с переключениями подсказал — нам, что в ряде случаев можно применить и эту систему, но надо решать задачу во всей ее широте. Надо заставить машины двигаться по полю без дизельных моторов или кабеля, который тащится за электротрактором.

Заложив большие пальцы в жилетные карманы, инженер снова заходил перед гостями.

— Нам казалось, что тысячи людей решали эту задачу. Через отделы изобретений, редакции газет, заводские лаборатории, учебные институты мы получали предложения. Писали изобретатели, ученые, студенты, школьники, рабочие и колхозники… Много наивного и детского было в этих изобретениях, но попадались настоящие, свежие и ценные мысли. Так было с предложением Тетеркина и…

— Бабкина, — подсказал Вадим. Тимофей угрожающе посмотрел на него.

— Да, именно Бабкина. — Павел Григорьевич ткнул в него пальцем. — Мы использовали в своей работе остроумную конструкцию выключения гусениц, предложенную Тетеркиным, и электронное реле Бабкина.

Тимофей почувствовал, как сладкий озноб медленно растекался по телу. Будто щекочущие пузырьки холодной газированной воды забегали по спине. От волнения стеснило дыхание. «Как он сказал? — неожиданно растерявшись, подумал Тимофей. — Электронное реле Бабкина?.. Нет, этого не может быть!.. Значит… я… тоже изобретатель?.. Такой же, как и Тетеркин?

А инженер в смешной детской панамке (его Тимофей видел будто сквозь мутную пленку) просто и убедительно говорил о том, как из тысячи предложений рождается новая конструкция. Как творческий труд в нашей стране перестал быть уделом одиночек, угрюмых изобретателей-затворников.

— Вот они, первые машины, созданные в институте, — указывал он на тракторы, — но их строили не только изобретатели, инженеры, лаборанты и рабочие исследовательского института, — их создавали многие тысячи людей смелой мысли. Как их много в нашей стране! Может быть, только сейчас в невиданном размахе пробудился великий гений русского народа.

Бабкин слушал рассказ инженера и не мог побороть волнения… Значит, и он, Тимофей, может быть изобретателем. Каждый должен попытаться открыть в себе этот чудесный дар.

— Да, Анна Егоровна, — продолжал инженер, вытирая лицо большим клетчатым платком. — Мы не зря к вам приехали. Хотим посоветоваться с девичьеполянским творческим коллективом, — так сказать, послушать ваших изобретателей: что они нам могут предложить после недельных испытаний тракторов. — Он взмахнул платком, аккуратно сложил его и спрятал в карман. — Мы прислушиваемся к молодым голосам.

— Смотрю я на столичных гостей, и думается мне, что избалуете вы наших ребят, — сказала Анна Егоровна и с заметкой обидой в голосе продолжала: — им еще учиться и учиться нужно, а тут они вроде профессоров стали. По району ездят, лекции читают, в газетах статьи пишут. А вы еще научную конференцию собираетесь устроить. Ей-богу, завтра придет ко мне Сергей Тетеркин и будет требовать, чтобы председатель колхоза организовал в Девичьей поляне не что-нибудь, а научный институт, где геликоптеры для полей изобретают. Он и так ими по ночам бредит.

— Придется организовать, милейшая Анна Егоровна. — Павел Григорьевич неожиданно озорно прищурился. — Ребята-колхозники выросли, они все учатся: кто в заочном институте, кто на курсах. Кое-кто из ваших энтузиастов жаловался, что председательница не очень-то охотно отпускает их из колхоза. — Снова его лицо расплылось в улыбке. От глаз побежали лучистые морщинки. — Что же остается делать, ну, скажем, вашему Сергею, коли страсть у него появилась к геликоптерам?

— Напраслину они вам говорят, — возмутилась Анна Егоровна, и ее голубые глаза сразу потемнели. — Кто их здесь держит? Пожалуйста, на все четыре стороны, — она широко развела полные руки. — Учись хоть в академии! Но только шалишь! — погрозила она кому-то пальцем, может быть Сережке. — Домой приезжай, когда ученье закончишь. Нам теперь ученые, ой, как требуются… Кстати скажите, — обратилась она к Павлу Григорьевичу, — у вас там, в институте, лишнего инженера нет по высокочастотным приборам? Не хватает нам своих-то.

— Поговорю, поговорю, многоуважаемая Анна Егоровна, — вежливо склонился столичный гость. — Может, в соседних отделах кого и уломаем.

— Да чего ж там у соседей, — небрежно заметила хозяйка. — Вы своих спросите.

— Кого ж я вам отдам? — вдруг стал серьезным начальник отдела. Он даже испугался. — Мне все нужны.

— Вот и мне тоже. — Анна Егоровна лукаво повела бровью. — Чего ж я своих буду отпускать… То-то! — заключила она. — Значит, договорились по-хозяйски. Не беспокойтесь, ваших сманивать я не хочу, но и за своих постою. — Глаза Кудряшовой снова сделались холодными и властными. — А то я вижу, как ваш Васенька моего главного радиста обрабатывает. Конечно, я в Петушке не сомневаюсь, не такое у нас в колхозе воспитание, чтобы от своих убегать, но все-таки, к примеру, я должна об этом вам сказать как начальнику.

— Прелестно, — приложил руку к сердцу Павел Григорьевич. — Отныне я не допущу никаких посягательств на самое главное богатство в колхозе. Ваши специалисты — это золотой неприкосновенный фонд. Для меня он… под замком. Но, — Павел Григорьевич оглянулся и, убедившись, что приезжие техники заняты разговором с Васенькой, продолжал, несколько понизив голос, — некоторых моих инженеров, правда очень молодых, сильно увлекает… так сказать… романтика ваших больших дел. Они видят здесь весьма широкие возможности в применении своих сил и способностей. Кроме того, — продолжал он, и его красное лице все более и более багровело, — так сказать… природные условия… Знаете ли… эти поля… каналы, озера… Дружеское отношение и гостеприимство… Ну, в общем, вы меня понимаете! — закончил он неприятный для себя разговор и полез в карман за платком.

— Да, поля и озера… — будто не слыша его последней фразы, вздохнула Анна Егоровна. — Благодать у нас… А что еще будет годика через три! Я так считаю, — убежденно сказала она, смотря на видневшиеся вдали девичьеполянские строения. — У нас есть все, чем богат город. Да мы ничем теперь от вас и не отличаемся: закончится строительство, будут тоже называть Девичью поляну городом, только вот производство у нас другое. — Анна Егоровна широким жестом указала на поля. — Ну, а люди, — загадочно усмехнулась она, — они сами будут выбирать, что им любо. Кому нравится десятый этаж, а кому хорошая хата у реки.

— Положим, это вы напрасно, — с легкой обидой заметил Павел Григорьевич. Реки-то у вас и нет.

— Будет, — спокойно сказала председательница и упрямо поджала губы.

— Смело! — инженер иронически улыбнулся. — Так сказать, никаких пределов для мечтаний?

— Вы же нам в этом помогаете. А мы привыкли верить нашим ученым.

Кудряшова посмотрела на блестящие антенны тракторов.

Павел Григорьевич не мог не оценить по достоинству простой, но вместе с тем довольно тонкий комплимент Анны Егоровны.

…Инженер, которого почему-то все звали очень ласково — Васенькой, быстро взбежал по тонкой лестнице на пункт управления.

Начиналась новая серия испытаний.

Пока техники из группы Павла Григорьевича бегали с приборами по пахоте, определяя напряженность поля в разных местах, Багрецов и Тимофей знакомились с установкой.

Бабкин предусмотрительно не подходил близко к фургону даже с противоположной стороны параболоида.

Мало ли что еще может загореться в кармане! Там, рядом с бумажником, лежат ключи. Тимофей их поминутно ощупывал: не раскалились ли? Он знал, что в поле высокой частоты металл не только нагревается, но и плавится. Приятного мало, если сквозь прожженный карман расплавленная капля поползет по ноге.

Нет, конечно. Бабкин был спокоен. Васенька ему все объяснил про антенны. Они так хорошо рассчитаны и сконструированы, что с противоположной стороны параболоида энергия практически совсем отсутствует. Виток проволоки на фуражке случайно попал в резонанс с частотой мощного генератора, а так бы и не нагрелся. Даже в луче, идущем от параболоида, не смогут раскалиться металлические предметы. Только большая антенна на тракторе, настроенная в резонанс с волной генератора, находящегося в фургоне, собирает достаточно энергии для того, чтобы (после выпрямления) привести в действие электромотор трактора.

Однако Бабкин не совсем уверен, что эта высокая частота безопасна для человеческого организма. За своим здоровьем Тимофей следил, по утрам занимался гимнастикой и делал холодные обтирания. Болел он редко, не то что Димка-неженка, и вдруг из-за какого-то любопытства «железное здоровье» Тимофея пошатнется. Нет уж, лучше подальше от греха!

Бабкин ходил вокруг да около в то время, как Вадим чуть ли не влезал в самый параболоид. Еще бы, ему только чудеса подавай!

Не спеша, выпятив кругленький животик, шел Павел Григорьевич к пульту управления. Бабкин еле успел оттащить Вадима от машины.

— Неудобно все-таки, — буркнул он ему. — Держи себя посолиднее. Посмотришь, не студент, а любопытный первоклассник с леденцом во рту.

Вадим невольно проглотил конфету. «Удивительная наблюдательность у этого Бабкина!» — с раздражением подумал он.

Павел Григорьевич обратился к Багрецову:

— Мне Анна Егоровна сказала, что вы с товарищем тоже являетесь членами колхозной изобретательской бригады. — Он сдвинул панамку на лоб. — Очень, очень похвальна. Мне тут показывали ваши полевые индикаторы. С хорошей выдумкой и грамотно сделаны. Поздравляю… Кстати, вы когда кончаете институт?

— Через два года, — Багрецов сказал это с сожалением.

— Так, так, — машинально заметил Павел Григорьевич. — Долгонько. Ну, ничего, тогда поговорим, поговорим.

Он хотел было идти дальше, но Багрецов его задержал.

— Извините, пожалуйста, — нерешительно начал он, снял и затем опять надел шляпу. — Если это возможно, то прошу сказать, на каком расстоянии от передатчика энергии могут работать ваши тракторы?

— Пока только километр, но это не предел. Правда, практически такого расстояния вполне достаточно. — Павел Григорьевич добродушно улыбнулся. — Знаю я вас, молодежь! Начитались всяких фантастических романов и прожектов. Наверное, думаете: чепуха — один километр. Нам это вполне понятно, так как романисты и фантазеры рассчитывали, что первые опыты передачи энергии на расстоянии будут осуществлены на транспорте. Конечно, для самолета, получающего энергию, так сказать… из воздуха, километр вообще не расстояние, для автомобиля тоже…

— Но у нас же в Союзе были опыты, — не удержался Вадим.

— Знаем, — снисходительно заметил Павел Григорьевич, и на его красном лице запрыгали смешливые морщинки. — Вы хотите сказать о высокочастотном транспорте, впервые в мире разработанном нашими инженерами? Но в данном случае можно рассчитывать только на городской транспорт, так как должны прокладываться специальные антенны под землей. Они служат своеобразными рельсами, с которых нельзя сойти. Это, как говорится, частный случай. — Он помолчал. — Пожалуй, раньше никто не предполагал, что первые опыты передачи энергии по воздуху будут практически осуществлены в сельском хозяйстве. На самом деле вы как следует вдумайтесь в этот вопрос. Почему так случилось?

— По-моему, потому, что трактор ходит на ограниченном участке, — вставил свое слово Тимофей.

— Ну, понятно! — обрадованно согласился инженер, кивнув головой, отчего его панамка сползла совсем на лоб. — Недаром мы сейчас широко применяем электротракторы, за которыми тащится кабель. Никому бы в голову не пришло, даже много лет тому назад, сделать электромобиль с разматывающимся кабелем. Все дело в расстоянии! — Он взмахнул рукой и с увлечением продолжал: — Сейчас мы разработали генераторы с очень высоким коэффициентом полезного действия и такие антенные системы, что, пожалуй, можно всерьез говорить о применении высокой частоты для питания сельскохозяйственных машин. В данном случае мы освобождаемся не только от кабеля. На тракторе нет человека.

Машины снова поползли по полю. Внизу, под решетками антенн, вспыхивали разноцветные фары. Они были защищены козырьками от солнца, такими же, как светофоры на железнодорожных станциях.

— По этим сигналам, — подробно объяснял Павел Григорьевич, видя перед собой вполне компетентных слушателей, — человек, который управляет тракторной колонной, может судить о работе машин: правильно ли они держат курс, какова глубина вспашки, и так далее. Пользуясь кодом цветных сигналов, опытный глаз сразу определит, идет ли трактор по ровному месту или на пути попался небольшой холм. Всегда на пульте, нажатием соответствующей кнопки, можно изменить наклон лемехов, повернуть машину или возвратить ее обратно. Конечно, никакие сцепщики на наших тракторах не нужны, — с улыбкой закончил он. — Для нас эта специальность — полнейший анахронизм.

— Необыкновенно, — не удержавшись, воскликнул Вадим. — Значит, мы эти машины скоро увидим на многих полях… Тогда обычный трактор будет нам казаться таким же, как вы сказали, «анахронизмом», вроде как сейчас лошадь с плугом. Еще Маяковский о подобном случае написал в шутку: «А лошадь пускай домашней животною свободно гуляет промежду собак».

Павел Григорьевич залился тонким радостным смехом.

Подошла Анна Егоровна. Она только что говорила по радиотелефону, установленному в ее «Победе».

— Уж и не знаю, как вас благодарить, родные мои, — сказала она, смотря блестящими глазами на московских студентов. — Телефон вот выручает. Если чего потребуется, всюду меня разыщут. Да я и не беспокоюсь: любого бригадира и звеньевую могу вызвать к своей трубочке. — Она обратилась к Павлу Григорьевичу: — А в городе можете вы из своей машины с кем нужно по телефону разговаривать?

— Видите ли, милейшая Анна Егоровна, — с некоторой снисходительностью заметил инженер, — распространение ультракоротких волн в больших городах затруднено… наличие железобетонных зданий, помехи…

— Вот то-то и оно, помехи, — усмехнулась хозяйка. — А нам тут никто не мешает. Воздух чистый, сколько душеньке угодно. Да и вообще человеку у нас просторно. Вот вы давеча насчет геликоптеров намекнули, что, мол, страсть как ими заболел Сережа Тетеркин. Что, мол, он теперь будет делать? — Кудряшова комично развела руками. — А я так скажу: в хозяйстве нашем эти машины очень нужны. На правлении поговорим, да и купим геликоптер. Мы же как никак, а миллионеры. Вот и получается, дорогой мой Павел Григорьевич, что если по серьезному к нашему вопросу подойти, то, пожалуй, через несколько лет вся самая наилучшая техника из города будет в колхозах. — Анна Егоровна взглянула на инженера, и в глазах ее засветились веселые огоньки. — Как вы думаете?

— Конечно, будет, — согласился инженер и, вздохнув, снял панаму. — Только вот я беспокоюсь насчет своей просьбы… — Он вытер блестящую лысину. — Как вы скажете?

— Это какая-такая просьба? — будто не понимая, спросила Анна Егоровна и по-девичьи опустила ресницы, чтобы не выдать лукавинки в глазах. — Простите, запамятовала.

— А вот… так сказать, эта техника, затем воздух. Могут прельститься некоторые… Знаете ли, все-таки… романтика сильная вещь, как я вам скажу… У меня сын чуть в какую-то Варсонофьевку не убежал. Я в данном случае, конечно, применил всю полноту своей родительской власти, а со взрослыми труднее. Разве запретишь? Да и совестно как-то. — Он виновато посмотрел на хозяйку. — Кто знает, может, человек в колхозе найдет свое настоящее призвание. Всякие случается.

— Вот и я об этом говорю. Зачем препятствовать?

Павел Григорьевич нахмурился. Не получился разговор.

— Машины в МТС останутся? — после некоторого молчания спросила Анна Егоровна. — Да вы не сомневайтесь, они оправдают себя.

— Не в этом дело, — замахал на нее руками инженер. — Пойдут тракторы… спасибо скажете… но… — он понизил тон, — тут у меня некоторые просятся при них остаться. — Инженер, искоса посмотрел на Васеньку. — Да не выйдет ничего, — сурово добавил он. — Не выйдет, милейшая Анна Егоровна!

— Ну, коли так, — охотно пришла ему на помощь хозяйка, — у нас в колхозе свои специалисты найдутся. Самохвалова, можно сказать, вроде инженера. Ей за испытание новой косилки из Москвы благодарность прислали. Пусть вон тот, меньшенький, специалист ее подучит, — она указала на Васеньку.

— Этого-то я и боюсь… — задумчиво протянул Павел Григорьевич и, приподняв край панамки, почесал за ухом. — Что-то за последнее время наш молодой электрик стал очень интересоваться механическими конструкциями, особенно косилками. Оказывается, этими машинами у вас управляет девушка, которая… вроде инженера…

Павел Григорьевич потер себе подбородок и молча отошел к фургону.

Бабкин проводил его глазами. Ему раньше казалось, что настоящие ученые совсем другой народ: строгие, угрюмые, сидят в кабинетах, и никто их не видит. Правда, у себя в институте он встречал разных людей, но вот такого, как Павел Григорьевич, впервые. Ходит себе в панамке, будто дачник на рыбалке… А ведь здесь, на полях, решается сложнейшая задача — практическое осуществление давнишней мечты человека — передачи энергии на расстояние… Наверное, ученые всего мира сразу бы заволновались, узнав об этом открытии. Каждый из них захотел бы хоть одним глазком взглянуть на необыкновенные опыты.

«Почему же Павел Григорьевич спокоен? — Бабкин смотрел на него издали. Или он так уверен в своих машинах? Почему его сейчас интересует судьба Васеньки, так же как и Анну Егоровну каждый человек в ее колхозе? Кто бы мог представить себе, — размышлял Тимофей, — что настанет время, когда начальник отдела крупнейшего исследовательского института, работающего буквально в фантастической области, станет спорить с председателем колхоза о творческих кадрах? Васенька может остаться в Девичьей поляне с таким же успехом, как и Сергей Тетеркин может переехать на работу в лабораторию к Павлу Григорьевичу».

Бабкин поискал глазами Вадима. Тот уже забрался к Васеньке на вышку и оттуда с восторгом наблюдал за машинами. Ветер поднял вверх его курчавые волосы, казалось, что они взлетели от удивления.

«Нет, — снова подумал Тимофей, — самое удивительное не в «тракторах без людей», а именно в людях, которые их строили. А создавал эти машины и Павел Григорьевич, и Тетеркин, и Анна Егоровна, и весь талантливый советский народ».

Пытаясь взобраться на холм, внизу рычал мотоцикл. Анна Егоровна прислушалась.

— Узнаю отчаянную. Антошечкина надсаживается. — Мотоцикл, преодолевая крутой склон, ревел и задыхался. — И чего это она так рано прискакала? - удивлялась Анна Егоровна, смотря на тропинку, где уже показался мотоцикл.

Стеша склонилась над рулем, се лица не было видно. Ярко горела красная спортивная шапочка, лихо заломленная набок.

Мотоцикл выскочил на середину небольшой полянки, где производились испытания, и сразу остановился. Удалая мотоциклистка чуть не вылетела вперед через руль.

— Погоди, я до тебя доберусь, — недовольно проворчала Анна Егоровна и еще туже затянула концы своего платка. — Не бригадир, а циркач! От рук отбилась девка, чуть на голове не стоит.

Стеша только сейчас заметила, что на нее смотрят посторонние. Она ловко поправила шапочку и, оставив мотоцикл, направилась к Анне Егоровне.

Шла она, чуть приподнимаясь на носки. Даже самые высокие каблуки казались ей низенькими. Ходила она так, вероятно, потому, что хотела казаться выше, но ворчливой председательнице казалось, что и ходит-то она не по-людски, а как акробатки в цирке, когда раскланиваются перед публикой.

— Докладываю, Анна Егоровна, — с легким вежливым поклоном начала Антошечкина, искоса поглядывая на инженеров (приехавших друзей она еще не успела разглядеть): — все ваши задания выполнены досрочно. Не хочу зря говорить, — по привычке сказала она, — но думается мне, что завтра для лаборатории все химикаты будут доставлены. Наряды выписаны. — Она вытащила кипу бумажек из модной сумочки. — Туркин, — знаете, такой длинный жилистый дядька из Райпотребсоюза, — не хотел нашими делами заниматься. «Химики, говорит, — вы, а не колхозники. Фокусы разводите». Не стерпела я, — Стеша мило потупилась. — Он этих химиков навсегда запомнит.

— Да уж понятно, — Анна Егоровна со смехом ущипнула девушку за щеку. Длинному дядьке, наверное, не поздоровилось, коль он твою химию затронул.

— А как; же, товарищ председательница, — согласилась Стеша, весело сверкнув глазами. — В районе нам разговаривать приходится солидно. На наш колхоз все смотрят… А я как никак бригадир.

Стеша стояла перед Анной Егоровной скромная и тихая. На слегка запыленном темно-синем костюме блестела золотая звездочка.

Из-за фургона показался Бабкин. Он пытался напустить на себя равнодушный вид: дескать, это вполне случайная встреча и он лишь подошел затем, чтобы засвидетельствовать свое почтение знатному полеводу, Герою Социалистического Труда.

— Тимофей Васильевич! — «знатный полевод» всплеснула руками и, сжав у подбородка кулачки, застыла в изумлении. Она не видела Бабкина два года и сейчас была потрясена его солидной внешностью.

Окончательно убедившись, что из картуза донышко совсем вывалилось, будто вырезанное аппаратом для выжигания, Тимофей взял у Багрецова шляпу. Он не привык подставлять и без того светлые волосы солнцу. Выгорят начисто, они и так похожи на бахрому от накрахмаленного полотенца.

И вот сейчас Бабкин представился Стеше в серой летней шляпе. Белый плащ, который ему навязал Вадим, был небрежно перекинут через плечо. Потрясающая внешность! Правда, шляпа спускалась на глаза и мало гармонировала с сапогами, но все это очень понравилось Стеше. Девушка — модница, что греха таить, только таким и хотела бы всегда видеть Бабкина!

Покачиваясь на своих высоких каблучках, Стеша смотрела на него и ждала, что-то он скажет ей. Целый месяц не получала она писем от Тимофея. Мало ли какие неожиданности могли произойти за этот срок?.. Стеша чувствовала, что сердце у нее колотится, как после быстрого бега. Ей не хватает дыхания… Она ждет!

Бабкин растерялся. Он смотрел то на нее, то на Анну Егоровну; ему было неудобно в присутствии постороннего человека заговорить со Стешей. И Димки тоже, как назло, нет здесь. Он бы выручил.

Тимофей чувствовал себя в отчаянно глупом положении. Он даже не поздоровался… Анна Егоровна испытующе смотрела на него. Она чем-то недовольна. Ну, что бы сделал сейчас Димка при такой встрече? Он изучил все правила тонкой вежливости, а Стеше это особенно нравится.

Сам не знал Бабкин, как все случилось. Точно во сне он подошел к Антошечкиной, пробормотал какое-то приветствие и, склонившись, неловко поцеловал ее руку.

Знатный полевод приняла это как должное. Вот это обращение! Ее побледневшее лицо осветилось чудесной улыбкой.

— Добро пожаловать, Тимофей Васильевич!

Анна Егоровна переводила глаза то на одного, то на другого. Вот так молодцы! Ай да меньшенький! Что же это дальше будет? Стеша тоже хороша! Ну, что поделаешь с этими кадрами? Растили мы полевода, и вдруг… Хозяйка чутьем угадывала, что все это неспроста. Не такие они ребята… Горестно стало ей. Бабкин — москвич, у него свои дела. Возьмет девку в Москву — и подминай, как звали! «Разве можно препятствовать!» — вспомнила она своя разговор с Павлом Григорьевичем, а тут же ему посочувствовала. «Да, видать, каждому начальнику приходится солоно, — вздохнула она. — Что сделаешь, растут наши дети, растут».

Она задумалась. Когда председательница вновь подняла голову, рядом с ней уже никого не было. Друзья ушли в тень тополей. Стеша держала мотоцикл за руль. Бабкин облокотился на седло и с сияющим лицом смотрел на девушку. Наверняка, он ничего не слышал из того, что она рассказывала ему. Заметив взгляд Анны Егоровны, Тимофей быстро наклонился и деловито стал ощупывать шины мотоцикла.

ГЛАВА 6

ЯСНЫЙ ГОРОД

И планы,

что раньше

на станциях лбов

задерживал

нищенства тормоз

сегодня

встают

из дня голубого,

железом

и камнем формясь.

В. Маяковский

Анна Егоровна уже давно уехала на поля кок-сагыза, оставив Стешу и московских техников на холме. Антошечкиной не терпелось, она хотела тоже отправиться вместе с председательницей, но Анна Егоровна запротестовала.

— Нечего! — решительно сказала она. — На кок-сагызе машина не первый день испытывается. Там и без тебя обойдутся. Погляди за новыми тракторами. Чай, тебе придется по этой пахоте озимые сеять. Насчет науки я не сомневаюсь, продолжала она. — Инженеры свои машины знают. А вот насчет агротехнических тонкостей не грех полеводу и поговорить с инженерами. Может, помощь какая им от тебя понадобится.

Друзья решили пообедать на холме.

Анна Егоровна перед отъездом вызвала по радио повара с ближайшего полевого стана.

Он приехал с блестящими термосами, надел белый колпак и начал разливать чудесную окрошку, пахнущую свежестью и укропом. В каждую тарелку повар клал кусок прозрачного льда.

— Такую «ледовитую прелесть» я ел только в московском ресторане «Аврора», — хвалил искусство мастера кулинарии любивший покушать Павел Григорьевич. Он жмурился от удовольствия и гладил себя по груди. — Откуда вы лед получаете?

— Наш консервный завод производит, — почтительно отозвался повар Тихон Данилович, сухонький старичок с седыми обвисшими усами. Он еще до революции работал в каком-то петербургском ресторане. — В этом деле у нас задержки нет. Обратите внимание — свой деликатесный горошек, — словоохотливо пояснил он, ловко выкладывая гарнир на блюдо.

— Высший сорт, — говорил он. — Московский дегустатор на наше колхозное производство приезжать изволили, весьма хвалили. Раньше потребляли в ресторанах высшая знать да именитое купечество…

Тихон Данилович, как жонглер, орудовал вилкой и ложкой, держа их в одной руке, и, словно щипцами, накладывал мелкий зеленый горошек.

— А вот извольте видеть, — продолжал он, открывая консервную стеклянную банку. — Высший деликатес — патиссоны. Сейчас продукция нашего колхоза. Обратите внимание на марку.

— Простите, — грубовато перебил повара Павел Григорьевич, с вожделением смотря на «высшие деликатесы». — Вот вы все повторяете: нашего колхоза, нашего производства… Какой же вы колхозник?

Повар слегка обиделся. Он заморгал своими бледными старческими веками. Усы его опустились еще ниже.

— Не извольте беспокоиться, — с достоинством ответил он. — Принят общим собранием. К внучке приехал, по слабости здоровья. Но так и остался, — он виновато развел руками. — Кулинарное искусство стало в чести у наших колхозников. Раньше, извините, — он задержал на весу тарелку, которую подавал московскому инженеру, — сельский народ не понимал тонкостей нашего ремесла. Как говорится, щи да каша… А сейчас, изволите-с видеть… — Он поставил перед ним тарелку.

На тарелке аппетитно сочилась маслом обжаренная в сухарях котлета с куриной ножкой. Павел Григорьевич снял панамку и с шумом потянул ноздрями.

Вадим от удовольствия закрыл глаза.

— Вы Лену Петушкову помните? — обратилась к нему Стеша.

— Ну, еще бы! — отозвался Вадим, все еще смотря на тарелку. Трактористка, тоненькая такая девочка с всегда прищуренными глазами и очень красивая. Как сейчас помню ее выступление на собрании.

— Так вот, — продолжала Стеша. — Наш главный колхозный повар Тихон Данилович. — ее дед. Он и на консервном заводе специалист и в нашем ресторане…

Взглянув на нее, Вадим хотел что-то сказать, но Стеша опередила его:

— Вы думаете, что мы только одной техникой занимаемся? — Она сморщила вздернутый нос. — Нет. Самые разные опыты делаем… Не хочу зря говорить, но думается мне, что должны мы сейчас совсем по-новому перестроить свою жизнь. На одних машинах к коммунизму не доедешь. — Стеша будто невзначай взглянула на Бабкина и, получив его молчаливое одобрение, мечтательно продолжала: — Мы по вечерам сидели у Никифора Карповича и все — хотели по-настоящему узнать, каким у нас в Девичьей поляне коммунизм будет. — Антошечкина склонила голову набок и кулачком подперла подбородок. — А потом и порешили по ступенькам к нему идти. Каждый день хоть на одну приступочку подниматься. Пусть покажутся мелкими наши дела, но если в каждом колхозе, на каждом заводе тоже так будут подниматься, то скоро вся страна придет к коммунизму… Я так понимаю.

Девушка смущенно оглядела слушателей, словно искала на их лицах сочувствия.

— Стеша, милая! — восторженно воскликнул Вадим. — Да ведь эту твою мысль прекрасно выразил Маяковский.

Коммуна

не сказочная принцесса,

чтоб о ней

мечтать по ночам.

Рассчитай,

обдумай,

нацелься

и иди

хоть по мелочам.

Багрецов горячо, с чувством прочитал эти стихи.

— Вот об этих мелочах я и рассказываю. — Стеша посмотрела на Павла Григорьевича. — Вы тоже городской человек, поэтому, может, и странной вам почудится наша затея. — Она поправила на голове блестящие косички. — Скоро мы все перейдем на открытый счет. Будем получать со склада по потребностям, а пока ввели этот открытый счет в колхозном ресторане. Название у него «Колос»… Мы по-настоящему стали богатыми, и у многих колхозников деньги лежат не на личных сберкнижках, а в банке, на счету у колхоза. Все, что нужно этим людям, дает колхоз. Кстати о мелочах: Тихон Данилович курсы поваров организовал. Сейчас некоторые наши девушки уехали в город продолжать образование. — Стеша держала куриную ножку, кокетливо отставив палец. — Очень понравилась им эта профессия…

— Искусство, Стешенька, искусство! — многозначительно поднял усы Тихон Данилович. — Наше маленькое консервное производство сейчас на широкую дорогу выходит, вроде как завод у нас получается. Огурчики девичьеполянские вы в Москве не пробовали? — обратился он к Павлу Григорьевичу.

— А кто его знает! — простодушно ответил инженер. — Может, и попадались.

— У нас же особенные!

Повар был истинным рыцарем пищевой промышленности и в то же время патриотом своего колхоза. Ловким движением он вывалил на блюдо банку мелких корнишонов.

Крохотные огурчики лежали среди укропа, листьев черной смородины, вишни, пахучих трав, как будто только что сорванные с грядки.

— Мы, как говорится, свято бережем «фабричную марку» нашего колхоза, говорил Тихон Данилович, снимая вилкой траву с огурчиков. — Найдите здесь хоть один кривой среди этих малюток.

— Да не все ли равно. — Павел Григорьевич с аппетитом смотрел на деликатесные корнишоны, которые, казалось, сами хотели прыгнуть в рот. — Вкус тот же.

— Ваша правда, — согласился повар. — Но… — он развел руками, некрасиво. Сквозь банку-то все видно. В следующий раз, когда вы захотите полакомиться деликатесами, спрашивайте только девичьеполянские консервы. Их у нас уже шестнадцать видов! — У повара гордо приподнялись усы. — Есть спаржа… Зеленые помидоры. Они у нас, как моченая антоновка. А компоты наши? Не слыхали? А варенье? Доложу вам, что только наше клубничное варенье да Черкасского завода на Украине понимающие люди называют «высшим совершенством».

— Тут даже не в этом дело, — перебила Стеша восторги Тихона Даниловича. Она старалась не смотреть на Бабкина, который все время наблюдал за ней. — На продукцию нашу не жалуются. Сырье для переработки тоже есть. Огородная бригада получает большие урожаи этих овощей… Со всего района люди к нам учиться приезжают. А самое главное — наши колхозники уже не сезонные рабочие. На консервном заводе работа идет почти круглый год, да и на других наших производствах, ну, скажем, у Буровлева, тоже самое… Не хочу зря говорить, но думается мне, что именно это самое важное. Скажите, — быстро обратилась она к Вадиму: — чем теперь наши рабочие отличаются от городских? Да и вообще наша Девичья поляна — от города?

Моторист, сидевший рядом с Багрецовым, внимательно посмотрел на него, как бы ожидая ответа. Но тот только развел руками. На самом деле, возражать не приходится.

Стеша из-под рыженьких бровей озорно взглянула на Вадима.

— Насчет нашего ресторана тоже не сомневайтесь, — добавила она. — Не хуже, чем у людей…

— Это уж вы мне поверьте, — Павел Григорьевич, похлопал юного москвича по коленке. — Мы каждый день в «Колосе» ужинаем, хоть нам открытого счета там и не положено. Самое интересное, что у колхозников вкусы переменились. Все мы грешны, — инженер сморщился и сделал постную физиономию. — Рюмочку-другую нет-нет, да и пропустим. Вы меня, конечно, извините, — с виноватым поклоном повернулся он к Стеше. — Это разговор не для девушек и ваших, так сказать, сверстников. Но я не могу не привести этого примера. Меня удивило, что почти все посетители ресторана, так сказать, не водочку предпочитают, а, скажем, сухое или десертное вино.

— Это уж в привычку вошло, — обрадовался старый повар, и его длинные усы задрожали от удовольствия. — Все как есть наш клиент понимает. К рыбному требует белое холодненькое, а к мясному — красное. Обратили внимание, повернулся он к улыбающемуся Павлу Григорьевичу: — в меню у нас рекомендательный список находится, какое вино к чему больше подходит. Ну, это, как полагается, для приезжих…

Павел Григорьевич затрясся в хохоте, чуть пуговицы не отлетели от жилетки.

— Вот это я понимаю, — хлопнул он себя по блестящей макушке: просвещаете, значит, темный городской народ. А то, глядишь, приедет к вам какой-нибудь неискушенный в этом деле инженер и, чего доброго, станет осетрину мускатом заливать. Молодцы, ей-богу, молодцы! — Он тонко взвизгнул, словно его неожиданно пощекотали. — Правильное воспитание.

Инженер схватил свою панамку, нахлобучил ее, затем снова сорвал с головы и, уже успокоившись, вытер красные глаза.

— К слову сказать, — продолжал он, глядя на смущенного повара: — почему раньше наш народ больше водку пил, чем вино? У нас делаются лучшие вина в мире, а мы попросту не особенно обращаем на них внимания. Все это мелочь, но и в этом мы должны бороться за культуру. Приветствую вас, Тихон Данилович!

— Прошу отведать! — Растроганный повар поставил на стол бутылку вина без этикетки.

Стеша понимающе улыбнулась, и что-то прошептала на ухо Бабкину. Тот сделал круглые глаза и взглянул на Димку.

Дрожащей рукой разливая вино по бокалам, Тихон Данилович с проникновенным волнением говорил:

— Легкое десертное. Могу признаться, что это вино пользуется особенной любовью наших колхозников.

— Приятное, очень приятное, — смаковал розовое игристое вино инженер. Иголочками так и колет в нос. Я так думаю — крымское, — протянул он. — Не ошибся?

— Ошиблись, очень даже ошиблись. Местное винцо, девичьеполянских зимостойких виноградников. Вот уже четыре года, как осваиваем особый сорт мичуринского винограда. А винцо из первой опытной партии для, как: говорится, внутриколхозного потребления.

…Закончился обед. Вскоре прекратились испытания тракторов, так как Павел Григорьевич приказал испробовать их на другом участке.

Вместе со Стешей Тимофей брел по дороге к Девичьей поляне. Он вел за руль мотоцикл. Не хотелось ехать — слишком коротка дорога до колхоза.

Вадим тоже следовал за ними. Однако ему было страшно неудобно идти вместе с Бабкиным и Стешей. Он чувствовал, что мешает им, а потому и разговор не клеится. Багрецов решил отстать.

Тимофей все еще не мог избавиться от ощущения неловкости, вспоминая, как он поцеловал Стеше руку. Шляпа тогда слетела и покатилась. Бабкину пришлось ее ловить. Может, в этом было спасение? Никто в ту минуту не заметил его растерянного, покрасневшего лица. Только когда он снова надел шляпу, наблюдательная Стеша многое могла прочесть на лице Тимофея.

Удивительнее всего, что за три года их знакомства и большой дружбы они ни разу не признались друг другу в своем чувстве. Сколько писем написал Тимофей девушке! Сколько ответов получил от нее! В письмах было все: и местные новости, и радость от обоюдных успехов, и поздравления с праздниками или днем рождения. В них часто встречались осторожные теплые фразы: «Скучаю без вас, Тимофей Васильевич, — писала Стеша. — Сейчас идет дождь, и мне грустно. Когда ждать вас?» И Тимофей отвечал: «Я очень хочу вас видеть, Стеша. У нас начинается экзаменационная сессия…»

Никто из них не решался первым раскрыть свое чувство: Тимофей из-за скромности, а Стеша больше из гордости. Как может она, девушка, первой сказать ему об этом! Ждали они друг друга вот уже три года, и, пожалуй, никто из друзей как следует этого и не оценил. Впрочем, уж очень молоды были и Стеша и Тимофей, не созрело их робкое чувство.

Однако Вадим совсем другой. Сейчас он думал о поведении Бабкина и с тайным смущением вспоминал прошлое.

Впервые встретив Ольгу, он на другой же день написал посвященные ей стихи: «Ну и что ж, что мне восемнадцать. Встреча с вами сказала мне вновь…» Дальше шли примерно такие же подходящие к данному случаю слова, их уже не помнил Вадим. Конечно, заканчивалось это четверостишие в рифму словом «любовь».

На подобные излияния Тимофей не способен. Он считал, что такими словами, даже если их требует рифма, бросаться нельзя.

Солнце давно перекатилось через зенит и сейчас словно торопилось закончить свой трудовой день. Сквозь легкие облачка оно равнодушно посылало свои нежаркие лучи на песчаную дорогу, по которой спускались Бабкин и Стеша. Как тень, брел за товарищем молчаливый Вадим. Тимофей отдал другу его шляпу и сейчас шел с непокрытой головой, держа за спиной прожженную фуражку. Солнце уже успело выкрасить его лоб и нос будто малиновым вареньем. Малиновый цвет просвечивал даже сквозь щетку стриженых волос.

«Прежде чем сказать о своем настоящем отношении к девушке, надо выяснить ряд совершенно необходимых обстоятельств, — строго и трезво анализировал Бабкин создавшееся положение. — Все может случиться. Возникнет ряд непредвиденных ситуаций, — размышлял он, искоса поглядывая на Стешу и стараясь сохранять на лице маску ледяного равнодушия. — А вдруг она совсем иначе относится ко мне, чем я к ней?» — мелькнула осторожная мысль.

Мотоцикл сползал с горы, словно толкал Тимофея: «Ну говори же, говори…»

Начал Бабкин издалека, нерешительно, будто пробуя, не проломится ли под ним тонкий ледок. Сейчас ему казалось, что действительно он приближается к девушке по хрупкой стеклянной корке. Того гляди, провалишься.

— Был я, по вашему заданию, в институте каучуконосов, — нарочито равнодушно сказал Тимофей, краем глаза наблюдая за Стешей. — Видел новый сорт тау-сагыза. Потом я все подробно расскажу. Кстати, — небрежно заметил он, имя Антошечкиной в институте хорошо известно. Удивительно интересная там работа. Огромные залы. Везде электронные микроскопы… Сами понимаете, на всю страну институт работает.

Стеша смотрела себе под ноги и, размахивая цветной шапочкой, чему-то загадочно улыбалась. След от ее тонких каблучков вился по узкой тропинке.

Багрецов угрюмо считал эти следы и мысленно повторял: «Сто тридцать, сто тридцать один». Ему было отчаянно скучно, к тому же он завидовал Бабкину. Никогда он не мог себе представить, что из маленькой босоногой девчонки, которую он встретил ранним утром на колхозном дворе три года тому назад, вырастет такая девушка. Герой! Повезло Тимке, ничего не скажешь! Письма ему пишет… Ждет… Смотрит ласково…

Но у Тимофея что-то не ладится. Молчит. Будто белым флагом, размахивает он за спиной фуражкой. В романтическом воображении Димки это означало, что друг сигнализирует ему о капитуляции.

Нет, не прельстишь знатного полсвода столичными институтами. Она бывала там, разговаривала с профессорами, смотрела в электронные микроскопы и даже получала задания от института. На своих опытных участках проверяла способы гнездового посева кок-сагыза с применением нового вида удобрения.

— Кстати, — продолжал Тимофей. — Профессор Горбунов не возражал бы против такой лаборантки, как вы.

«Опять это ненужное «кстати», — поморщилась девушка, — и чего он важничает?»

— Знаю, — скромно ответила она, опустив рыженькие реснички. — Меня приглашали туда на работу.

— Ну и что же? — не выдержал Тимофей, резко рванув назад руль мотоцикла. Он всем корпусом повернулся к Стеше и застыл в ожидании.

— Через два года заканчиваю заочный институт, а там видно будет, спокойно, не выдавая своей радости, ответила Стеша. Она заметила волнение Тимофея.

— Поступите в аспирантуру… — Бабкин стал мечтателем, как его друг. Сам того не ожидая, он рисовал перед Стешей фантастические перспективы. — Потом у вас будет своя лаборатория… Представляете себе: десять человек в белых халатах?.. И все ждут, что вы им скажете.

— Смешной вы, Тимофей Васильевич, — Стеша всегда называла его по имени-отчеству. Сейчас она говорила с ним снисходительно, пряча грустную улыбку.

«Бывают ошибки и у мужчин, — думала девушка, чувствуя свое превосходство. — Умный он парень, а ничегошеньки не понимает».

— Вы говорите, десять человек в лаборатории! — Стеша прищурила и без того узкие глаза. — Да у меня людей сейчас больше, и не только на кок-сагызе. А вот все эти поля! — Она указала на желтые квадраты каучуконосных одуванчиков, розовые — гречихи, лиловые — медоносной травы фацелии, зеленые — конопли, кукурузы, люцерны. Десятки трав, злаков, технических культур. — Да разве эти поля, — говорила Стеша, — не лаборатория? Только так я к ним и отношусь… Простор я люблю, Тимофей Васильевич, — вздохнула она. — Никифор Карпович, Ольга и вся наша бригада научили меня видеть в своем труде такую широту, такое приволье, аж голова кружится…

Стеша помолчала, подтянула выше рыженькие косички и, задумчиво глядя на пересекающиеся линии полезащитных полос, каналов, заговорила снова:

— Девчонкой я хотела быть летчицей, парашютисткой. Ездила в город с вышки прыгать. Боязно, закроешь глаза и бросаешься вниз. Сердце будто навсегда останавливается. — Она прижала руки к груди и зажмурилась. — А потом смотришь вверх и не веришь, что это ты спрыгнула… — Блестящими глазами она посмотрела на Тимофея. — И вот приняли меня в комсомольскую бригаду, научили видеть каждую вещь по-новому. Полюбила я свой колхозный труд.

— Показалось мне тогда, что в каждой затее, в каждом опыте я вместе со всеми прыгаю, но уже не с вышки, а с самолета. Очень боязно: вдруг ничего не получится? Разобьешься и не встанешь. Но уже не с закрытыми глазами я делаю этот прыжок, не знаю, хорошо ли так сказать… — она робко улыбнулась, прыжок в будущее. Потому что не только по мелочам, по приступкам мы должны идти к завтрашнему дню, о чем я давеча говорила. Правда, я стараюсь не рисковать, вижу все впереди, продумываю каждую мелочь. Я боюсь ошибиться, подвести своих ребят, своих колхозников. Я точно рассчитываю каждый опыт. Но все-таки останавливается сердце, как и на вышке…

— В любом институте, когда творишь, выдумываешь новое, так же чувствуешь, — возразил Тимофей. — Можешь представить себе такой же стремительный прыжок, как вы правильно сказали, в будущее.

— Вот вы говорите, Тимофей Васильевич, об институте, — Стеша нервно взмахнула рукой. — Значит, ехать в город… А зачем? Я не вижу сейчас разницы между любым городом и нашим агрогородом, который строится. Что мне искать даже в областном центре, когда этой осенью у нас в Девичьей поляне организуется опытная станция института каучуконосов? Лучшего мне на надо. К нам приедут ученые. Я думаю, что не только селекционеров, мичуринцев и вообще работников сельского хозяйства могут привлекать колхозные поля. Ой, как нам не хватает инженеров!

— Механизаторов, — подсказал Тимофей, смотря на мелькающее перед глазами колесо мотоцикла. Он с горечью думал, что его профессия не нужна в Девичьей поляне. Не открывать же здесь исследовательский институт по разработке разных автоматических приборов для метеорологии!

Стеша понимала, что происходит сейчас в душе Бабкина. Это ее радовало. Значит, действительно Тимофей Васильевич к ней по серьезному относится, если вдруг загрустил.

Однако жалостливое Стешино сердце не выдержало. Настроение Тимофея передалось ей. Так, в общем молчании, они дошли до Девичьей поляны.

…Еще издали Вадим увидел «нарисованную мечту» Копытина. Все было почти таким же, как на театральном занавесе летней сцены.

Черепичные крыши с узорами блестели на солнце, часть черепицы была покрыта глазурью. Дома радостные, с расписными крылечками. Широкие сплошные окна тянулись чуть ли не по всему фасаду. Террасы были обвиты плющом и, кажется, актинидией — странным растением, которое впервые встретил Вадим на домике Ольги.

«Ясный город», — подумал Багрецов.

Ясное небо бескрайним прозрачным куполом светилось над Девичьей поляной.

Вадим взял Бабкина под руку. Ему хотелось вместе пройти по улицам, но Тимофей вдруг сослался на головную боль и торопливо направился к дому для приезжающих. В колхозе еще два года тому назад построили эту гостиницу.

Антошечкина проводила Бабкина понимающим взглядом и молча села на мотоцикл. Она нервничала и долго не могла включить зажигание. Наконец мотор затрещал, и мотоцикл помчал Стешу по асфальту Комсомольской улицы.

Остался Багрецов в одиночестве на площади имени Ленина. Здесь строилось вовсе здание — Дом сельскохозяйственной культуры.

Неподалеку высились стройные колонны клуба. Они поддерживали балкон с узорчатой балюстрадой. Балкон опоясывал все здание. Наверное, сюда выходили люди из зрительного зала во время антрактов.

Поднявшись по мраморной лестнице. Багрецов остановился на верхней площадке перед дубовыми дверями с бронзовыми украшениями.

Отсюда он посмотрел вдоль улицы — и от неожиданности протер глаза.

Только что рядом с клубом стоял небольшой деревянный домик. Возле него несколько минут тому назад суетились строители. И вдруг сейчас ни людей, ни этого бревенчатого здания не оказалось на месте. Похоже на то, что оно растаяло, испарилось…

Нет, конечно, этому не мог поверить Вадим. Теперь он уже не восемнадцатилетний юнец, чтобы, как три года тому назад, замирать перед чудесами. Сейчас он скептически оттопыривает нижнюю губу при встрече с необыкновенным.

«Да и чудес не может быть, — равнодушно подумал Вадим. — Сгоревший Тимкин картуз не в счет. Все это вполне «по-научному», как часто говорил Сережка Тетеркин».

Однако Багрецов не удержался. Перескакивая через несколько ступенек, он сбежал вниз по лестнице и, стараясь подавить свое вечное любопытство, медленно прошел за угол.

Не было никакого сомнения — домика не стало! На его месте теперь чернела развороченная земля да валялся битый кирпич.

Вскоре убедился Вадим, что домик не растаял и не испарился. Он просто переезжал в глубь двора, освобождая место на главной улице для нового строительства.

Мощные тракторы тащили дом на катках. Среди людей, которые управляли этой передвижкой. Багрецов увидел Бориса Копытина.

Он стоял на высокой лестнице-стремянке и, размахивая железным рупором, что-то кричал.

«Главный архитектор» колхоза «Путь к коммунизму» заметил своего старого знакомого. Проверив еще раз, что дом прочно встал на приготовленный для него фундамент, Копытин спустился вниз и направился к Багрецову, протягивая ему руки.

Гость заметил, что Копытину все-таки пришлось завести очки. Он пополнел, стал солиднее. Теперь уже не тощий юноша в майке, с торчащими остроугольными плечами стоял перед Вадимом, а статный молодой человек в рабочем парусиновом костюме. Из нагрудного кармана торчала логарифмическая линейка.

— Видали? — Копытин линейкой указал на переехавший дом. Глаза его восторженно сверкали из-за очков. — Начало полной реконструкции Девичьей поляны, или, вернее, нашего города. Комсомольская улица должна быть абсолютно прямой и, конечно, широкой. Вот этот домик, — он указал на «объект эксперимента», — построен сразу после войны. Дом добротный, но деревянный и абсолютно без всяких удобств. Это просто хата первого послевоенного строительства. В те годы надо было прежде всего разместить людей из сожженных жилищ. Теперь мы такие домики используем как подсобные помещения для всяких складов, сараев…

Вадим заметил, что Копытин, как всегда, часто употреблял слово «абсолютно». Оно как бы подчеркивало математическую точность всего сказанного.

— Наверное, сейчас вы нарисовали новый занавес? — спросил с улыбкой Вадим, вспоминая «клуб на бревнах». — Уже совершенно фантастический!

Копытин смущенно махнул рукой.

— Нет, вы не подумайте, что я как-то подсмеиваюсь над вашей работой, поспешно поправился Багрецов, боясь обидеть художника. — Мне в то время это очень понравилось. Занавес, как лозунг! Как иллюстрация! Смотрите все! Именно такой должна быть Девичья поляна! И зрители, конечно, видели, к чему должен привести настоящий, упорный труд. Гляжу я на ваш город, — мечтательно продолжал Вадим, ероша шевелюру, — и думаю, что сейчас вы уже всего достигли, даже большего, чем это было изображено на занавесе, Уже труднее нарисовать новый. Как говорится, фантазии не хватит. Все сделано!

— Нет, это вы серьезно? — Копытин, не поднимая глаз, рассматривал счетную линейку. — Мы не фантазируем. У нас абсолютно точная программа действий. Так же, как и у вас в городе. Основной проект нашего завтра я могу нарисовать абсолютно с закрытыми глазами. И далеко еще не все сделано. Если бы мне поручили написать сейчас новый занавес для нашего клуба, то это была бы уже не улица в Девичьей поляне.

— А что же?

— Знаете, Вадим Сергеевич, — уклончиво заметил Копытин, — мы уже давно вышли за околицу нашей деревни.

Багрецов задумался. Неожиданно закрапал дождь. Теплые капли падали с высоты.

Подняв голову вверх, Вадим увидел маленькое, почти незаметное облачко.

А кругом небо было глубоким и прозрачным, словно синий хрусталь. Светило солнце.

«В «ясном городе» даже дождь идет при ясном небе!» — подумал Багрецов.

Копытин снял очки и, улыбаясь, смотрел на удивленного гостя.

ГЛАВА 7

ДРУЗЬЯ РАССКАЗЫВАЮТ

Пройдут

года

сегодняшних тягот,

летом коммуны

согреет лета,

и счастье

сластью

огромных ягод

дозреет

на красных

октябрьских цветах.

В. Маяковский

Напрасно Вадим пытался узнать у колхозного архитектора, откуда ни с того ни с сего появился дождь. Нельзя же всерьез принимать странное, неожиданно прилетевшее облачко. Копытин либо отмалчивался, либо отвечал, что Вадиму Сергеевичу, как наблюдательному и ученому человеку, известны случаи, когда при солнце бывает дождь, который в просторечье называется грибным.

Багрецов обиженно взглянул на песчаную дорожку бульвара. Молодые деревца с узорчатыми листьями тянулись вдоль нее. На песке темнели следы от частых капель. Среди свежих ворсистых листочков кустарника блестели крупные прозрачные горошины. Гость присмотрелся к ним внимательней. Под мокрыми листьями повисли красные капли смородины. Еще дальше зеленели продолговатые ягоды крыжовника. Только теперь Вадим заметил, что все кусты, высиженные по бульвару правильными рядами, усыпаны спелыми ягодами. Деревья здесь тоже были почти все плодовые.

«Пройдет совсем немного лет, и на них зарумянятся яблоки, — подумал Вадим. — Нальются ароматным соком тяжелые желтые груши, закачаются на тонких ветках сизые сливы, и тысячами темных блестящих глаз будут выглядывать из листвы сочные вишни».

Мечтатель Багрецов видел все это, как наяву. Ему не нужно было напрягать свое воображение. Он уже сейчас видел, как капли теплого дождя скатываются по упругой коже душистой антоновки.

— Вы не подумайте, что я от вас что-то скрываю, — обратился к гостю Копытин, беря его за руку. — Сейчас приедет Никифор Карпович. Он все абсолютно объяснит. Вы меня поймете, — виновато моргая близорукими глазами, говорил Копытин. — Мне не хотелось бы раньше времени рассказывать о том, что пока еще не совсем абсолютно получается.

Вадим, вероятно, не слышал Бориса, он все еще был под впечатлением будущего сада. Сады на улицах. Падают с мягким стуком на землю огромные красные яблоки апорт. Кланяются прохожему тяжелые ветви, полные невиданных мичуринских плодов… «Возьми, отведай, дорогой хозяин», — будто слышится в шелесте листвы. Каждый прохожий, кто бы он ни был, их хозяин. Вот оно, настоящее изобилие… В Девичьей поляне и во всем районе уже не будут продавать фрукты. Зачем?

«Нет, не только в районе, а всюду, — думал Вадим, смотря на тонконогие деревца. — Прав Копытин, когда он сказал, что они уже вышли за деревенскую околицу. Везде будут цвести сады на улицах. Маяковский тоже был мечтатель», вспомнил вдруг Вадим стихи поэта:

…выбрать день

самый синий,

и чтоб на улицах

улыбающиеся милиционеры

всем

в этот день

раздавали апельсины.

— Апельсины, — тихо про себя повторил Вадим.

— Что? Апельсины? — переспросил Копытин. — Здесь Шульгина для пробы высадила особенно зимостойкие. — Борис подвел товарища к небольшим темным кустикам. — Не знаю, что из этого получится. Открытый грунт — не оранжерея.

Очки архитектору явно мешали. Он снял их и сейчас размахивал ими, взяв за дужки.

— С нашей новой архитектурой, предназначенной для средней полосы, как-то не очень вяжется южная растительность. Вот смотрите, — он указал очками на длинный ряд почти готовых домов. — Настоящий современный русский стиль. Видите, даже печные трубы, двойные рамы. Они, конечно, рассчитаны на суровую зиму — и вдруг рядом… апельсинчики. — Борис презрительно дернул губой. Абсолютно не идет и безусловно портит общий ансамбль… Мне, конечно, как вроде… главному архитектору колхоза… — Копытин прищурился и скромно опустил глаза, — приходится за этим следить, но ведь Ольга абсолютно упрямый человек. Вы бы ее хоть уговорили.

— Теперь уже поздно, — с тайной улыбкой возразил Вадим, смотря на плотные темно-зеленые листья апельсиновых деревьев. — Нельзя же такую прелесть выдергивать. Он снова вспомнил… «улыбающихся милиционеров».

— Да я с апельсинами почти помирился. Думаю, потому, что не верю в них. Копытин махнул рукой и скупо улыбнулся. — Я боюсь другого. Вдруг Ольга выведет какую-нибудь абсолютно зимостойкую пальму и обсадит ими наши северные домики.

— Все возможно! — рассмеялся Вадим и указал на небольшое здание, где маляры отделывали фасад. — А это что? Ясли?

Главный архитектор даже поморщился. Он надел очки и удивленно взглянул на Багрецова. «Ну можно ли быть таким неграмотным, а еще москвич!» — словно говорили его глаза.

— Обыкновенный колхозный дом для небольшой семьи, — сказал Копытин. Зайдемте?

Борис правел гостя сквозь небольшую террасу, где два паренька из местных строителей вставляли цветные стекла в верхнюю часть окон.

Архитектор показал Багрецову внутренность небольшой трехкомнатной квартиры. Полы еще были измазаны мелом, пахло краской, но уже чувствовалось, что дня через три здесь появятся новоселы.

— Телефон где ставить, товарищ Копытин? — спросил мальчуган лет пятнадцати. Через плечо у него висела, как спасательный круг, бухта провода.

— У хозяина надо спрашивать, — укоризненно заметил архитектор, приглаживая и без того гладкие русые волосы. — Откуда я знаю, где ему будет удобнее?

Паренек поправил сползающую бухту и хмуро заметил:

— Спрашивал. Да он не признает нас.

— Абсолютно из памяти выскочило! — со смехом воскликнул Копытин и повернулся к гостю. — В этом доме самый старший хозяин Тюрин Петр Иванович. Он всем тут командует.

— Это кто же?

— Петушка помните? Радиста нашего самого главного?

— Ну как же! — оживился Вадим. Он вспомнил вихрастого радиоэнтузиаста в больших сапогах. — Петушок еще с нами подземную реку искал.

— Вот-вот. Он самый. Так что же, — Борис обратился к монтеру, — проволоку вашу не признает?

— Ну да, — обиженно отозвался мальчуган и почесал в затылке. — Говорит: «Я по радио со всеми полями разговариваю. У нас даже тракторы по радио управляются, а эта ваша паутина — отсталость одна».

— Напрасно, — посочувствовал монтеру Багрецов. — Петушок должен понимать, что такое проволока. Ведь он все-таки начальник проволочного узла.

— Был, — отозвался Копытин. — Теперь он начальник абсолютно всех колхозных радиоустановок, и ваших в том числе. Парень не унимается. Каждый день новые затеи… С проволочниками он, как говорится, пребывает в состоянии постоянной войны.

Телефонист перекинул бухту на другое плечо и пошел защищать оставшиеся, еще не занятые радистом позиции.

— Вадим Сергеевич!

Багрецов обернулся. Юноша в широкополой шляпе быстро шел по коридору.

— Я вас по всему колхозу ищу! — обрадованно воскликнул он.

Яркий солнечный свет падал сквозь двери. Виден был только силуэт вошедшего человека, поэтому Багрецов не мог сразу узнать в этом высоком широкоплечем юноше Сергея Тетеркина.

Да и трудно узнать. Голос стал совсем другим, похожим на глуховатый басок Тимофея Бабкина, да и движения иные, размеренные и даже солидные. Но что больше всего поразило Вадима — Пастушок отпустил себе усы. Правда, они казались редкими, неопределенно рыжеватого цвета, но все-таки это были усы взрослого мужчины.

Сняв шляпу, не торопясь, шел заведующий молочной фермой навстречу московскому гостю.

— Тимофея Васильевича я уже видел, — сказал он, крепко пожимая руку Багрецову. — А вот вас еле нашел.

Сергей торопливо пересказал Вадиму самые свежие новости, упомянул о своих непрекращающихся спорах со старшей коровницей Фросей, которая по своей «научной отсталости» не очень-то жалует его новые затеи. Рассказал он и о своем смышленом помощнике. Никитка еще в прошлом году нашел глину для черепицы, а сейчас занял место Сергея, стал старшим пастухом.

— Но не понимает он всей научной сущности пастушьего дела, — жаловался Сергей, пощипывая усы. (Видно, он хотел в этом подражать Никифору Карповичу.) — Не понимает, что, кроме геологии, надо все науки, по возможности, одолеть. Корма даже как следует не знает. В какой траве сколько белка содержится, сколько углеводов. Какой же он пастух после этого? — с искренним огорчением заключил Сергей, наморщив упрямый лоб. — Внимание к скотине среднее. Как проводит он скот на пастбище? — Сергей избегал употреблять выражение «гнать скот», так как оно ни в коей мере не соответствовало действительности. Проводит его, — продолжал он, видя, что Багрецов сочувственно кивает головой, — а сам, вместо того чтобы смотреть за коровами, всякую минералогию разводит. Вытащит из кармана разные камни да и любуется ими. Или того хуже: в яме копается, говорит, что горючие сланцы ищет… Ничего с ним не сделаешь, Сергей развел руками: — придется отпустить в город учиться на геолога.

— Ты лучше о себе расскажи, как овец облучал, — со смешком заметил Копытин.

— Ничего особенного, — равнодушно сказал Тетеркин, но не выдержал пристального взгляда Вадима и смутился. — Пробовали разное.

Он растерянно посмотрел на носки своих сапог.

— Застеснялся, как красная девица. Ишь, глазки опустил, — подтрунивал архитектор. — Здесь же абсолютно свои люди. Ай совестно признаться?

— Чего мне совеститься! — Сергей рассердился.

«Помолчал бы лучше этот очкастый строитель, когда гости приезжают», подумал он, а вслух сказал:

— Я известку с медом и творогом не мешал.

Пришлось и строителю сконфузиться. Он в свое время пробовал долговечные известковые растворы для кирпичной кладки. Какие-то рецепты выкопал у стариков; говорят, что в старину замешивали известь на меду, а также на твороге, поэтому здания века стояли. Проверить трудно, надо прожить эти несколько веков. Вот почему товарищи подсмеивались над Борисом. Он чуть ли не на языке пробовал известковый раствор. Но это было давно, когда ни «главный архитектор», ни другие члены ОКБ ничего не понимали в строительстве. Потом все эти вещи им разъяснили приезжие специалисты из города.

Копытин, наконец, нашелся и, обращаясь к Багрецову, примирительно заметил:

— Мы немало делали ошибок. Искали лучшего, иной раз даже оригинальничали, потому что знаний не было. Но думаю, что все это пошло на пользу. Правда, мы иной раз чувствовали себя учеными; нам казалось, что все можем сделать. Сергей, например, подкручивал свои еще не существующие усы и удивлялся, почему это академики до сих пор не изобретут какой-нибудь сногсшибательный способ, чтобы за лето с одной овцы полтонны шерсти снять. Эту задачу однажды он и захотел решить.

Борис повернул свои очки к Сергею. Вадиму показалось, что за выпуклыми стеклами светятся лампочки. Будто сразу два карманных фонарика освещали сейчас сконфуженное лицо Сергея.

— А чего ж не попробовать! — убежденно сказал Тетеркин. — Я читал в каком-то старом журнале, что у других получалось. — Сергей смотрел на товарищей из-под бровей. — Проверить-то можно или нет? — укоризненно обратился он к Борису. — Без всяких затрат, потому что московские ребята привезли нам генератор для очистки семян от зерновых вредителей.

— Интересно. Универсальный генератор? Так это с ним ты фокусы вытворял? - не скрывая любопытства, спросил Вадим, вспомнив свои неудачи с «облученной простоквашей».

— Понятно, — со вздохом ответил девичьеполянский экспериментатор. Он поднял глаза к потолку и рассматривал еще не просохшие пятна.

— Дело абсолютно прошлое, Сережка! — Копытин по-дружески хлопнул товарища по спине. — Можно, я расскажу?

Сергей равнодушно пожал плечами и снова уставился на потолок: «Что ж, рассказывай, если тебе это хочется».

— Так вот слушайте, Вадим Сергеевич, — начал Копытин. — Абсолютно поучительный опыт. Не знаю, откуда наш изобретатель вычитал о действии ультракоротких волн на некоторых, как он обычно говорит, «млекопитающих». Кто-то писал, что после облучения этими волнами шерсть у баранов чуть ли не по земле начинает волочиться. Идет этакий муфлон и подметает дорожки вместо дворника… В общем, умилительная картина. Как тут ею не прельстишься! Выпросил наш изобретатель двух баранов на соседней ферме. Кто ж осмелится отказать Сергею? Он у нас немало хорошего придумал. Соорудил «профессор» Тетеркин специальное приспособление для того, чтобы этих баранов по очереди загонять в магнитное поле, и опыты начались…

Копытин с улыбкой взглянул на Сергея, который все еще изучал непросохший потолок.

— А выглядело это так, — продолжал он. — Представьте себе большую бочку, лежащую на бревнах. Вокруг бочки медная лента, или, говоря языком радистов, самоиндукция генератора. Так мне пояснил изобретатель. В подобных делах я не специалист! Потом ты, Сергей, кажется, конденсаторные пластины вместо этой самоиндукции поставил. Правильно?

Тетеркин безнадежно махнул рукой.

— По-всякому пробовал.

— Верные помощники неугомонного изобретателя, Никитка и Петушок, тащат барана в бочку, — таинственным голосом продолжал рассказывать Копытин, потирая руки от удовольствия.

Ему, видимо, доставляло удовольствие вспоминать об этих опытах. Сколько иной раз бывает смешного даже в самой серьезной науке, когда к ней подходят не с того конца увлекающиеся экспериментаторы вроде Сергея!

— Баран ревет, абсолютно упирается, головой мотает, — продолжал рассказчик, и за стеклами его очков словно вспыхивали веселые огоньки. — Но что поделаешь, если упрямство изобретателя не знает границ? Включается генератор, и сидит бедное животное в бочке, выращивая прямо на глазах роскошную чудо-шерсть. Борис весь затрясся от еле сдерживаемого смеха.

— Может быть, мощности не хватало? — участливо спросил Багрецов Сергея. Он встретил в нем товарища по несчастью.

«И ничего тут нет смешного, — подумал Вадим, взглянув на веселого архитектора. — Обидно, когда ничего не получается. Это тебе не сладкая известка, а высшая форма «технико-биологического эксперимента».

— Вероятно, частота не подходила? — снова обратился он к Сергею.

— Не знаю, — равнодушно отозвался изобретатель, приглаживая колючие усы. Без всяких генераторов наша Агафья Николаевна на овцеферме получает в год с каждого барана по двадцать килограммов шерсти. Уход правильный, и порода хорошая — ставропольские мериносы. Один такой баран без всякого облучения дает за год шерсти на шесть вот таких костюмов.

Тетеркин выставил вперед рукав своей темно-синей гимнастерки, а другой рукой пощупал тонкое сукно широких брюк, заправленных в сапоги.

— Это все хорошо, — согласился Вадим. — Но чем же все-таки кончилась твоя затея? — Его, как изобретателя, не устраивало обыкновенное решение этого вопроса, к которому прибегла Агафья Николаевна. — Разве десять костюмов не лучше шести? — с пристрастием спрашивал он у Сергея.

— Пусть такими делами ученые занимаются, — недовольно ответил Тетеркин, сдвинув брови. — Каждому свое.

С этим не мог не согласиться Багрецов. Однако он внутренне был убежден, что члены Особой комсомольской бригады могли бы очень существенно помочь настоящим ученым, так же как и ученые ребятам из ОКБ. Почем знать: если бы Сережка посоветовался с каким-нибудь знающим профессором, может, что-нибудь и получилось бы?

— Но это еще не все, — лукаво заметил Копытин, приберегая к концу самое удивительное сообщение. — После этих опытов у нашего Сергея вдруг начали молниеносно расти усы. Пришлось ему купить бритву. До этого «профессор» только пощипывал мягкий пушок на губе.

— Ну что ты городишь? — возмутился Тетеркин, с досадой взмахнув широкополой шляпой.

— А кто бритву в сельпо спрашивал? — с ехидцей, прищурившись, сказал насмешник. — Опыты с баранами не удались, но зато у Сережки появились желанные усы. Вот они! Результат эксперимента налицо. Злые языки рассказывают еще об одном факте, — острословил Копытин, вытащив гребенку и аккуратно расчесывая пробор: — что прямо во время опытов у Сергея со свистом и шумом росла борода. Вечером, торопясь на свидание с девушкой — не скажу какой, но вы ее скоро узнаете, — подмигнул Копытин Вадиму, — злополучный изобретатель сбривал эту бороду и бежал в парк. — Борис привстал на цыпочки и таинственно продолжал: Представьте себе такую картину… Луна, тишина… На дороге показывается девушка, она торопится… Вот она подходит ближе… протягивает руку и в ужасе отшатывается. Перед ней стоит абсолютно бородатый Сережка!

Вадим уже позабыл о своем сочувствии изобретателю и покатывался со смеху. Он живо представил себе эту необыкновенную картину. «Со свистом и шумом растет борода», — вспомнил он определение Бориса.

Тетеркин недоумевающе смотрел на москвича.

«Нет, Бабкин не стал бы так насмешничать. А во всем виноват Борька Копытин, он уже не первому рассказывает эту историю. Вот тоже сказку выдумал!.. Абсолютно… Абсолютно», — мысленно передразнил Сергей своего товарища.

Он вежливо пригласил Багрецова зайти к нему на ферму и, сославшись на неотложные дела, попрощался. Сергей снова спешил к Бабкину. «Тимофей Васильевич правильный человек. А этим, что Борису, что Багрецову, только бы побалагурить!» — думал Сергей, спускаясь по ступенькам крыльца.

— У нас были всякие проекты домов, — продолжал Копытин после ухода незадачливого экспериментатора. Он осторожно открывал двери в разные комнаты. — Спорили долго и в городе и здесь. Наконец решили строить двухэтажные. Но старики запротестовали. Неспособно им по лестницам лазить. Лифт в двухэтажном доме, как вы сами понимаете, абсолютная бессмыслица, да к тому же, архитектор развел руками и улыбнулся, — согласились мы со своими стариками. Земли хватит в Девичьей поляне. Чего ж тесниться.

Копытин привел Багрецова в ванную комнату, повернул кран. Мощная брызжущая струя воды весело захлестала по белой эмали.

Длинная блестящая труба, изогнутая, как стебель подсолнечника, с круглым дырчатым диском наверху и никелированным рычагом внизу, была такой же, как 7 Вадима в квартире. Обыкновенный душ. Снова вспомнил Вадим любимого Маяковского:

и каплет

прохладный

дождик-душ

из дырчатой

железной тучки.

Он повернул рычаг, и ванная комната наполнилась шумом дождя.

Как приятно прийти с работы и подставить свое разгоряченное, усталое тело под это «плещущее щекотание», вспоминал Вадим знакомые стихи. В них Маяковский рассказывал, как рабочий Иван Козырев сселялся в новую квартиру. Прошли года, и теперь в такую же квартиру с ванной въедет сельский рабочий Иван Тюрин (отец «главного радиста» Петьки). Он будет вспоминать стихи поэта, чувствуя «ласковость этого душа».

…в рубаху

в чистую

влазь.

Влажу и думаю:

— Очень правильная

эта,

наша

советская власть.

Всюду по городу водил Багрецова колхозный архитектор. Он показывал ему новое здание больницы, новый универмаг, привел его на овощеперерабатывающий завод с мощными сушилками для кореньев, цехом, производящим томатную пасту и томатный сок. В одном из цехов по конвейеру двигались консервные банки. Вадим видел, как машина плотно закрывала их штампованными металлическими крышками. Работница внимательно следила за работой автомата.

Везде на этом производстве ходили люди в белых халатах. И тут невольно подумал Вадим, что люди эти не кто иные, как девичьеполянские колхозницы. Это они стоят у автоматов, смотрят в микроскопы и пробирки. Колхозницы работают в цехах и заводской лаборатории.

Москвич устал от впечатлений. Он видел уже не прежнюю Девичью поляну, а новый агрогород, где сочетались лучшие черты передовой советской промышленности с привольем колхозных полей.

Велосипедные дорожки, покрытые красным песком, выходили за околицу и разбегались в разные стороны. В полях они шли вдоль лесных защитных полос, в прохладной тени деревьев, где струилась по дну канала живая вода.

Лишь к вечеру Копытин привел московского гостя в правление колхоза. Здесь они распрощались.

Багрецов поправил шляпу, небрежно перекинул плащ через руку и зашагал вдоль коридора. На дверях кабинетов Вадим читал таблички. Он искал надпись «агроном».

Под ногами чувствовалась приятная мягкость бархатной дорожки. В окна, затененные белыми прозрачными занавесями, лился спокойный вечерний свет.

«Здесь, наверное, на брошенный окурок смотрят, как на тигра», — подумал Вадим, глядя на блестящий желтый пол. Он вспомнил, как Анна Егоровна поделилась с москвичом своей радостью: год уже как она не курит!

Ольга сидела за столом. Срочные сводки и обработка результатов последних опытов задержали ее здесь, в правлении. Как всегда закусив нижнюю губу, она жмурилась над развернутой картой полей. Лампа под белым молочным абажуром освещала ее озабоченное лицо.

Шульгина не заметила, как, неслышно ступая по ковру кабинета, к ее столу подошел московский гость.

Снова, как и всегда при встрече с Ольгой, Вадим почувствовал что-то неладное с сердцем. Оно совсем некстати запрыгало, будто встревоженная белка. Тесно ему, видите ли, внутри.

Ольга подняла большие серые глаза. Увидев Багрецова, она отбросила карту, которая сейчас же свернулась трубочкой и скатилась на пол.

Вадим кинулся было поднимать ее, но Ольга знаком удержала предупредительного гостя и, быстро вскочив из-за стола, пошла к нему навстречу.

— Удивительная у вас способность, Вадим Сергеевич, всегда попадать вовремя, — с радостной улыбкой приветствовала его Шульгина. — Ну, здравствуйте!

Она протянула руку.

— Мне сказали, что вы бродите по городу. — Ольга высоко подняла темные длинные брови и смотрела на юношу. Вадиму показалось, что в ее широко открытых глазах было такое же теплое материнское выражение, как и у Анны Егоровны. Узнали Девичью поляну? Но вы еще и не то увидите! — Она взглянула на стенные часы. — Через пятнадцать минут за нами заедет Никифор Карпович. Копытин вам все рассказал?

— Нет. Он ссылался на Васютина.

— Ну и чудесно.

Ольга подошла к телефону и, приподняв трубкой волосы, закрывающие ухо, негромко сказала:

— Диспетчера… Это ты, Коля? Наш гость нашелся. Пошлите мотоцикл за другим в гостиницу.

Повесив трубку, она взяла из рук Вадима шляпу и положила ее на стол.

— Дайте-ка, я на вас посмотрю.

Ольга глядела на него пристально, словно изучая. Вадим видел в ней уже не прежнюю таинственную девушку, исчезнувшую, как призрак, в ту первую ночь на холме.

В глазах ее светилось что-то новое и непонятное. Казалось, она сейчас скажет, совсем как его мать: «Вадик, ты почему-то плохо кушаешь? Побледнел, шейка тоненькая. В чем только душа держится!» Так, по существу, и получилось.

— Совсем синий, — безапелляционно заявила Олька после тщательного изучения внешности Вадима. — Я попрошу Анну Егоровну направить вас в наш санаторий. Там таких тощих очень любят. Благо есть с кем подзаняться.

Вадим пытался было возразить, но Ольга со смехом прикрикнула на него:

— Вы что? Разучились слушаться своего бригадира?

Как провинившийся школьник. Багрецов опустил глаза.

ГЛАВА 8

ДЕСЯТЬ СОЛНЦ В ДОЖДЛИВУЮ НОЧЬ

А моя

страна

подросток,

твори,

выдумывай,

пробуй!

В. Маяковский

Белые переплеты окон кабинета четко выделялись на фоне вечернего неба. Казалось, что в решетчатые рамы по ошибке вставили темно-синие стекла.

Багрецов смотрел на окна и разговаривал с Ольгой. Шульгина была чем-то озабочена. Она то и дело поглядывала на телефон, видимо ожидая звонка, и невпопад отвечала на вопросы гостя.

Дверь с шумом распахнулась, и на пороге появился в сером дорожном плаще Васютин.

Он повесил палку с блестящей ручкой на спинку стула и, широко расставив руки, обнял Вадима.

— Главному инженеру особое почтение. Ольгушка, зажги люстру на полный свет. Поглядим, что за молодец к нам приехал.

«Что это они меня взялись осматривать?» — подумал Вадим, жмурясь от ярко вспыхнувшего света.

Он смущался и краснел под пристальным взглядом секретаря райкома. Лицо Васютина было совсем молодо, по-юношески задорно блестели внимательные глаза. Казалось, что годы не только не тронули этого неутомимого человека, но и отступили далеко назад, прямо хоть сейчас записывай Васютина в члены Особой комсомольской бригады!

Ольга успела рассказать Вадиму, что у Никифора Карповича очень и очень много работы: постройка межколхозной гидростанции в устье Камышовки, строительство домов, клубов, ферм в каждом колхозе района, планировка агрогородов. Дороги и транспорт, опытные поля с новыми, еще не освоенными культурами, полная электрификация всего района, испытание новых машин. Да мало ли дел у секретаря райкома!

Но, несмотря на небывалый размах настоящих больших дел в районе, Никифор Карпович по-прежнему питал особую любовь к Девичьей поляне, к ребятам из ОКБ. Быть может, это оттого, что именно отсюда началось движение новаторов. Пусть юношески незрелыми и наивными были их первые опыты. Пусть робко прятались смущенные изобретатели в подземной оранжерее. Они уже давно вышли на простор, и теперь их затеи, подхваченные комсомольцами всех колхозов, стали достоянием района. Нередкими были здесь гости из других республик. Они приезжали, чтобы посмотреть, как живут и трудятся выдумщики и энтузиасты из колхоза «Путь к коммунизму».

Никифора Карповича знали многие ученые в исследовательских институтах столицы. Он стремился все новое испытать у себя в районе. Инженеры охотно шли ему навстречу. Где же, как не в районе сплошной электрификации, и особенно в Девичьей поляне с ее изобретательским коллективом, можно испытать и проверить новые машины!

— Зеленоват немножко, дорогой Вадим Сергеевич, — наконец заключил секретарь, осмотрев бывшего «главного инженера» девичьеполянского строительства.

Багрецов усмехнулся. «Одна говорит синий. Другой — зеленый! Попробуй отгадай тут, у кого же из них дальтонизм?» Он хотел было сказать об этом, но Васютин, взял его за плечи, и оживленно продолжал:

— Вид совсем не наш, не колхозный. Однако, несмотря на видимость хлипкого здоровья, дело обойдется без нервных потрясений. Возьмем его, Ольгушка, на испытания? Как ты думаешь?

Он зашагал по комнате, слегка прихрамывая и потирая руки от удовольствия.

Еще бы, для Васютина наступала волнующая минута. Он ждал ее два года!.. Как говорили в деревне: «Хлебом не корми нашего Никифора Карповича, а дай ему новых изобретателей».

Он искал их всюду, в каждом колхозе, на местном заводе, в МТС. К нему приходили робкие мальцы с трубками чертежей, опытники-мичуринцы привозили секретарю райкома семена нового, только что выведенного сорта ячменя, конопли, особого сахарного горошка… Все, что было нового в районе, — будь то скоростная кладка на сельском строительстве или простая машина для стрижки овец, придуманная и тут же сделанная каким-либо колхозным механиком, — все интересовало Васютина.

Целый штат добровольных консультантов всегда окружал секретаря райкома. Солидные инженеры с вагоноремонтного завода и преподаватели сельскохозяйственного техникума буквально превратились в юных членов ОКБ. Они были искренне увлечены новаторской деятельностью Васютина. Совместные усилия деревенских новаторов и городских ученых, объединенных волей партии, показали невиданные возможности в развитии сельского хозяйства и навсегда уничтожили старое представление о деревне. Стирались грани, новое слово «агрогород» вошло в сознание людей как действительность, а не мечта, о которой раньше писали только в фантастических романах. Рождался новый крестьянин, он же — рабочий, он же — ученый. Вся деятельность секретаря райкома Васютина была направлена к осуществлению этой высокой цели.

Не случайно его волнение перед сегодняшними испытаниями! Ночью московские инженеры должны показать новые пути борьбы с капризами природы. И это они сделают в районе Девичьей поляны — родине колхозного изобретательского коллектива ОКБ.

— Должен вам доложить, Вадим Сергеевич, — говорил Васютин, беспокойно расхаживая по ковру, — что ваши первые опыты по искусственному орошению понемногу развиваются. Но, как говорится, совсем в другом направлении. Пока еще не все гладко. Много неудач у изобретателей, вместе с ними мы здесь измучились… Ну, а вы наберитесь чуточку терпения и, главное, мужества. — Он хитро улыбнулся. — Вам предстоит увидеть… необыкновенное…

— За меня не беспокойтесь, Никифор Карпович, — хрипло сказал Вадим. Возбуждение Васютина передалось и ему. — Я кое-что видел в московских институтах.

— Знаем! Опыты на лабораторном столе?

Ольга развернула на столе карту.

— Я, Никифор Карпович, хотела посоветоваться относительно своих опытов, с заметной ревностью к работам московских инженеров сказала она.

Васютин положил на карту ладонь.

— Обязательно заедем, посмотрим. Как Андрюшка? Поправляется? — спросил он.

— Спасибо. Температура спала, но он еще очень слаб.

У Ольги слегка дрогнули губы.

— Береги сына, Ольга. Если ты дома нужна, то подождут и опыты.

— Нет, что вы! — испуганно возразила Шульгина. — Сейчас Андрей спит. Я звонила.

— Смотри! — Васютин погрозил ей пальцем.

Вадим обиделся: «Вот так Ольга! Вот так друг! Свадьбу затеяла, ничего не написала. Сейчас сын у нее оказался, а в московском филиале ОКБ про это тоже никому не известно… Нехорошо. Очень нехорошо».

Никифор Карпович пододвинул к себе карту.

— Десятую точку установили?

На зеленых квадратах карты были вычерчены концентрические окружности. Они напоминали Вадиму схематическое изображение сферы действия радиовещательных станций по Советскому Союзу. Такую он видел в старых радиолюбительских журналах. Кое-где круги заходили друг на друга, соприкасались вместе и вновь расходились в разные стороны.

— На месте все выясним, — сказал Васютин, надевая фуражку. — Кстати, какая здесь освещенность? — он указал на угол квадрата.

— Сто двадцать люкс.

Никифор Карпович пожевал губами, что-то высчитывая, взял палку со спинки кресла и решительным шагом направился к двери.

— Надо еще раз промерить!

У подъезда встретился Бабкин. Он хмуро шепнул Вадиму:

— Не знаешь, зачем я потребовался?

Багрецов пожал плечами.

По асфальтированному шоссе машина выехала из Девичьей поляны. Промелькнули длинные белые здания ферм, водокачка, силосная башня, летний птичник… Потянулись поля.

В открытой машине было свежо. Впереди показался знакомый холм, черный на бледно-лиловом небе. И вот снова, как и три года назад, над искусственным озером вспыхнула звезда. Она то появлялась, то исчезала за деревьями. Машина огибала холм.

Сверху доносились музыка, плеск весел, смех. Это молодежь каталась на лодках по озеру.

Вадим снова вспомнил те дни, когда из котлована в ведрах поднимался по проволокам золотистый песок. Сколько воды утекло с тех пор из этого искусственного озера на колхозные поля!..

В небе замигали первые робкие звезды. Багрецов молча прислушивался к шуршанию шин. Воздушный поток встречного ветра ударялся о лобовое стекло и с тихим шелестом скользил по бортам машины.

Пахло степными травами. Тихо гудел мотор.

Ты посмотри,

какая в мире тишь.

Ночь

обложила небо

звездной данью.

В такие вот часы

встаешь

и говоришь

векам,

истории

и мирозданию,

про себя читал Вадим. Рука его лежала на маленьком томике стихов Маяковского.

Машина плавно остановилась.

Ольга первой выскочила на дорогу. За ней, опираясь на палку, вышел Никифор Карпович.

Не зная, выходить или нет, Вадим и Бабкин остались в машине.

Белое платье Ольги виднелось издалека среди темной поросли. Вот она подошла к небольшому холмику, похожему на стог сена, перебежала к другому, третьему. Холмов на поле было несколько. Странными и не на месте казались округлые стога среди посевов.

Васютин остановился на широкой меже. Его серый плащ сливался с вечерней мглой, и только фуражка, такая же, как у Тимофея, будто светилась в темноте.

Ольга подошла к крайнему стогу, и вдруг из-под него вырвалось яркое белое пламя. Вадим привскочил.

Огонь осветил Ольгу. Она на миг стала ослепительно белой. Шульгина перешла к следующему стогу. Вновь вспыхнуло из-под него ослепительное пламя. Ольга свободно стояла возле пылающего огня. «Значит, огонь холодный», — заключил Багрецов.

На опытном поле один за другим загорались белые костры.

Но вот настала удивительная минута. Один из стогов приподнялся и нехотя, словно колеблясь, потянул за собой пламя. Оно медленно поползло в вышину.

Внизу появился небольшой яркий круг. На него больно было смотреть, как на тигель с расплавленным металлом. Светящееся пятно быстро увеличивалось в окружности, незаметно бледнея. Как на необычайном круглом экране, появилось изображение колосящегося поля.

Над полем повисла раскаленная белая спираль. Она закручивалась в зеркальном рефлекторе, и свет ее падал на землю. Каким-то чудом вознеслась вверх небывалая люстра для полей.

— Аэростат, — прошептал Бабкин, указывая на лампу.

Приглядевшись. Вадим заметил над рефлектором большое темное пятно и тонкий кабель, идущий вниз. Видимо, этот прочный кабель подавал напряжение к лампе и одновременно служил тросом, удерживающим привязной аэростат.

Холодные Ольгины лампы все еще поднимались над полем. Ширились круги, они все росли и росли. Из мрака вырастали диковинные растения с серебряными листьями, расцветали какие-то цветы с лепестками из белого пламени.

Пораженному Багрецову казалось, что на земле, как на мгновенном снимке, застыли тысячи ацетиленовых горелок. Проходила минута, лампа поднималась выше, лепестки пламени блекли и превращались в скромные цветочки клевера.

Вот уже все поле загорелось яркой белизной. На отдельных участках переливались все цвета радуги. Десять ламп, похожие на маленькие разноцветные солнца, повисли в темном небе.

Взглянешь вверх — черная пустота. Звезды будто навсегда померкли, и даже луна стыдливо спряталась за облачко. А внизу?..

Смотрите на волнующиеся хлеба, на зелень листьев и краски цветов. Высоко поднялись лампы, исчез их слепящий свет, и день, радостный, нежаркий день, опустился на землю.

Вадим не мог оторваться от этого чудесного зрелища.

— Ты понимаешь. Тимка, что это значит? — воскликнул он. — На Урале, в далекой Сибири, когда солнце осенью не успевает обласкать своим светом поля, зажгутся вот эти лампы, придуманные людьми! Тогда вновь потянутся листья к свету, вновь распустятся цветы, дозреют хлеба и плоды! День станет длиннее!

— Ольгушка, — услышал Вадим голос Никифора Карповича, — а что ты думаешь о третьем урожае на твоих делянках?

Вадим переглянулся с Бабкиным. Три урожая в год, да еще таких культур, как специально выведенная для этой цели особая ветвистая пшеница (или, может быть, найдется и ветвистая рожь?), кок-сагыз, свекла величиною с голову, сочные корма! Какое фантастическое изобилие! Это только с одного участка! А если таких полей, освещенных и ночью, как днем, будут тысячи и миллионы? Если на севере, где никогда не сеяли хлебов, тоже заколосятся поля? Что же тогда будет? И в воображении мечтательного Багрецова поплыли по рекам и новым каналам страны баржи, груженные зерном, потянулись огромные составы с хлебом. Хлеба будет столько, что государство сможет его для всех сделать бесплатным. Да не только хлеб, а все, что растет и создается в нашей стране, — все продукты человеческого труда. Наступит великая эра изобилия!

«Открытый счет» — мечта девичьеполянских комсомольцев — станет для всех действительностью. Впрочем, это будет даже без Ольгиных ламп…

Вадим молча смотрел в темное небо, где только что погасли десять удивительных солнц.

— Стоишь, как обалделый, — прошептал Бабкин. — Слышишь, нас зовут…

На обратном пути Вадим прислушался к разговору Ольги с Васютиным. Они прикидывали, какова затрата энергии на облучение одного гектара ценных технических культур. Обсуждали достоинство новых люминесцентных ламп, специально присланных в Девичью поляну из московского института. Лампы оказались по-настоящему экономичными, и сейчас уже имеется прямая выгода их применения. Несколько смущала Васютина подвеска ламп на малых аэростатах. Несмотря на простоту этого способа, у него было сомнение, как будут вести себя эти воздушные шары во время осенних ветров. Может быть, более рационально развешивать лампы на тросах, натянутых между мачтами? Васютин и Ольга обсуждали все, что касалось дозировки света для разного сорта растений. Сколько люкс требует кок-сагыз, а сколько кендырь. Все это было проверено Ольгой еще раньше в своей подземной теплице.

Трехлетняя работа не пропала даром. В содружестве с видными учеными из сельскохозяйственной академии и инженерами-светотехниками Ольге удалось получить практические многообещающие результаты. Первые опыты Тимирязева, а затем Лысенко подкрепились дальнейшими успехами советских ученых.

— Наш район стал как бы опытным полигоном для некоторых исследовательских институтов Москвы и других городов, — сказал Никифор Карпович, повернувшись к техникам. — Как вы помните, лампами Ольгушка начала заниматься давно. Это, как говорится, ее инициативная работа. — Он ласково посмотрел на Ольгу. — А вот сейчас уже московские инженеры покажут нам свои опыты. Но, как вы сами понимаете, и Ольга и москвичи идут навстречу друг другу. — Васютин наклонился над щитком, где светился циферблат часов, и спросил: — Когда у вас кончается отпуск?

— Через месяц, Никифор Карпович, — ответил Вадим. — Но мы не знаем, останемся ли здесь надолго… Дел много. Английским языком надо подзаняться.

— Полезно. — Васютин шумно вздохнул. — А вот мне зимой придется догонять вас, сейчас из машины не выхожу… Гляжу я на вас, ребятки, до чего же вы счастливый народ! — Он помолчал и спросил: — О работе Парамонова ничего не слыхали?

— Нет, — подал свой голос Бабкин. — Но я знаю, вместе с ним Кузьма Тетеркин что-то конструирует.

— Верно, и даже ваша доля, выдумщиков из ОКБ, заложена в машине Парамонова. Я считаю, что за последние годы не было ничего более удивительного, чем это изобретение. Повезло вам, ребятки. На днях приезжают к нам в район гости из разных городов. Еще бы! Такого чуда никто в мире не видел.

— Мне кажется, Никифор Карпович, что несколько минут тому назад мы тоже любовались чудесами, — заметил Вадим. — Я видел десять солнц. Сознаюсь откровенно, вот Тимофей свидетель, не думал я ничего подобного встретить здесь. Но стоило мне только пройти по улицам новой Девичьей поляны, увидеть дома и сады, колхозного архитектора Копытина, тракторы с антеннами… — Он перевел дух и запустил обе руки в свою развевающуюся шевелюру. — Да я, по совести сказать, рот разинул… Всюду чудеса!

— Которых все-таки не бывает, Вадим Сергеевич, — рассмеялся Васютин. Есть люди… советские люди… Вот их, поистине, можно назвать чудотворцами! Я как-то во время отпуска поехал к товарищу на Дон, — продолжал он, — говорил там с одним председателем колхоза об орошении. Старик думал провести трубы на некоторые поля… Тут же мы с ним подсчитали, во что это ему обойдется. Получилось — не много, не мало — около миллиона рублей. Я, конечно, глаза вытаращил, а председатель набил трубку, закурил и спокойненько сказал: «Что ж, это дело себя оправдает». — Васютин хитро прищурился. — Вот тогда я и подумал о чудесах, таких, что никому не снились. Простой деревенский старик по государственному, как министр, решает судьбу миллиона… А ведь это такие деньги, о которых в деревне раньше и не слыхали.

Издалека донеслось пронзительное шипение, похожее на шум падающей воды или, скорее, на свист пара, выпускаемого из паровоза.

— Слышите? — Никифор Карпович поднял палец. — Так во время войны разговаривали наши «катюши». Знакомая, можно сказать, незабываемая музыка. Увертюра перед боем. Есть еще небитые вояки на чужой стороне, которым не терпится услышать эту музыку.

Узкая речонка Камышовка к западу от Девичьей поляны неожиданно расширялась. В этом месте она текла между обрывистых высоких берегов.

И вот на правом берегу, на голом холме. Багрецов увидел беспокойный огненный эллипс. Он метался, словно кто-то быстро вертел огромный факел.

Вращение становилось все быстрее и быстрее, пока, наконец, эллипс не превратился в яркую оранжевую полосу.

Светящаяся полоса вдруг окуталась туманом. Почти в этот же момент Багрецов почувствовал, как ему на лицо упала теплая капля, затем еще и еще.

Машина приближалась к высокому берегу. Дождь становился все сильней.

Вадим нахлобучил шапку, а Бабкин приглаживал намокший ежик волос и с грустью вспоминал о фуражке.

Ольга расстегнула свою сумочку и, вынув оттуда тонкий голубой плащ, накинула его на головы своих друзей.

Сквозь дождевую мглу Вадим различал на холме контуры какой-то сложной установки. Он видел клетки металлической башни, укрепленной на многотонной машине, и вращающийся огненный круг вверху этой конструкции.

Да, теперь уже не было сомнений: то, что казалось эллипсом и светящейся полосой, по мере приближения машины становилось похожим на ротор необыкновенного реактивного мотора. Сопла с вырывающимся из них пламенем были расположены по окружности ротора. Диск вертелся в бешеном вихре, он увлекал за собой барабан, и из него, видимо, под большим давлением и с огромной центробежной скоростью, выбрасывалась вода.

Машина подошла к подножью холма и остановилась. Не успел Никифор Карпович подняться с сиденья, как к машине быстро подбежал человек в черном блестящем плаще.

За шумом дождя и оглушительным шипением диска, который сейчас вертелся чуть ли не над головой, Вадим не мог слышать их разговора.

— Мне кажется, что центробежная сила не сможет далеко забросить дождевые капли! — громко крикнул Бабкин.

— Почему? — после минутного молчания возразил? Вадим. — Я читал, что на этом принципе были основаны даже проекты пулеметов. Правда, это было давно, пояснил он.

— Уверен, что струи вылетают под сильным давлением, — доказывал Тимофей. Может быть, они даже вращаются вокруг своей оси для дальнобойности. Иначе вода будет распыляться.

— Превращаясь в облако, в туман, — убежденно добавил Вадим. — Я даже предполагаю, что эта странная машина и сделана для массового конвейерного производства облаков, но только не в небе, а на земле.

— Остроумная гипотеза, — буркнул Тимофей себе под нос. Он считал, что товарищ его не услышит. Однако шум мотора уже не заглушал слова. Гудение ротора давно перешло в тонкий визг, затем высокий свист, а сейчас, вероятно, исчезло за пределами звуковых частот. Осталось лишь неприятное ощущение боли в ушах.

— Спорю на что угодно, — сказал Багрецов, протягивая руку Тимофею. — Моя гипотеза не только остроумна, как вы изволили заметить, «уважаемый профессор», но и правильна. Сколько раз вы читали о фантастических предположениях, что в скором времени удастся из облаков вызывать дождь? Подобные мечтания мне кажутся несколько наивными. В засушливых местах часто неделями не встретишь над полями «и облачка. Его надо сначала сделать и только потом уже мечтать, как спустить в виде дождя на землю. А тут вам, пожалуйста, — Вадим указал на огненное колесо ротора, — производятся облака из воды. Они поднимаются вверх и там, охлаждаясь, падают дождем на землю.

— Удивительно просто! Ты же сам себе противоречишь, — возразил Бабкин. Охлажденное облако не всегда превращается в дождевые капли. Процесс их образования куда более сложен, чем ты думаешь.

— Знаю. Но ведь именно здесь, на месте рождения облака, легче всего помочь ему превратиться через некоторое время снова в воду. Я говорю об известных методах, которыми можно вызвать образование капель.

— Например?

— Добавлением солей, частиц угля. Тебе же понятно и ты читал о том, что дымовые трубы в городах помогают вызывать дождь. Кроме того, водяные струи, могут быть наэлектризованы. Тут много еще неясного, но я считаю, что именно на принципе создания облаков основана эта дождевальная машина.

— Не думаю, — продолжал упорствовать Бабкин. — Только механическое разбрызгивание! Я, например, считаю, что можно изобрести способ посылки водяной струи или капель на очень далекое расстояние.

— Утопия, — насмешливо заметил Вадим.

— Вообрази себе очень крупные капли, как бы заключенные в оболочку. Увеличенное во много раз поверхностное натяжение или, скажем, еще какой-нибудь способ создания плотности струи, капли…

— А все-таки это должно быть облако! — упрямился Вадим. — Оно переносится ветром. Представь себе: если поставить дождевальную машину в засушливых степях, где постоянно дуют суховеи, то они сами будут переносить искусственно созданные облака…

Так бы без конца спорили два друга-изобретателя, но в этот момент, к ним подошел Никифор Карпович.

— Поднимемся немножко наверх, — сказал он. — Вам разрешили.

Цепляясь за кустики полыни, техники первыми поползли на холм. Никифор Карпович и Ольга искали в стороне тропинку.

Подняв голову и не отрывая глаз от вращающегося ротора, карабкался по склону Вадим. Он часто срывался вниз и, как слепой, шарил руками по земле, отыскивая точку опоры.

Под решетчатой башней, одетые, как летчики, в кожаные комбинезоны, суетились люди. Они перебегали с места на место, кричали друг другу, указывая на мотор. Видно, что-то не ладилось в сегодняшних испытаниях. Мотор давал перебои, и огненная цепь иногда разрывалась на отдельные звенья.

Освещенные беспокойным оранжевым пламенем, люди в блестящих мокрых костюмах казались отлитыми из металла.

Багрецов заметил, что ближе всего к нему стоит совсем молодой инженер. По его темному загорелому лицу катились блестящие капли, то ли дождя, то ли пота. Они пропадали, гасли, как искорки, на остывающем металле.

Внизу стальной решетчатой фермы вспыхнул желтый огонь, точно сигнал в огромном светофоре. Лицо молодого испытателя, за которым наблюдал Вадим, сделалось совсем суровым.

Желтый огонь исчез, и на мачте загорелась цифра «4». Она ярко светилась в черном небе.

Испытатель быстро нагнулся и перевел какой-то рычаг на пульте. Шипение стало острым и пронзительным.

Теперь уже вращалось не оранжевое, а голубое огненное кольцом Ввинчиваясь в небо, кольцо будто старалось оторваться от крепкой стальной конструкции.

Вадим оглянулся назад. Дождя не было, только на горизонте виднелась темная полоса. Глаза отдохнули от ослепительного света, и Багрецов стал различать серебряно-голубой потолок из водяных струй, направленных вверх под углом. Они сливались вместе. Вадиму показалось, что в вышине неожиданно возникла зеркальная водяная гладь. Он вспомнил, что так однажды видел реку во время мертвой петли. Вода оказалась над головой.

Ни темного неба, ни тем более звезд на нем нельзя было рассмотреть сквозь плотное водяное зеркало. Еще немного, и Вадим начал бы искать в этом зеркальном куполе свое отражение.

Бабкин дернул его за рукав и показал камень. Вадим догадался, что Тимка намеревается запустить этот камень вверх. Он с сомнением покачал головой. Но Бабкин тоже испытатель, ему хотелось проверить прочность водяной стены. Приподнявшись, он размахнулся и выбросил вверх руку. Камень сверкнул в воздухе голубой точкой, ударился о водяное зеркало и, как показалось Вадиму, с треском отлетел прочь, точно от стальной плиты.

Бабкин отыскал свой камень. Гладко отшлифованный голыш треснул и в руках Тимофея легко развалился на две половины.

«Впрочем, здесь нет ничего удивительного, — подумал Багрецов: — струю гидромонитора, которая применяется советскими инженерами в горных работах, нельзя разрубить саблей. Стальной клинок разлетается, как при ударе о камень».

Подняв глаза вверх, Вадим заметил, что на мачте вспыхнула цифра «1».

Постепенно тонкий свист стал замирать. Изменился и цвет водяного зеркала.

Темная полоса на горизонте приближалась. Пахнуло свежестью, будто подул ветерок перед грозой.

Шипел мотор, а то Вадим обязательно услышал бы, как; шумит дождь в листьях кленов у дороги.

Над головой уже не зеркало. Небо заткано серебряной пряжей; кажется, что совсем низко висит огромный, слегка раскачивающийся гамак из частых и плотных нитей.

Вскоре нити стали желтыми, с золотым отливом. Это огненный диск изменил свой цвет. А еще через несколько минут оранжево-красное пламя осветило мечущиеся волнистые струи.

Стена дождя приближалась. Вот уже перед глазами блеснули тонкие струйки, похожие на металлические спицы. Вадим оглянулся. Сверху опускалась проволочная куполообразная клетка. Она становилась все уже и уже.

Мотор перестал работать.

Потолок совсем снизился, и теперь друзья очутились даже не в клетке, а в мышеловке. Они попытались прорваться сквозь водяную завесу, но было поздно… Тяжелые струи, расположенные в несколько рядов, совсем накрыли гостей.

Багрецов моментально вспомнил о купании в струе фонтана в этих же местах. Он неожиданно поскользнулся и кубарем покатился со склона.

Хлынули мощные ручьи и словно смыли любопытного техника вниз.

…Пытаясь выжать костюм, Багрецов стоял возле машины. Он хохотал, вспоминая «ласковый душ». Бабкин дрожал от холода и нервного возбуждения. Он смотрел вверх на остывающие сопла реактивного двигателя и силился понять многое из всего того, что довелось ему увидеть. Трудно было поверить в такую машину, если бы она не стояла перед его глазами. Она существует!

— Куда же вы исчезли? — озабоченно спросила Ольга, сбрасывая с головы прозрачный капюшон. — Мы вас везде искали. Даже кричать пробовали. Но… — она развела руками. — И как это вас угораздило так вымокнуть?

— Нашим молодцам все нипочем, — рассмеялся Никифор Карпович, — высохнут. Зато по-настоящему на себе испытали дождь, рожденный человеком, а не природой. Три года тому назад мы с вами из-под земли достали реку и пустили ее на колхозные поля, а сейчас нам и этого мало. Теперь будет переезжать с места на место чудесная машинка, — он любовно посмотрел на темно-красные точки остывающих сопл, — и брызгать теплым грибным дождичком.

Бабкин тут же спросил:

— А воду где брать?

— У Парамонова. Через две недельки он ее нам доставит. Вот увидите, точно по графику.

«Опять этот таинственный Парамонов, — подумал Вадим. — Неужели, как говорит Никифор Карпович, мы увидим еще новое чудо?»

Кутаясь в дорожный плащ Васютина и тесно прижимаясь друг к другу, техники понуро сидели в машине. Она мчалась с такой скоростью, что, казалось, не успевала расплескивать сверкающие лужицы на дороге. Ветер свистел в ушах, а друзьям чудилось, что это провожает их свист реактивного мотора.

После дождя особенно радостно пахнут хлеба. Ольга жадно вдыхала воздух полей.

Она всю дорогу была молчалива. Ей думалось о том, что в ее колхозе и даже везде в районе давно решена сложная задача больших урожаев. Уже поднимаются лесные полосы — защита полей. Казалось бы, столько сделано… Но нет, мало этого, мало! Вот сегодня Никифор Карпович напомнил ей о трех урожаях в год. Будут лампы гореть над полями! Будут по заказу идти обильные и теплые дожди! Широким фронтом пошла наука в наступление.

Пройдут годы, и люди позабудут о горячих ветрах, о засушливом лете и даже о коротком дне в осеннюю пору. Ольга думала о новых делах, о том, как победить нежданные осенние морозы, чтобы вместе со светом Ольгиных ламп также пришло и тепло, — пусть на дальние позиции отступит зима!..

Всматриваясь в темноту, по очертаниям рельефа и лесным посадкам Ольга узнавала знакомую дорогу. Блестели впереди квадратные лужицы, похожие на стекла парниковых рам.

«Дома неладно, — с тревогой думала она, закрывая горло от холодного ветра. — Андрюшка все еще не встает с постели… Кузьма ничего не знает. Его сейчас нельзя беспокоить… Заканчиваются последние опыты…»

Тут же она вспомнила о вчерашнем заседании партбюро. Ее выбрали секретарем вместо уехавшего на учебу Павлюкова. Партийная организация в колхозе за три года сильно разрослась. «Справлюсь ли?» — спрашивала себя Ольга. Сознание большой ответственности тревожило ее и в то же время радостно волновало.

Вчера, после бюро, она ездила к Никифору Карповичу поделиться своими сомнениями. Говорили долго… Ольга возвращалась домой уже с твердой уверенностью, что, несмотря на свою молодость, она сумеет оправдать доверие коммунистов ее родного колхоза. Больше трех лет тому назад она тоже сомневалась, когда стала секретарем комсомола. А сейчас уже есть опыт. Да и люди не те.

Шульгина записала в блокнот свои новые дела. Рядом с расчетом освещенности поля, рядом с люксами и ваттами появилась первая запись только что выбранного секретаря:

1) Поставить на бюро вопрос о внедрении новых сельскохозяйственных культур, неполивного риса, хлопка и чая.

2) О колхозном изобретательстве.

Васютин может быть спокоен. Изобретатели тоже…

— Ну, молодцы, что скажете? — Никифор Карпович повернулся всем корпусом к продрогшим москвичам. — Замерзли, цыплята? Сейчас будем дома! Ничего, такие испытания случаются не каждый день. Я думаю, что подобная дождевальная машина, хотя она сейчас дорога и срок службы у нее небольшой, может серьезно перепугать кое-кого за океаном. Это наше мирное оружие. Представьте себе Советскую страну через несколько лет, когда лесные заслоны, водоемы, оросительные каналы, машины, вроде этой, заставят нас навсегда позабыть и недороды и засуху. Хлеба-то сколько будет! Ох, как боятся «мистеры» этого нашего богатства!

Вадим, как сурок, высунулся из-под плаща и начал расспрашивать об устройстве дождевальной машины.

Васютин надвинул на лоб фуражку. Чуть поблескивали в темноте его прищуренные глаза.

— Мне и самому интересно, — ответил он. — Страсть как люблю новые машины! Только вот беда: инженеры не особенно хвастаются своей конструкцией. Больше разговаривают о погоде. Видно, у них на то есть серьезные основания.

— А у Парамонова?.. — опять начал Вадим, но в этот момент получил от Тимофея такой чувствительный толчок в бок, что сразу поперхнулся.

Он удивленно взглянул на друга. Бабкин зло прошипел ему в ухо:

— За такое любопытство надо языки вырывать. Начисто!

Весь остаток пути в разговоре с Васютиным Вадим избегал пользоваться вопросительными предложениями.

ГЛАВА 9

РАЗНЫЕ ЦВЕТА РАДУГИ

Мы строим коммуну,

и жизнь

сама

трубит

наступающей эре.

В. Маяковский

Прошло две недели с тех пор, как наши друзья приехали в Девичью поляну. Санаторий, где они жили, находился возле Степановой балки.

Сейчас это место сильно изменилось и почти ничем не напоминало тот голый овраг с ручейком, откуда начались розыски подземной реки. Здесь поставили плотину, вывели наружу студеный поток, разбили парк. На берегу искусственного озера высадили быстро растущие тополя, такие же, как и на холме.

Однако приезжим московским техникам здесь не нравилось: уж очень тихо и неинтересно. Они целые дни проводили в городе. Именно «городом звали они Девичью поляну, так же как: и все колхозники. Часто, обращаясь к завхозу санатория, тете Маше, гости говорили: «Мы сегодня в городе. Если запоздаем, оставьте, пожалуйста, обед».

Когда впервые Бабкин увидел тетю Машу, то прежде всего в изумлении протер глаза. Перед ним стояла Макаркина.

Да, это была она, ее назначили хозяйкой колхозного санатория. Кроме нее, в этом небольшом домике на двадцать мест был главный врач — скромная, тихая девушка, тоже из Девичьей поляны. Она недавно закончила медицинский институт и приехала работать в свой колхоз.

В кухне орудовала маленькая, всегда улыбающаяся старушка, — она окончила курсы кулинаров у повара Тихона Даниловича.

Надо сказать, что санаторий Макаркина держала в строгости и чистоте. У нее не забалуешься! Как-то один из отдыхающих во время «мертвого часа» закурил в палате. Тетя Маша это заметила… Нет, она не кричала, сейчас у нее манера не та. Не знаем, что такое сказала провинившемуся парню строгая хозяйка, но его товарищи в шутку утверждали, что тот с тех пор вообще бросил курить.

Главный врач, тихая, застенчивая девушка, во всем полагалась на своего завхоза. Однажды она, чуть не плача, сообщила Макаркиной, что некий отдыхающий — дед Егор, самолюбивый и упрямый старик, — не хочет идти на кварцевое облучение. Тетя Маша мигом вылетела из кабинета врача, а через десять минут строптивый дед Егор, кряхтя, уже ложился под зелено-фиолетовый свет кварцевой лампы.

У ленивой и вздорной Макаркиной, какой ее знали односельчане три года тому назад, оказались золотые руки и настоящий организаторский талант. Хрустели крахмальные простыни на кроватях отдыхающих, блестели тарелки на белоснежных скатертях. Тот же дед Егор настолько опасался гнева хозяйки после того памятного случая, что пытался подкладывать газету под тарелку, боясь капнуть на скатерть. Конечно, он и получил за это «по справедливости» от вездесущей тети Маши.

По-настоящему, от души заботилась хозяйка о своем санатории. Да и не могло быть иначе! Вся ее кипучая энергия, которая раньше выливалась в злобных причитаниях и крике, сейчас пошла по правильному руслу. Теперь уже Макаркина не кричала попусту. Она знала себе цену. Ее портрет висел на доске почета рядом со знатными бригадирами, звеньевыми и другими уважаемыми колхозниками. Макаркина нашла свою дорогу.

…Сегодня Вадим робко постучался в комнату заведующей хозяйством.

Макаркина гладила. Она поставила блестящий электрический утюг на камфорку и вопросительно посмотрела на москвича. Багрецов, как всегда, собрался в город. Плащ — через плечо, шляпа — в руке. Горло завязано — очередная простуда.

— Тетя Маша, — хрипло сказал он, стараясь не смотреть ей в глаза, — к обеду не ждите. Мы — в поле.

— Опять? — спросила хозяйка. Вадим почувствовал, что тон ее голоса не предвещал ничего хорошего. — Санаторную карточку, — протянула она руку.

Вадим полез было в карман, но вспомнил, что он пропустил несколько углекислых ванн, которые ему настоятельно предписаны врачом.

— Она у меня в тумбочке, — шипел простуженный Вадим, пытаясь вывернуться.

— Сейчас принесу, — Макаркина накинула белый халат и направилась к двери.

— Тетя Маша! — взмолился техник. — Ну, честное слово, это в последний раз. Бабкину так все разрешаете…

— Не я, а врач разрешает. Чего здоровому человеку сделается?

Макаркина была непреклонна. Только после процедуры и обеда она отпустила москвича. Как же иначе? Главный врач взяла под особое наблюдение этого тощего парня, говорит, что если бы не он, то всю медицину бы позабыла. А тут как никак практика!

Тетя Маша уверена, что уедет этот москвич из санатория таким же полным и краснощеким, как и все ее питомцы. Не вдаваясь в тонкости медицины, Макаркина судила о здоровье своих подопечных по округлости щек.

Друзья шли по дорожке вдоль канала. Высокий кустарник тянулся по берегу. В воде плескались ребятишки. С веселым смехом они подбирались к кустам, поднимали ветки смородины и, откинув головы назад, ловили ртом сочные красные ягоды.

Кое-кто из них, по-видимому, предпочитал зимостойкие абрикосы. Совсем еще маленькие деревца стараниями Ольги и ее помощников в этом году дали бархатистые янтарные плоды. Ребятишки по достоинству оценили абрикосы. Они удивительно сладки, вероятно, потому, что их высаживали сами ребята, когда были еще первоклассниками.

Как истый лакомка, Вадим присоединился к ребятишкам и вместе с ними выискивал самые спелые абрикосы.

Все это время со дня приезда в Девичью поляну у Бабкина упорно сохранялось отвратительно кислое настроение. «Даже физиономию набок перекосило, будто от постоянной оскомины, — думал Вадим. — Опять, наверное, сердечные тайны».

— Не улыбайтесь! Отчего вы улыбаетесь? — вдруг неожиданно услышал он незнакомый грубый голос.

Бас оказался столь низкого тона, что опытным слухом техника его можно было оценить периодов… на двадцать.

Вадим раздвинул ветки абрикосового деревца и поманил к себе Бабкина.

На желтом поле кок-сагыза шла киносъемка. Голый по пояс человек в закатанных до колена брюках тряс своей огромной рыжей бородой и кричал Стеше:

— Не пойму, чему вы радуетесь? Вы бригадир, сейчас даете указания! Будьте же, наконец, серьезны!

Стеша досадливо дернула блестящий красный поясок на белом сарафане и обидчиво возразила:

— Я всегда такая. — Она заморгала золотыми ресничками и по привычке затараторила: — Не хочу зря говорить, но сдается мне, что вы неправильно понимаете наш колхозный труд… Сейчас мы новую машину испытываем. Для нас это радость или нет? Как вы считаете? Вои посмотрите на Девчат. Ведь они прямо светятся изнутри.

Девушки, оставив работу, глядели на чудного рыжебородого режиссера, который невесть что от них требует.

Снимался полнометражный цветной фильм о кок-сагызе. Должна быть показана новая техника. Работницы ходили с аппаратами системы Филина и, поднося тросточку к одуванчику, втягивали сжатым воздухом летучие семена. Однако на переднем плане стояла другая машина, в которой частично был использован принцип молодого изобретателя. Работу этой машины для сбора семян кок-сагыза и нужно было снять, как того требовал сценарий.

Антошечкина наконец-то снималась в кино! Исполнилась ее давнишняя детская мечта. В картине она играет самую главную роль. Конечно, кто же еще, кроме нее, сможет сыграть роль знатного полевода и настоящего энтузиаста кок-сагыза Степаниды Семеновны Антошечкиной!

Стеша играет свою роль, и словно рождена она только для нее.

Не многим актрисам так повезло в жизни. Сценарий был написан живо и умело. Стеша, знатный полевод, показана не только на поле. Ее снимали в самодеятельном спектакле, там она была донной Анной. Антошечкина выступала в области на всесоюзном совещании таких же энтузиастов, как и она. Девушка на трибуне с се страстной речью и метким юмором надолго запомнится зрителям. Она спорила с весьма осторожным специалистом, который не верил ни в аппараты Филина, ни в возможность создания полноценной машины для сбора семян.

Сегодня Стеша тоже спорит. Она никак не может согласиться с рыжебородым.

Труд в самой своей основе должен быть радостным. Особенно сейчас. И если о своих делах она могла говорить с большой трибуны, не скрывая радостной улыбки, то — уж извините! — на поле у себя она останется такой, как есть.

— Антошечкина! — снова слышится рассерженный голос режиссера. — Можете улыбаться, но зачем вы ходите на носках, как балерина! Отставить! — кричит он.

Замолкает стрекотание аппарата. Оператор в черных очках устало вытирает лоб. Опять придется этот кусок переснимать.

Стеша виновато улыбается и молча возвращается на прежнее место. Проклятая привычка! Почему даже в поле, не на сцене, она старается казаться выше? Ведь она играет себя, Антошечкину, а не донну Анну. Оказывается, до чего же трудна роль, когда изображаешь саму себя. Наверное, будут смотреть эту картину сотни тысяч человек. Ну как же не захочется показаться красивее!

— Приготовились! Начали!

Стеша поправила свою спортивную шапочку и пошла на аппарат, твердо, всей подошвой ступая по земле. Оператор вздохнул, приподнял очки и прильнул к глазку камеры.

— Антошечкина! — закричал режиссер, и ей показалось, что от звука этого громового голоса сдуло ветром полгектара драгоценных семян каучуконосного одуванчика.

— Девушка! Милая!.. — уже молящим голосом причитал рыжебородый, прижимая руку к сердцу. — Да так заболеть можно. Что это вы сразу бросили улыбаться? Ну посмотрите на себя, достаньте ваше обязательное зеркальце… Полюбуйтесь! Да ведь с таким лицом только на зубоврачебном кресле снимаются. Что с вами случилось?

Ничего не могла ответить Антошечкина. Среди листвы она заметила суровое лицо Бабкина. Он как бы с укоризной смотрел на нее.

Стеша не встречалась с Тимофеем после того памятного разговора в день приезда москвичей. Казалось, что юноша избегает ее. На самом деле причины были к тому основательные. Бабкин впервые намекнул девушке о своем истинном отношении к ней. Однако он должен был знать, что никогда не уедет от родных полей полюбившаяся ему Стеша.

«Будь она не только героем, знатным человеком, известным в московских институтах, будь она академиком, и то бы не уехала!» «Человеку у нас просторно», — часто повторяла Стеша слова Анны Егоровны. А вот ему. Бабкину, технику, изучающему погоду, слишком тесно в Девичьей поляне.

Так размышлял Тимофей, наблюдая за Стешей.

О чем думала Антошечкина, мы не знаем. Однако эта случайная встреча вновь напомнила ей, что далеко не всегда можно быть совершенно счастливой.

Вадим изумлен! Солидный Бабкин — и вдруг ведет себя так непристойно. Увидев, что Стеша его заметила, Тимофей крепко схватил руку товарища и потащил его за собой.

Напрасно Димка противился и отбивался. Бабкин рассерженно сопел и тащил упиравшегося друга подальше от «одуванчикового поля».

Тимофей еще как следует не обдумал, что он скажет Стеше при новой встрече. А вдруг девушка его окликнет, — съемка может кончиться в любую минуту.

Две недели Бабкин думал об этом, и все время у него было такое чувство, словно он блуждает в темноте и не видит ни малейшего проблеска впереди.

«Напрасно, напрасно… — думал Бабкин, кусая запекшиеся губы. — И зачем только я приехал в Девичью поляну!»

— Зайчишка… зайчишка, — презрительно шипел Вадим, все еще оглядываясь назад. Ему очень хотелось посмотреть продолжение съемки. До чего же хороша была там одна девушка в голубом передничке!

— Девчонок испугался, — хрипло бурчал он, поправляя бинт на горле. Но стоило ему взглянуть на Тимофея, на его скорбное лицо, как он тут же пожалел о сказанном.

Всю дорогу до самого колхоза Вадим только и думал, как бы помочь товарищу. Сейчас он понял, что тут дело не шуточное. Как это он раньше не догадался?

«Такова печальная истина, — размышлял он, искоса поглядывая на молчаливого Бабкина. — Стеша никогда не переедет в Москву, так же как Тимофей в Девичью поляну. Значит, не совсем еще устраняется противоположность между городом и деревней. Горожанину Бабкину нечего делать в колхозе! Вот куда все упирается! А если решить эту проблему иначе? Пусть Тимка и Стеша живут в Девичьей поляне, вроде бы как на даче. Каждое утро Тимофей будет спешить на аэродром, садиться в очередной рейсовый самолет и уже через час вылезать в Москве. А почему бы нет? — спрашивал себя Вадим. — Ездят же дачники на работу. Некоторые по целому часу в электричке сидят».

Он подсчитал, сколько времени Бабкин потратит в оба конца. Выходило что-то около шести часов. Это бы и ничего, но когда Вадим перешел к меркантильной стороне дела, то пришлось почесать в затылке. Ежедневный воздушный транспорт обошелся бы молодым супругам в такую кругленькую сумму, что их пришлось бы колхозникам взять на свое иждивение. «А если Тимка купит себе спортивный самолет, — продолжал размышлять Вадим, — то, наверное, это дело обойдется дешевле. Но кто знает, какой из Бабкина получится летчик?»

Вадим сам готов стать летчиком, только бы помочь другу. Но что толку от этих наивных мечтаний? Все равно ничего путного не придумаешь.

Друзья зашли на диспетчерский пункт. Расторопный паренек по прозвищу Кузнечик, опутанный шнурами телефонов, кричал что-то в трубку, одновременно следя за вспыхивающими лампочками на щите.

— Мотоцикл или машину? — спросил он, не оборачиваясь, и тут же нажал зеленую кнопку.

Друзья из скромности попросили мотоцикл. Через минуту под окнами затрещал мотор. Бабкин надвинул по самые брови новую кепку, купленную в колхозном универмаге, и сел за руль. Вадим устроился на багажнике.

«Ну какой из него летчик? — думал он, смотря на неуверенные движения Бабкина. — На мотоцикле и то чуть в канаву не вывалил».

Проехали мимо рябиновой аллеи.

Возле новой больницы цвели красные лилии; их прямые стебли, будто только что выскочили вверх из пучков длинных листьев.

У защитной полосы уже отцвели акации. Звенели, раскачиваясь на ветру, высохшие стручки.

Тимофей остался в поле. Он должен был проверить некоторые из автоматических приборов, привезенных этой весной ребятами из института.

Вадим побродил по окрестностям и, не найдя себе дела, с попутной машиной уехал обратно в Девичью поляну. У него были какие-то свои планы.

…С трудом отыскивал Бабкин блестящие прутики антенн. В этом году их почти совсем не видно в высоких хлебах. Вскрывая герметические ящики, приборов, наполовину зарытые в землю возле антенн, Тимофей тщательно проверял, не окислились ли за эти месяцы контакты реле, не разрядились ли долговечные батареи, как работают приборы, отмечающие влажность, температуру, кислотность и другие показатели, определяющие состояние почвы.

Приборы работали надежно. Институтские ребята постарались, и Бабкин с удовольствием осматривал блестящие пайки, которые до сих пор еще не потемнели.

Отвинчивая винты на металлических коробках, Тимофей рассеянно брал их по очереди в зубы, чтобы не потерять, и думал о сегодняшней встрече. «Глупо все получилось. Неужели Стеша заметила, как я бежал? Действительно, «зайчишка»! Бабкин не мог по-настоящему оценить своего поступка. — Просто мальчишество, даже Димка и то бы этого не сделал».

— Тимофей Васильевич. Скорее! — услышал он знакомый голос.

Бабкин поднял голову и увидел встревоженное я вместе с тем радостное лицо Сергея.

— Парамонов будет здесь завтра утром, — нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, быстро заговорил Сергей. — Сейчас лесное звено перетаскивает старые липы в наш парк. По плану, Парамонов должен пройти через Ожоговскую рощу. Сейчас там такое творится!.. — он захлебнулся от возбуждения: — Каждый колхоз хочет побольше перетащить к себе старых деревьев. Дергачевцев мы пустили вперед.

— Не пойму толком. Почему для какого-то Парамонова надо рощу сводить?

— Дорогу мы ему делаем. — Сергей взмахнул своей войлочной шляпой. — Вон там, — указал он. — Тридцать метров ширины. За рощу не тревожьтесь. Она полностью остается. На этой дороге больше полян, чем деревьев. — Сергей поднял свои мохнатые брови и понизил голос: — А я чего хотел вам показать. Только молчите, пока про то никто не знает. Едемте, — уже совсем шепотом сказал он.

Второпях Бабкин чуть не проглотил винт. Он закрыл все приборы и поспешил за Сергеем.

Тот, не оглядываясь, мчался к своему мотоциклу, на ходу завязывая под подбородком тесемки широкополой шляпы.

С размаху вскочив на седло, он показал место Бабкину.

Тимофей никогда не видел такого комфортабельного багажника. Из блестящих стальных трубок было сделано кресло с красивым бархатным сиденьем. Это придумал Сергей. Он считал, что теперь ему никогда не потребуется автомобиль. Второе место для гостей не менее удобно, чем в «Москвиче», не говоря уже о мотоциклетной коляске.

Взобравшись на сиденье, Тимофей с некоторой опаской откинулся назад и прислонился к спинке.

— Не бойтесь, — предупредил хозяин рационализированного мотоцикла. — У меня, правда, не «Победа», да она не всем нужна. Вот Буровлев ее недавно купил. Говорит, что в «Москвиче» ему тесно — стекла плечами выдавливает… Задается!

…Сергей вел машину, как самый первоклассный гонщик. Бабкин втайне ему позавидовал.

Дороги колхозники сделали на совесть. Кирпичный завод Буровлева освоил производство клинкера, и теперь главные магистрали в колхозе «Путь к коммунизму» были покрыты красными добротными плитками. Дороги, правда, казались Тимофею очень узкими, но шире здесь и не требовалось.

Ехали мимо пастбища.

По зеленой траве медленно бродили тучные коротконогие коровы. Они были тоже кирпично-красными, как плитки Буровлева.

— Я сейчас! — крикнул Сергей и остановил мотоцикл.

Вскинув на лоб ветровые очки, он побежал посмотреть, как работает придуманная им передвижная электродоилка.

На полуторатонной машине стояла белая, словно покрытая изморозью, цистерна. Здесь же был укреплен доильный трехтактный аппарат. Длинные шланги, как змеи, тянулись по траве. Коровы, которых только что начали доить, мирно пережевывали жвачку.

Девушка в белоснежном халате сидела у небольшого щитка, куда подходили шланги, и там, открывая краны, наливала в пробирки для анализа молоко от каждой коровы.

— Нам пришлось на пастбище кабель провести, — сказал Сергей подошедшему Бабкину. Он открыл крышку на тумбочке, где была спрятана контактная втулка, похожая на штепсельную розетку, и пояснил: — Такие электроточки у меня раскиданы по всему лугу. Нечего коров гонять, они у нас к этому не привычны, ждут когда машина подъедет. Полное обслуживание. — Парень упрямо выставил лоб. — Как у вас говорят: «Дирекция не щадит затрат».

Не зря об этом сказал Сергей. Он себя всегда называл «директором молочной фермы», тогда как по штату числился заведующим. Вопиющая несправедливость! Почему Буровлев, который только и умеет кирпичи делать, считается «директором» завода? А разве у Сережки не завод? Посмотрели бы на его производство. Масло, сметана, сливки. А сыр? Специалисты приезжали, говорят, что не хуже знаменитого угличского. А это Что-нибудь да значит! «Ничего, — утешал себя Сергей. — Года через два в Москве будут знать о девичьеполянском сыре. Это вам не кирпичи!»

Проехали Сергеев завод, проехали Девичью поляну, огороды, и только тут Тетеркин заглушил мотор. Он поднял очки и указал Тимофею на поле.

Сено уже скосили. Кое-где остались еще не убранные копны. Они, как серо-зеленые шапки, стояли на земле. Но не на них сейчас смотрели широко раскрытые голубые глаза Тимофея.

Через все поле тянулась белая линия, будто лежал на земле кусок выбеленного холста.

Бабкин снял кепку, задумчиво провел рукой по ежику волос и подошел к странной полосе.

Три года тому назад, когда он бежал по этому полю с Сережкой, на срезанных травинках, на новой свежей поросли тоже оставалась полоса извести. Она указывала путь подземной реки.

Сейчас эта линия была плотной, видимо, вычерченная разведенным мелом или краской. Не оставалось никакого сомнения, что она имеет прямую связь с теми делами, о которых сейчас вспоминал Бабкин.

— Здесь пойдет река, — облизав пересохшие от волнения губы, вымолвил Сергей.

— Подземная?

— Нет. Кузьма мне по секрету еще давно сказал, что идет к нам в Девичью поляну знаменитый инженер Парамонов и ведет за собой настоящую реку. Что? Как? Ничего неизвестно.

Бабкин повернулся в ту сторону, откуда, по предположениям Сережки, должна «прийти» река, и, прикрыв ладонью глаза от солнца, посмотрел вдоль белой линии.

Где-то в траве, будто детская свистулька, тоненько пищала пичужка. Ничто не напоминало о готовящемся чуде.

— Тимофей Васильевич, может быть, вы по научному объясните, что же это будет? — быстро глотая воздух, словно ему тяжело дышать, спросил Сергей. — Не поверите, как я все науки полюбил, известные мне и неизвестные… Мало мне, Тимофей Васильевич, что на ферме все как надо поставлено, что в лаборатории у меня самая, что ни на есть лучшая техника. Только не смейтесь, — предупредил он, упрямо наклонив голову: — но кажется мне, что не может жить человек на свете, если он, кроме своего обыкновенного дела, ничего не знает. Анна Егоровна вам про геликоптеры рассказывала. Надоел, мол, ей Сережка Тетеркин со своей блажью. А все-таки чудится мне, что буду я висеть над полями и глядеть за пастбищем. В тысячи голов разрастется наше колхозное стадо. Но я хочу пощупать своими руками и все тонкости узнать не только в геликоптере, не только в фотоэлементах, которые вы мне прислали на ферму. Я хочу понять дождевальную машину, хочу все знать об Ольгиных лампах… Наконец я должен все прочитать о ветрах и погоде. Растут наши тополя, дубы, наши клены и липы. Скоро они закроют со всех сторон колхозные поля. Тут пойдет река, — указал он на белую линию. — Какая настанет погода в Девичьей поляне? Должен я знать или нет? Полгода я читал книги о климате, хотел изучить большую науку: клима-толо-гию. — Сергей, как обычно, поднял палец кверху и произнес это слово по слогам.

Бабкин невольно улыбнулся, узнав в этом движении прежнего пастушка Сережку.

— Вот вы смеетесь, — укоризненно заметил Сергей. — А я думаю, что вся эта наука пойдет по-новому. Изменится погода в Девичьей поляне, в других колхозах, во всей области… Во всей стране! И тогда откроется новая наука о том, как человек делает новый климат. Придется менять учебники географии. Ну вот, скажем, писали раньше, что в нашей области климат сухой, конти-нен-тальный. А теперь кругом вырастут леса да сады, пройдут здесь каналы да заработают дождевальные машины. И напишут тогда ученые, что климат здесь теплый и влажный.

— Если не станет лениться заведующий погодой, — с улыбкой вставил Бабкин.

— Конечно, — вполне серьезно согласился Сергей и продолжал: — «Зима в области, благодаря наличию специальных установок, длится не пять месяцев, а всего лишь три!» — так будет сказано в учебнике.

— Я и не знал, что ты стал таким мечтателем, вроде моего друга, — не скрывая своего удивления, заметил Тимофей.

— Вот попомните меня! — убежденно сказал Тетеркин. — Здесь, около Девичьей поляны, будет построена станция для управления всей погодой района.

— Ну, хорошо, — с коротким смешком заметил Тимофей. — А тебя назначат директором.

Ему был неприятен этот разговор. К чему выслушивать пустые Сережкины вымыслы? Он сам мечтал о том, чтобы в Девичьей поляне открылся исследовательский институт. Больное место затронул Сергей… Довольно!

Бросив последний взгляд на белую полосу, которая сейчас казалась розовой в лучах угасающего солнца, Бабкин молча направился к мотоциклу.

Опять и опять бродил Багрецов по новым улицам Девичьей поляны, по улицам агрогорода, который, как сказали Вадиму, скоро будет носить совсем иное название.

Зелень садов и парков. Небольшие домики с белыми переплетами террас, выглядывающие из молодой поросли будущих липовых аллей. Стадион и «Зеленый театр», где у входа стояла прекрасно выполненная бронзовая статуя Маяковского. Поэт как бы приветствовал идущих ему навстречу читателей.

Только вчера состоялся вечер, посвященный творчеству Маяковского. Багрецов с завистью слушал Антошечкину: она прекрасно и так проникновенно читала главы из поэмы «Хорошо!». Бедному Вадиму, успешно выступавшему с чтением этой же поэмы на студенческой олимпиаде, нечего было и думать выступать после Стеши. Хорошо, что вовремя заболело горло. Можно было отказаться, а то ушел бы со сцены под стук своих каблуков.

— Надо мною

небо

синий

шелк.

Никогда

не было

так

хорошо!

сипло продекламировал Вадим и безнадежно махнул рукой.

«Куда мне до Стеши!.. Она читает так, что видишь этот синий небесный шелк. Будто не темное ночное небо раскинулось над головой, как это было вчера в «Зеленом театре», а сразу засиял ослепительный день».

И кажется восторженному юноше, будто по улицам новой Девичьей поляны ходит сейчас живой Владимир Владимирович и, четко печатая шаги на звенящих тротуарах, про себя повторяет еще окончательно не вылившиеся строфы новой поэмы. Поэмы о городе среди полей.

«Почему бы не назвать этот город, во славу лучшего советского поэта, подумал Вадим, — «Маяковск»? Хорошо звучит. Надо поговорить с Никифором Карповичем».

Багрецов переложил плащ на другое плечо и зашагал дальше. С Пионерской площади он вышел на улицу Ленина и свернул в переулок.

Здесь с длинной стальной рулеткой ходили строители. Намечались контуры завтрашней улицы.

Отечество

славлю

которое есть,

но трижды

которое будет.

Видно, навсегда в памяти Вадима остались эти стихи.

Он закрыл глаза. Нет, не хватало воображения, чтобы представить себе это будущее! Он почему-то видел его, как ослепительный фейерверк. Огненное колесо дождевальной машины. Медленно взлетающие холодные ракеты — Ольгины лампы. Больше ничего не мог придумать Багрецов.

А тут, как на грех, в узком переулке — груды кирпича, вырытые котлованы, где копошились голые по пояс люди, Вадиму говорили, что здесь будет проходить самая красивая улица в городе.

Попробуй представь ее! Она так похожа на все остальные. И на следующей улице Вадим видел только самое обыкновенное: больницу, ясли, детсад, девичьеполянскую библиотеку, книжный магазин. Еще дальше — ветеринарный пункт.

Здесь Вадим остановился, вспомнив, что Сима Вороненкова не раз приглашала его посмотреть ее хоромы. «Напрасно вы, товарищ Багрецов, — говорила она своим чуть слышным голоском, — напрасно мимо проходите. Наше дело особенное… тонкое. Без нас колхозницам не обойтись».

Вороненок, — ее и до сих пор все так величали (за глаза, конечно), нашла, наконец, свое призвание. Выбрала и она свой цвет радуги! Училась в городе, стала ветеринарным техником и вдруг заскучала. Оказывается, больных нет, редко когда в пустующих стойлах появится подходящий «научный объект», как говорит Сергей. Однако за последнее время Сима оживилась. По ее предложению в колхозе открыли зооферму. Купили тридцать черно-бурых лисиц; и теперь Вороненкова, как говорится, «по совместительству» осваивает новое хозяйство. За высоким забором построили несколько вольер и выпустили в них, прямо надо сказать, не особенно симпатичных зверьков.

В первые дни Симе приходилось лечить только свои искусанные пальцы. Ее питомцы не болели, плодились, исправно линяли и по своей невоспитанности больно хватали хозяйку за руку, когда она приносила им мясо.

Вороненкову Вадим застал за работой. Наконец-то Симе выпал счастливый случай показать свое искусство. Старшая коровница Фрося, которая сейчас стояла посреди комнаты с заплаканным лицом, привела на ветпункт свою знаменитую рекордсменку Зойку. Корова оступилась и повредила себе ногу.

Зойка, привязанная в станке, сейчас недоверчиво смотрела карими глазами на то, как тоненькая девчонка в белом халате разводит странное пойло в очень маленьком ведре.

Сима размешивала гипс и морщила свой тонкий птичий носик. Еще бы, от ее искусства зависит многое! Корову должны были везти на сельскохозяйственную выставку — и вдруг такая незадача!

Трудно работать Симе. Чуть не все пальцы у нее перевязаны. Руки совсем не слушаются. А тут еще Ванюша Буровлев пришел, сел в угол и глаз с нее не сводит. Но что поделаешь, не может Сима ему сказать, что посторонним нельзя заходить в операционную. Он, во-первых, помог привязать «пациентку», а во-вторых, сидит, как полагается, в халате и не мешает.

Вадим тоже старался не мешать. Он вошел почти неслышно. Буровлев приложил палец к губам и взглядом указал на Симочку. Багрецов остался возле шкафа с медикаментами, покорно ожидая, когда на него обратят должное внимание. Сима его заметила, но только молча кивнула головой.

«Как искусно она работает, — умилялся Вадим, наблюдая за быстро бегающими перевязанными пальчиками. — Любит она свое дело и всяких этих «млекопитающих».

Наконец гипсовая повязка наложена. Сима приподнялась и, подобрав под белоснежную косынку прядь волос, сказала:

— Утри слезы, Фросенька. Повезешь свою Зойку на выставку.

Фрося шмыгнула носом, достала из кармана платок и вытерла покрасневшее заплаканное лицо.

— Симочка, я тебе так верю, так верю, как ни одному профессору! Ничего не пожалеем для тебя. Ничего! — Фрося решительно тряхнула кудряшками. — Скажу Сергею, каждый день для твоих лисенят молоко будем возить. Хоть десять бидонов. Может, они сыр у тебя едят? — с надеждой в голосе спросила она.

Уж очень ей хотелось сделать подруге приятное. Знала Фрося, что ничего не надо Вороненку, только бы лисенят своих вырастить.

Буровлев не удержался и прыснул. Он вспомнил старую басню о хитрой лисице. Может быть, поэтому спросила Фрося: любят ли звереныши сыр?

Зря смеялся Ванюша, лучше бы тихонько сидел в углу. Фрося не очень любила, когда над ней подшучивали. Особенно сейчас это ей пришлось не по нраву. Людям горе, а ему хиханьки!

Она метнула на парня один из тех внушительных взглядов, которые надолго остаются в памяти. Директор съежился и торопливо запахнул полы халата.

— Симочка, — будто невзначай сказала Фрося, — Буровлев тоже у тебя лечится? Он что, на переднюю или на заднюю ногу хромает? Больно часто я его здесь встречаю…

Лицо бедного директора постепенно приобрело цвет хорошо знакомой ему кирпичной продукции.

Наступило неловкое молчание. Вадиму казалось, что он слышит, как по швам трещит халат на широких плечах Буровлева. Самое неприятное заключалось в том, что действительно Ваня Буровлев почти каждый день заходил после работы к Симе и молча (Каменным гостем) часами просиживал возле нее, наблюдая, как она возится с порошками и лекарствами.

Вадим решил по-настоящему, по-мужски, протянуть директору руку помощи. Не погибать же парню от девичьего острого язычка?

— Послушайте, Буровлев, — сипло проговорил он. — Вы мне рассказывали, что хотели попробовать замостить весь этот двор новыми глазированными плитками, которые осваиваются на вашем заводе. Удалось ли вам, наконец, исследовать грунт? Проверили, какое потребуется количество плиток?

Буровлев не сразу понял этот хитроумный маневр. Он удивленно смотрел на москвича.

— Каждый день приходится ему проверять, — насмешливо ответила за него Фрося.

Девушка охотно верила, что двор ветпункта будет покрыт блестящими плитками, как в ванной комнате, но не потому же здесь ежедневно сидит директор?

— Надо полагать, вы уже испытывали опытный участок на этом дворе? — не обращая внимания на слова Фроси, говорил Багрецов. — Я вполне вас понимаю: всякая исследовательская работа требует наблюдения.

Вадим сказал это без тени улыбки, но растерянный директор все еще не мог понять, шутит тот или старается по-дружески выручить его. Что и говорить, у Фроськи язычок с колокольчиком. По всей деревне раззвонит, где после работы искать директора. Главное, Симочка обидится.

Но Сима имела свое суждение по данному вопросу.

— На самом деле, я никак не дождусь, когда закончатся эти опыты, — сказала она, бросив спокойный взгляд на Буровлева. — Нам совершенно необходимо привести в порядок этот двор. Если вы поможете, то я буду очень благодарна.

— Нет, правда, Симочка? — обрадовано спросил Буровлев. — Что ж вы мне раньше не сказали?

Он позабыл и о тонкой игре своего товарища, о насмешках Фроси и обо всем. Впервые Сима просит его об одолжении. Ради нее он сам готов мостить этот двор и всю эту улицу лучшими глазированными плитками, только бы ступали по ним белые туфельки Вороненка.

— Завтра сразу после работы начнем, — стягивая узкий халат, возбужденно говорил Буровлев. — Всех ребят притащу. Сделаем площадь, как зеркало, хоть на коньках катайся.

Фрося, давясь от смеха, лукаво смотрела на Багрецова. «Ни к чему нам ваша городская дипломатия, — как бы говорили ее глаза: — Зойке и то все ясно». Она похлопала корову по шее, затем обняла и звонко поцеловала в белую звездочку на лбу.

В коридоре послышались звуки, похожие на перезвон стеклянных колокольчиков. Так обычно начинались местные передачи колхозного радиоузла.

— Внимание! Говорит радиоузел колхоза «Путь к коммунизму»! В двадцать часов слушайте сообщение.

Не сразу узнал Вадим голос Петушка. На этот раз главный радист, он же диктор, заикался. Видимо, сообщение должно быть особенно важным и Петушок не мог сдержать своего волнения.

Снова зазвенели стеклянные колокольчики. Сима приотворила дверь, все молча прислушивались к перезвону.

Багрецов вспомнил, что радист ему показывал самодельные куранты, из стаканов. Стаканы были налиты водой и при ударе по ним молоточков издавали различные тона, в зависимости от уровня воды. Молоточки приводились в движение зубцами вращающегося валика.

«Вот и сейчас сидит Петушок возле микрофона, — представлял себе Вадим. Смотрит на зубчики валика, дрожит от нетерпения. В руке у него бумажка. Он должен через три минуты прочитать особенное сообщение».

Звенели колокольцы на разные лады. Даже Зойка прислушивалась к незнакомым звукам. В открытое окно доносилось негромкое собачье тявканье Симиных питомцев — черно-бурых лисиц. Их вольеры находились поблизости.

Из репродуктора послышалось бульканье воды. Видно, Петушок, изнывающий от жары, в ожидании волнующей минуты, не выдержал, схватил один из музыкальных стаканов и опрокинул его в пересохшее горло. Сразу изменилась мелодия. Не хватало одной ноты.

— Никогда такого не было, — прошептал Буровлев.

Перезвон прекратился. Хриплый голос Петушка известил колхозников о том, что завтрашний день объявляется выходным. Вся работа переносится на воскресенье.

— Почему? — спросила Фрося, и репродуктор ответил торжественным, — даже не Петькиным голосом:

— Идет река!

ГЛАВА 10

РУЧЬИ БЕГУТ К РЕКЕ

Я

планов наших

люблю громадье,

размаха

шаги саженьи.

В. Маяковский

Еще задолго до начала торжества на лугу возле Девичьей поляны собралось все население колхоза.

Солнце поднималось вместе с тучкой. Было прохладно и сыро в воздухе. Через час, освободившись от своей скучной попутчицы, солнце остановилось где-то на верхушках деревьев дальнего леса и, словно обрадовавшись, рассыпало свои смеющиеся лучи по полям.

Лучи побежали к Девичьей поляне. Веселые, нетерпеливые лица встретили их на пути. По-праздничному были одеты люди. Старики — в солидных темных тройках или белых вышитых рубашках. Парни — в светлых, хорошо, сшитых костюмах. Пожилые женщины не смогли расстаться со стариной и пришли на праздник одетые, как в дни своей молодости. Русские цветистые паневы, кофты с широкими пузыристыми рукавами, яркие шали запестрели на лугу.

Вадим совсем не спал эту ночь. Горло уже не болело, но после сообщения Петушка разве можно заснуть! Только под утро он немного забылся. Однако Бабкин тут же растолкал его и заставил собираться на праздник.

И вот сейчас невыспавшийся Багрецов стоял на лугу, протирая глаза и незаметно потягиваясь.

Подошли нарядные девушки и стайками рассыпались по росистой траве. У Вадима даже сон пропал. Казалось ему, что не Фрося бежит по тропинке, а выскочил из палисадника розовый куст и, перемахнув через старые плетни, пошел удивлять людей.

Вот, держась за руки, шагают подруги, одетые в одинаковые васильковые платья. А это трактористка Лена Петушкова расшила красными маками подол своей белой воздушной юбки. Кажется, что бежит по лугу еще не успевший приземлиться парашют.

Бабкин уже давно бросил друга и теперь, как знающий и опытный специалист, беседовал с приехавшим из Москвы академиком. Тот опирался на палку и, придерживая на груди упрямый борт пальто, который никак не хотел застегиваться, доказывал своему «коллеге», что именно сейчас надо вплотную заняться вопросами управления погодой.

— Мощная энергетическая база. Это раз, — говорил он, встряхивая аккуратно подстриженной седой бородкой. — Быстрорастущие полосы — это два, — пристукнул он палкой, — и, наконец, река, которая здесь будет… будет… — академик не спеша вытащил из кармана старинные золотые часы, — примерно через два часа! Все это позволяет мне, молодой человек, поддержать предложение секретаря райкома товарища Васютина о создании именно здесь филиала нашего института.

Багрецов заметил, что при этих словах Тимофей покраснел и начал беспокойно оглядываться по сторонам.

Подбежал «главный радист» в белой рубашке с расстегнутым воротником: видно, ему было очень жарко в это прохладное утро. Казалось, за три года он нисколько не вырос, остался таким же тринадцатилетним пареньком: те же непокорные вихры, словно ворох соломы на голове, та же непоседливость.

Он бросился к Бабкину, протягивая ему маленький приемник, но, заметив, что техник стоит рядом с важным ученым и, главное, чем-то озабочен, обратился к Багрецову:

— Вот, послушайте. Теперь уже недалеко.

Вадим поднес к уху небольшую коробочку с дрожащим хвостиком антенны.

— База четырнадцать! База четырнадцать!.. Говорит Парамонов, — услышал он спокойный голос. — Срочно шлите глиссер с запасными частями мотора «Альфа-100». Мы уже находимся в двух километрах от пункта «83».

— Откуда ты знаешь, что Парамонов близко? — удивленно спросил Вадим, прослушав радиограмму.

— А вы разве не видели вон там, — указал Петушок на белую линию, большую-пребольшую восьмерку и такую же тройку? — «Главный радист» говорил торопливо. Он должен бежать дальше, чтобы поделиться этой новостью со всеми. Не верите? Вот провалиться мне! — крикнул он и сразу исчез.

На машине с высокой платформой подъехали кинооператоры. Они готовились к съемке.

А народ все прибывал и прибывал…

Из соседних колхозов спешили люди на небывалый праздник. Десятки грузовиков, украшенных флагами и цветами, стояли, вытянувшись в линию.

На приготовленных заранее столбиках протянули веревки. За них заходить нельзя. Вдоль этих линий и выстроились люди. Они смотрели на восток, откуда должна показаться река.

Непонятно, как пойдет она по ровному лугу? Непонятно было и другое: по радио объявили, что всем, кто приедет на праздник, рекомендуется захватить с собой плащи и зонтики. Будет сильный дождь.

Старики под вечер смотрели на небо и посмеивались. Завтра никак нельзя ждать дождя. Видно, просчитались ученые.

На самом деле, утро сегодня было такое погожее, что каждый, даже несмышленый малец, взглянув на небо, промолвит: «Денек-то будет подходящий», а кое-кто добавит: «Откуда дождь? Матч уже объявлен». Сразу после праздника все любители футбола отправятся на стадион смотреть игру Вани Буровлева. Он-то покажет дергачевским ребятам, как надо играть! Сегодня — решающая встреча.

Но сейчас об этом позабыли не только «болельщики», а даже сами футболисты вместе с капитаном команды Буровлевым.

Все смотрели на горизонт. Каждый старался заметить первым блеск приближающейся реки. Особенно нетерпеливые девичьеполянцы хотели броситься ей навстречу, но сильное желание увидеть долгожданную реку именно здесь, около родного колхоза, пережить эту радость вместе со всеми своими товарищами заставляло их покорно стоять на месте. Ладонями защищая глаза от солнца, они вглядывались в далекое дрожащее марево.

Пар поднимался от земли. Вадим промочил ноги, бродя по росистой траве. Колхозники были почти так же нарядны, как и он — франтоватый москвич в белом шерстяном костюме. Но ни у кого не было таких мокрых измятых брюк. Любопытный Вадим не разбирал дороги. Он брел по колено в высокой мокрой траве, оставшейся нескошенной возле защитной полосы, пробирался сквозь ягодные кустарники и, конечно, не смотрел под ноги. Какое там!.. Сегодня можно бродить весь день с широко раскрытыми от удивления глазами.

Питомцы окрестных колхозов из районного Дома детей погибших воинов еще вчера нарвали для гостей целые корзины сладкой малины и вишни, крупной, как виноград, смородины и ананасного, душистого крыжовника. Они разложили эти ягоды по цветным пакетам.

Сегодня маленькие девочки в белых платьицах раздавали гостям эти пакетики. Дети звонко смеялись, заметив, как старый и очень сердитый на вид бородач с веселым смехом бросал себе в рот пригоршню спелых ягод.

А вот и повар Тихон Данилович. Он стоял на возвышении в традиционном колпаке и разливал из бочек в кружки «Полянское игристое». Сегодня усы его неудержимо стремились вверх. Они весело топорщились и напоминали часовые стрелки. Вадим с озорством подумал, что на сияющем циферблате — лице Тихона Даниловича — стрелки показывают «без десяти два».

Девушки в пестрых легких платьях, с венками полевых цветов приехали из колхоза «Радостный день». Они хотели порадовать своих соседей новым сортом ранних яблок. С полными корзинами ходили они среди гостей.

Три девушки, как показалось Вадиму, самые красивые из всех, с улыбкой подошли к нему. Польщенный вниманием, москвич боялся обидеть кого-нибудь из них и у каждой взял по яблоку.

Как бы в ответ на дары девушек из «Радостного дня», в руках у гостей появились апельсины. Это ребята ОКБ притащили чуть ли не весь свой прошлогодний запас из оранжереи. Апельсины были холодные. Они сразу покрылись капельками росы.

Щегольски одетый милиционер, тоже приехавший на Праздник, смеялся, подбрасывал на руке диковинный для этих мест плод. Может быть, вспомнил Маяковского? Настал день, когда, спрятав ненужный свисток, он может с улыбкой раздавать апельсины.

Где-то совсем рядом загремел оркестр. На грузовике, украшенном зеленью, сосредоточенно трубили в медные трубы музыканты. Вадиму казалось, что у каждого трубача за щеками по два крупных апельсина.

Приехала тетя Маша со своими питомцами — отдыхающими санатория. Она, как наседка, не отпускала их от себя. Так бы и сидели они в автобусе, если бы не вмешательство Анны Егоровны.

На песчаной насыпи, возле котлована, где должны быть построены новые колхозные склады, стояла Ольга. Впервые Вадим увидел ее с сыном. Мальчуган двух лет в соломенном картузике, в штанишках с крестообразно пересекающимися на плечах помочами ожесточенно орудовал лопаткой, строя какое-то «мощное гидротехническое сооружение». Уже был вырыт глубокий канал.

Ольга заметила в толпе Багрецова и поманила его к себе.

Сегодня она, как всегда, оделась очень просто, но Вадиму казалось, что нет никого красивее Ольги среди всех приехавших гостей. Откуда она знает, что ее пепельные волосы удивительно хорошо сочетаются с бледно-розовым, почти яблоневого цвета, костюмом? Да и вся-то она кажется цветущей яблоней. Только щеки бледны и глаза суровы. Впрочем, Ольга всегда такая… Будто веет от нее холодом, но узнаешь поближе, — и не холод это, а мягкая, ласковая прохлада в знойный палящий день.

— Стойте здесь, — повелительно сказала Шульгина, протягивая руку гостю. И как это вас угораздило вымазаться?

Вадим растерянно посмотрел на свой костюм. Вымокшие от росы брюки заметно припудрены пылью, к ним пристал песок, да и пиджак тоже требовал хорошей чистки. Даже плащ и тот покрыт грязно-зелеными пятнами.

— Андрей! Не садись на песок! — крикнула Ольга сыну и, повернувшись к Вадиму, заметила с усмешкой: — У вас с ним одинаковый характер. Дети!..

Багрецову показалось не особенно приятным это сравнение, но разве можно сердиться на Ольгу?

— Ну что ж, познакомьтесь, — сказала она и, взяв за руку недовольного «строителя», подвела к московскому гостю. «Мама неизвестно зачем отрывает меня от дела», — как бы говорили глаза мальчика.

— Этот дядя — инженер, Вадим Сергеевич, — серьезно представила Ольга смущенного студента, волею случая бывшего «главным инженером» на колхозном строительстве. — А это существо, — Ольга вытерла сыну нос, — это Андрей Кузьмич.

Андрей Кузьмич, не глядя на старшего специалиста, протянул ему руку и заковылял к своему почти уже готовому каналу.

Как самому близкому другу, Ольга рассказывала Вадиму:

— Помните, мы были с вами на испытаниях? Лампы я проверяла, потом смотрели дождевальную установку. Так вот — в это время Андрюшка тяжело хворал. Приезжаю домой, а у сына температура тридцать девять. Звоню в город Кузьме — его нет. Страху натерпелась, не рассказать!.. Признаюсь, Вадим Сергеевич, ну и ревела я тогда! Слезы размазывала кулаками по щекам… Да и раньше — то же самое было. Неудачи замучили, ничего не получалось. Помнится самое страшное, когда вода исчезла… Я четыре ночи не спала, тоже наревелась вдосталь, а потом к; глазам холодные примочки прикладывала, чтобы люди утром не заметили, как они опухли. Еще помню: один раз навзрыд ревела. Ревела от горькой обиды. А было это после Пушкинского вечера. В тот год, когда вы у нас были…

Ольга задумалась, опустила глаза и с нежностью посмотрела на сына.

— Не знаю, зачем я вам все это рассказываю… — Она смутилась и, как бы оправдываясь, быстро заговорила: — Но вот иной раз вспомнишь, и кажется очень странным, как это могли уживаться во мне два человека. Один строгий, почти что гордый. Кажется, что и ходит-то он над головами, на два метра выше всех, а другой обыкновенный — упрямая, злая девчонка, на людях храбрится, а в уголке потихоньку ревет и куксится от обиды. Кстати, вашего друга, помните, как я невзлюбила? Стыдно признаться: когда я увидела его вместе со Стешей в оранжерее, то после этого готова была разорвать Бабкина на части.

Шульгина усмехнулась и, сняв картузик с Андрюши, пригладила у него на затылке такие же светлые, как и у нее, вьющиеся волосенки.

— А что вы сейчас о Бабкине думаете? — серьезно спросил Вадим.

Она бросила взгляд на кабину машины, где сидели вместе чуть растерянный Тимофей и смеющаяся Стеша.

Медлила с ответом Ольга, внимательно наблюдая за Бабкиным, затем, как-то по-своему задумчиво улыбнувшись, сказала:

— У вашего друга особая судьба. Мне кажется, что этого комсомольца будет принимать в партию уже наша девичьеполянская партийная организация.

Багрецов почувствовал гордость за Тимку и в то же время грусть. Определенно, через два года, по окончании института, придется расстаться с товарищем. Он переедет на работу в здешний филиал Института управления погодой.

— Идет! Идет! — послышались издалека взволнованные крики.

Привстав на цыпочки, Вадим посмотрел вдаль: ничего не видно. Все окутано бледным утренним туманом, будто даль закрыли дымчатой кисеей.

Но вот на полупрозрачной кисее появилась маленькая черная точка. С такого большого расстояния, откуда за ней наблюдал Вадим, она казалось медленно ползущим жуком. А может быть, только чудилось Вадиму, что точка передвигается?

Сразу заиграли все оркестры.

Вон на платформе грузовика стоят прославленные музыканты из колхоза «Путь к коммунизму», получившие первую премию на районном смотре духовых оркестров. А это блестят трубы музыкантов из колхоза имени Ворошилова, а вон там, еще дальше, — большой оркестр колхоза «Рассвет».

Но не к ним прикованы взгляды. Точка постепенно увеличивалась и теперь словно оживала перед глазами. Казалось, что там, вдали, гигантский жук распустил свои крылышки.

Люди сгрудились около веревок. Запоздавшие старались протиснуться поближе, но уже плотная стена стояла на их пути. Наиболее находчивые ребята залезли на машины, к оркестрантам.

Вадим успел заметить за черным движущимся пятном яркий дрожащий блеск: будто шалун, спрятавшись с зеркальцем за надежным щитом, пускает оттуда веселого зайчика.

Оркестры смолкли. Музыканты не могли уже дуть в трубы: от волнения им не хватало воздуха, теснилось в груди и пересыхало во рту. Разве сейчас до музыки!

Вдруг словно новый многоголосый оркестр из тысячи труб включился в игру. Шипение, плеск воды, гудение моторов, какое-то оглушительное скрежетанье принес ветер оттуда, где двигалось необыкновенное сооружение.

Багрецов не мог определить, что же это идет по степи? Сухопутный корабль? Дом с капитанским мостиком? Но там все движется. Медленно поднимаются какие-то темные крылья, впереди них скользят ослепительно блестящие полосы. Они как бы прощупывают дорогу, — и все это гремит, гудит, окутанное белым туманом, как паром.

За машиной тянется сверкающая лента. Это река, и по ней уже плывут груженые баржи, скользят взад и вперед моторки и глиссеры.

Нет, это, наверное, сон! Скованы руки, нельзя протереть глаза. Не хочется просыпаться, а только смотреть и смотреть до тех пор, пока не появятся слезы от неустанного напряжения.

Тысячи человеческих рук, сотни машин, экскаваторов строили наши каналы. Проходили годы, пока ринется вода в сухое, уже успевшее кое-где зарасти травой русло будущей реки. По нашим гигантским планам мы должны построить столько еще новых каналов, которые нужны сейчас, сегодня.

Но вот перед тобой движется огромная машина, созданная трудами советских инженеров, и тянется за нею широкий канал. На капитанском мостике стоит человек — командир сухопутного корабля.

Заметил Вадим и мостик и человека на нем, а внизу, под мостиком, широкий балкон. Он повис над всей машиной, над всем движущимся сооружением. На этой площадке стояло несколько человек, наверное, инженеры — строители корабля.

Степной корабль сейчас находился так близко, что нетрудно было проследить, как работает эта машина, заменяющая собой тысячи и тысячи человек. Впереди движутся два соединенных вместе плоских щита, похожих на лопаты. С помощью вращающихся лент срезается верхний слой почвы, и лопаты приподнимают его вверх, слоено пироги на противнях.

Вступают в строй мощные гидромониторы. Десятки прозрачно желтых, крепких, как алмазная сталь, водяных струй разрезают грунт впереди машины. Отваливаются огромные куски и падают на мощные транспортеры. По широким лентам они выносят на обе стороны русла мокрую, блестящую, как бы облитую глазурью, породу глину, песок, известняк.

Берег становится холмистым, и течет среди этих холмов, только сегодня появившихся в степи, взбудораженная бурая река.

Приподнятые гигантские лопаты медленно опускаются и деловито, как руками, укладывают на рыхлые холмы слой земли, покрытый зеленой травой еще не скошенного луга.

«Мы бережно и ласково относимся к земле, — подумал Багрецов. — Плодородная почва снова ложится сверху. Мы не американцы, превращающие в пустыни тысячи квадратных километров когда-то богатой земли».

Вспомнил Вадим, что видел он на плуге Тетеркина такие же заботливые руки, как и на машине Парамонова. Радостно защемило в сердце.

Он повернулся к Ольге и только спросил:

— Кузьма придумал?

Но Ольга не слышала его. Она подняла Андрюшку на руки и, вытянув шею, смотрела на мостик, где стояли инженеры. Она искала среди них одного из строителей — колхозного механика. Он должен стоять с ними рядом.

Машина приближалась. Двигались, пересекались и ломались стеклянные струи гидромониторов. Казалось, что человек умножил в миллионы раз силу медленно текущей реки и теперь она сама прогрызает себе дорогу. Человеку некогда ждать, он подгоняет ее, он торопит! Бездельница река тысячелетиями выискивала себе путь, она гнала свои воды по ненужным болотным пустыням, по тундре и тайге. Повернуть ее, заставить следовать по новому руслу — такова воля человека!

«А сейчас, — как представлял себе Багрецов, — от большой реки отвели рукав и пустили его по засушливым местам среднерусской степи. Хватит на всех воды. Вешние ручьи понесут ее в новую реку; на будущий год она станет еще полноводнее и, может быть, потечет вровень с дюнами, выросшими у нее на обоих берегах».

Люди смотрят на машину, на этот блеск водяных струй, на реку, где, казалось, выплескиваются из воды солнечные лучи. Смотрят и не жмурятся.

На крыше своей «Победы» стоял застывший Буровлев. В сером костюме, тяжелый и огромный, он действительно напоминал каменную статую командора. А внизу примостилась Вороненок. Ее отросшие блестящие волосы синели, как вороново крыло. Девушка изредка поворачивала голову и поднимала вверх улыбающееся лицо.

Машина неожиданно остановилась. Замолкли звенящие струи гидромониторов. Сейчас они, кашляя от попавшего в их горла песка, выплескивали раздробленные, мятые струи. Куда же девалась их упругость? Вадим однажды видел в горах на строительстве мощный гидромонитор, струю которого нельзя было перешибить железным ломом. Чудесную силу использовали инженеры для того, чтобы протащить за собой реку. Воду они везут не в цистернах, — целая река к их услугам. Никакие алмазные буры, или так называемые бары, угольных комбайнов, применяющиеся для проходки шахт, не смогут так ловко справиться с прокладкой русла. Водяная струя не тупится и не ломается.

А впервые придумали использовать ее еще в тридцатых годах прошлого столетия русские инженеры. Тогда гидромониторы назывались «водометами». Думать нужно сейчас над сотнями машин для великих строек коммунизма. Нужны щиты Парамонова и шагающие экскаваторы, землесосы, бульдозеры и пока еще незнаемые, невиданные машины.

…Стекали обратно в реку уставшие струи.

Вадим догадался, что заминка произошла потому, что капитан (наверное, сам Парамонов) вызвал к себе на верхний мостик всех инженеров.

На лесенке показался первый инженер в сером светлом комбинезоне. На голове у него такого же цвета кепка. Инженер облокотился на поручни и кому-то улыбнулся. Белые ровные зубы блеснули на темном от загара лице.

Ольга, бледная от волнения, высоко над головой подняла Андрюшку. Вадим только теперь узнал Кузьму. Вместе с товарищами — солидными, известными инженерами, — как равный, стоял Кузьма на капитанском мостике большого корабля, которому предстоит еще плавать по всем степям Советской страны.

Вот он развернул карту. Кто знает, какие пути протянулись по пунктирам пока еще только намеченных каналов? Он смотрит на карту, что-то доказывает. Упрямый, как всегда, и, наверное, кажется Ольге, что в этот момент на виске у него прыгает такая родная беспокойная жилка.

— Ну, изобретатели, догадываетесь, почему остановилась река? — неожиданно услышал Вадим голос Никифора Карповича.

В белой фуражке, пощипывая короткий жесткий ус, стоял рядом со своими дорогими выдумщиками такой же, как и они, совсем молодой секретарь райкома. Казалось, что не было у него большего счастья на земле, чем в сегодняшний необыкновенный день. Он хотел снова увидеть зоркие, пытливые глаза своих юных друзей, прочесть в них радость и волнение. Сегодня их праздник. Торжество смелой и дерзкой мысли!

Не успел Вадим ответить, как вокруг Васютина собрались чуть ли не все ребята из ОКБ. Видно, они следили не только за диковинной машиной, но и за белой фуражкой, которая мелькала среди гостей.

— Я только что был на парамоновском щите, — рассказывал Никифор Карпович, оглядывая комсомольцев. — Ну, доложу я вам!.. Такой техники еще не знала ни одна страна в мире. Тридцатиметровый проходной щит казался многим совершенно недосягаемым чудом. Мы знаем щиты, которыми пользуются для проходки шахт в метро, но эта, правда, пока еще опытная машина не имеет себе равных. У нее собственная мощная электростанция, необычайное компрессорное устройство. Вы знаете, под каким давлением могут работать гидромониторы? — спросил он, останавливаясь взглядом на лицах ребят. Все молчали. — Так вот, скажу я вам: до тысячи атмосфер давления! Струя спокойно режет гранит. — Он помолчал, как бы наслаждаясь произведенным впечатлением. — Канал этот строится довольно глубоким, так что по нему смогут ходить большие волжские теплоходы, продолжал он. — Завтра новая река пересечет границу соседней с нами области и соединится с другой, уже существующей рекой, в которой уровень воды ниже.

Никифор Карпович снова помолчал и затем с хитрой улыбкой покрутил ус.

— Ну, а Кузьму видели? — спросил он, обращаясь сразу ко всем.

Ольга вежливо потупилась. Антошечкина мило усмехнулась и, легонько толкнув подругу в бок, сказала:

— Не хочу зря говорить, Оленька, но сдается мне, что быть тебе богатой. Мы Кузьму сначала нипочем не узнали. Ходит по мостику вроде профессора. А потом, думаем, бабушкины приметы тут ни к чему. От того, что не узнаешь человека, тот богатым не станет, а вот Кузьма вместе со всеми инженерами обязательно Сталинскую премию получит. Правда, Никифор Карпович?

— Все возможно, — лаконично заметил Васютин. — Огромное счастье для советского человека получить эту премию, но дело не в богатстве. Я думаю, что ни Кузьма, ни Ольгушка личным богатством не очень интересуются. Все вы миллионеры. Будет у вас в колхозе «открытый счет». Можно ли о большем мечтать? Вы богаты еще и другим неоценимым богатством. Не только Герои Социалистического Труда — мастера колхозных полей вроде Стеши, Буровлева и других, не только ученые, агрономы, как Ольгушка, выросли в Особой комсомольской бригаде. Нет! Ваша бригада дала стране изобретателя Тетеркина. От первых неудачных опытов, от наивных тайн пришел колхозный механик к большой науке. Пришел на великие стройки коммунизма. Он по праву занял свое место на командном мостике вместе со столичными инженерами. Смотрите на него, — Никифор Карпович протянул руку. — Это наш товарищ, и сколько еще таких изобретателей придут завтра из разных колхозов в исследовательские институты, в конструкторские бюро!.. А ну, подойди ко мне, Сергей, — обратился Васютин к заведующему фермой. — Чего прячешься? Знаю и твою страсть. Скоро в наш район прилетят твои желанные геликоптеры. Один для опытной работы передадим вашему колхозу. Прочувствуешь машину, узнаешь, будешь каждый день во сне ее видеть, и не только видеть, но и наяву представлять будущее этой машины; тогда скажем тебе, дорогой Сергей: «Иди в город, учись строить еще лучшие аппараты. Стране нужны умельцы и таланты».

Широко раскрытыми глазами смотрел бывший пастушок на Никифора Карповича и будто видел, как над его головой повис в воздухе новый, еще не виданный геликоптер, который построил он, Сергей Тетеркин.

Фрося растерянно смотрела то на Сергея, то на Никифора Карповича.

«Неужто на этот раз Сережку заберут в инженеры? — подумала она, и ее круглое лицо вытянулось. — В Москве инженеров много, а директор фермы у нас в Девичьей поляне один», — снова, как и три года тому назад, возмущалась она, но в глубине души чувствовала, что Васютин прав.

— Петушок, ты опять бегаешь со своим приемником! — Никифор Карпович вытащил мальчугана из толпы. — Не знаю, что будет дальше, но видно Анне Егоровне придется проститься и с тобой.

— Насчет чего это разговор завели, Никифор Карпович? — грубовато спросила властная хозяйка.

Сегодня она приехала на праздник в парадной форме. Золотая звезда горела на отвороте ее темно-синего костюма. Вот только с белым платком она никак не могла расстаться. Привычка, что с ней поделаешь?!

Никто до этого не видел председательницу, и вдруг она тут как тут, когда дело коснулось ее самых смышленых колхозников. «Новости какие! — недоумевала она. — Сам секретарь начинает сманивать ребят в город».

— Да вот, Анна Егоровна, — мягко обратился к ней Васютин. — Беседуем мы тут помаленьку насчет будущего житья-бытья. Склонны мы думать, что коли талант какой у человека есть и если тесны ему будут колхозные поля, то в нашей большой стране дороги ему не заказаны.

— Тут препятствий не будет, — согласилась председательница, подходя поближе и рукой придерживая звеневшие ордена и медали.

Никифор Карпович весело подмигнул ребятам и оглядел слушателей долгим, внимательным взглядом.

— Так-то, дорогие мои! — взволнованно произнес он. — Радуюсь я, будто за детей своих, что люди настоящие из вас вышли. Каждый выбрал себе светлую дорогу. В бригаде, что выдумала Ольгушка, — честь и хвала ей за это! — Никифор Карпович ласково посмотрел на Шульгину, — в бригаде у вас была одна цель, одна ясная и четкая задача: приблизить завтрашний день. Первыми увидеть то, что люди понимают под словом «коммунизм». Как маленькие ручьи бегут в одну большую реку, так и труды ваши; соединенные вместе, впадают единым потоком в широкое русло новой, еще никем не виданной реки… Вы знаете, почему сейчас остановился щит Парамонова? Почему все инженеры рассматривают карту? Почему они с таким вниманием слушают Тетеркина? А вот почему: Кузьма показывает им на карте подземную реку, найденную вами, ОКБ.

Снова зашипели гидромониторы, моторы рассерженно заревели, захлюпали широкие ленты транспортеров, выбрасывая на берег мокрый грунт.

Щит тронулся. Он шел медленно, как бы прощупывая дорогу, скрежетали зубчатые острые ленты, срезая почву впереди машины.

Вадим посмотрел вдаль. Блестящая река, будто витка, тянулась за щитом, как за челноком, и казалось, что нет ей конца…

Из-под воды, недалеко от щита, взметнулись наверх плотные прозрачные струи. Они расплывались по мутной желтой поверхности канала и пропадали.

«Наша река. Мы ее нашли, — невольно подумал Багрецов. — Она вырвалась на простор, и теперь понесет свои холодные струи вместе с водами канала. Пройдет она дальше к Южно-Украинскому каналу или Северо-Крымскому. Может быть, далеко отсюда, за сотни километров, живительные струи девичьеполянской реки напоят иссохшую, жадную почву. Кто будет знать, что эту воду нашли ребята из ОКБ? Я тоже не узнаю, однако буду чувствовать, что в свежей, душистой груше, которую я принес из московского магазина «Крымские фрукты», может быть, есть капля девичьеполянской воды. Вот она течет, эта капля, превращенная землей и солнцем в сладкий сок, течет по желто-коричневой коже плода.

Верно сказал Васютин о нашем труде. Бесчисленными ручейками труд миллионов людей вливается в государственную реку и оттуда по строгим правильным каналам растекается по всей стране.

Радуюсь я

это

мой труд

вливается

в труд

моей республики»,

как всегда, вспомнил Вадим Маяковского.

Будто в ответ на эти мысли, снова заговорил Васютин:

— Уверен, друзья мои, вы не зазнаетесь, если я скажу, что не будь таких, как вы, выдумщиков, героев и смелых, настойчивых новаторов, то неизвестно, когда бы мы увидели машину Парамонова. — Он привлек к себе стоявших ближе всего к нему ребят и задумчиво добавил: — Ручьи бегут в один канал!..

Копытин все время молчал. Он держал в руках свернутую трубку чертежа и выискивал подходящий момент, чтобы обратиться с просьбой к Васютину. Наконец решился.

— Никифор Карпович. Помните, в прошлый раз мы с вами говорили о новом занавесе для клуба?

— А что? Придумал уже? Давай посмотрим.

— Но только это я так, — смутился художник, — посоветоваться. Не нам, конечно, такие вещи решать.

— Увидим, увидим! — Никифор Карпович взял лист и с помощью ребят растянул его перед собой.

Из-за спины Васютина Вадим смотрел на знакомую карту. Зелеными полосами протянулись по стране лесонасаждения. Несколько лет тому назад такая карта была помещена в «Правде». Но это было не все. Голубым пунктиром смелая фантазия Копытина вычертила на листе новые полосы. Сетками каналов покрылась вся страна. Новые реки синели не только в степях Заволжья и южной Украины. От Дона побежали тонкие рукава в Сальские степи. Каналы тянулись к Днестру.

И Ока, и Десна, и малые реки Среднерусской равнины — все были включены в сеть каналов колхозного мечтателя Бориса Копытина. Они как бы дополняли великий план преобразования природы.

А москвич Багрецов, тоже мечтатель, как и Борис, видел на чертеже не только небывалую оросительную систему, но и дороги, голубые дороги, по которым мчатся скоростные глиссерные поезда.

— Мне казалось, — заговорил Копытин, сквозь стекла очков следя за выражением лица Васютина, — думалось мне, что теперь, все это абсолютно выйдет. Скоро степи и пустыни получат воду по плану. А потом, наверное, и парамоновские щиты пойдут по стране.

— Возможно, Борис, возможно, — согласился Васютин. Прищурившись, он все еще рассматривал карту. — Я надеюсь, что твоя мечта станет близкой действительностью. По великому сталинскому плану советские люди изменяют климат страны. И Волга и Днепр скоро понесут свои воды в сухие степи. Это только начало. И если будет нужно, соберутся вместе большие ученые, каждый из них многие годы изучал наши реки. Достанут они из шкафов карты подземных вод, подсчитают, столько осадков выпадает в разных районах, учтут тысячи разных обстоятельств, пригласят инженеров, изобретателей, затем доложат правительству. Наконец ранним утрам Копытин получает газету и видит похожую на эту карту. Только в ней все не так.

Борис, видимо, оконфузился и опустил голову.

Никифор Карпович с улыбкой взглянул на него.

— Как говорят: мечта — это первый контур любого настоящего проекта. Вот и здесь она у тебя нарисована. — А мы — советский народ, особенный. Мы умеем мечтать и бороться за эту мечту.

Васютин еще долго смотрел на карту.

На плотный лист звонко упала капля дождя.

Анна Егоровна взглянула на небо. Глаза ее сделались влажными. Она отвернулась, вытерла их кончиком платка и стала доставать из сумки прозрачную накидку.

В репродукторе на радиомашине послышался мощный голос:

— Внимание, товарищи! Через несколько минут начнется дождь. Приготовьте плащи, зонтики. Продолжаются опыты искусственного дождевания.

Бабкин бесцеремонно снял с руки Вадима белый плащ и осторожно накинул его на плечи Стеши.

Антошечкина благодарно и восхищенно взглянула на Тимофея Васильевича: «Вот это вежливость!»

Вадим ничего не замечал. Он смотрел на Копытина и вспоминал о другой, уже вполне реальной карте, которую он видел при испытании дождевальной машины, Тогда карта района была покрыта находящими один на другой кружками. Сейчас вода из новой реки прольется сверху на поля. Вспомнил он и о дырчатых трубах Тетеркина, укрепленных на тракторе. Из них шел совсем крохотный дождь на узком участке в десятки метров. Однако и эти маленькие дела, выдумки колхозных ребят, спасли не одну сотню тонн хлеба! Эти тонны зерна, влившись в мощную реку, текущую на государственные элеваторы, дали возможность стране строить и каналы, и дождевальные машины и щиты Парамонова. «Ручьи бегут в один канал», правильно сказал Васютин.

Хлынул теплый летний дождь. Серебряные нити повисли над лугом. А сквозь них, будто сквозь стеклянную пряжу, светило яркое горячее солнце.

— Смотрите, радуга! — Никифор Карпович указал палкой на небо. — Это мы ее сделали — советские люди. Вспомните, ребята, историю. Раньше строили триумфальные ворота, арки Победы… Вот она, наша триумфальная арка, — знак победы над природой.

Дождь затихал. На спокойной воде нового канала лопались пузыри.

Щит Парамонова продолжал двигаться. Уже он прошел то место, где вливалась в канал подземная река ребят из ОКБ.

Ольга сняла с плеча Андрюшку и вытерла на его лице капельки дождя.

Мальчик схватил лопатку и, продолжая прерванное занятие, стал расчищать дорогу бегущему навстречу ручью.

В небе горела радуга. Рожденная на советской земле, она как бы обнимала весь мир многоцветным радостным сиянием.

1947–1950 гг.

Content

Владимир Немцов
СЕМЬ ЦВЕТОВ РАДУГИ

ОТ АВТОРА

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ОБЫКНОВЕННЫЕ ЧУДЕСА

Глава 1 ДЛЯ НАЧАЛА — ДВЕ НЕОЖИДАННОСТИ

ГЛАВА 2 УТРО В ДЕВИЧЬЕЙ ПОЛЯНЕ

ГЛАВА 3 «ПОЗНАКОМЬТЕСЬ — ОЛЬГА ШУЛЬГИНА!»

ГЛАВА 4 «ЧЕРТЕЖ МЕЧТЫ»

ГЛАВА 5 ОДУВАНЧИКИ И ВЕТРЫ

ГЛАВА 6 СНОВА НЕПОНЯТНОЕ

ГЛАВА 7 ЩЕКОТЛИВОЕ ПОРУЧЕНИЕ

ГЛАВА 8 БРАТЬЯ ТЕТЕРКИНЫ

ГЛАВА 9 О ПОЛЬЗЕ МАТЕМАТИКИ

ГЛАВА 10 ПОДЗЕМНЫЙ САД

ГЛАВА 11 НЕЖДАННЫЙ ГОСТЬ

ГЛАВА 12 РАЗГОВОР ПО ДУШАМ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ЗВЕЗДА НАД ХОЛМОМ

ГЛАВА 1 ВЕЧЕРОМ У ВАСЮТИНА

ГЛАВА 2 «УРОКИ ВЕЖЛИВОСТИ»

ГЛАВА 3 «К ПОРЯДКУ ВЕДЕНИЯ!»

ГЛАВА 4 КОМСОМОЛЬЦЫ РЕШАЮТ

ГЛАВА 5 «ИЗОБРЕТАТЕЛИ И БЮРОКРАТЫ»

ГЛАВА 6 ОБГОНИМ ВРЕМЯ!

ГЛАВА 7 В СТЕПАНОВОЙ БАЛКЕ

ГЛАВА 8 ЕЩЕ ОДНА «ТАЙНА»

ГЛАВА 9 «ДОННА АННА»

ГЛАВА 10 «ТЕАТРАЛЬНЫЙ РАЗЪЕЗД»

ГЛАВА 11 НЕ СПИТСЯ ЭТОЙ НОЧЬЮ…

ГЛАВА 12 НАХОДКА МАКАРКИНОЙ

ГЛАВА 13 КОМАНДНАЯ ВЫСОТА

ГЛАВА 14 НЕОТЛОЖНЫЕ ДЕЛА «ГЛАВНОГО ИНЖЕНЕРА»

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ СВЕРШЕНИЕ НАДЕЖД

ГЛАВА 1 ВСТРЕЧИ В МОСКВЕ

ГЛАВА 2 НОВЫЕ ИЗОБРЕТЕНИЯ «ББ» И ДРУГИХ…

ГЛАВА 3 «ЗА ВАШЕ СЧАСТЬЕ!»

ГЛАВА 4 ЧЕРЕЗ ТРИ ГОДА

ГЛАВА 5 ЧЕЛОВЕКУ У НАС ПРОСТОРНО!..

ГЛАВА 6 ЯСНЫЙ ГОРОД

ГЛАВА 7 ДРУЗЬЯ РАССКАЗЫВАЮТ

ГЛАВА 8 ДЕСЯТЬ СОЛНЦ В ДОЖДЛИВУЮ НОЧЬ

ГЛАВА 9 РАЗНЫЕ ЦВЕТА РАДУГИ

ГЛАВА 10 РУЧЬИ БЕГУТ К РЕКЕ