Михановский Владимир

ГОСТИНИЦА «СИГМА»

ГОСТИНИЦА «СИГМА»

Глава I

ВЕК XXXII

Что снится тебе, равнина?

Истаявшие века?

Осенняя паутина?

Замедленная река?

А может, тебе приснится

Бегущая с гор вода,

Ликующая пшеница

И первая борозда?

Навек я тобою ранен,

Задумчивая Земля,

А мир по-прежнему странен,

И молча грустят поля.

— Корабль приближается к атмосферному слою Земли, — обычным тоном, каким он в полете всегда делал оповещения по кораблю, сказал капитан, не отводя глаз от пультовых приборов. Он лишь слегка наклонился к переговорному устройству, чтобы произнести эту короткую фразу.

Невидимые лучи инфралокатора, бегущие впереди по курсу «Ориона», уперлись в газовую оболочку Голубой планеты и тотчас затерялись в ней. На экране внешнего обзора медленно начали прорезаться размытые контуры материков и океанов.

— Экипаж корабля на местах, — сообщила мембрана взволнованным тенорком штурмана.

— Добро, Григо, — сказал капитан. — Готовьте шлюпку. Завершим виток, и можно высаживаться.

После длительной паузы, которая насторожила весь экипаж, слушавший разговор капитана со штурманом, последний вдруг заговорил поспешно, глотая слова, будто кто-то подтолкнул его.

— Капитан, сейчас высаживаться нельзя.

— Совет корабля решил высадиться на этом витке. Что изменилось? — спросил капитан.

— «Орион» должен сделать не меньше трех витков.

— Три витка — это много, Григо, — произнес капитан.

— Нужно выбрать подходящую посадочную площадку для шлюпки, — настаивал штурман.

— Ладно, пусть будет три витка, — согласился капитан.

Со времени старта «Ориона» по корабельному времени протекло сравнительно немного времени — около тридцати лет. А здесь, на Земле… Вычислить, сколько времени прошло на Земле, было не просто. Лишь накануне вхождения «Ориона» в Солнечную систему корабельный математик Петр Брага сообщил экипажу результаты кропотливых подсчетов, которыми он занимался — правда, урывками — в течение последних месяцев полета. По такому случаю весь экипаж собрался в кают-компании (участок пути выдался спокойный, и корабль вели автоматы).

— Земляне ушли от нас вперед примерно на десять веков, — сообщил Брага.

Конечно, орионцы ждали подобной цифры, и все равно она прозвучала ошеломляюще.

— Будем высаживаться, — решил капитан.

— Погоди, погоди, капитан, — зачастил вдруг снова Григо, — «Орион» описал вокруг Земли только два витка…

…По краям площадки тянутся приземистые строения, наверное службы. Немного поодаль возвышается башня космической связи. К счастью, поле свободно. Только на запасных стоянках стоят ракеты. Похоже, на приколе. Неисправные, что ли? «Прилетим — выясним на месте», — подумал Григо словами капитана. И тотчас в переговорной мембране прозвучал капитанский голос:

— Годится площадка, Григо?

— Вполне, Джой.

— Будем высаживаться, — решил капитан.

Спуск прошел без приключений, хотя ракетные приборы барахлили. Покачнувшись, шлюпка замерла на стабилизаторах. Грохот двигателей смолк. Первым из люка вышел капитан, за ним высыпали остальные.

— Похоже, мы в лето попали, Петр, — сказал капитан. Брага пожал плечами.

— Ты от него, Джой, еще число и месяц потребуй! — усмехнулся штурман. — А он даже год определить не может…

— Оставь, Григо, — оборвал капитан.

Любава, нагнувшись, сорвала цветок, похожий на белый пушистый шарик.

— У нас в оранжерее такого не было, — сказала она, рассматривая маленькое чудо. Да, здесь, на Земле, она каждый миг ждала чуда.

Брок, запрокинув голову, смотрел то ли на облака, то ли на одинокого коршуна, который кружил над космодромом.

Вдали виднелись контуры ракет. Из-за нагретого воздуха казалось, что они слегка покачиваются.

— Где же люди? — спросил Григо, ни к кому не обращаясь.

Космодром был пустынен — никто не спешил их встречать.

Орионцы сбились в кучу, совещаясь.

— Может быть, нас не заметили? — сказала Любава.

— Еще чего! «Орион» не иголка, — хмуро ответил Григо.

— Пойдем пешком, — сказал капитан, указав на космодромные постройки. — По крайней мере, там тень.

— Туда не меньше десяти километров, — прикинул Брага, жмурясь от солнца.

— Да еще по такой жаре, — подхватил Григо. — Люди измучены, капитан…

В этот миг от ближайшего строения что-то отделилось и, поблескивая, двинулось в их сторону. Вскоре все разобрали, что это была прозрачная машина, формой напоминавшая каплю. Она легко скользила в полуметре над космодромом.

— Автобус, — произнес Брага, и «старики», те, кто родился на Земле, улыбнулись почти забытому слову.

— Изо льда его сделали, что ли? — произнес Брок, вглядываясь в приближающийся аппарат.

Брага приставил к глазам ладонь козырьком.

— Пластик, видимо, — сказал он.

— Но в машине нет людей! — громко произнесла Любава то, что вертелось на языке у всех.

Машина, резко осадившая перед орионцами, была пуста.

— Автомат карантинной службы, — предположил Брага.

— Ну, а почему они нам не скажут об этом? — взорвался штурман. — Проходя Солнечную систему, мы не видели на экранах «Ориона» ни одного землянина. Да что там, мы даже голосов их не слышали, а радиоаппаратура у нас в порядке, — махнул он рукой.

— У землян могут быть свои соображения, — сказал капитан.

— Какие же? — сощурился Григо.

— Узнаем в свое время, — ответил Арго, рассматривая аппарат.

Солнце вскарабкалось довольно высоко.

— Какая жаркая планета! — пробормотал Брок, вытирая пот со лба.

— Клянусь космосом, я был бы спокоен, если б увидал хотя бы одного из них! — воскликнул Григо.

Налетел ветер. Любава вскрикнула: цветок, сорванный ею, весь облетел, и белое облачко, помедлив, потянулось в сторону прозрачного аппарата. Да и каждый из орионцев почувствовал, как невидимая сила мягко, но настойчиво подталкивает его к машине. Одновременно и в аппарате произошло изменение: передняя дверца открылась, точнее сказать — исчезла, растаяла.

— Садитесь, орионцы, — пригласил изнутри негромкий голос.

Обращение вызвало целую бурю.

— Машину запрограммировали люди, — сказал Брага. — Им известно название нашего корабля.

Брок покачал головой.

— Надпись на борту могли прочесть и машины астрономической службы, — произнес он. — Разве это сложно?

Ему не ответили. Джой Арго подошел к дверце.

— Куда мы поедем? — спросил он пустоту.

— Садитесь, орионцы, — произнес голос с прежней интонацией. — Вам ничто не угрожает. Садитесь, орионцы.

— В-вот заладил! — с досадой сказал Брага.

— «Ничто не угрожает»… Как же, держи карман! — пробормотал недоверчивый Григо.

Все посмотрели на капитана. Арго положил руку на горячий поручень, прозрачный, как и остальные детали аппарата.

— Садитесь все. — Показывая пример, он первым вошел внутрь.

За ним, бросив цветок, поднялась Любава.

— Как прохладно здесь! — сказала она.

Последним в машину вошел Брок. Сделал он это с явной неохотой, только после повторного приказания Арго. Дверца за Броком сразу же закрылась, возникнув из ничего, и машина тронулась, приподнявшись над плитами космодрома.

Разве о такой встрече с землянами мечтали орионцы в полете?

Машина разворачивалась, набирая скорость. Навстречу поплыли постройки, увеличиваясь в размерах. Это только сверху казались они приземистыми. Теперь строения заслонили полнеба.

Вскоре космодромные постройки остались позади. Аппарат вынесся в открытую степь. Он скользил теперь вдоль выпуклой, лоснящейся, словно от пота, прямой, как стрела, дороги.

Любава прислонилась лбом к изогнутой прозрачной поверхности, за которой проносилось степное пространство.

Пейзаж за стенами машины изменился. По обе стороны дороги появилась зелень — кусты и деревья. Главное же — справа появилась стена. Никто не заметил, когда это произошло. Высокая, светло-зеленая, она тянулась параллельно дороге, над которой скользил аппарат.

Капля с орионцами подкатила к зеленым воротам и замерла у кромки шоссе. Открылась дверца, и люди, неуверенно ступая, сошли на обочину. Полдневное солнце сияло, и к дороге подступала зелень.

Дверца закрылась, и машина умчалась.

Люди остались одни.

С минуту длилось молчание, нарушаемое лишь пронзительным стрекотом кузнечиков.

— Веселенькая история! — заметил Григо.

В этот миг ворота раздвинулись, как бы приглашая пришельцев войти.

Арго сделал шаг в сторону ворот, остальные двинулись вслед за капитаном.

— Стойте! — закричал Брок, и столько тревоги было в его голосе, что все остановились, обернувшись к юноше. — Это ловушка, — срывающимся голосом сказал Брок. — Может, на Земле и людей-то нет и вы попали в лапы захватчиков? Может, Земля теперь — это царство роботов? Бежим отсюда…

Брок метнулся в сторону, но, отброшенный невидимым препятствием, снова отлетел к обочине дороги, едва удержавшись на ногах.

— Ты совсем еще ребенок, Брок, — покачал головой капитан, снова трогаясь в путь.

— Но ты же не станешь отрицать, капитан, что нас окружает теперь невидимый барьер? — более спокойно произнес Брок.

— Силовое поле — обычная штука, — сказал Арго. — Какой же карантин без изоляции?

Куда идти? Над этим долго раздумывать не пришлось: снова включилось направляющее поле. Под его воздействием группка из двенадцати орионцев двинулась в сторону ближайшего корпуса.

Платаны сменились высокими растениями, резная листва которых отливала синевой. Любава замедлила шаг, рассматривая листья. Из всего экипажа, кажется, лишь она одна сохраняла настроение безмятежной доверчивости, смешанной с наивным удивлением всем окружающим.

— У нас на «Орионе» таких кустов с синими листьями не было. Что это за растение, Григо? — спросила она у штурмана, оказавшегося рядом.

— Кажется, венерианский папоротник, — буркнул в ответ Григо.

Вслед за остальными они вошли в просторное строение.

Глава 2

ВЕК XXII

Из глубин Вселенной мчится,

Разгоревшись от разгона…

Добрый день, микрочастица,

Родственница электрона!

Долго в руки не давалась —

Все скрывалась отчего-то.

Разрешите вашу Малость

Зафиксировать на фото!

Что вам, дочь протуберанца,

Объектива блеск влюбленный, —

Вам, без справок и квитанций

Во Вселенную вселенной!

Вы упрямы и капризны,

И чуть что — чините бунты,

Да и время вашей жизни —

Миллионная секунды!..

В ливни ядерные формясь,

Вы живете, небожитель.

Разрешите, ваша Скорость,

Посадить вас в ускоритель!

И, поверьте, не случайна

Ваша яркая дорога…

Разрешите, ваша Тайна,

Рассекретить вас немного!..

Кличка «Изобретатель» закрепилась за Борцей давно, еще с первого курса. В самом слове «изобретатель», разумеется, не было ничего зазорного, однако не нужно забывать, что в стенах Звездной академии оно носило несколько иронический, чуть отчужденный, что ли, характер. И действительно, среди учлетов, бредящих звездами, Борца слыл чем-то вроде белой вороны, хотя и не забывал о звездах. Свой досуг он отдавал не старым космическим лоциям, не микрофильмам о прежних экспедициях, не отчетам о полетах, которые стали классическими, наконец, не сочинению стихов о легендарном капитане Федоре Икарове — выходце из Звездной академии, который провел фотонный пульсолет «Пион» к Черной звезде, а колбам, реактивам, биореактивам и прочему реквизиту биокибернетиков. Не было для Борцы большего удовольствия, чем собрать из элементарных белковых ячеек, собственноручно выращенных, диковинную логическую схему, которая поражала воображение однокашников неожиданными решениями. Да и сам Борца мог иногда завернуть такое, что приятели только головой качали, не зная, всерьез Изобретатель говорит или, по обыкновению, шутит. «Наша цивилизация с самого начала пошла по неправильному пути, — заявил он однажды. — У нее слишком велик технологический крен. Как только наши предки спустились с деревьев и принялись за изготовление орудий труда, они чрезмерно много долбали, обтесывали, сверлили, а потом, попозже, — плавили, строгали, шлифовали». «А надо было?..» — спросил Петр Брага, его друг. «А надо было больше выращивать, скрещивать, высаживать. Словом, больше направлять природу, чем уродовать ее», — пояснил Борца.

На следующий год после старта «Ориона» Высший координационный совет решил выделить на Земле обширную территорию и создать на ней нечто вроде городка для космических экипажей, возвращающихся на Землю. Решение это, принятое с прицелом на далекое будущее, было продиктовано самой жизнью. Чем совершеннее становились корабли, пронзающие пространство, чем ближе к световому барьеру приближалась их скорость, тем больше замедлялось, «замораживалось» в них — по сравнению с земным — собственное время. Поначалу этот эффект времени был настолько незначителен, что улавливался лишь хронометром. Затем разница стала измеряться сутками, месяцами, а потом и годами, и ее уже можно было уловить на глазок. Тогда-то и случилась история, которая вошла впоследствии в школьные хрестоматии.

…Жили-были два брата-близнеца, настолько похожие, что даже мать путала их. Братья росли вместе, дружили, но после школы их пути разошлись. Один бредил космосом, и ему посчастливилось попасть в только что открытую Звездную академию. Другой стал инженером — преобразователем природы. Наступила минута прощания… Один уходил в пространство, другой пришел на корабль проводить его. Надо ли говорить о том, что в последний момент капитан едва не перепутал их? Надо ли рассказывать о трудностях полета? Пришло время, и корабль возвратился на Землю. И все ахнули, посмотрев на обнявшихся близнецов — двадцатилетнего парня и солидного сорокалетнего мужчину.

Перепад времени, разумеется, коснулся всех без исключения членов экипажа, высыпавших из корабля на степной космодром: каждый «помолодел» по сравнению с встречающими друзьями и родственниками ровно на двадцать лет. Просто на близнецах этот факт был наиболее заметен. Потому и стала эта история хрестоматийной.

Для будущих экипажей, возвращающихся на Землю, этот временной перепад должен был неуклонно увеличиваться.

Принимая решение. Координационный совет учитывал и то, что темп жизни на Земле с каждым годом также будет убыстряться и соответственно будет меняться не только техника, но и вкусы, манеры, привычки людей.

Когда разрыв во времени перевалит за век, вернувшимся астронавтам, очевидно, трудно будет понять землян. На помощь астронавтам и должен был прийти городок, заложенный в сердце Австралийского континента, неподалеку от нового Музея звездоплавания. Там люди, застрявшие на ступеньках прошлого, смогут акклиматизироваться, ознакомиться — хотя бы вкратце — со всем, чего достигли за это время земляне, войти в ритм их жизни. И лишь после этого пришельцы вольются в общую человеческую семью.

Долго ломали голову, как назвать городок. Имя предложил капитан одного из экипажей, обживавших город. Он предложил назвать город — Гостиница «Сигма». Почему гостиница? Да потому, что приезжие живут там только некоторый срок, занимаясь необходимыми делами. Ну, а значок «сигма» обозначает в математике, как известно, сумму. Гостиница «Сигма», таким образом, будет символизировать собой сумму, единение всего человечества.

Три года карантинной службы прошли для Борцы незаметно. Встречая корабли, возвращающиеся из космоса, он всякий раз входил в прошлые времена, и всегда это было интересно для него и ново. В свободное время Борца возился в своей крохотной лаборатории — так он окрестил угловую комнату неуютной холостяцкой квартиры. Жил Борца один, если не считать Бузивса, угрюмого шимпанзе, которому суждено было войти в летописи Земли. Родители Борцы ушли в звездный рейс, и о том веке, в который они должны вернуться. Борца предпочитал не думать. Обожая старинную лабораторную утварь, он мог всю ночь провозиться с двугорлыми ретортами, биостатами, пробирками, паять, кипятить, выпаривать, смешивать реактивы, выращивать ячейки для логических схем. Впрочем, все увлечения Борцы подчинялись одному, главному. На запущенной даче он собирал и лелеял машину синтеза — дело своей жизни. Правда, машина не встретила одобрения у приятелей Борцы — физиков. «Идея интересна, но как ты ее осуществишь?» — говорили они. Борца, однако, не складывал оружия — характер у него был кремневый. Вновь и вновь сталкиваясь с неудачами, он утешался мыслью, что во все века были непризнанные изобретатели.

Не предполагая, истоком каких событий явится сегодняшний день, Борца с четырьмя помощниками летел в карантинном спутнике для встречи и досмотра «Альберта», корабля, только что вернувшегося из дальнего поиска. Теперь корабль описывал стационарные витки вокруг Земли. Говоря жаргоном карантинщиков — «лежал в дрейфе». Спутник несколько раз обошел вокруг «Альберта», снимая дозиметрические пробы. Он казался пушинкой, плавно облетающей высокий тополь.

Далеко впереди, на носу «Альберта», рядом с острокрылой шлюпкой сияла и переливалась изумрудная звездочка. Борца подумал, что это, быть может, светящийся минерал, захваченный альбертианами на одной из дальних планет.

Подтвердилось, что радиация обшивки пришельца невысока, что привело Борцу в хорошее настроение. Мурлыча под нос «Рыжую кошку», он делал последние приготовления, перед тем как ступить на «терра инкогнита». Вот он, люк, ведущий в переходную камеру. Сейчас должен приоткрыться…

— Лет на сто — сто двадцать отстали. Изделие двадцать первого века, — вслух определил Борца, взглядом знатока окидывая массивную корму «Альберта», выплывающую из глубины экрана. В области истории Борца слыл непререкаемым авторитетом.

Люк альбертиане сами открыть не сумели: токи Фуко чуть ли не намертво приварили его к обшивке. Пришлось прибегнуть к помощи могучих манипуляторов — управлять их действиями для Борцы было делом привычным.

Первым на борт корабля ступил Борца. По его просьбе экипаж собрался в капитанской рубке.

Люди и киберы разошлись по отсекам. Предстояла ответственная работа. Наметив каждому задание, Борца, прихватив манипулятор, вошел в отсек, следующий за шлюзовой камерой.

Манипулятор неотступно следовал за Борцей. Четверо операторов непрерывно докладывали по биосвязи, что досмотр «Альберта» проходит без осложнений.

Что ж, пора в капитанский отсек. Уже на выходе Борца огляделся. Внимание его привлек прямоугольный плоский предмет, свободно плававший в пространстве близ запыленного иллюминатора.

За три года карантинной службы, не говоря уж о тренировках в Звездной академии. Борца привык к невесомости. «Штанги нужны только для новичков», — любил говорить Джой Арго. Почти автоматическим, точно рассчитанным движением Борца оттолкнулся от пола и, перелетев по прямой почти весь отсек, в последний момент ухватился одной рукой за решетку, защищавшую иллюминатор, а другую протянул к медленно проплывающему предмету, который заинтересовал его.

Манипулятор в точности повторил прыжок человека. Отпустив решетку, Борца вертел в руках непонятный предмет. Постучал по верхней плоскости пальцем — звук получился глухим. Как такие коробки назывались раньше? Шкатулка? Кубышка? Нет, табакерка. Точно, табакерка. Они были в ходу давно, еще до открытия Востокова.

Крышку табакерки покрывала серебряная инкрустация. Борца потрогал пальцем в непроницаемой перчатке искусные металлические завитки, затем протянул коробку манипулятору, на табло которого через несколько секунд вспыхнул сигнал: «Опасности нет». Тогда он надавил на выпуклость у створки, и табакерка раскрылась неожиданно легко. Внизу оказалась темно-коричневая волокнистая масса, совершенно высохшая. Кто знает, сколько лет подвергался воздействию радиации этот табак. Какие неожиданные свойства приобрел он в результате такой обработки? А хорошо бы прихватить немного. Для опытов. Реактивами пощупать. А главное, добавить в рабочее вещество машины синтеза. О, он будет осторожен. И потом, ведь рабочее вещество надежно отделено от наблюдателя…

Борца еще раз глянул на изящную вещицу. Нет, табакерку он не возьмет — все предметы в корабле должны остаться на месте.

Строго говоря, он и так нарушает карантинный кодекс… Но искушение было слишком велико. Борца засунул поглубже в карман горстку волокнистой массы, а табакерку, захлопнув, выпустил из рук, и она поплыла по отсеку.

Сдача дежурства и несколько последующих дней прошли для него как в тумане. Перед глазами все время маячила Зарика, девушка с лицом восточной царицы и глазами цвета морской волны. Несколько раз, будучи дома, он порывался связаться с «Сигмой». Подходил к видео, нажимал клавиши, но, не добрав, давал отбой. Бузивс, мрачный шимпанзе, молча, но с явным неодобрением наблюдал эволюции хозяина. Был Бузивс меланхоликом, к тому же обладал вздорным характером. В частности, недолюбливал гостей. А народу к Борце приходило немало. Со старыми друзьями хозяина Бузивс кое-как мирился, но новых встречал в штыки. Это приводило к смешным, а подчас и не очень смешным ситуациям, но Борца привязался к старой обезьяне и никак не мог решиться на то, чтобы с ней расстаться. Как-то он случайно обнаружил, что зрение Бузивса основательно ослабло. Приглашенный медик предложил выписать Бузивсу очки, и Борца с радостью ухватился за эту идею: быть может, угрюмость и необщительность Бузивса проистекают от его физического недостатка?

Бузивс на очки согласился, однако его характер изменений не претерпел.

Как-то вечером, решившись, Борца набрал код Гостиницы «Сигма». Дежурный робот соединил его со строением, которое занимал экипаж «Альберта».

— Разрешите вас встретить, Зарика, когда вы покинете «Сигму»? — произнес Борца.

Зарика потупилась.

— Я покажу вам Землю, — сказал Борца.

Глаза Зарики вспыхнули радостью.

— Хорошо, — сказала она.

Едва Зарика исчезла с экрана, Борца подпрыгнул как сумасшедший, затем схватил Бузивса и закружил его по комнате. Шимпанзе позволял такое только одному человеку в мире — своему хозяину. Недовольно ворча, обнажая желтые кривые клыки, Бузивс неуклюже переваливался с ноги на ногу. Только когда с Бузивса свалились очки, Борца оставил его в покое.

Когда фотонная ракета

Притормозит безумный бег

И на ступень иного света,

Волнуясь, ступит человек,

Ему навстречу из тумана,

Минуя вены вешних вод, —

Другой походкою шамана

С улыбкой солнечной шагнет.

Из расколдованного круга

Вдруг хлынут звонкие слова…

Но как же, как поймут друг друга

Те два различных существа?

Им будет нелегко, не скрою,

Осилить межпланетный мрак.

…Ведь даже мы с тобой порою

Друг друга не поймем никак!

Когда Зарика покинула «Сигму», Борца встретил ее огромной охапкой цветов.

— Какая прелесть! — воскликнула Зарика. — Цветы нужно поставить в воду, — решила она.

— Что-нибудь придумаем, — сказал Борца, посмотрев на девушку.

Альбертиане, вышедшие из «Сигмы» вместе с Зарикой, распрощались с молодыми людьми и двинулись к автолетной стоянке. Последним улетел капитан.

Небольшая площадь опустела.

— Куда у вас назначение? — спросил Борца.

— На биостанцию, — сказала Зарика. — Чертов палец. Ничего имечко?

— Это далеко, — наморщив лоб, произнес Борца. — Черноморское побережье.

Зарика кивнула.

— Знаю. Крым, — сказала она.

Они зашли под навес, сели в тени. Зарика положила букет перед собой, цветы заняли почти всю поверхность столика.

Зарика посмотрела на цветы.

— Жалко, завянут, — сказала она.

Они допили сок и поднялись.

— А вы далеко отсюда живете? — спросила Зарика.

— Рядом с Музеем космоплавания. Рукой подать.

— Так давайте залетим к вам, поставим цветы в воду, — предложила Зарика.

Перед дверью, ведущей в квартиру, Борца замешкался.

— Я войду первым, — сказал он. — Бузивса придержу.

Очкастый шимпанзе встретил гостью неприветливо. Однако, к удивлению Борцы, Бузивс на этот раз ограничился лишь недовольным ворчанием.

— Тебе повезло, — сказал Борца, — Бузивс признал тебя.

Шимпанзе стал на четвереньки и, задрав куцый хвост, подошел к хозяину.

— Похож на медвежонка. Миша, Мишка! — позвала Зарика.

Борца поставил цветы в воду, познакомил Зарику с квартирой и роботами. Потом они долго стояли у окна, глядя на вечереющий город. Верхушки домов-игл еще освещались солнцем, а нижние панели уже начинали светиться, бросая мягкий свет на улицы.

— Проводишь меня на биостанцию? — спросила Зарика.

— Поужинаем сначала, — ответил Борца.

А потом Зарику сморила усталость. Но все, что рассказывал Борца, было так интересно, что она изо всех сил старалась прогнать сон. Зарика устроилась в качалке, Борца присел у ее ног на великолепной светящейся шкуре неизвестного Зарике зверя. Только много времени спустя узнала она, что имя этому зверю — синтетика. Бузивс прикорнул рядом с хозяином. Зарика толкнула качалку.

— Хочу быть микробиологом, — сказала она. — Всегда мечтала об этом.

— Эге, да ты спишь! — будто издалека донесся до нее голос Борцы.

— Сплю, — призналась Зарика. — А ты покажи фокус, чтобы сон разогнать.

— Фокусы — моя профессия, — сказал Борца и, сунув наугад руку в карман, вытащил пестрый шарик.

Зарика хлопнула в ладоши, отчего Бузивс тихонько зарычал.

— Неужели ты еще чем-то сумеешь меня сегодня удивить? — сказала Зарика.

— Это биопередатчик. Он есть у каждого человека. И тебе дадут на биостанции.

— Как я отстала от вас! — вздохнула Зарика. — В «Сигме», правда, кое-что узнала. Но это так мало… У тебя, наверно, чудес полны карманы.

— Конечно, — сказал Борца и, вытащив из кармана горстку светло-коричневой волокнистой массы, озадаченно посмотрел на нее.

— Симпатичный у тебя Бузивс, — произнесла Зарика после паузы, чтобы сменить тему разговора.

Услышав свое имя, Бузивс повернул голову и посмотрел на Зарику.

— Молодец, Мишка, — сказала Зарика и, протянув руку, сделала наконец то, на что не решалась весь вечер: погладила Бузивса по голове.

Все последующие события произошли в мгновение ока. Бузивс разинул пасть и рявкнул. Зарика не успела отдернуть руку. На кисть ее легла алая подкова — след укуса. В тот же момент Борца ударил шимпанзе кулаком, в котором был зажат табак. Шимпанзе заскулил, закашлялся, оглушительно чихнул. Борца замахнулся еще раз. Бузивс вскочил и забился в угол, угрожающе подняв передние лапы.

— Не трогай его, — попросила Зарика.

Борца промыл след укуса и наложил на рану пластырь.

— Болит? — опросил он.

Зарика покачала головой.

— Проводи меня до автолета, — попросила она.

— Куда ты на ночь глядя? Переночуй здесь, а утром полетим вместе. У меня завтра свободный день, я тебя провожу, — сказал Борца, собирая со шкуры, лежащей на полу, крошки просыпавшегося табака.

Он уложил гостью в спальной, а сам устроился в маленькой лаборатории.

Проснулся Борца среди ночи от головной боли. Дверь, ведущая в гостиную, была приоткрыта. На пороге неясно чернела какая-то масса. Борца встал, подошел, потрогал и едва не вскрикнул: перед ним лежал труп Бузивса. Качалка в гостиной была перевернута, ваза с цветами опрокинута, под ковер натекла лужа. В комнате стоял незнакомый прогорклый запах — табака, что ли? Голова болела так, что хотелось отрубить ее. Надо бы связаться с медицинским центром. Нужно включить для этого биопередатчик. Это так просто — одно нажатие пальца… Борца только подумал об этом, но не пошевелился. Он стоял, прислонившись пылающим лбом к оконному стеклу. Странное безразличие овладело им.

А ведь он собирался утром сбегать в городскую оранжерею за цветами для Зарики. Зарика… Заря… Потом он проводит ее до Чертова пальца. Можно будет выкупаться… Интересно, умеет ли Зарика плавать? Море сейчас теплое.

Что это брызнуло там, за окном? Огненная река. Неужели наступило утро? Нет, это стартует «Орион». Лунный космодром… Корабль перед прыжком. Напряженное лицо Петра Браги на переговорном экране. Он что-то крикнул Борце тогда, но включившиеся двигатели заглушили его слова.

Теперь уж он никогда не узнает, что хотел на прощание сказать ему Петр. И вообще никогда он не увидит никого из орионцев — ни тех, кто улетел, ни тех, кто родится в недолгом сравнительно полете: собственное время полета «Ориона» составит что-то около тридцати лет. А сколько на Земле пройдет веков? Этот сложнейший подсчет можно будет провести только на обратном пути, когда «Орион» приблизится к Солнечной системе и выйдет из последней пульсации.

Борца сполз на пол. Хотел подняться, но тело не слушалось его.

Последним усилием он все же поднял руку и ударил в окно. Звон падающих осколков — последнее, что зафиксировало его сознание.

Ночного холода Борца уже не почувствовал.

Глава 3

ВЕК XXXII

Билет выбрасывает касса —

И вход в аквариум открыт.

За узкой пленкой плексигласа

Плавник изогнутый дрожит

И жабры движутся мерцая.

Блестит настороженный глаз.

Их собрала рука людская

И заперла под плексиглас.

Макрель… Кефаль…

Везде таблички,

Они вам честно разъяснят

Все рыбьи вкусы и привычки

Посредством разных цифр и дат.

Тесны в аквариуме воды!

Бедны придонные пески.

Полны иллюзии свободы,

Гоняют взапуски мальки.

Но стынут у морской границы,

За неподвижною стеной,

Медлительные вереницы,

Следя за странной пустотой.

И это там от века длится:

Плывут — то тише, то живей —

Давно приевшиеся лица

Непостигаемых людей.

Экипаж «Ориона» обживался на новом месте. Ушли первые дни на Земле, полные неожиданностей. Однако люди все еще робко ходили по залам, лишь изредка заглядывали в оранжерею, с опаской ступали по прозрачному полу, под которым проплывали тени.

Вдоль стен тянулись приборы и установки. Каково их назначение? Собирать информацию о пришельцах из прошлого? Для кого?

В огромном корпусе было немало диковинок. Орионцы постепенно к ним привыкали.

С утра они собирались в центральном зале. В урочные часы клапан, расположенный в потолке, выбрасывал двенадцать брикетов — по числу членов экипажа «Ориона». Брикеты сыпались вниз, затем метрах в полутора от пола останавливались и замирали в пространстве, покачиваясь вокруг точки равновесия. Штурман утверждал, что брикеты из хлореллы. Некоторые с ним не соглашались. Так или иначе, белая упругая масса была ароматна и питательна.

— Сомнений нет: мы в плену у машин, — сказал однажды Брок во время завтрака.

— Старая песня, — сказала Любава. — Придумай что-нибудь новенькое.

— Уж кормить-то, по крайней мере, могли бы нас нормально, — пробормотал Брок, ни к кому не обращаясь.

— Что ты, собственно, называешь нормальной едой, Брок? — спросил спокойно капитан.

— Ну, как что… Это каждому и так понятно, — произнес Брок.

— К-каждому из нас — согласен. Но не каждому из них, — вступил в разговор Петр Брага.

— Не забывай, что мы отстали от них на десять веков, — сказал капитан.

— Может быть, для них эти брикеты — обычная еда? — добавила Любава.

— Да для кого для них? Для кого для них? — выкрикнул Брок и выбежал из зала.

Постепенно люди с «Ориона» пришли к выводу, что всем корпусом, в котором они обитают, управляет если не человек, то некая единая высокоорганизованная система. Желание любого члена экипажа, высказанное в достаточно ясной форме, исполнялось, если оно не выходило за рамки разумного. Жажду можно было утолять струями фонтана, день и ночь игравшего в углу центрального зала. Вода в нем всегда была вкусна и холодна, хотя и чуть горьковата на вкус. Но поскольку другого источника не было, приходилось пить из фонтана.

Лишь одно желание, хотя оно и высказывалось членами экипажа часто и довольно недвусмысленно, не выполнялось: речь шла о выходе из корпуса наружу.

Дверь, через которую вошли орионцы сюда в памятный день прибытия на Землю, не удавалось открыть никому, несмотря на все усилия. Даже приблизиться к ней не удавалось. Чем ближе была дверь, тем труднее давался очередной шаг. Наконец наступал момент, когда силовое поле попросту отбрасывало настойчивого. Люди пробовали пускаться на всяческие хитрости. Например, прорваться к двери, разбежавшись. Или пытались приблизиться к двери, взявшись за руки и двигаясь цепочкой. Но попытки ни к чему не приводили. Вырваться на волю не удавалось никому.

С легкой руки Григо орионцы окрестили своего невидимого хозяина Семиглазом.

Время шло, и люди все более настоятельно начинали ощущать нужду в занятиях, которые могли бы заполнить вынужденный досуг.

Из всех орионцев Брок выделял Любаву. Его полудетское чувство к Любаве с годами развилось и окрепло. Однако с некоторых пор Броку начало казаться, что Любава к нему равнодушна. Нет, девушка не избегала его, она относилась к Броку ласково и ровно — точно так же, как к остальным орионцам. «Разве это любовь?» — спрашивал себя Брок. Спрашивал — и не находил ответа.

Он и минуты не мог прожить без Любавы. Однако, наделенный гордостью сверх меры, стал прятать свои чувства, скрывать их под маской язвительной насмешливости. Это ему удавалось — так, по крайней мере, считал сам Брок.

Теперь, в пустом зале, он решил окончательно объясниться с Любавой.

После выходки с брикетом Брок чувствовал некоторую неловкость.

— Послушай, Любава, — сказал он, глядя в сторону, — что бы ты хотела больше всего на свете?

Живые глаза девушки затуманились.

— Я бы хотела, чтобы все мы вышли отсюда, — сказала Любава, сделав широкий жест в сторону прозрачной стены. — Чтобы земляне встретили нас, орионцев, как братья… Короче говоря, чтобы все были счастливы…

— Этого каждый из нас хочет, — нетерпеливо перебил Брок. — А вот ты сама по себе, ты для себя чего хотела бы?

Полные губы Любавы дрогнули.

— Не понимаю, о чем ты, Брок, — сказала она.

— Ты хотела бы полюбить кого-нибудь? — неожиданно спросил Брок.

Любава усмехнулась.

— Так и быть, открою тебе тайну, — сказала она. — Я люблю капитана.

Брок быстро глянул на Любаву и, обнаружив улыбку в ее глазах, сам расхохотался. Трудно было придумать что-либо более нелепое. Капитан Джой Арго — и любовь? Полно, да ведомы ли ему вообще подобные чувства? Кажется, все его жизненные помыслы сосредоточены были на одном — полет «Ориона», выполнение задачи, возложенной на экипаж Координационным советом. Любовь, ревность, маленькие трагедии, время от времени разыгрывавшиеся на борту пульсолета, — все это скользило мимо его сознания.

Брок покачал головой.

— Кандидатура капитана отвергается, — заявил он.

— Ты можешь предложить другую? — поинтересовалась Любава.

— Да.

— Какую же?

— Свою, — бухнул Брок, словно бросаясь в холодную воду.

— Такую размазню, как ты, нельзя полюбить. Только пожалеть можно, — ответила Любава.

— Ну, так пожалей.

Любава промолчала. Поправив прическу, она подошла к фонтану и напилась.

— Сегодня особенно горчит, — сказала она.

— Горчит! — взорвался Брок. — Семиглаз нас систематически отравляет. Мы пьем медленно действующий яд.

— Зачем ему нужно было бы с нами возиться? Уж если бы Семиглаз решил нас отравить, он мог бы это сделать гораздо проще и быстрее, — заметила Любава.

— Глаза, всюду глаза! — пробормотал Брок.

— Ты о чем?

— Такое ощущение, будто на меня отовсюду, из каждого закоулка, смотрят сотни, тысячи глаз и никуда от них не скроешься! — пожаловался Брок.

Любава покачала головой:

— Нервы.

— Неужели ты веришь, что мы найдем выход из этого тупика? — спросил Брок.

— Я верю в доброжелательность Земли, — чуточку торжественно произнесла Любава. Помолчав, добавила: — И в нашего капитана.

— Я иногда кажусь себе старым-старым, — сказал тихо Брок. — Будто тысячу лет живу в этом заколдованном замке. Кажется, найти волшебное слово — и двери замка распахнутся. Но этого слова никто из нас найти не может.

Со дня возвращения «Ориона» на Землю прошло, в сущности, совсем немного времени, но орионцам — Брок был прав — казалось, что они пользуются деспотическим гостеприимством Семиглаза уже бог знает сколько дней и ночей.

Самое трудное для экипажа было правильно оценить создавшуюся ситуацию и, как следствие этого, выработать единственно разумную линию поведения.

Никто не мог ответить орионцам на вопрос, что им следует делать.

Должны ли они придерживаться выжидательной тактики, терпеливо наблюдая ход событий?

Или же, наоборот, им необходимо, не теряя ни минуты, идти на штурм, сделать отчаянную попытку вырваться из плена на свободу?..

Глава 4

ВЕК XXII

Высоко, на дальней стреме

(Чаша мира глубока!),

Тлеет медленное время,

Гаснут искорки-века.

Иглы звездного убранства,

Звезд скрещенные мечи,

Неевклидова пространства

Искривленные лучи.

Зреет, будто к новоселью,

Замечательный восход!

Над людскою колыбелью

Солнце красное встает.

…Облаков повадка рабья,

Вспышки бед, стихий прибой, —

Кто докажет мне, что слаб я

Перед силою слепой,

Что меня поглотят ночи,

Ливни смогут захлестнуть

И что жизнь моя короче,

Чем луча бессонный путь?

Счастье было в том, что, прежде чем потерять сознание, Борца успел дотянуться до своего биопередатчика и сжать его. По сигналу бедствия, испущенному угасающим мозгом Борцы, прибыла медицинская служба.

Сам по себе сигнал бедствия не мог еще служить источником особой тревоги. Мало ли что случается с человеком. Он может ушибиться, прыгая с вышки в реку, может пострадать, проводя опыт в лаборатории, наконец, может просто ногу подвернуть, как говорится, на ровном месте.

Здесь, однако, судя по всему, случай был особый…

Борца лежал навзничь, рука его сжимала передатчик с такой силой, что разжать ее удалось с трудом. Пульс почти не прощупывался.

Безликие медики в масках облепили тело Борцы датчиками, и все результаты измерений были незамедлительно транслированы в БИЦ — Большой информационный центр, хранивший в своей памяти симптомы всех людских болезней от сотворения мира.

Медики принялись хлопотать вокруг Борцы. Однако все дежурные меры, принятые ими, успехом не увенчались: привести в чувство Борцу не удалось.

Труп Бузивса в герметическом контейнере направили на клиническое исследование.

— Вот это называется — болезни на Земле побеждены, — хмуро сказал начальник группы, глядя на белое как мрамор лицо Борцы.

— Подождем, что скажет БИЦ, — отозвался помощник.

— Есть еще кто-нибудь в квартире? — спросил начальник.

Помощник покачал головой.

— Когда мы вылетали сюда по сигналу, я успел проверить карточку этого дома, — сказал он и процитировал по памяти: — «Борца, двадцать четыре года, холостяк, окончил Звездную академию, состоит в Карантинной службе, живет один…»

Начальник группы перевел взгляд со своего помощника на опрокинутую вазу и разбросанные цветы.

— Проверьте остальные комнаты, — сказал он. Кто-то нагнулся, чтобы собрать цветы.

— Не прикасайтесь ни к чему! Пусть все остается как есть! — резко приказал начальник.

Едва помощник скрылся за дверью, на руке начальника тонко зазуммерил прибор, похожий на часики: вызвал БИЦ. Начальник приставил мембрану к уху, ловя высокий голос: «У больного человека поражены клетки головного мозга. Состояние угрожающее». Затем послышался треск, скрежет, БИЦ добавил: «Данной болезни в моей памяти не значится», — и отключился.

— Не значится, — вслух повторил начальник. Из спальни донесся возглас помощника, обнаружившего Зарику.

Девушка также была без сознания. Похоже, ее поразила та же болезнь, что и Борцу. Кроме того, на руке имелся глубокий след укуса, залепленный пластырем.

— Обоих немедленно в клинику, — решил начальник. Обведя взглядом всю группу, собравшуюся в гостиной, он добавил: — Все это очень серьезно. Первое дело строжайшая изоляция обоих больных. Второе — строжайшая тайна.

…Тайны, однако, не получилось. По мере того как ночь переходила в утро, в клинику из разных точек города поступали все новые и новые больные. Правда, все эти точки лежали в одной части, к северу от дома, в котором жил Борца, но это мало что объясняло. Уже сколько десятков лет просторные палаты клиники пустовали, и вот они начали заполняться с угрожающей быстротой.

Симптомы у всех были одинаковые: человек шел по улице, либо летел в автолете, либо, наконец, находился дома, и вдруг без всякой видимой причины ему становилось плохо, и он терял сознание. Пульс замедлялся, сходил почти на нет, «замораживались» и прочие жизненные функции. Несколько автолетов, шедших на ручном управлении, разбилось.

По всей видимости, болезнь была чрезвычайно заразна.

Детальное исследование трупа Бузивса ничего не дало. Возбудитель болезни оставался неуловимым.

Благодаря карантину болезнь не перекинулась в другие города Земли. Не было пока что и смертных случаев, но положение больных с каждым часом неуклонно ухудшалось. А ведь с того момента, как были пойманы сигналы бедствия, испускаемые биопередатчнком Борцы, не прошло еще и суток.

— Что это за болезнь? Как ее победить? — спросил председатель Высшего координационного совета у главного медика Земли. Разговор проходил с глазу на глаз.

Главный медик развел руками.

— Все поднято на ноги, но результатов пока не видно, — сказал он.

Председатель побарабанил пальцами по столу. Со всех сторон глядели слепые белки отключенных экранов связи.

— Говорят, Петр Востоков открыл вирус рака в течение одной ночи, — нарушил он паузу.

— Верно, — кивнул медик. — Но этой ночи предшествовали тысячи бессонных ночей, когда ничего не получалось, опыты проваливались и все валилось из рук. Я уж не говорю о колоссальной и необходимой работе предшественников Востокова, о целой армии микробиологов и вирусологов, трудившихся чуть ли не с двадцатого, а точнее — с двадцать первого века…

Председатель вздохнул.

— Все это так, — сказал он, — но у нас нет времени. Никто на Земле не обладает иммунитетом против новой болезни. Неизвестно, как она распространяется. Поэтому все мы сидим на пороховой бочке с тлеющим фитилем. Ну, а что дало вскрытие шимпанзе?

— Ничего.

— Проверьте получше. Возможно, в этой обезьяне собака зарыта… Прошу простить каламбур, — сказал председатель. — Кто еще был в квартире заболевшего?

— Девушка.

— Знаю, — сказал председатель. — Установили уже, кто она?

— Час назад.

— Почему так долго?

— У нее не оказалось биопередатчика. Пришлось проверить все инфоры… Ее зовут Зарика, она с месяц назад вернулась на Землю из глубинного поиска.

— Месяц назад? — Председатель наморщил лоб. — На «Альберте», что ли?

— Да.

— Как же она оказалась без биопередатчика?

— Зарика только позавчера, накануне этого происшествия, вышла из Гостиницы «Сигма», — пояснил медик. — Она получила назначение на биостанцию. Предполагалось, что на биостанции ей и вручат передатчик…

— «Предполагалось»! — перебил председатель. — А почему сразу не вручили?

— Думали, она сразу полетит туда.

— «Думали»! Человек на Земле свободен, волен располагать собой, — сказал председатель. — А что, она освоила в «Сигме» специальность микробиолога?

— Мне сообщили коллеги из «Сигмы»: Зарика очень талантливый биолог.

— Ирония судьбы… — сказал председатель. — Ну-с, а вы не допускаете мысли, что вся эта история может быть связана с «Альбертом»?

— Инфекция, занесенная из космоса?

— В каком-то смысле.

— Непохоже. Зарика прошла в «Сигме» полный курс карантина. Да и потом, почему остальные альбертиане не стали источниками болезни?

Председатель посмотрел на часы и встал.

— Проверьте все же все версии, о которых мы говорили, — сказал он медику на прощание. — Связывайтесь со мной в любое время суток.

— Да, еще одно, — обернулся в дверях медик. — Я хотел бы подготовить несколько летающих клиник-спутников. Возможно, в условиях невесомости болезнь будет протекать легче.

— Разумно, — согласился председатель. — Ваше предложение мы обсудим сегодня… собственно, через несколько минут, на совете. А вы действуйте. И помните: в вашем распоряжении все средства Земли.

Наступили дни грозного испытания для землян. Вся Солнечная система жила сообщениями из наглухо перекрытого города, расположенного в самом центре Австралии.

Лишь через полтора месяца была расшифрована загадка болезни, едва не начавшей шествие по Земле. Виной всему оказалась… старинная табакерка с серебряной инкрустацией, случайно найденная Борцей в одном из отсеков «Альберта». Табакерку капитан затерял, и в течение долгих лет полета табак в ней подвергался воздействию ослабленных космических лучей. В результате болезнетворные микроорганизмы, открытые в табаке Петром Востоковым, переродились, приобрели новые опасные свойства. Однако до реальной опасности человеку было еще далеко. Чтобы вызвать болезнь, возбудители должны были пройти инкубационный период, а для этого им нужно было хотя бы на несколько часов попасть в кровь человека или какого-либо теплокровного животного. Даже если бы капитан отыскал в конце полета свою табакерку, ему бы ничего не угрожало. Парадокс состоял в том, что возбудители, приобретя новые свойства болезнетворности, одновременно стали очень «хрупкими»: температуры тлеющего табака было более чем достаточно, чтобы убить их.

Таким образом, куря трубку, набитую старым табаком, капитан пребывал бы в полной безопасности.

Все сложилось, однако, иначе.

Все кончилось бы благополучно, не возьми Борца щепотку табака, экзотического вещества, которое он решил использовать в своих бесконечных опытах.

Все кончилось бы благополучно, не приди Зарика в гости к Борце.

Все кончилось бы благополучно, не окажись у Бузивса столь скверный характер…

Цепочка событий была такова.

Когда Зарика протянула руку, чтобы погладить Бузивса, шимпанзе укусил ее. Борца ударил обезьяну. В кулаке у него был зажат табак, который от удара частично просыпался. Несколько крупинок его попало в ранку на руке Зарики. Этого оказалось достаточно…

Уже к полуночи вирус вошел в силу. Отныне каждый глоток воздуха в квартире таил смерть. Не для всех, правда. Новый вирус оказался весьма прихотливым в выборе очередного «хозяина», но, уж выбрав, расправлялся с ним по-свойски.

Первой жертвой оказался Бузивс: мозг обезьяны не смог оказать серьезного сопротивления атаке врага.

Потом, перед рассветом, уже пораженный, Борца вышел из лаборатории, в которой ночевал. Его выгнало внезапное недомогание. Теряя сознание, падая, он вышиб оконное стекло, и в гостиную хлынул холодный воздух, вытесняя комнатный.

Ветер в это время дул в северную сторону…

Борца и Зарика, заболевшие первыми, выжили. Долгое время они находились между жизнью и смертью. Их поместили в летающую клинику, где лечили в условиях невесомости.

Общее страдание — болезнь протекала мучительно — сблизило их. Зарика все время рвалась к работе, на биостанцию, до которой она так и не долетела.

— Твое поколение стало слишком беспечным, — часто говорила она Борце. — Мы окружены космическим морем враждебности. Человечество должно быть все время начеку. А вдруг история с эпидемией повторится?

— Не повторится, — решительно мотал головой; утыканной датчиками. Борца. — Слишком уж извилист и невероятен был путь, по которому пришли на Землю возбудители новой болезни. Рассуди сама. Медики рассказывали, что табакерка должна была обрабатываться космическими лучами строго определенное время. Неделей меньше — и возбудители не приобрели бы свои грозные свойства. Неделей больше — и они бы утратили их. Потом — я должен был встретить тебя… Ну, и так далее. Словом, такая цепь совпадений может осуществиться раз в сто лет!

— Раз в сто лет — этого достаточно, — отрезала Зарика.

Зарика и Борца много говорили о будущем, строили планы, мечтали.

С каждым днем, с каждым часом Борца все больше влюблялся в эту удивительную девушку, и ему казалось странным, как он прежде мог жить без нее.

— Скоро на Землю, дружище, — сказал однажды врач, заканчивая осмотр Борцы, и сердце молодого человека радостно дрогнуло.

Выздоровление Зарики подвигалось медленнее, но дела ее тоже шли на поправку.

— Я тебя подожду. Вернемся на Землю вместе, — сказал ей Борца как нечто само собой разумеющееся.

— Хорошо, — согласилась Зарика.

Зарика и Борца жадно ловили известия с Земли, следили за напряженным ритмом ее будней.

— Удобная вещь, — сказала Зарика, залезая в кабину. — Как в старину обходились без автолетов? — улыбнулась она.

— Будем любоваться спящей планетой сверху или поспешим? — спросил Борца.

— Поспешим, — сказала Зарика.

— Тогда держись, — произнес Борца и набрал на пульте киберштурмана координаты биостанции.

Машина вонзилась в стратосферу, чтобы оттуда, описав гигантский угол, спикировать на Крымское побережье.

Борца посмотрел на часы, что-то прикинул на калькуляторе.

— Ты будешь на биостанции в пять утра, — сказал он.

— Побродим сначала немного? — тихо сказала Зарика. — Море посмотрим…

Борца кивнул. Перейдя на ручное управление, он посадил машину высоко в горах, на площадке среди скал, которую обнаружил локатор.

Они отпустили автолет и осторожно двинулись вниз. Ярко светила южная луна. Спускаться было трудно. Помогали корневища кустарников, выступы скал.

Когда внизу блеснуло море, они остановились, чтобы отдышаться.

— Как ты находишь наш век? — спросил Борца. — Сильно изменился мир?

— И да и нет, — сказала Зарика. — Многое стало иным. Многое трудно постичь, да многого я еще и не знаю. Но есть то, что не меняется, и это помогает удержать равновесие. Вот эти горы… Море… Луна, — указала она вверх.

— Горы рушатся, моря мелеют, — сказал Борца.

— В течение миллионов лет. А что для них какой-то жалкий век? Один миг, не больше, — произнесла Зарика. — И сто лет спустя в этих горах так же будет кто-то бродить и над ним будет сиять такая же точно луна…

— Выкупаемся на прощание, — предложила Зарика, и они вновь начали спускаться.

Неожиданно Зарика споткнулась о какой-то предмет. Борца нагнулся и поднял пустую бутылку, бог весть как попавшую сюда. Бутылка была не из пластика, а из древнего стекла. Правда, определить это было не просто, Бутылка, видимо, долгое время пребывала в море, волны обкатали зеленоватое стекло, сделав его матовым.

Светлело.

Зарика взяла бутылку из рук Борцы. Внутри что-то смутно белело.

— Открой, — попросила Зарика.

Борца присел на корточки, пытаясь вытащить разбухшую пробку.

— Такие бутылки раньше были вестниками несчастья, — сказал он. — Моряки, терпящие бедствие, бросали бутылку с запиской в море: авось кому-нибудь попадется.

Наконец просмоленная пробка упала на влажный песок. Борца перевернул бутылку и осторожно встряхнул ее.

— Не разбей, — сказала Зарика.

Из горлышка показалась узкая трубка, перехваченная нитью. Видно, тот, кто перевязывал, спешил: нить в двух-трех местах была оборвана и наскоро связана.

— Письмо, — прошептала Зарика.

Борца потянул узелок, и истлевшая нить рассыпалась. Однако бумага слиплась, и лист не разворачивался.

— Наверно, бумага влажная, — сказала Зарика. — Положи на песок, пусть просохнет.

Но когда через несколько минут Зарика попробовала развернуть трубку, та рассыпалась.

— Что я наделала… — вырвалось у Зарики.

— Воздействие кислорода, — сказал Борца. — Записка пролежала в бутылке слишком долго, и свежий воздух оказался для нее гибельным.

Налетевший порыв ветра разметал по песку истлевшие клочки бумаги.

— Дождался ли он помощи? — спросила Зарика.

Вместе с рассветом пробуждалось и море. Волна стала свежей. Они заплыли далеко-далеко, так что берег был еле виден. Усталые, вылезли на берег и растянулись на песке.

— Биостанция отсюда похожа на ласточкино гнездо, правда? — спросила Зарика.

— Похожа, — согласился Борца.

Он смотрел теперь на мир глазами Зарики — широко раскрытыми, наивными, удивленными глазами. Может быть, это самое драгоценное свойство человека — всему удивляться? Не здесь ли начало всех открытий?

Отдохнув, Зарика села, взяла в руки бутылку. Борца молча любовался тоненькой фигурой девушки.

— Знаешь что? — повернулась к нему Зарика. — Давай снова запечатаем бутылку и бросим ее в море.

— Вестником несчастья?

— Вестником счастья…

— А что мы туда положим?

Зарика, усмехнувшись, вытащила ленту из прически. Затем свернула алую полоску трубочкой и сунула ее в горлышко бутылки.

— Закупорь, пожалуйста, — попросила она Борцу.

Приладив пробку, он размахнулся, чтобы зашвырнуть бутылку подальше.

— Погоди! — остановила его Зарика.

— Что? — спросил Борца.

— Мне страшно… — тихо сказала Зарика. — Я знаю, ты будешь смеяться, назовешь меня суеверной…

— О чем ты, Зорька?

— Не бросай ее, — попросила Зарика. — Я буду бояться, что она разобьется, налетит на скалы… Или просочится вода, и бутылка затонет. А я не хочу, чтобы наше счастье разбилось или пошло ко дну.

— Тогда спрячем бутылку в горах, — предложил Борца.

— Хорошо, — согласилась Зарика.

Поднимаясь в горы, они обнаружили маленькую тропинку.

— Наверно, она ведет на биостанцию, — сказал Борца.

— К Ласточкиному гнезду, — поправила Зарика.

Тропинка петляла, то и дело приходилось хвататься за колючие ветви, чтобы удержаться.

Достигнув площадки с зубчатыми краями, они перевели дух. Над ними нависал Чертов палец, внизу синевой наливалось море.

— Здесь спрячем? — спросила Зарика.

— Здесь, — сказал Борца.

Он осмотрелся, затем подошел к самому краю площадки и приналег на огромный валун, поросший мхом. Камень сначала не поддавался, затем сдвинулся и вдруг с грохотом низвергся, увлекая за собой лавину обломков. На месте валуна осталась вмятина, глубокая и сырая. Несколько ящериц юркнуло в разные стороны.

Зарика положила бутылку с лентой на дно вмятины. Затем они засыпали ее обломками и щебнем.

— Море то отступает, то наступает на сушу, — сказал Борца. — Вдруг оно когда-нибудь сюда доберется?

— Пусть, — махнула рукой Зарика.

Они долго стояли, притихшие. Солнце успело забраться высоко и начало припекать.

— Здесь простимся, — сказала Зарика. — Дальше я сама.

Борца смотрел, как Зарика поднимается по тропинке. Он стоял до тех пор, пока крохотная, еле различимая фигурка не скрылась в Ласточкином гнезде.

Глава 5

ВЕК XXXII

Неизвестная земля,

Полускрытая туманом,

Нет названья птицам странным,

Нет вам имени, поля.

Посреди закатных стрел

В смертной схватке запад бился,

Мир неведомый открылся

Каравану каравелл!..

Было так. Ну, а теперь?

Мы штурмуем купол синий,

Мы шагнули в звездный иней

И открыли в космос дверь.

Будет так: ионолет

Серебристой каравеллой

От Земли отчалит смело

В галактический полет.

Лягут на пути года,

Сердце памятью тревожа.

Не предел, наверно, тоже

И далекая звезда.

…Словно тонущего крик,

Над водой закат метался,

Дальней синью наливался

Неоткрытый материк.

…Трудны они были, бессонные ночи капитана. Джой Арго вновь и вновь вспоминал и анализировал каждый миг, протекший с того момента, как орионцы ступили на Землю. Начинался финиш нормально. Григо удачно положил корабль на курс к Земле. Правда, в полете переговорить с землянами не удалось, и на корабельных экранах они ни разу не показались. Но, может быть, что бы ни говорили техники, в этом все же была повинна аппаратура «Ориона»? Предположим. Что было потом? Вышли на орбиту вокруг Земли, стали выискивать подходящую площадку для приземления шлюпки. И тут повезло — хорошую площадку обнаружили уже на втором витке, это случилось над Австралийским континентом. Внизу отыскали космодром, на который можно было садиться. Оставалось отчалить от «Ориона» и приступать к спуску, но Григо неожиданно заупрямился: он потребовал, чтобы корабль сделал непременно три витка вокруг Земли. Три витка, и никак не меньше.

Внезапным требованием штурмана и началась для орионцев, пожалуй, цепь странностей.

Никаких разумных доводов в пользу своей настойчивости Григо привести не смог. Необходимы три витка, и точка!

Ну, предположим, штурман устал, изнервничался, думал Арго, ворочаясь в постели. Все они были на пределе, к тому же безмерно взволнованы предстоящей встречей с Землей, на которой с момента старта протекло десять веков.

Однако же и потом Григо никак не мог объяснить свое поведение. «Будто затмение нашло, — говорил он и добавлял: — Будь я мистиком, то сказал бы, что это был внутренний голос».

Так или иначе, шлюпка приземлилась на облюбованной площадке. Теперь уже ясно стало, что это самый настоящий космодром. И снова странность: подобные космодромы были тогда, когда «Орион» стартовал к звездам. Неужели же с тех пор они не изменились, не усовершенствовались? Невероятно. Что же, Земля застыла на прежней ступени развития? Или… или была вынуждена застыть?

Именно тогда родилось страшное подозрение, что Земля давно покинута людьми. Мало ли причин могло возникнуть для этого…

Встретили их автоматы, собранные в прозрачной сверкающей капле. Что же, само по себе это естественно: карантин, правила безопасности и прочее. Много тогда рассказывал о карантинной службе Земли Петр Брага, стараясь успокоить взволнованных орионцев… Нет, он рассказывал о карантинной службе потом уже, когда автоматы поместили их в это проклятое здание, из которого нет выхода. Правда, сведения его несколько устарели, поскольку относились ко времени старта «Ориона», но лучше что-то, чем ничего.

Пожалуй, самое обидное даже не то, что их возвращение на Землю обернулось такой чудовищной нелепицей, не то, что они оказались в плену, из которого до сих пор не отыскали выхода. Самым обидным капитану и остальным орионцам представлялось то, что их полет, их дальний поиск, полный титанического труда и порой смертельного риска, оказался напрасным. Кому передадут они результаты полета к дельте Цефея? Уж не Семиглазу ли?

Капитан встал выпить воды. Вода в стакане стала теплой, а он любил ледяную, от которой ломит зубы и немеет язык.

Огромное строение спало. Круглый зал, посреди которого играл фонтан, напомнил ему кают-компанию на «Орионе». На «Орион» бы вернуться, что ли?.. Честное слово, в полете было легче.

За прозрачной стеной зала, словно призраки, высились ночные деревья, раскачиваемые резким ветром. Поодаль там и сям мерцали строения, облитые голубоватым лунным сиянием. Кто обитает в них? Быть может, такие же, как орионцы, горемыки, возвратившиеся со звёзд? Пленники машин, лишенные свободы? Наверно, никогда он, Джой Арго, не раскроет эту тайну, так же как не узнает, что это за облака, постоянно клубящиеся под прозрачным полом центрального зала.

Джой пил долго. Отдыхал и снова ловил холодную струю, в которой угадывалась горечь миндаля. К себе возвращался тихо, стараясь не разбудить спящих.

Двери комнат, выходящие в коридор, стены, пол, потолок — все светилось безжизненным светом.

У дверей своей комнаты — он чуть было мысленно не назвал ее отсеком — капитан помедлил. Шальная мысль пришла в голову: а что, если сейчас кликнуть клич, поднять орионцев и пойти на штурм крепости? Сокрушить Семиглаза, вышибить двери и выйти на волю!

Джой Арго взялся за ручку двери, усмехнулся и покачал головой. Возможно, и придется пойти на это, но пока еще рано. Даже примитивный штурм, в конце концов, требует тщательной подготовки. Думай, думай, капитан, ищи выход. Впрочем, он ли не думает? Голова от мыслей пухнет.

Войдя в комнату, Джой осторожно притворил двери. Узкая койка, смятая постель, казалось, излучали бессонницу.

Капитан подсел к столу, разложил перед собой биоблоки, похожие на карандаши разной длины, исписанные пластиковые листки. Вот она, квинтэссенция того, ради чего «Орион» продырявил космическое пространство.

Нет, Семиглазу он все это не отдаст — только людям, если они есть еще на Земле…

Капитан один за другим перебирал листки, биопатроны. Вот он, бесценный клад для астрофизиков, для всех землян. Здесь все о загадочной некогда звезде дельте Цефея. Как это говорили раньше? Цефеиды — маяки Вселенной… Здесь есть все: точные данные о периодическом изменении блеска, величина периода, измерения спектра, температуры разных звездных слоев и прочие физические параметры. Эти Монбланы фактических данных ждут своих истолкователей, тех, кто горы разрозненных цифр сумеет свести в единую картину. Общие контуры этой картины орионцы сумели наметить еще там, в полете. Дельта Цефея пульсирует подобно гигантскому сердцу. То надувается, то вновь опадает огромная резиновая груша…

Благодаря своему беспокойному характеру Цефеиды видны с далекого расстояния. Именно это их качество и заинтересовало Координационный совет землян. Если знать период и видимый блеск такой пульсирующей звезды, то можно с легкостью подсчитать и расстояние до нее, а это очень важно в космической навигации. Потому люди и назвали Цефеиды маяками Вселенной.

Снаряжая «Орион» к дельте Цефея, Координационный совет дал задание: исследовать эту звезду, выяснить, в силу каких физических причин она пульсирует. Раскрыв тайну дельты Цефея, человек получит ключи еще к одной загадке мироздания, сумеет в будущем — как знать? — зажечь собственной рукой новые маяки в глубинном пространстве, вдоль наиболее оживленных звездных трасс.

Что ж, «Орион» задание выполнил. Вот они, ключи от загадки, лежат на столе перед капитаном. Но где руки, которые возьмут эти ключи? Где земляне?..

Один биопатрон, отмеченный еле заметной царапиной, капитан долго вертел в руках, затем приставил его к виску, хотя и знал наизусть все, что там записано.

Это был его разговор с Любавой, памятный разговор в астроотсеке, происшедший вскоре после того, как «Орион», возвращаясь домой, вынырнул из последней пульсации недалеко от границ Солнечной системы.

Джой Арго закрыл глаза, потрогал бороду. Перед его мысленным взором возник тесный и неудобный отсек внешнего наблюдения, сплошь заставленный телескопами и снаряжением для выхода в открытое пространство.

Там, в отсеке, находился капитан. Улучив свободную минуту, он разглядывал в телескоп покинутую дельту Цефея. Теперь она казалась заурядной звездочкой. «Почти такой же кажется она с Земли», — подумал капитан.

Люк отворился. Джой оглянулся — в отсек вошла Любава. Вошла — это только так говорится. В свободном полете — а именно таковым был полет «Ориона» по выходе из пульсации — на корабле царила невесомость. Установки осевого вращения, создающие на борту искусственную тяжесть, на обратном пути не включались — приходилось экономить ядерное горючее.

Любава ловко переместилась к капитану, перебирая руками вдоль штанги невесомости. Капитан посмотрел на тоненькую девушку, опустившуюся рядом с ним. Глухо щелкнули магнитные присоски — это ее ноги коснулись пола. Джою навсегда запомнился ее взгляд — странный, обжигающий.

— Что нового в космосе, капитан? — первой нарушила молчание Любава.

— Все покинутую дельту Цефея вспоминаю, — улыбнулся Джой Арго.

— Да, ее не забудешь, — согласилась Любава.

— Хочешь взглянуть? — спросил капитан, кивнув на телескоп.

Любава прильнула к окуляру. Она смотрела на звезду долго-долго. Наконец оставила телескоп и резко повернулась к капитану.

— Джой, я давно хотела спросить тебя… — начала она и запнулась.

— Да?

— Вот мы вернемся на Землю… уже недолго ждать. Что ты решил для себя? Так и останешься на Земле? Или снова уйдешь в космос?

— Что мне Земля? — ответил тогда Джой. — Меня к ней мало что привязывает. Отдышусь немного, посмотрю, чего земляне достигли за время нашего полета, и снова в пространство. Такая у меня профессия.

— А куда полетишь?

— Не все ли равно? — махнул рукой капитан. — Послушаю, что предложит Координационный совет. Космос, слава богу, просторен. Может, полечу куда-нибудь новую трассу осваивать, бакены расставлять.

— Бакены?

— Я имею в виду маяки, — пояснил капитан. — Превращать обычные звезды в пульсирующие… А у тебя планы какие?

— Не знаю, Джой… — Голос девушки дрожал.

— Твой путь ясен, — сказал капитан. — Останешься на Земле. Заведешь семью, корни пустишь…

— Возьми меня с собой, капитан, — произнесла неожиданно Любава и посмотрела на него.

Мысли капитана снова вышли на привычную орбиту.

Попытаться установить контакт с помощью биосвязи? Безнадежное дело. Если бы люди были на Земле, они давно так или иначе проявили бы себя.

Нужно действовать — такое решение исподволь зрело у Арго.

В последние дни капитана больше всего беспокоило общее недомогание, которое стало проявляться у всех членов команды. Первым, кажется, заболел Брок. Капитан заметил, что он уже несколько дней ничего не ест.

— Это как гроза, как наваждение. Ничего не могу с собой поделать, — произнесла Любава, глядя в сторону. — Может быть, пройдет? — с надеждой глянула она на Джоя.

— Наверно, пройдет, — согласился с грустью Джой.

— Но я не хочу, чтобы прошло! — воскликнула Любава. — Не хочу, понимаешь? Хочу всюду, всегда быть с тобой. И на Земле, и в пространстве.

Голос Любавы прервался. Капитан отнял от виска биопатрон, и видение отсека исчезло.

Те, кто еще ходит, установили у постели штурмана непрерывное дежурство.

Джою дежурить еще через четыре часа. Можно, даже необходимо поспать, но сон не идет. Прилечь все же, что ли?

Поворочавшись, капитан встал, снова оделся — легкий комбинезон показался ему пудовым — и пошел в комнату, где лежал Григо. Широкие ночные переходы казались бесконечными. Центральный зал, через который проходил капитан, освещался луной, светившей сквозь прозрачную стену. К голубоватому свету луны орионцы успели уже привыкнуть. Под полом не спеша проплывали бесформенные тени. Шаги капитана еле слышно отдавались в тишине.

Подходя к двери, за которой находился Григо, капитан замедлил шаг. Прислушался. Из-за двери не доносилось ни звука. Сейчас дежурил Петр, который, едва почувствовав улучшение, вызвался посидеть у постели Григо.

Арго приотворил дверь, и Петр осторожно выскользнул в коридор. Белое лицо математика застыло, как маска. «Наверно, и я такой же», — подумал капитан, поймав взгляд Браги.

Петр тихонько прикрыл за собой дверь и прислонился к стене.

— Ну, как он? — шепотом спросил капитан.

— Уснул, слава богу.

— Улучшения нет?

— Где там! — махнул рукой Петр. — Спасибо, что пока ухудшения нет. Долго заснуть не мог. Бредил недавно.

— Что-нибудь новое?

— Все то же, — сказал Петр. — Забыть не может эти три злополучных витка. Похоже, они превратились в навязчивую идею.

Капитан погладил бороду.

— И Семиглаз от нас отвернулся, — сказал он.

— Семиглаз не всесилен, — вздохнул Петр. — Наверно, найти лекарство против нашей болезни он не в состоянии.

— Что ж, тогда сами поищем для себя лекарство, — сказал капитан.

— Ты о чем, Джой? — спросил Петр.

— Потом, потом… Скажи-ка лучше, что ты даешь Григо? — перевел разговор Джой.

— Любопытная штука, — оживился Петр. — Как ты помнишь, в ответ на наши просьбы дать заболевшим какое-нибудь лекарство Семиглаз ответил отказом. Дать нам он ничего не смог…

— Или не захотел, — вставил Джой.

— Семиглаз ограничился одним-единственным советом: он порекомендовал заболевшим пить побольше воды из фонтана.

— Вот что, — сказал капитан. — Ты ступай и оповести всех, кто еще может ходить, пусть соберутся в центральном зале. — Оглянувшись и понизив голос до еле слышного шепота, он пояснил: — Будем готовить штурм.

— А Семиглаз? — шепотом переспросил Брага.

— Продумай, как отключить его. Пусть техники готовят холодное оружие из всех подручных средств.

— Но мы можем повредить систему Семиглаза! — прошептал испуганно математик.

— Именно такова теперь наша цель, — усмехнулся капитан. — Ступай и займись.

— Но… у меня дежурство… — пробормотал Петр.

— Я тебя сменю.

— Да ты на себя взгляни! Тебе лежать надо.

— Ступай, Петр, — сказал капитан. — Это приказ.

Когда Брага скрылся за коридорным поворотом, Джой вошел в комнату. Штурман метался на койке, тяжело дыша. Несмотря на явно высокую температуру — от него так и веяло жаром, — Григо был бледен как смерть.

— Пить, — хрипло попросил Григо, не раскрывая глаз. Капитан, покосился на графин, стоящий рядом на столике, но воды не налил. Ему и самому чертовски хотелось пить.

За стеной здания занималось далекое утро. Облака, все время клубившиеся под полом, приобрели новый, зловещий характер. Прежде серые, иногда полупрозрачные, они налились грозовой чернью.

— Такие облака выпускает осьминог, когда ему плохо, — топнув по полу, сказал кто-то.

— А на «Орионе» осталась лазерная пушка для распыления метеоритов, — вздохнул Петр.

— Да, вооруженьице у нас не того, — сказал кто-то. — Прямо заметим, примитивное вооруженьице.

— Как у питекантропов, — добавил Брок, щеголявший знаниями по истории Земли.

Джой Арго оглядел собравшихся, задержался взглядом на нескольких носилках, составленных у фонтана. Разговоры смолкли.

— Сейчас разобьемся на штурмовые группы, — сказал капитан.

— Первая постарается вышибить дверь. Задача второй группы — удержать пролом: возможно, материал самовосстанавливается…

Белые как мел лица орионцев были полны решимости.

— Я пойду впереди, — сказал капитан, закончив свой короткий инструктаж.

Глава 6

ВЕК XXII

Когда созреют гроздья звезд,

Расправит плечи Млечный Мост,

И тишь падет росою жадной,

И августовский ветерок —

Лишь отдыха настанет срок —

Повеет сыростью прохладной,

Тогда раскроется душа,

Читай ее, листай страницы!

И из небесного Ковша

Тебе захочется напиться.

Напиться звездной красоты,

Напиться гулкой высоты,

В простор немеряный подняться,

Вдохнуть озон чужих планет, —

Ты знаешь: там встает рассвет

И новые миры родятся…

Родится мир не сразу, нет!

Сперва — лишь контур, силуэт,

Набросок будущего мира.

И долго, подминая даль,

Кружит туманности спираль,

Как будто замысел Шекспира…

После возвращения на Землю работа поглотила Борцу. Кораблей из космоса приходило немало, и карантинная служба на недогрузку не жаловалась.

Каждую свободную минуту, однако, Борца отдавал своему любимому детищу — машине синтеза. Домой он заезжал нечасто — городскую квартиру Борца невзлюбил после печальных событий, первой жертвой которых стал бедняга Бузивс.

С Зарикой они каждый день общались по биосвязи. Борца рассказывал о своей работе, о новых кораблях, возвратившихся на Землю, делился огорчениями, связанными с машиной синтеза, одиночеством и тоской. Зарика хвасталась научными успехами — они и впрямь были удивительны.

У Зарики выявился прирожденный талант биолога. Живая клетка была для нее открытой книгой.

Однажды, когда день выдался особенно погожий, и солнце припекало совсем по-летнему, и сосульки на крышах и карнизах таяли, обдавая прохожих брызгами, Борца почувствовал, что больше ждать невозможно: он должен сейчас же, немедленно, услышать Зарику, должен увидеть ее — не по видео, а рядом. С трудом выбрав свободное местечко на скамейке городского сквера, по которому он проходил, Борца сел и постарался сосредоточиться, готовясь к разговору с Зарикой. Затем сунул руку в карман и, сжав в кулаке маленький шарик биосвязи, закрыл глаза. Перед его мысленным взором выплыло лицо Зарики.

— Ты не на работе? — изумилась Зарика.

— Уже освободился. И завтра у меня свободный день. И по этому поводу предлагается, чтобы научный сотрудник биостанции Зарика обратилась к своему профессору с просьбой…

— Ладно, — неожиданно согласилась Зарика. — Ты упрям, как сорок тысяч роботов. Где встретимся?

— Вот это деловой разговор! — обрадовался Борца. — Лыжи я для тебя припас. Буду ждать тебя в Музее звездоплавания. Оттуда до моего загородного коттеджа рукой подать.

Автопилот сообщил, что аппарат приближается к цели. Голос его был неприятен и чем-то напомнил Зарике рычание Бузивса.

…За иллюминатором проплыла стая птиц, вытянутая клином. Впереди, тяжело махая крыльями, летел вожак. Он вел стаю, преисполненный чувства собственного достоинства, а также ответственности за всех, кто летел за ним. Даже аппарат, пронесшийся рядом, не заставил его свернуть с пути. А может быть, птицы привыкли к каплевидным машинам, бесшумно бороздящим воздушный океан?..

— Величайшее чудо в мире — это жизнь, — убежденно произнесла Зарика. — А главный человек — биолог.

— Ошибаешься: изобретатель.

— Ну, с этим мы еще поспорим!

Машина, послушная программе, пошла на снижение.

— Под нами плантации трабо, — сказал Борца.

Зарика присмотрелась. Кое-где можно было заметить оранжевые точки — плоды трабо.

— Трудно было привить трабо на Земле? — спросила Зарика.

— Долго не удавалось, — ответил Борца, — лет сто. Между прочим, именно в этих краях некогда произошло открытие, которое может тебя заинтересовать как биолога. С Венеры шла ракета-автомат с грузом трабо. По пути она попала в метеоритный поток и повредила свою систему управления. Над Австралией система отказала. Представь себе девятисоттонную громаду, которая каждую секунду может увеличить угол атаки и врезаться в Землю. Дело, правда, обошлось благополучно. Выпустили перехватчик. Он пытался в воздухе поправить дело, но это оказалось невозможным.

— Корабль подорвали?

— Нет, просто разрезали на куски лазером, — сказал Борца. — А груз потом собрали. Часть трабо просыпалась над заповедником, который примыкает к космодрому. Через два года заметили, что на одном из участков заповедника количество зверья сильно возросло. Пошел туда лесничий. Видит — ложбинка, а в ней настоящее столпотворение. Теснятся там животные, позабыв про свои обычные распри. Подходит он ближе; видит — низкорослый куст, синеватые листья, а на ветках висят странные оранжевые плоды. Животные их нюхают и лижут. Кенгуру для этого нагибается, полевая мышь — встает на задние лапы… Долго стоял лесничий, до самого вечера. Когда стемнело, плоды трабо — а это были они — начали светиться. В общем, оказалось, что один из множества затерявшихся плодов не погиб, а пророс и дал начало новому, земному трабо.

Приземлившись, Зарика и Борца направились к дому, полузанесенному снегом. Вчерашний обильный снегопад постарался вовсю. То Зарика, то Борца по пояс проваливались в сугробы, поскольку Зарике вздумалось идти к дому не по аллее, а напрямую.

Издали дом напоминал неподвижную полупрозрачную медузу.

— У нас в «Сигме» тоже был дом, стены которого меняли прозрачность, — сказала Зарика.

— Опять! — воскликнул Борца, воздев руки.

— Что опять? — не поняла Зарика.

— Опять мы предаемся воспоминаниям!

Они посмотрели друг на друга и расхохотались. Взойдя на крыльцо, счистили снег, затем Зарика пошла бродить по комнатам первого этажа, а Борца занялся чаем — эту важную работу он никогда не передоверял робу.

— Отдых? — спросил Борца после чаепития.

— Лыжи, — сказала Зарика.

Они вышли. Борца помог Зарике застегнуть крепления.

— Делай, как я, — сказал он. — Спешить не надо.

Поначалу дело шло туго. Зарика, пытаясь вырваться вперед, часто падала, но постепенно она освоилась, так что Борца в конце концов был вынужден признать, что Зарика — способная ученица.

Мохнатый белый зверек вырвался из-под самых лыж девушки и крупными скачками умчался прочь.

— Эгей, косой! — крикнул Борца.

Снег под лыжами оседал, и идти было нелегко. Они вошли в рощу.

Зарика воткнула палки в снег.

— В воздухе пахнет весной, — сказала она. — Подумай, как время бежит.

— Время… А мы могли и не встретиться во времени, — сказал Борца. — Даже подумать страшно. Избери «Альберт» другой режим полета, другую скорость — и между нами пролегли бы десятилетия.

Побывав на плантации трабо, полюбовавшись паломничеством зверья к оранжевым плодам, они вернулись домой.

Внутри дом был более просторным, чем можно было судить по его внешнему виду.

— Так вот где ты проводишь свободное время, — сказала Зарика. — А где твоя лаборатория?

— Внизу.

Они вошли в большую, почти темную комнату. Зарика остановилась у порога.

— Ничего, глаза сейчас привыкнут, — произнес Борца.

Из мглы стали проступать контуры чего-то огромного, высящегося посреди комнаты. Зарике показалось, будто невидимая птица слегка коснулась крылом ее лица. Инстинктивно она сделала шаг назад. Установка источала ветер. Или, может быть, таково было действие силового поля?

Глаза Зарики постепенно привыкли к слабому свету, струившемуся неизвестно откуда.

— Как она работает? — прошептала Зарика, протянув руку в сторону машины.

— Увы, пока она не работает, — вздохнул Борца. — И не знаю, будет ли.

— А как должна работать?

— Я же объяснял тебе, — сказал Борца. — Что нужно, чтобы собрать какую-нибудь машину? Прежде всего — чертеж. Затем — необходимые материалы. Человек вырезает, выплавляет, вытачивает на станке нужные детали, затем собирает их, пригоняет друг к другу — и машина готова. А я подумал: почему не посмотреть на вещи шире? Ведь любая машина — это не что иное, как разные количества разного материала, соответственно обработанного, и эти материалы распределены в пространстве так, как этого требует рабочий чертеж. Ну, а любое вещество — это сгусток соответствующих атомов и молекул, не так ли? Потом мне пришло в голову: а почему бы не распределять в пространстве эти атомы и молекулы с помощью силовых полей? И вот перед тобой воплощение моей идеи. Все вроде на месте, механизм ясен, только вот как запустить его, ума не приложу, — закончил Борца.

— Что ты хочешь получить в своей машине синтеза? — спросила Зарика.

— О, для начала хоть бы какой-нибудь пустячок, — сказал Борца. — Я пробовал с помощью силового поля получить из кусочка серебра вилку — ничего не вышло. Пытался собрать из молекул алюминия крохотный подъемный механизм — с тем же успехом. Я проводил тысячи опытов, без устали менял поля, варьировал рабочие вещества, но до сих пор не добился никаких результатов. Перед тобой типичный изобретатель-неудачник, — с горечью заключил Борца.

— Но я знаю, что ты изобретал и другие вещи и они тебе удавались, — сказала Зарика.

Борца покачал головой.

— Все прочее, что я делал, связано с машиной синтеза, все ей посвящено, — сказал он. — И логические цепи, и ячейки памя ти… Но что в них толку, если машина синтеза все же не работает.

— А сейчас какое там рабочее вещество? — спросила Зарика, кивнув в сторону установки.

— Я задумал одну хитрую штуку. — Борца понизил голос. — В качестве рабочего вещества решил попробовать органические соединения, распыленные на молекулы. Главная составная часть этой смеси, которая находится в контейнере, — табак…

Зарика бросила на Борцу быстрый взгляд.

— Да, тот самый, — подтвердил Борца. — Не бойся, эти стенки ничего не пропускают.

Девушка присмотрелась к однородной зеленоватой массе, заполняющей огромный куб контейнера.

— Механизм действия установки ясен. Только вот как запустить его, не знаю, — донеслись до нее грустные слова Борцы.

Когда Борца упомянул про табак, на Зарику нахлынули воспоминания. Припомнился ей «Альберт», который без устали нес их экипаж столько лет, а теперь его готовят к тому, чтобы поставить на вечный прикол в Музее звездоплавания. Всегда есть что-то грустное в том, когда ветеран выходит в отставку…

Перед Зарикой в глубине контейнера начали медленно проступать размытые контуры какой-то продолговатой туманности. От туманности отходили щупальца, они подрагивали в такт какому-то ритму. «В таком ритме работает сердце установки», — припомнила Зарика. В туманности, которая меняла формы, Зарике вдруг почудились знакомые контуры. Подойдя вплотную к установке, она присмотрелась внимательнее. Вот строгие линии ракетных дюз… Сдавленный шар головного отсека… Переходные камеры… Да ведь перед ней «Альберт», только уменьшенный в несколько тысяч раз!

Зарика обернулась к Борце и хотела ему что-то сказать, но он схватил ее за руку с такой силой, что она чуть не вскрикнула, и прошептал:

— Тише! Ничего не говори, молчи, умоляю… И думай, думай…

— О чем?

— Ты ведь подумала сейчас об «Альберте», не правда ли? Вот и думай все время о нем.

Зарика добросовестно думала об «Альберте», и туманность внутри куба приобретала все более отчетливые очертания. Теперь уже не было никаких сомнений — машина синтеза воспроизвела модель корабля.

— Думай еще… еще… — просил, умолял, требовал Борца.

Но модель в контейнере начала таять, словно кусочек сахара, брошенный в горячий кофе. Сначала исчезла плоская чаша в корме — фотонный отражатель, или парус, как называли его альбертиане; затем растаяла груша оранжерейного отсека; после нее наступил черед астрономической обсерватории, расположенной сразу за головным отсеком. Еще несколько минут — ив контейнере снова была лишь однородная зеленоватая масса.

Как жалел Борца, что не захватил с собой кино— или хотя бы фотоаппарат!

Когда они вышли из комнаты, Борца остановился и произнес:

— Ты принесла мне счастье, Зарика.

Девушка улыбнулась.

— Хорошо, только отпусти мою руку, — попросила она.

Борца смешался.

— Извини, — пробормотал он. — Ты же знаешь, этой минуты я ждал всю жизнь. Сегодня машина синтеза впервые заработала… благодаря тебе.

— Что же все-таки произошло? — спросила Зарика, когда они поднялись наверх.

— Откровенно говоря, я пока ничего не понимаю, — развел Борца руками. — Все мои расчеты спутаны. Неужели поля можно вызывать не только индуцированном, но и простым напряжением мысли?! Нет, не верю.

В настроении Борцы произошла разительная перемена. Минуту назад он был счастлив, теперь рядом с Зарикой сидел разочарованный, какой-то растерянный человек.

— В машине синтеза бродят неизвестные мне силы, — сказал он. — Я собрал установку, которой не могу управлять. Джинн, который мне не подвластен.

— Но ведь модель «Альберта» возникла, как только я о ней подумала, — произнесла Зарика. — Значит, установлена новая закономерность.

— Не закономерность это, а простая случайность, — махнул рукой Борца.

— Случайность? — возмутилась Зарика. — Как только я подумала о корабле, он тут же…

— Совпадение, — перебил Борца. — И ничего тут странного нет. К «Альберту» ты, наверно, часто возвращаешься в мыслях. Разве не так?

Зарика кивнула.

— Ну, а что касается машины синтеза, то в ней, как я давно подозревал, время от времени возникают блуждающие поля, неподвластные мне. Они-то и вызвали перераспределение рабочего вещества в камере.

— Такое совпадение… — Зарика запнулась, подыскивая слово, — невероятно, — закончила она.

— Маловероятно, — поправил он, — так сказал бы Петр Брага, и это математически ближе к истине. Вероятность случайного совпадения есть, хотя она и чудовищно мала. Но если она не равна нулю, значит, событие может когда-нибудь произойти.

— Значит, по-твоему, и чайник на раскаленной плитке может замерзнуть?

— Может. Физики подсчитали и такую вероятность, — сказал Борца.

— А если права все же я? — упрямо сказала Зарика.

— В таком случае мы должны воспроизвести опыт! — воскликнул Борца. Он вскочил и схватил ее за руку. — Пойдем к машине синтеза!..

…Увы, Борца оказался прав. Несмотря на все усилия, опыт повторить не удалось. Зарика добросовестно думала и о корабле, на котором вернулась на Землю, и о каплевидном автолете, и о простейших предметах, например о шаре, но зеленоватое вещество, наполняющее камеру синтеза, оставалось неподвижным. Борца посмотрел на часы и ахнул.

— Последний наш свободный вечер убили! Прости, Зарика, — сказал он.

До отлета Зарики оставалось полтора часа.

— Ты хоть отдохнула немного? — спросил Борца.

— Конечно, милый. Вспомнила, как ходят на лыжах, которые я знала сто лет назад, видела плантации трабо. Что еще? Музей звездоплавания мы посмотрели, хотя жаль, что там нет пока «Альберта»… А главное — я везу на биостанцию этот трофей, — указала Зарика на пакет, в котором было несколько плодов трабо. — Недаром, видно, их так любит зверье.

Они помолчали.

— Послушай, Борца, а у тебя есть единомышленники? — неожиданно спросила Зарика.

— Единомышленники? — не понял Борца.

— Я имею в виду — те, кто разделяет твою идею машины синтеза, — пояснила Зарика.

— Я же говорил тебе — мои знакомые физики смотрят на мою работу скептически, — с раздражением произнес Борца. — Считают, что она преждевременна.

— Надеюсь, твоими знакомыми круг земных физиков не исчерпывается?

— Другие не знают о моей работе.

— Как! Ты не делаешь публикации? — удивилась Зарика.

Борца покачал головой.

— Но это же глупо! Ты должен, нет, просто обязан собрать все результаты и сделать статью.

— Какие там результаты…

— Какие есть, — сказала Зарика. — И сегодняшний случай с «Альбертом» упомяни обязательно.

— Ну уж это ни к чему, — решительно возразил Борца. — Посмеются только, скажут — померещилось.

— Мы своими глазами видели модель корабля.

— Ну и что? Ведь повторить-то опыт не удалось. А в науке только то имеет ценность, что можно воспроизвести, — произнес Борца.

— Все равно опиши этот случай, — настаивала Зарика. — Кому-нибудь он пригодится.

— Потомкам?

— Хотя бы.

— Хорошо, опишу, — с неохотой согласился Борца. Над прозрачным потолком промелькнула большая тень.

— Ну, вот и все, — поднялся Борца. — Автолет прибыл. Пора ласточке возвращаться в свое гнездо…

Когда они садились в кабину, Борца спросил:

— Как ты считаешь, можно в принципе полюбить неудачника?

— В принципе — можно, — засмеялась Зарика.

Глава 7

ВЕК XXXII

В этой части Вселенной

Бывал я когда-то,

А иначе — откуда

Мне были б знакомы

Невесомая алая кромка заката

И стога золотистые

Ломкой соломы,

Скифский сумрак степей,

Тучи в небе глубоком,

На развилке — часовня,

Глядящая слепо,

Очертанья берез

На пригорке далеком,

Голубая полынь

И омытое небо.

Здесь я был, вспоминаю,

Бродил по дорогам,

По увядшей траве,

По серебряным росам,

Небо пил я Луной —

Запрокинутым рогом,

И стоял над глухим

Левитановым плесом.

О земная равнина,

Судьбина без края,

И тогда ты вокруг

Бесконечно лежала.

Здесь я был, это точно,

Но только не знаю,

Сколько кануло зим,

Сколько лет миновало.

Может, были тогда

Здесь хвощи с плавунами

И дымил океан

Мезозойскою страстью,

Грызли яростно берег

Лихие цунами

Да голодные чайки

Кричали к ненастью.

Да, я был здесь —

Песчинкой, Рябиною горькой

Или, может, зеленым лучом Альтаира,

Колоском у ручья

Или ящеркой зоркой, —

Собеседником вечным

Беспечного мира.

— Подумать только, что эта крохотная звездочка и есть наше Солнце! — глубокомысленно заметил Эо, от нечего делать всматриваясь в экран.

— У тебя слабое воображение, друг мой, — откликнулся Ант Брага; склонившись над пультом, он готовил корабль к последней в этом дежурстве пульсации.

Корабль Службы патрулирования возвращался на Землю после двухнедельного полета по периферии Солнечной системы.

Дежурство выдалось спокойное — за все время им не встретился ни один корабль из тех, что возвращаются на Землю, что, в общем, было большой редкостью. Эо, молодой стажер из Ласточкиного гнезда, изнывал от безделья. Хорошо хоть, что нудное патрулирование на исходе. По сути дела, оно уже закончилось. Минут через пятнадцать корабль наберет скорость, необходимую для пульсации, затем глубокий обморок прыжка — и Эо с Антом очнутся уже над Землей.

Эо посмотрел на суровое лицо командира, и ему захотелось сделать Анту что-нибудь приятное. Ант уже двадцать лет водит корабли службы. Эо узнал его недавно и сразу же успел пустить в оборот фразу, которую с улыбкой повторяет вся Служба патрулирования: «Суровый Ант не презирал сонета». Знает ли Ант об этой шутке?

Если и знает, то виду не подает. Вот вернется он, Эо, к обязанностям биолога и навсегда расстанется с «суровым Антом»…

— Послушай, Ант… — начал Эо.

Командир корабля посмотрел на него.

— Поедем после полета ко мне, на Ласточкино гнездо? — предложил Эо.

— А что у вас там хорошего?

— В горах побродим, в море поплаваем, позагораем, отдохнем… Обещаю тебе солнце чуть побольше этой звездочки, — сказал Эо.

— Посмотрим.

— Увидишь места, где жила и работала Зарика Борца, — продолжал Эо.

— Зарика? — переспросил Ант. — Разве она работала в тех местах?

— С самого начала, когда вернулась на Землю. Говорят, это она назвала биостанцию близ Чертова пальца Ласточкиным гнездом, — сказал Ант.

— Может, это и выдумки, — скептически заметил Ант. — Знаешь, великие люди еще при жизни обрастают легендами. А давно это было?

— Тысячу лет назад.

— За тысячу лет и камень мохом обрастет, — сказал Ант.

Последние минуты перед входом в пульсацию были самыми томительными. Почему бы не заполнить их мало что значащим разговором?

— Послушай, Ант, — снова начал Эо, — есть у тебя кто-нибудь в космосе?

— Глубинном?

— Да.

— Есть у нас в семье предание, что какой-то предок улетел когда-то на корабле дальнего поиска. Но ни имени его, ни названия корабля никто не знает. Тоже, наверно, легенда, — произнес Ант.

— Как сказать… Может, ты его и встретишь когда-нибудь здесь, на границе Солнечной, когда он будет возвращаться домой.

Ант сделал жест, означающий, что реплика Эо не заслуживает ответа.

— Пора входить в пульсацию, — сказал Эо.

— Погоди, — ответил Ант.

Среди работников Службы патрулирования бытовало выражение: «Вслушиваться в приборы». Ант и вслушивался в приборы, стараясь уловить то, чего еще нельзя было прочесть на языке стрелок и шкал. И хотя обзорный экран был девственно чист, интуиция не обманула Анта. Через несколько минут стало ясно, что к границам Солнечной системы приближается корабль. Приготовления к пульсации пришлось отменить.

— Твой предок летит! — ухмыльнулся Эо.

— Прибереги шутки, — оборвал его Ант. — Займись своим делом. Постарайся все сделать на ходу, чтобы мы их не задержали. Люди и так истосковались по Земле.

— Они-то, может, летели совсем недолго по ракетному времени… — произнес Эо.

— В космосе каждый год десятка стоит, — ответил Ант пословицей, популярной среди звездолетчиков.

Вскоре вся Служба патрулирования была оповещена о том, что из пространства возвращается на Землю древний космический корабль.

По форме фотонного отражателя Ант Брага прикинул век, в котором корабль мог стартовать с Земли. «Неужели двадцать второго столетия?» — с волнением подумал он.

Эо, пока дело не дошло до биологической проверки членов экипажа, помогал командиру корабля.

— Инфращуп определил какие-то выпуклости на борту звездолета, — доложил он.

— Ну-ка покажи, — заинтересовался Ант и, глянув на электронную развертку, расхохотался. Эо и сам понял свою оплошность.

— Это же буквы! — сказал Ант. — Буквы на борту.

— Странной формы, — оправдывался Эо.

— Мне знакомы такие письмена, — произнес Ант и медленно прочел название старинного корабля — «О-РИ-О-Н».

Между тем автоматика выдавала данные замеров, собирая их на одной ленте дешифратора.

— Как посудина? Сильно пострадала? — спросил Эо, скрывая волнение: такие старые корабли он видел только в Музее звездоплавания.

— Не очень, — сказал Ант. — Механизмы устарели, но вполне надежны.

— Что ж, посмотрим, что там по моей части, — пробормотал Эо.

Нажатие кнопки — и перед ним возникла на экране капитанская рубка «Ориона». Несколько человек сидело перед огромным примитивным экраном, всматриваясь в нечеткие изображения, проплывающие в глубине его. Человек, сидевший ближе всех к пульту, видимо капитан, обе руки держал на рычагах. Время от времени он трогал свою рыжую бороду, в то время как глубоко запавшие глаза перебегали с прибора на прибор. Эо обратил внимание на его сильные, жилистые руки. Даже когда к нему обращались орионцы, капитан, отвечая, не отрывал взгляда от командного пульта.

«Орион» шел на средней тяге, и сила гравитации на борту корабля была близка к земной, так что позы, которые принимали орионцы, выглядели вполне естественно; только вот одежда их казалась Анту и Эо диковинной и неуклюжей.

— Приличная все-таки скорость для такой посудины, — заметил Ант.

— А что! Наши предки были, как видно, тоже не промах, — сказал Эо.

Ему пришлось пустить в ход все свое умение, всю сноровку, приобретенную в Ласточкином гнезде. Глаза его пробегали все новые и новые данные биологического анализа, доставляемые автоматическими приборами. А когда выдавалась свободная секунда, он жадно приникал к экрану, наблюдая чужую диковинную жизнь.

Рядом с рыжебородым капитаном стоял, облокотившись на пульт, штурман. Тонкое, узкое лицо его подергивалось от волнения. Он что-то быстро говорил капитану, время от времени показывая на какой-то прибор, расположенный на пульте. Капитан изредка кивал, соглашаясь. В ответ на его реплику штурман вдруг весело оскалился, отчего его лицо помолодело.

Люк отворился, и в капитанский отсек, чуть пригнувшись, вошел еще один человек.

— Погляди, Ант! — крикнул Эо, указывая на вошедшего. — Он похож на тебя, честное слово!

Эо включил последний прибор из серии биоконтроля — энцефалограф.

— Скоро ты там? — окликнул его Ант.

Ответа не последовало. Ант повернул голову и поразился серой краске, залившей лицо Эо.

— Посмотри сюда, Ант, — пробормотал Эо трясущимися губами и кивнул на экран энцефалографа. — Кажется, я схожу с ума!

Весь экран занимало странное образование. По форме оно напоминало сплющенный куб, который долго и неумело пытались распрямить. Стенки куба еле заметно вибрировали, как бы дышали. Куб был наполнен полупрозрачным веществом. К центру объема вещество сгущалось, темнело. Можно было рассмотреть слабо намеченное ядро. А в ядре извивалась темно-фиолетовая спираль. Конец ее, острый, как жало, неустанно рыскал из стороны в сторону.

Эо потер лоб.

— Одного не пойму: как они живы до сих пор?

— Что это за чудо? — спросил Ант..

— Клетка, Ант, увеличенная клетка головного мозга, — произнес Эо.

— Понятно, — кивнул Ант. — Кто из них болен?

— Все больны, Ант, все без исключения.

— Так. А что за болезнь?

— Клянусь космосом, я и сам хотел бы знать. Я послал запрос на биостанцию. Подождем ответа.

— М-м… — промычал Ант, словно от зубной боли. — А так все шло хорошо поначалу! И они ничего не знают о том, что поражены?

— Думаю, не знают.

Ант перевел взгляд на девушку, которая, улыбаясь, говорила с корабельным математиком.

— Как ты считаешь, Эо, это… опасно? — спросил Ант.

— Опасно? Не то слово, — сказал Эо и ткнул пальцем в извивающуюся спираль, — обрати внимание, как истончились стенки ядра. Люди могут погибнуть каждую минуту. Почему они живы до сих пор? — пробормотал он и тут же хлопнул себя по лбу: — Они живы потому, что не подозревают о своей болезни.

— Как это понять?

— Очень простая штука, Ант, — лихорадочно быстро заговорил Эо. — Подобную работу выполнила когда-то сама Зарика Борца. Она доказала, что есть инфекция, которая, проникая в клетки головного мозга, может жить там неограниченно долго, находясь как бы в дремлющем состоянии. Зарика так и назвала ее — дремлющая инфекция. Стоит инфекции активизироваться — и человек погибнет. Самое интересное то, что инфекция может оживиться только в одном случае: если человек вдруг узнает о своей болезни, начнет о ней думать. Свое открытие Зарика посвятила Борце. Незадолго до этого Борца погиб. Несчастный случай во время карантинного досмотра.

— И ты считаешь, у орионцев эта самая болезнь?

— Не знаю. Такой вирус, по-моему, биологам Земли не попадался, — сказал Эо.

— Они пересекли уже орбиту Юпитера, — сказал Ант. — Долго будет молчать твое ведомство?

Эо ничего не ответил.

— Придется притормозить «Орион», — сказал Ант. — Неужели они там до сих пор не поняли, что этот корабль несет угрозу всему живому на Земле? Да и не только на Земле.

…Экстренное совещание Высшего координационного совета было недолгим. Члены совета, где бы Они ни находились — на Марсе, Венере, Луне, Плутоне, Земле, — по зову председателя связались с ним и между собой по биосвязи. Нужно было решить, что делать с кораблем, несущим на борту смерть. Уже ясно было, что «Орион» держит курс на Землю.

Анту и Эо, корабль которых по приказу Службы патрулирования так и не вошел в зону видимости «Ориона», разрешено было по биосвязи прослушать заседание совета. Они включились уже после начала и сразу же попали в поток споров, реплик, сшибающихся мнений.

— …Высадим их на какой-нибудь пустынный спутник?

— Пусть высаживаются на Землю: у нас есть возможность с первого шага окружить их надежной биозащитой.

— Откуда мы знаем, в какой точке они высадятся? Защита может не поспеть…

Несколько минут члены совета наперебой предлагали разные проекты.

— Необходимо, чтобы они посадили шлюпку как можно ближе к Гостинице «Сигма», — сказал председатель совета.

— Там недалеко есть только одна подходящая площадка: космодром Музея звездоплавания.

— Космодром не приспособлен к приему корабля — туда лет двести никто не садился.

— Подготовить космодром можно, но на это нужно время.

— Сколько? — спросил председатель.

— Хотя бы несколько часов.

— Точнее.

— Пять часов.

— Приступайте сразу к подготовке, — сказал председатель.

— За космодром отвечаете вы.

— Подготовить площадку мало, — заметил чей-то голос. — На территории Музея звездоплавания могут оказаться люди…

— Людей эвакуировать, — распорядился председатель. — Музей очистить.

— А как растолковать орионцам, где нужно садиться?

— Посадить принудительно.

— Не пойдет. Они должны сами выбрать для себя подходящую площадку, и этой площадкой должен оказаться музейный космодром.

— Что ж, тогда выход один: воздействовать по биосвязи на штурмана «Ориона». Внушить ему нужный курс и нужный выбор посадочной площадки.

…Ант посмотрел на Эо и произнес:

— Бедняга штурман! Вдруг прямая биосвязь перейдет в обратную и он прочтет чужие мысли?

— Тогда он погиб, — ответил Эо.

Между тем дискуссия в совете продолжалась. Решено было внушить штурману — и это было единственное воздействие землян на орионцев, — что корабль должен сделать три витка, прежде чем экипаж корабля приступит к высадке.

Три витка в сумме должны были дать землянам необходимый резерв времени, чтобы приготовить как космодром, так и корпус в Гостинице «Сигма».

— Люди, — обратился председатель Координационного совета уже ко всем жителям Земли по общей биосвязи, — вы все знаете уже о несчастье, постигшем наших братьев, которые вернулись к нам на корабле «Орион». Ни один из вас не должен попасться им на глаза, иначе с помощью биосвязи они узнают о своей болезни, а это будет означать гибель орионцев. Мы приложим все усилия, чтобы вылечить орионцев. Спасти их — дело чести всех свободных землян!

— «Орион» приближается к атмосферному слою Земли, — доложил Ант начальнику службы. — Прокорректировать его орбиту?

— Не нужно, Ант, — ответил начальник. — Все в порядке. Со штурманом уже проведен сеанс биосвязи…

— Они идут к Австралии! — крикнул Эо.

Не отрываясь смотрел он на горстку людей, пронзивших немыслимые расстояния, прежде чем вернуться на родную планету. И вот теперь они у цели, но несут в себе смерть, не ведая о том.

— Мы так и не узнали их имена, — тихо сказал Ант. Угрюмый Эо отключал один за другим уже ненужные приборы биоконтроля.

— Бедняга штурман! С ним может быть хуже всех, — вздохнув, сказал он.

Ант и Эо отключились от совета.

Там теперь обсуждалась стратегия дальнейшей борьбы землян за жизнь экипажа «Ориона».

— Станьте на их место: люди выходят из корабля и убеждаются, что Земля пустынна. Они подумают, что планета вымерла…

— Пусть думают что угодно, лишь бы не догадались о своей болезни.

— С этой минуты в борьбу за жизнь орионцев включаются все биологи Солнечной, все люди, — сказал председатель. — Но не будет ли болезнь прогрессировать?

— У нас есть препарат, стабилизирующий течение похожей болезни. — Это сказал специалист-вирусолог, входивший в Совет.

— Что за препарат?

— Он получен очень давно. На Земле произошла вспышка кратковременной эпидемии, тогда же он был изобретен. Кстати, вспышка была вызвана похожим способом — инфекция была занесена из космоса на корабле «Альберт».

— Читал, помню, — сказал председатель. — Что-то связанное с табаком.

— Как вы предлагаете давать им препарат? — спросил кто-то. — Они ведь могут заподозрить неладное.

— Это не проблема, — сказал специалист. — Порошок можно подмешивать в пищу. А еще лучше — в воду, потому что от пищи кто-то может отказаться, а пить будут все.

— За препарат ручаетесь?

— По крайней мере, он должен замедлить течение болезни… — ответил специалист.

— Еще одно, — сказал председатель, обращаясь к начальнику «Сигмы», — чем вы думаете кормить наших гостей?

— Как чем? — растерялся начальник. — Пища у нас обычная. В общем, есть все… Можно каждый день закатывать им лукулловы пиры.

— Вот это, по-моему, и не годится, — произнес председатель. — Я имею в виду не режим питания, а его, так сказать, форму, оболочку. Мне пришла сейчас в голову мысль… Знаете, уж лучше пусть орионцы с самого начала будут думать, что на Земле, кроме них, не осталось ни одного человека. Это все-таки легче, чем догадываться, что на планете есть люди, ни они заперли тебя бог весть почему под замок и не желают с тобой знаться. Вот я и решил: что, если давать орионцам пищу в брикетах, в форме эдакого сугубо машинного продукта? На качество пищи это, разумеется, не повлияет.

С председателем согласились.

На совете не произносились высокие слова — люди не любили их. Поэтому не было сказано вслух, что семья землян проявила благородство, приняв под свое крыло смертельно больных орионцев. Какова бы ни была биозащитная оболочка, но где гарантия, что и для нового возбудителя она окажется непроницаемой?..

Да, земляне шли на риск. Во имя братского долга.

Во имя тех, кто еще уйдет в дальний поиск и возвратится, встретив на Земле грядущие века.

Во имя всей человеческой семьи.

Это не было сказано вслух: это подразумевалось.

Биологи Земли и других планет отложили прочие работы. У всех была теперь одна цель, одна задача: спасти орионцев. Счет шел не на дни — на часы и минуты. Каждый миг мог стать для орионцев последним.

Над созданием лекарства для них бились и целые коллективы, и энтузиасты-одиночки. Когда получалось средство, которое, по мнению специально созданного комитета спасения орионцев, могло оказаться эффективным, его проверяли… Нет, не на кроликах, не на белых мышах и не на обезьянах, поскольку в руках биологов не было образчика вируса, поразившего орионцев. Поэтому испытывать новый препарат приходилось на самих орионцах, с помощью фонтана, день и ночь журчащего там, в центральном зале, в отдаленном корпусе Гостиницы «Сигма».

Но каждый раз экраны наблюдения показывали одно и то же: деформированную, изуродованную клетку головного мозга и колеблющуюся спираль в ядре ее.

Эо, вернувшись в Ласточкино гнездо, стал героем дня. Еще бы, ведь он первый обнаружил, что орионцы поражены. Коллеги выпытывали у него мельчайшие детали, но Эо старался уйти от расспросов. Перед глазами его все время стояла девушка с «Ориона», девушка с лицом древней восточной царицы, обреченная на смерть. В голове Эо роились планы один фантастичнее другого, планы, в которых он не посмел бы признаться и лучшему другу. Взять двухместную машину… Отключить участок биозащиты; проникнуть на территорию «Сигмы»… Выкрасть оттуда Любаву — недавно земляне узнали имена орионцев — и улететь с нею. Куда? Да на любой безлюдный спутник. Если суждено умереть, они умрут вместе, а болезнь дальше спутника не уйдет.

Либо просто проникнуть к ним в корпус — Эо по экрану изучил его до мельчайших подробностей — и сказать орионцам: «Я остаюсь, я с вами!»

Нет, ребячество. Что он докажет своей смертью? Не о смерти нужно думать — о жизни. Надо найти средство от болезни и спасти всех орионцев.

Вновь и вновь возвращаясь в мыслях к стародавней истории, связанной с табачной болезнью и Бузивсом, Эо как биолог не мог не восхищаться тонкостью и остроумием, с которыми несравненная Зарика, работая в Ласточкином гнезде, создала препарат, носящий ныне ее имя. Эо решил: нужно изучить ход мыслей Зарики, тогда ему легче будет нащупывать свой собственный путь. Легко сказать — изучить ход мыслей Зарики! Но как это сделать, если Зарика жила тысячу лет назад? И потом, идеи, брошенные ею, словно семена — пахарем в почву, могли взойти, могли вызвать отклик и через сто и через двести лет. Как уследить за этими идеями, как отыскать в массиве времени их ростки?

Имеется, конечно, БИЦ — Большой информационный центр. Там собраны в принципе все знания, накопленные родом человеческим. Но как отыскать единственно нужную каплю в этом безбрежном океане информации? Хуже всего то, что он и сам толком не знает, что, собственно, нужно искать. Счастливая мысль может явиться по ассоциации, удачная находка послужит для нее только толчком. Все это означает, что в данном случае помочь Эо в поисках кибер не сможет. Неформальный поиск, ничего не попишешь! В самом деле, какую программу можно дать киберу? Иди туда — не знаю куда, найди то — не знаю что? Нет, он сам должен проштудировать все связанное с Зарикой.

На Ласточкином гнезде к идее Эо отнеслись с сочувствием, хотя особых надежд на нее не возлагали. Глубокая старина. Былье и быльем поросло. А вот насчет семян, которые проросли потом, — это мысль. «Словом, займись этим, Эо, лети в БИЦ, а там посмотрим», — решил начальник биоцентра.

Здание БИЦа, главной памяти человечества, располагалось на берегу Волги, в среднем ее течении, в живописной местности. Только теперь, глядя на стены, уходящие в небо, Эо понял, какую непосильную задачу взвалил на себя.

С чего начать? Эо чувствовал себя как пловец перед бурным морем. Имя этому морю было — время. Время, овеществленное в информации. Время, прожитое человечеством и обернувшееся мириадами бит всевозможных сведений. К какому острову плыть, в какую лагуну нырнуть? Главное — не пропустить ничего, что сможет помочь орионцам.

Эо поднялся по широким ступеням. Решено: он начнет с рубежа XXI и XXII веков. Тогда начали возвращаться на Землю первые звездные экспедиции, и человечеству приходилось отражать нашествие многих дотоле неведомых болезней. Тогда, кажется, родилась и хрестоматийная история о двух братьях-близнецах, один из которых ушел в космос, а другой остался на Земле… Тогда еще эйнштейновский эффект замедления времени был внове.

В информарии XXI века было торжественно и тихо, словно в осеннем лесу. Сходство усугублялось бесчисленными колоннами-хранилищами информации. Поверхность каждой колонны была испещрена знаками. Эо сосредоточенно шагал вперед, на ходу просматривая знаки. Каждая колонна имела свою мелодию.

Одна из колонн привлекла внимание Эо. Подойдя к ней, он нажал последовательно на несколько разноцветных выпуклостей, расположённых на уровне его груди. Где-то вверху колонна вспыхнула радужным пламенем, и через секунду к ногам Эо легло облако. Постепенно оно начало обволакивать Эо.

…И в тот же миг он стал соучастником событий, давным-давно протекших.

Близ него, едва не касаясь, проходили люди в странных одеяниях, говорили на старинном языке. Бесплотный Эо жил теперь среди них, радовался их радостями и болел их горестями. Он то незримо появлялся рядом с капитаном, склонившимся над командным пультом, то вплывал в кают-компанию, где экипаж корабля собрался за столом, чтобы отметить годовщину старта звездолета, то наблюдал в вакуум-камере, как разведчики надевают космоскафандры, готовясь ступить на неизведанную почву новой планеты, то разрезал ленточку, открывая движение через мост, соединивший оба берега Берингова пролива… А теперь он мчался рядом с бегуном, в руках которого пылал факел. Они вбежали на стадион и под рев трибун, сделав круг, понеслись к башне, высящейся за футбольным полем. Перепрыгивая через ступеньку, бегун — и рядом с ним незримый Эо — стали быстро подниматься к вершине башни. В какое-то мгновение Эо неосторожно подошел к бегуну слишком близко, и пламя факела едва не опалило его. Вершина башни была увенчана широкой чашей. Еще минута — и они достигли вершины. Бегун остановился, замер, повернулся на все четыре стороны света. Неистовство толпы на трибунах достигло предела. Люди бесновались, размахивали флажками, трещотками, еще чем-то. Бегун наклонил факел над чашей, и огромный, почти бесцветный в солнечных лучах язык пламени взметнулся в небо.

— Четвертая всесолнечная Олимпиада открыта! — пронеслось над стадионом.

А потом, по традиции, тысячи голубей взметнулись над стадионом, и Эо почувствовал вдруг себя одним из них. Крылья его быстро трепетали, овал стадиона внизу быстро уменьшался в размерах и наконец исчез из виду. Под ним потянулись обработанные поля, промелькнула речка, проплыл внизу городок, украшенный каменной часовней. Скорость Эо все увеличивалась, воздух свистел под крыльями. Вскоре, однако, свист пропал, исчезли и крылья, а голубое небо превратилось в черное. Со всех сторон глядели немигающие звезды, и Эо понял, что он теперь — межпланетный корабль, одна из первых неуклюжих посудин, курсировавших между Марсом и Землей. Его опаляли вспышки метеоритов, оглушали тревожные удары гонга, он слышал давно отзвучавшие голоса и смех, навеки зафиксированные кибернетической аппаратурой.

Эо устал, сознание его временами туманилось. Пора было возвращаться в свой век. Для того чтобы, отдохнув, снова и снова нырять в море, именуемое прошлым.

Наконец-то Эо повезло. В один из дней, уйдя в прошлое, он увидел возвращение «Альберта», девушку со звезд Зарику, молодого карантинщика Борцу. Картины с калейдоскопической скоростью сменяли одна другую. Мелькнула встреча Зарики и Борцы у ворот Гостиницы «Сигма»… Навес, столик, счастливые, смеющиеся Зарика и Борца, на столике — охапка цветов и два стакана с какимто напитком… Аппарат, в который они садятся. Что за машина? Да, тогда еще пользовались автолетами. А какой маленькой была тогда «Сигма»!

Вот, вот оно! Сердце Эо забилось сильнее. Старинная комната, предрассветный сумрак… Оскаленная морда шимпанзе в очках. «Бузивс», — сразу узнал Эо знаменитую обезьяну, вошедшую во все биологические издания Земли. Но перед ним был не неподвижный фотоснимок, известный ныне любому студенту-биологу, а живой Бузивс. Что тут реальность, что воображение? Задумываться об этом не было времени.

Перед Эо начало эпидемии. Аппараты санитарной службы, которые подбирают на улицах людей, потерявших сознание. Создание кордона вокруг города.

Подсознательно Эо искал все время исчезнувшую Зарику. Куда ее поместили медики?

Зарика и Борца, в белых одеяниях, кувыркаются перед врачом, который тоже принял нелепейшую позу: каким-то образом он висит в пространстве головой вниз, растопырив руки. «Клиника невесомости, оборудованная на околоземном спутнике», — догадался Эо. «Не поможет ли невесомость орионцам?» — тут же сделала его мысль прыжок через тысячу лет. Нет, этот вопрос уже обсуждался в Ласточкином гнезде как раз перед вылетом Эо в БИЦ.

Эпидемия погашена! Честно говоря, Эо был даже разочарован, что все произошло так быстро. Этот отрезок времени он решил просмотреть еще раз и мысленно отдал соответствующую команду. Но, видимо, прыжок во времени назад оказался слишком большим.

Эо попал на берег моря. Все вокруг было и знакомо и незнакомо. Волны набегали на песок. Было зябко — так бывает перед рассветом. У прибойной полосы стоял Борца. Но что ему, Эо, чудак изобретатель, известный только тем, что Зарика и он любили друг друга? Эо хотел уже двинуться дальше, но в это время увидел в море еле заметную точку. Точка увеличилась в размерах. Эо всмотрелся: это была Зарика.

— Я уж беспокоиться начал, — сказал Борца.

— Очень уж захотелось одной поплавать, — улыбнулась Зарика, тяжело дыша. — Знаешь, сколько не видела я море?

— Сто лет, — сказал Борца, и оба засмеялись.

Эо озирался: что это за местность? Очертания гор странно знакомы. Скала вверху напоминает Чертов палец. Ласточкино гнездо?! Но ведь оно расположено гораздо выше над уровнем моря? Брызнул рассвет. Зарика и Борца двинулись вверх, в горы. Борца нес в руке странный предмет, похожий на сосуд, но это уже не интересовало Эо.

И он снова и снова шарил на ощупь во времени.

…Старый дом, полузанесенный снегом. Голые черные деревья вокруг. Эо в недоумении осматривается: дороги к дому не видно. В доме никто не обитает? Почему же попал он в инфрапамять БИЦа? Эо долго рыщет вокруг, прежде чем натыкается на следы. Здесь прошли двое: мужчина и женщина. Идти, видимо, было нелегко, потому что шли они напрямки, время от времени глубоко проваливаясь в тяжелый, насыщенный влагой предвесенний снег. Следы были свежие — двое прошли недавно, — и вели они к дому. Эо решил выяснить, откуда вышли двое. К его удивлению, следы начинались прямо с целины. «С неба они спрыгнули, что ли?» — подумал Эо и тут же сообразил, что точно с неба: рядом с глубоким следом мужской ноги он заметил легкий росчерк крыла. Видимо, двое прилетели на автолете, который покинули здесь. Сперва выпрыгнул он, потом помог ей. Когда он прыгал, машина накренилась и задела крылом снег…

Вдали за домом начинались плантации трабо, кое-где сквозь снег просвечивали желтые плоды.

Странно, куда же завела его инфрапамять БИЦа, которую он настроил на Зарику? Неужели след Зарики затерялся в толще веков? Пока Эо раздумывал, что делать дальше, дверь открылась, и на крыльцо вышли двое. К радости Эо, это были Зарика и Борца. Борца нес на плече две пары лыж. Он помог Зарике пристегнуть крепления, и они двинулись на прогулку. Зарика шла неумело — видимо, с лыжами она была не в ладах.

Эо легко проник в помещение, едва только Борца и Зарока скрылись из виду. Раньше архитекторы любили возводить такие полупрозрачные строения, считая, что чем больше света может проникнуть внутрь, тем лучше. Впрочем, здесь, кажется, можно менять прозрачность стен.

С величайшей осторожностью и тщательностью действовал Эо: не пропустить бы чего-нибудь из того, что может оказаться необходимым для спасения орионцев. Призрачным облачком облетел он комнаты первого этажа, легко проникая сквозь стены: ведь, строго говоря, это был не Эо, а его ищущая мысль, помноженная на воображение.

Он уже догадался, что попал в загородный дом, где в гостях у Борцы бывала Зарика. Где-то здесь Борцаизобретатель, кажется, оборудовал лабораторию. Но работы Борцы не интересовали Эо. Он думал о другом: а вдруг в каком-нибудь эксперименте Борцы участвовала Зарика? Здорово бы! Но на такую удачу надежды было мало. Все работы Зарики давным-давно тщательно изучены, собраны и прокомментированы.

Дом имел подвал, и Эо решил его исследовать. Вниз вела винтовая лестница, в которой Эо, впрочем, не нуждался. Узкий коридор озарялся светящимися стенами.

Здесь имелось несколько дверей, и Эо наугад проник сквозь одну из них. Комната была пуста, если не считать прозрачного шара, который висел над полом, поддерживаемый в воздухе — Эо это почувствовал — магнитным полем. Внутри шара горела ослепительная точка, из которой толчками изливалась красная струя — она тут же растекалась по системе капилляров. «Ядерное сердце, древняя модель, — подумал Эо. — Где же сама установка?» Он вошел в другую комнату. Перед Эо высились контуры огромной установки, стоящей посреди комнаты. У Эо не было никакой охоты ковыряться в этой куче железного хлама, перемешанного с пластиком, стеклом и еще бог знает с чем.

Время сейчас подчинялось воле Эо. Небольшое усилие мысли — и он перенесся на несколько часов вперед. В коридоре послышались голоса — это Борца и Зарика возвратились с лыжной прогулки. Вскоре они вошли в комнату, где находилась установка.

Эо навострил слух.

— …Моя машина синтеза. Только вот как запустить ее, ума не приложу, — говорил Борца.

Зарика спросила, что он хотел бы получить в своей машине. Борца ответил, что для начала его устроил бы любой пустячок.

— Я пробовал с помощью силового поля получить вилку из кусочка серебра — ничего не вышло. Пытался собрать из молекул алюминия крохотный подъемный механизм — с тем же успехом. Я проводил тысячи опытов, без устали менял поля, варьировал рабочие вещества, но до сих пор результатов не добился. Перед тобой типичный изобретатель-неудачник, — печально заключил Борца.

Ничего нового в этой информации для Эо не было, и он хотел уже двинуться дальше во времени, но что-то его удержало.

Борца рассказывал Зарике что-то о логических цепях, о ячейках памяти, которые он вырастил, о новом рабочем веществе машины синтеза, которое решил сегодня испытать.

Эо бросил взгляд на зеленоватую однородную массу, заполнявшую камеру синтеза, и в тот же момент там, в глубине, произошло какое-то неуловимое движение. Часть массы сгустилась, другая стала прозрачней. Перед изумленным Эо проступила сильно вытянутая туманность. Неужто заработала машина синтеза, над которой и сейчас безуспешно бьются лучшие физики Земли? Неужто заработала эта мешанина примитивных деталей?

Кажется, Борца и Зарика были изумлены не меньше, чем незримый для них Эо: машина и впрямь заработала. Заработала без всякого внешнего повода — Борца ничего не включал, не нажимал кнопок, не поворачивал рычагов.

От туманности протянулись полоски, которые подрагивали в ритме ядерного сердца. Эо начал угадывать в туманности контуры старинного корабля, одного из тех, что стоят на вечном приколе в Музее звездоплавания. «Для них-то, наверно, этот корабль не старинный», — подумал Эо.

Зарика, которая стояла перед самой камерой, обернулась к Борце, хотела что-то сказать, но он схватил ее за руку и горячо зашептал, но вот что именно, Эо никак не мог разобрать, как ни напрягал слух. Он чуть не плакал от разочарования. Между тем туманность, изображавшая корабль, начала таять. Еще несколько минут — и она исчезла, контейнер снова наполняла однородная, с прозеленью масса.

Выходит, все историки врут и древняя машина синтеза работала?

Но как же могла она действовать, не будучи включенной? Какая досада, что Эо не мог разобрать, о чем говорили сейчас Зарика и Борца! Они беседовали настолько тихо, что до Эо долетали только отдельные слова. «Случайность… совпадение… блуждающие поля…» Потом Борца упомянул какой-то «чайник на раскаленной плитке», — видимо, молодые люди решили, что пора перейти к чаепитию.

Собираясь отчаливать, разочарованный Эо поднялся по винтовой лестнице, медленно проплыл гостиную и замер, привлеченный разговором.

Зарика уговаривала Борцу написать статью и изложить результаты своих опытов, включая и сегодняшний непонятный случай с моделью корабля.

Борца отнекивался.

«Напиши, Борца, напиши!» — хотелось крикнуть Эо, хотя он понимал, что не будет услышан.

— Хорошо, опишу, — наконец нехотя согласился Борца, и окрыленный Эо ринулся в свое время…

Если только Борца сдержал слово, данное Зарике, то среди миллионов старых журналов тысячелетней давности где-то должна быть и его статья, содержащая необычайно важные для Эо данные.

Поиски статьи малоизвестного автора были поручены кибу, и уже через несколько минут Эо держал в руках пухлый том «Анналов физики» со статьей Борцы. Там же содержалась и разгромная рецензия на статью, но не это интересовало Эо…

Какая простая, какая ослепительная идея — использовать усилие мысли для того, чтобы машина синтеза заработала! Зарика и Борца, нужно отдать им должное, подошли почти вплотную к этой идее, но воплотить ее не могли.

Для этой цели необходим биопередатчик, а биопередатчики в XXII веке были еще слишком несовершенны.

Правда, один-единственный опыт Зарики и Борцы увенчался успехом: машина синтеза включилась и начала создавать модель корабля, о котором в этот момент думала Зарика. Пусть модель получилась расплывчатой и продержалась очень недолго, но и это была величайшая победа, которая могла бы намного облегчить решение различных задач, на годы определить развитие науки… Могла бы, если бы Зарике и Борце было известно одно обстоятельство: когда Зарика спускалась по винтовой лестнице, она случайно сжала свой биопередатчик, тем самым включив его.

Теперь, после находки Эо, слово было за физиками. Тысячи средств, которые придумали биологи для помощи орионцам, они должны были синтезировать в одно. Оно и должно было победить болезнь, поразившую несчастный экипаж.

Работы было еще много, но впереди, по крайней мере, забрезжил просвет. Отныне препараты не нужно было пробовать на орионцах поодиночке, растворяя их в воде фонтана, из которого пили люди, — такая работа могла продлиться долгие годы.

В Зеленом городке лихорадочными темпами строилась машина синтеза, которая должна была слить воедино целебные свойства всех препаратов. Тысячи ручейков поодиночке не могут победить плотину, но, слившись воедино, они сметают преграду.

Работа над машиной синтеза уже была близка к завершению, когда в комитет по спасению орионцев вломился по видео донельзя взволнованный начальник «Сигмы».

— Больше ждать нельзя ни минуты! — воскликнул он, едва только включился экран. — Орионцы собираются идти на приступ!..

— Как — на приступ? — не понял председатель комитета.

— Очень просто: они готовы разнести вдребезги свой корпус, лишь бы вырваться на волю.

— А те, кто не может ходить?

— Они берут их с собой на носилках.

— Поразительно!.. — пробормотал председатель комитета. — А как со штурманом, который пострадал за всех? Ведь он в тяжелейшем состоянии, огонек его сознания почти угас…

— Григо они тоже берут с собой.

— Чего вам опасаться? У бедняг нет оружия, голыми руками они ничего не сделают, — сказал председатель комитета.

— «Голыми руками»! — усмехнулся начальник «Сигмы», маститый ученый. — Они вооружились чем только можно, использовали все подручные средства, включая сюда толстые ветви и стволы деревьев из оранжереи.

— Нам нужны еще сутки, чтобы получить препарат, — сказал председатель комитета. — Когда орионцы хотят приступать к штурму?

— Да сейчас, немедленно.

— Почему не сообщили раньше? — нахмурился председатель.

— Они разбили электронную систему оповещения…

— Выхода нет, — сказал председатель комитета. — Придется их усыпить. Дайте команду — какое они там имя придумали? — Семиглазу, чтобы…

— Семиглаз разбит.

— Тогда аварийной системе: пусть наполнит все комнаты корпуса усыпляющим газом.

— Орионцы собрались в центральном зале, — сказал начальник «Сигмы», — потому задача упрощается. Там под полом имеются наготове облака наркотического газа.

— Действуйте, — сказал председатель комитета. — Завтра мы приступим к лечению орионцев.

— Какие мужественные люди! — сказал начальник «Сигмы». — Они готовы предпочесть смерть неизвестности.

— Мы сделали для них все, что в наших силах… — заметил кто-то.

— Мы должны сделать для орионцев больше чем все, — резко ответил председатель комитета.

ЭПИЛОГ

Это место укромное знали не все.

Пляж пустынный. Песок золотой…

Гений случая свел нас на рыжей косе.

Помнишь? Гравий. Маслины. Прибой.

Над зеленою зыбью закат догорал.

И до звука, всю встречу с тобой

На магнитную ленту свою записал

Жадный, вспененный, легкий прибой.

Здесь записаны тайны людские. Их тьмы!

И наступит стотысячный год.

И парнишка курчавый, влюбленный, как мы,

Нашу древнюю повесть прочтет.

Он пройдет по тропинке у шпатовых скал:

Вправду ль мы здесь бродили с тобой

Или просто об этом ему нашептал

Неуемный звенящий прибой?

Мы здесь были, прошли этот берег ночной,

Мы остались, мы вместе с тобой!

Полирует гранит работяга-прибой,

Вековечный разгул голубой.

Сияющая огнями бухта охватила залив. Свежий запах йода, доносимый морским бризом, смешивался на берегу со смолистым духом туи, с еле уловимым ароматом магнолий.

Любава и Эо шли рядом.

Еле приметная в сумерках тропинка то петляла у скал, то сбегала вниз, к самой ленте беспокойного прибоя.

Скоро начался подъем.

— Ну и денек был! — нарушила паузу Любава. — Я запомню его на всю жизнь. Да и все орионцы, наверно, тоже. Сколько теплоты мы сегодня встретили, сколько участия!.. И солнце нынче было под стать землянам. Оно светило так ласково, так упоительно… Именно таким я и представляла его там, на борту «Ориона». Знаешь, Эо, в полете я повидала много солнц, много чужих звезд. Были среди них и красивее, и жарче нашего, но земное светило всегда будет для людей лучше всех светил во Вселенной.

— Земля, согретая солнцем, — это наша родина…

— А родина у человека может быть только одна, — закончила Любава.

Эо замедлил шаг и подошел к темной скале, которая угрожающе нависла над тропинкой. Постоял с минуту, будто к чему-то прислушиваясь.

Остановилась и Любава.

— А знаешь, — сказал тихо Эо, — скала тоже запомнила нынешний день.

Любава повернула к Эо лицо. Отвечая на безмолвный вопрос, Эо обнял девушку за талию и осторожно подвел к темной массе скалы. Нагретый за день гранит еще источал солнечный жар. Любава тихонько прислонилась щекой к камню.

— Гранит сохраняет тепло, словно память, — пояснил свою мысль Эо.

Любава на минуту прикрыла глаза.

— Там, в Гостинице «Сигма», я мечтала об этой минуте, именно об этой, — произнесла она. — И верила в нее. Быть среди землян… Ощутить, что звездный путь «Ориона» завершен. И прислониться щекой к земному камню, нагретому ласковым солнцем…

Сюда еле доносились голоса и смех. Далеко позади и внизу остался дворец, сотканный из воздуха и света. Оттененный тремя горами, он возвышался громадным сверкающим кристаллом. Там гремел еще традиционный праздник, посвященный избавлению орионцев от смертельной опасности, возвращению их в единую семью землян.

Любава вновь остановилась, заглядевшись сверху на море.

— Маяк пульсирует, словно сердце, — сказала она.

— Пойдем, — произнес Эо и взял Любаву за руку. — Нам с тобой идти еще далеко…

Влажный гравий давно уже сменился каменистой крымской почвой. Тропинка сделала еще один поворот, и вверху среди звезд прорезалась одинокая скала.

— Чертов палец? — спросила Любава.

— Угадала, — сказал Эо.

Девушка улыбнулась, блеснув в темноте зубами.

— Не мудрено, — произнесла она. — Ты мне столько раз описывал его, что я встретила Чертов палец, как старого знакомого.

— И Ласточкино гнездо узнала?

— Узнала.

Любава присела на жесткую траву у тропинки, прислонилась спиной к валуну.

— Я еще не могу долго ходить… — начала она.

— Отдохнем, и я устал, — перебил Эо.

Любава сняла туфли, вытянула ноги. Эо растянулся прямо на тропке.

Голоса сюда почти не доносились, ропот прибоя лишь подчеркивал тишину.

— Сколько людей прошло здесь до нас! — сказал Эо.

— И сколько пройдет после нас! — откликнулась Любава.

Между скал внизу виднелся кусок спокойного моря, перечеркнутый лунной дорожкой. В стороне провисала черная нить подвесной дороги, связывающей берег с биостанцией.

— Еще не привык я к этой дороге, — сказал Эо, уловив взгляд Любавы.

Любава знала, что подвесную дорогу, связывающую грузовой порт с биостанцией, выстроили в недавние тревожные дни, когда шла борьба за жизнь орионцев.

Любава погладила курчавые волосы Эо.

— Знаешь, что больше всего потрясло меня во Дворце встреч? — сказала она. — Не радушие землян — мы ждали его. И даже не то, что вы спасли нас, — мы верили в это. У меня просто слезы навернулись, когда повстречались два Браги — Петр и Ант, предок и потомок…

— Что касается Анта, то он давно мечтал об этой встрече, — заметил Эо.

— Ты знаком с ним?

— Еще бы! Мы с ним вместе встречали «Орион». — Эо нахмурился от нахлынувших воспоминаний. — Между прочим, я тогда же напророчил Анту, что корабельный математик — его дальний предок.

— Подумаешь, пророк! — фыркнула Любава. — Они так похожи, что угадать это нетрудно.

Отдохнув, они двинулись дальше.

— У меня странное ощущение, будто я здесь бывала когда-то, — негромко сказала Любава. — Словно после долгой разлуки я вернулась домой и теперь узнаю прежние места. Как это может быть? — посмотрела она на Эо. — Ты же знаешь, я родилась на «Орионе» и никогда прежде не ступала по земле.

Любава несла туфли в руке, помахивая ими в такт шагам.

— Хорошо идти босиком, — сказала она.

Этой тропинкой Эо шел впервые. Это он помнил отлично. Вечно опаздывал, всегда не хватало времени, постоянно пользовался тем или другим летательным аппаратом. Почему же и его охватило сейчас чувство, что он уже бывал здесь?..

Впереди них бежали две длинные черные тени. Вскрикнула в кустах ночная птица.

— Земля дышит, — сказала Любава. — Сейчас здесь суша, а когда-нибудь, наверно, будет море.

— И раньше здесь, наверно, плескались волны, — произнес Эо.

Остановившись, он разглядывал какой-то предмет под ногами, затем нагнулся, поднял его и сказал:

— Только море может так обкатать камень.

Любава взяла предмет.

— Легкий камень, — сказала она. — Слишком легкий.

— Ты права, — согласился Эо, — волны здесь ни при чем. Посмотри, как искусно выточена горловина. Это могли сделать только человеческие руки.

— И дно как срезанное… — добавила Любава, разглядывая находку.

— Бутылка! — одновременно воскликнули оба.

Нужна была немалая фантазия, чтобы угадать бутылку в этом странном камне. Окаменелые ракушки давно срослись с его поверхностью. Затвердевшие водоросли стали его частью. В горлышке еле угадывалась пробка.

— Открой, — попросила Любава. — Вдруг это вестник несчастья?

Во сне, что ли, видел Эо и эту ночь, и девушку с узким лицом восточной царицы, и странный сосуд у нее в руках? Он силился вспомнить, откуда знакома ему эта картина, но память о ней ускользала.

Пробка долго не поддавалась. Наконец Эо вытащил ее зубами, ощутив во рту мимолетный привкус морской соли. В бутылке не оказалось ничего, кроме обесцвеченной ленты. Эо повертел ее, разглядывая в голубоватых лучах Луны.

— Осторожней, — попросила Любава.

— Странно: я не вижу ни одного письменного знака, — произнес Эо.

Любава взяла из рук Эо ленту и долго разглядывала ее, то отдаляя, то близко поднося к глазам.

— Здесь и не нужно никаких знаков, Эо, — негромко сказала она. Затем вложила ленту в бутылку и с усилием заткнула горлышко пробкой. — Утром отнесем ее вниз и бросим в море. На счастье, — добавила она.

ЗАГАДКА ПЛУТОНА

— Если ты не бросишь мучить кошку, я тебя отшлепаю.

— Это не кошка, мама.

Простоволосая женщина по пояс высунулась из окна коттеджа, стараясь разглядеть, что там держит в руках ее десятилетний сорванец.

— Мама, это игрушечная… — голос Джонни дрожал от восторга, — это игрушечная кошка.

— Игрушечная? — усомнилась мать.

— Да, мама! Смотри, пушистая какая. И совсем не тяжелая!

— Не бери всякую гадость в руки.

— Это не гадость… Она ученая, — попытался было разъяснить Джонни.

— Сейчас же брось кошку и марш в дом. — В голосе матери появился металл, не предвещавший ничего доброго.

Джонни со вздохом припрятал свое сокровище в кусты возле клумбы и побежал на кухню.

— Погоди, придет отец, — приговаривала миссис Роджерс, колдуя у газовой плиты. — Целый день не дозовешься… Он задаст тебе. Мой с мылом. Грязи не оставляй. И где ты только так вымазываешься? Совсем от рук отбился.

А за ужином случилось то, о чем долго потом судачил весь Питерстаун.

Свинина с бобами была уничтожена быстро и без всяких происшествий.

— Не трогал я дохлую кошку, папа, — тянул плаксивым голосом Джонни, — и она была вовсе не дохлая.

— А какая же она была? — спросил Джонни-старший, опустив руки на пояс, на широкий кожаный ремень с пряжкой. С этим ремнем Джонни-младший был немного знаком, и нельзя сказать, чтобы знакомство было приятным.

— Она была игрушечная, папа. Совсем игрушечная. Такая серая и мягкая-мягкая, а между ушками белое пятно.

— Пятно, говоришь? — проговорил Джонни-старший, расстегивая пряжку.

— Да, пятно, — в голосе Джонни слышались слезы, — глазки разноцветные и все время мигают.

— Испорченный ребенок, — не удержалась мать. — А все эти идиотские комиксы. Отец из сил выбивается на своем проклятом «Уэстерне», перед запусками дни и ночи работает, а этот помощничек….

— Оставь, Мэриан, — сказал Джон. Он по опыту знал, что когда Мэриан разойдется — а это бывает не так уж редко, — остановить ее нелегко.

Дверь в это время скрипнула, и на пороге появилась…

— Это она, папа! — закричал Джонни. — Я же говорил тебе!

Мэриан остолбенела, прижав грязное блюдо к груди.

Рот мастера Роджерса раскрылся до такой степени, что туда свободно пролез бы его собственный кулак.

Странное существо развинченной походкой, не лишенной, впрочем, грации, медленно пересекло комнату и подошло к столу.

— Пусть она живет у нас, ладно, папа? — прошептал Джонни.

Существо замерло на трех лапах, подняв четвертую. Затем из пятна на лбу ударил яркий луч, торопливо заскользивший по дешевой олеографии «Охота на кенгуру», косо прибитой к стене. Казалось, существо рассматривает картину. Одновременно глаза его засветились, а затем быстро-быстро замигали разноцветными огоньками.

— Джон, — жалобно сказала Мэриан.

Звук разбитого блюда привел Джона в себя.

— Брысь, проклятая! — закричал он и запустил в чудище игральной костью — ничего более подходящего в кармане робы не оказалось.

Существо отпрыгнуло в сторону, шерсть на нем встала дыбом. Луч соскользнул с картины, уперся Джону в лицо.

— А, ты так? — Сделав ладонью козырек (свет слепил глаза), Джон ринулся к «кошке», на ходу подхватив свободной рукой табурет.

— Гм… Так ты говоришь — кошка? — повторил шериф. — А может быть, чертик? Или, еще лучше, зеленый змий?

— Клянусь честью, и в рот не брал в тот вечер.

— Продолжай по порядку, — сказал шериф.

— Когда промахнулся табуреткой, я схватил со стола нож. Ну, тут ее чертов луч потух. Она бросилась от меня на стол. Быстрая, как дьявол. Кастрюлю смахнула. Я только на нее, а она — прыг! — и в абажур вцепилась. Два раза качнулась — и прямо в окно. Только стекла посыпались.

— Значит, виски ты не пил? — сказал шериф, разглядывая багровый кровоподтек, украшавший переносицу Джона. — Ну, сам посуди: может ли кошка пробить оконное стекло, если только она не пьяная? — Шериф захохотал, довольный собственной шуткой.

— Хоть на Библии присягну, — обиженно заморгал Джон. — В жизни не видал такого страшилища. А как выскочила, шерсть у нее засветилась, глаза мигают, как фонари, да так припустила по улице!..

— И в каком направлении?

— На Уайт-Сити.

Уайт-Сити было самым фешенебельным районом Питерстауна.

— Ладно, шагай домой, я разберусь, — сказал шериф. «Вероятно, очередной неудачный трюк компании детских игрушек», — решил шериф, берясь за телефонную трубку.

Инженер Чарльз Макгроун повернул рукоятку на «прием» и задумался. Через несколько минут… Неужели?

Перед ним снова всплыла далекая ночь, заштрихованная нудным сентябрьским дождиком. Несмотря на то что с тех пор прошло почти семь месяцев, память Чарльза цепко хранила все: и толчею людей и автоматов на бетонированных дорожках Уэстернского полигона. И то, как бледны были лица людей в неживом свете люминесцентных прожекторов. И то, как с пугающей равномерностью лучи прожекторов скользили по прозрачным куполам и сложным конструкциям космодромного хозяйства.

С первой пусковой площадки в полночь стартовала в далекий путь к Плутону автоматическая ракета. На борту ее находился Кис — белковый робот, которому Чарльз Макгроун посвятил полжизни. Познаниям робота могла бы позавидовать и Лондонская королевская библиотека. Правда, познания эти носили несколько односторонний характер.

Макгроун хотел добиться того, чтобы Кис в своих сообщениях был максимально объективен и не сравнивал живые существа, которые могли встретиться на чужих планетах, с людьми. Этой цели полностью отвечало «воспитание» Киса. За всю свою двадцатилетнюю «жизнь» Кис ни разу не видел человека. Прогуливаться ему разрешали лишь в пустынной местности, раскинувшейся к западу от Питерстауна. И даже своего «отца», инженера Макгроуна, Кис никогда не видал. Перед своим появлением Макгроун всегда выключал радиокомандой глазафотоэлементы Киса.

Высадившись на Плутоне, Кис должен был собирать информацию о жизни этой планеты и передавать ее на Землю.

На пульте замигал зеленый глазок, и Макгроун замер, натянув наушники.

«…Встретил живые существа. Вероятнее всего, животные. Признаков разума пока не обнаружил. Ходят, переставляя задние конечности».

Потрясенный Макгроун сидел как статуя, крепко прижав ладонями наушники.

«…Общаются с помощью звуковых колебаний различной частоты и модуляции. На магнитное и электрическое поле никак не реагируют. Миновал поселение этих животных на реке. О дальнейшем сообщу особо…»

Чарльз Макгроун перевел дух. Целый час, через который должна была состояться следующая передача, он не мог найти себе места. Слонялся по «Уэстерну», жуя чуингам, выпил две бутылки пепси-колы, не переставая курил. Теперь-то он покажет этим выскочкам, кто такой инженер Макгроун! Он всегда верил, что Кис принесет ему счастье. И нет сомнений, что информация с Плутона, собранная и переданная на Землю его детищем, составит величайшую сенсацию века. И еще, чего доброго, шеф возьмет его в компаньоны. И дочь шефа, зеленоглазая Линда… От избытка чувств Макгроун заключил в страстные объятия генератор высоких напряжений. Зеленый глазок пульта снова замигал, и Макгроун бросил генератор, поспешно натянув наушники.

«…Животные делятся на два пола, как и большинство земных. Самки имеют двояковыпуклое строение. Отмечаю особенность, неизвестную на Земле. Отверстие для приема пищи у самок окрашено в ярко-красный цвет. Самки отличаются пестрой и изменчивой поверхностью. К условиям существования приспособлены слабо — внешняя окраска никак не гармонирует с природными данными: она криклива и привлекает внимание еще издали.

Головы самок, оканчиваются сложными сооружениями, иногда украшенными сверху пером, а то и целым гнездом (впрочем, мои локаторы яиц в нем пока не обнаружили). Не исключено, что это гнездо предназначено для ношения в нем детенышей (сравни с земными кенгуру, Брэм, „Жизнь животных“, страница 882 и далее). Грубое изображение кенгуру, встреченное мной здесь, подтверждает указанную гипотезу.

Передвигаются самки с трудом, так как задние конечности у них оканчиваются острыми и твердыми отростками, мешающими при ходьбе. Ударяясь о твердую почву Плутона, отростки издают характерный стук».

Постукивая каблучками, в лабораторию вошла мисс Шелла.

— Сегодня в восемь у начальника цикла летучка по итогам. Ваш рапорт поставлен первым.

— У меня дела. Передайте, что я задержусь, — небрежным тоном ответил Макгроун.

Мисс Шелла несколько раз изумленно мигнула. Такого немыслимого нарушения субординации ей еще никогда не приходилось наблюдать. Дисциплина в «Уэстерне» была военной (и не без оснований).

Она с сожалением и некоторой опаской посмотрела на всклокоченного, явно возбужденного Чарльза и поспешно выскользнула за дверь. Случаи нервного помешательства были не так уж редки среди сотрудников «Уэстерна», недаром на заднем дворе круглосуточно дежурила карета «скорой помощи». «И этот, бедняга», — подумала она, вздохнув: стройному тридцатишестилетнему Макгроуну мисс Шелла явно симпатизировала.

Но опасения мисс Шеллы оказались напрасными.

Уже через два дня, заканчивая свое ежесубботнее директивное выступление, транслировавшееся на все экраны космоцентра, шеф «Уэстерна» сказал:

— За указанные успехи инженер Макгроун с понедельника назначается на должность начальника лаборатории информации. Все наши сотрудники имеют равные возможности.

Сообщения Киса с каждым разом становились все более интересными и в то же время загадочными. Все известные до того сведения о Солнечной системе ставились под вопрос.

Так, в одной из передач Кис радировал:

«Отмечаю, что яркость светила на Плутоне гораздо выше расчетной и приближается к яркости Солнца на поверхности Земли. Разъяснить этот парадокс пока не могу».

— Мы перевернем всю космогонию! — возбужденно сказал шеф, размахивая листком радиограммы перед самым носом Макгроуна.

Следующая радиограмма гласила:

«Только что посетил строение, украшенное прозрачными пластинами. По химическому составу пластины тождественны со стеклом обыкновенным, которое вставлено в окна зданий „Уэстерн компани“. Внутри строения, как мне удалось установить, находится водопой животных Плутона. Жидкость для утоления жажды — судя по ее прозрачности, это вода обыкновенная — находится в закрытых сосудах. Откуда берутся подобные сосуды, еще не выяснил. Получив сосуд, животное откупоривает его и пьет, причем количество выпиваемой жидкости явно не соответствует размеру тела животного, а следовательно, и его потребности в воде. Вероятно, животные пьют впрок, подобно земным верблюдам (смотри Британскую энциклопедию, том шестнадцатый, страница 321 и далее). Вода производит на животных необычное действие. Достаточно выпив, они становятся невменяемыми: издают нечленораздельные звуки, вступают в драки, нанося подчас друг другу серьезные телесные повреждения. При этом лица их краснеют и глаза наливаются кровью».

Прошло несколько дней. Головокружительная карьера Макгроуна составляла тему всех приватных разговоров сотрудников института.

— Чарли-то, а? — говорили они, опасливо озираясь, нет ли поблизости штатного доносчика. — Правая рука шефа!

— Входит к нему без доклада и в любое время, — добавляли другие.

— Но ведь то, что он сделал, действительно замечательно.

— И шеф к нему просто примазывается!

По коридору прошла мисс Шелла. Не обратив внимания на кучку людей, сразу умолкших при ее появлении, Шелла вошла в новый кабинет Макгроуна. Чарльз сидел за столом, попыхивая дорогой сигарой, и что-то писал.

— Что там еще? — сказал он, не поднимая глаз.

— Вас вызывает шеф, — негромко сказала Шелла. — Срочная телефонограмма: нужно подготовить доклад президенту.

— Хорошо, — ответил Макгроун, изо всех сил сдерживая радостную улыбку.

Немного помедлив, Шелла вышла. Глаза ее были красны. Подойдя к коридорному окну, она развернула помятую утреннюю газету и в двадцатый раз перечла краткую заметку в отделе светской хроники:

«Наша газета рада сообщить дорогим читателям о предстоящей помолвке профессора Чарльза Макгроуна и очаровательной Линды Вильнертон, дочери уважаемого президента „Уэстерн компани“. Помолвка состоится в четверг, 22 июля».

— Вот свеженькие, босс, — развязно сказал Макгроун, протягивая шефу несколько узеньких полосок радиограмм. — Похоже, что там, на Плутоне, моему Кису скучать не приходится!

— Нашему Кису, — поправил шеф.

«…Эти животные большую часть времени проводят под землей, — гласила одна из радиограмм. — В отличие от кротов (далее следовала ссылка на Брэма), плутониане достигли высокой техники создания подземных жилищ. Их взаимное недоверие И ожесточение сильно до такой степени, что они прячутся в глубоких норах, на много километров уходящих вниз».

— Недалеко же они ушли от нас, — заметил шеф.

— Дальше еще интересней, — сказал Макгроун, развалившийся в кресле, нога на ногу.

«Плутониане безумны. С каждым днем я убеждаюсь в этом все больше. Мало того, что они систематически отравляются, добровольно вдыхая ядовитый дым специально высушенного растения. Едва научившись строить реактивные аппараты (что отличает их от земных животных), плутониане начиняют их смертоносным грузом и взрывают на большой высоте. Радиоактивная пыль оседает на шкуру и пищу животных. При этом плутонианам невдомек, что они уподобляются тому земному животному, которое питается желудями и в то же время подрывает корни дуба, на котором произрастают указанные желуди (снова ссылка на Брэма)».

«Впервые вступил в непосредственный контакт с плутонианами. Это произошло в помещении водопоя (смотри радиограмму номер 12). Недостаточно хорошо замаскировавшись возле стойки, на которой располагаются сосуды с жидкостью для утоления жажды, я был обнаружен одним из животных, пришедших на водопой. Решив играть ва-банк…»

— До чего умница! — воскликнул шеф. — Он и теорию игр приплел сюда!

— Мы с ним целый год ею занимались, — сказал Макгроун.

«…Решив играть ва-банк, я передал в эфир на короткой волне мое имя. К моему величайшему удивлению, существо, видимо, разобрало мое имя, так как несколько раз повторило его вслух: „Кис, Кис“. Это доказывает, что местные животные способны непосредственно принимать и расшифровывать радиосигналы, в отличие от животных Земли».

— Едем ко мне, Чарли, — решил шеф, поднимаясь. — В гольф сыграем. Да и Линда вас заждалась.

Стояло восхитительное солнечное утро, такое редкое для атлантического побережья в эту пору года. Несмотря на ранний час, по проспекту сновали газетчики.

— Сенсация! Сенсация! Плутону грозит смертельная опасность. Экстренное сообщение!

Притормозив, Макгроун высунулся в окно роскошного «кадиллака» (последний подарок шефа), кинул мальчишке никелевую монетку, которую тот поймал на лету, и развернул пеструю газету, остро пахнущую типографской краской. Через всю первую полосу тянулся кричащий заголовок: «Робот доктора Чарльза Макгроуна сообщает — Плутон в опасности! В атмосфере этой планеты накапливается радиация. Земля должна протянуть руку помощи Плутону!»

— Мой будущий тесть раздувает успех, — усмехнулся Макгроун, трогая машину с места.

Выйдя из «кадиллака», он легко взбежал по гранитным ступеням административного корпуса «Уэстерна» и шагнул в приемную босса. В глаза ему бросилось необычное выражение лица мисс Шеллы. «Все еще дуется, глупышка», — подумал Макгроун.

— Шеф у себя? — спросил он, берясь за ручку массивной двери, ведущей в святая святых.

— Нет… то есть да… Пожалуйста, входите, мистер Макгроун, вас уже ждут.

Пожав плечами, Макгроун вошел к шефу, притворив за собой дверь.

— Доброе утро, босс.

— А-а, скотина, кретин тупоголовый, мерзавец… — Ругательства так и распирали шефа.

Никогда еще Макгроун не видел его таким багровым и разъяренным. Шеф шел ему навстречу, шипя, как гусак. Побледневший Макгроун отступил к двери.

— Читай, недоносок! — Шеф размахнулся, но Макгроун успел уклониться от удара. Телеграмма упала на пол. Нагнувшись, Макгроун поднял ее. Буквы прыгали перед глазами, и текст доходил с трудом. Отдельные фразы раскаленными иглами вонзались в мозг.

«…Вчера закончено расследование. Полицией Питерстауна обнаружено, что причиной (дальше следовал цензурный пропуск: слово „беспорядки“ запрещалось в официальной переписке) является кибермеханизм с маркой Уэстернского института…» Макгроун припомнил огромную толпу, которую ему пришлось объезжать вчера утром по дороге в «Уэстерн», и торопливое разъяснение какого-то прохожего, что в здании фондовой биржи обнаружена необыкновенная кошка с прожектором во лбу, которую не может поймать целый отряд полицейских.

«Указанный кибермеханизм при сем препровождается. Одновременно ставим в известность, что завтра в 10.00 вам надлежит явиться в комиссию по расследованию виновных в питерстаунских (снова цензурный пропуск)».

— Ты у меня еще ответишь! — погрозил шеф кулаком. — Вот он, твой ублюдок!

Нагнувшись, шеф выхватил из саквояжа изрядно потрепанного Киса и швырнул его в лицо Макгроуну, но не попал. Ударившись о стену. Кис коротко пискнул.

— Убирайся прочь! — прохрипел шеф в высшем приступе ярости. — Убирайтесь оба!

* * *

…В ту памятную ночь ракета, полет которой корректировал Кис, отклонилась от курса и, обогнув Луну, подобно бумерангу возвратилась обратно. При приближении к Земле сработало катапультирующее устройство, и Кис был выброшен на грешную Землю.

Лишь одно остается загадочным во всей этой истории: почему Кис во время первой радиопередачи утаил подробности своего сражения с аборигенами, погоню вокруг стола, раскачивание на абажуре и позорный побег в окно?

Будем надеяться, что питерстаунская комиссия по расследованию сумеет осветить и этот вопрос.

Пока что инженер Макгроун подвергнут тюремному заключению. Не исключено, что он окажется подрывным элементом.

Мисс Шелла носит ему передачи, хотя и рискует вызвать недовольство шефа.

КАКОЕ ОНО, НЕБО?

Цивилизация, которая возникла на предпоследней планете яркого гиганта Сириуса, по праву считалась старейшей в Галактике.

Крон Фур был подлинным сыном Третьего яруса. Ему и общаться не приходилось с жителями первых двух ярусов, счастливчиками, которые знали, что такое вольный воздух, напоенный дыханием настоящей зелени.

Он в жизни не видел солнца, зная лишь искусственное освещение. И не мудрено. Третий ярус на много миль уходил под землю. За толстыми нейтритовыми плитами бушевала расплавленная магма. Плиты постоянно охлаждались жидким гелием, который день и ночь циркулировал по трубам, утопленным в торцы защитных блоков. Впрочем, понятия «день» и «ночь» носили в Третьем ярусе чисто условный характер. Сутки дозировались здесь машинами — правда, как говорят, в точном соответствии с тем, что происходило там, на поверхности.

Рано утром розовели панели. Пронзительный гонг разбивал вдребезги плотную тишину, какая бывает только глубоко под землей. Транспортные ленты, бегущие все в одном направлении, мгновенно переполнялись. Жители Третьего торопились. Их ждали ненасытные белковые идолы. Отдохнувшие за ночь, они требовали все новой и новой пищи, дать которую мог им только человек. В течение рабочего дня они будут поглощать информацию, накопившуюся за ночь в недрах мозговых клеток этих спешащих людей, все, как один, в синей пластиковой коже, с нездоровым загаром кирпичного оттенка от кварцевых панелей.

Пластиковая кожа, защищавшая от радиации, служила одеждой жителю Третьего со дня рождения и до самой смерти.

Крону вчера исполнилось четырнадцать. Об этом под большим секретом ему сказал Учитель.

Верховники полагали, что знать свой возраст, как и многое другое, жителям Третьего яруса ни к чему. В идеале они вообще ничего не должны знать — ни о себе, ни друг о друге.

В общем, это имело смысл. Чем меньше получит о себе информации подземник, тем лучше. Не для него, а для белкового воспитанника. «Подземник не принадлежит себе» — таков был девиз, вдалбливавшийся с младенческих лет в головы жителей Третьего яруса. Третьеяруснику не приходилось искать цель своей жизни — она была ясна с самого начала: воспитать своего биобрата, белковую копию, которая полетит на новые планеты, готовить их для будущих колонистов. Человек не выдержит огромных перепадов давления и температуры, магнитных бурь в миллионы эрстед, позитронных ливней — да мало ли чем еще может угостить его открытый космос. Манипуляторы тут мало помогут — нельзя же предусмотреть в них все случаи жизни. Да и обходятся они недешево. Иное дело — четырехметровые белковые идолы, выращенные в башнях синтеза. Хотя после полного курса воспитания они и походили во многом на человека, но слеплены были, конечно, совсем из другого теста. Сила и выносливость белковых во много раз превосходили человеческие.

В суровых условиях космоса гибли, конечно, и белковые, но, поскольку это не люди и даже не животные, ни одно из бесчисленных обществ по охране жизни не выражало протеста.

Гибель машины, даже самой совершенной и дорогостоящей, — это, в конце концов, неизбежная вещь в таком деле, как освоение новой планеты.

Жители Третьего яруса были лишены личной жизни. Все было подчинено одному — воспитанию биобратьев. По ночам, когда люди забывались в беспокойном сне, их мозг с помощью гипнопедических аппаратов насыщался разнообразной информацией — от документальных фильмов, рассказывающих о космических экспедициях, до инструкции по сварке металлов в вакууме.

Сны, сны, сны… Они составляли, наверно, самую яркую часть существования жителей Третьего яруса. И подчас им трудно было определить, где кончается сон и начинается действительность. Что поделаешь? Ученые давно доказали, что во сне человек усваивает информацию лучше и полнее.

Проходила очередная ночь, наступало утро, и информация, опосредствованная человеком, передавалась его биобрату.

Дело в том, что до определенного уровня биобратья не могли критически усваивать информацию, передаваемую им непосредственно, например с помощью микрофильмов. Они бы просто записали ее, запомнили, как магнитная лента «запоминает» мотив. А любой человек, даже самый ограниченный, не просто услышит и запомнит даже примитивную мелодию. Эта мелодия может понравиться ему или не понравиться, она неизбежно вызовет у него в душе более или менее сложную цепь ассоциаций, пусть неосознанных, пробудит какие-то воспоминания, навеет мысли — веселые или грустные…

Это то, чего был лишен белковый и что мог дать ему только человек.

Подземники, как муравьи-трудяги, размельчали жвалами пищу для матки. Но сами подземники вряд ли об этом догадывались. Знали об этом верховники, обитавшие, по слухам, где-то наверху, подобно богам.

Отдав биобрату все, накопленное за ночь, подземник тут же забывал то, что еще час назад представало перед ним необычайно ярким и красочным видением. После того как биобрат в течение дня «переписывал» информацию подземника — своего воспитателя, мозг последнего снова становился чист, словно аспидная доска, с которой тряпкой стерли надпись. К вечеру его мозговые клетки можно было уподобить опорожненным стаканам.

Вечер незаметно переходил в ночь… Все начиналось сызнова.

По замыслу верховников, после дневного сеанса связи с биобратом человек должен был начисто забыть то, что увидел предшествовавшей ночью, иначе произошло бы смешение информации, что недопустимо. Белковый мог поглощать информацию только строго отмеренными, дозированными порциями — так уж он был устроен.

По той же причине подземник должен был как можно меньше знать что бы то ни было как о себе, так и о других. К чему? Он был всего-навсего переносчиком информации, и лишние данные только перегружали бы мозг, являясь ненужным балластом.

И потом, информацию о себе стереть труднее, она может остаться навсегда.

Подземники не запоминали друг друга, они не знали никаких родственных связей. Сплошная безликая масса, которая утром образовывала прилив, а вечером — отлив, растекаясь по стерильно чистым комнатам-сотам.

Удивительно, что с некоторых пор Крон Фур приметил эту высокую сутуловатую фигуру. Было что-то в глазах этого человека, что обращало на себя внимание. Это не были пустые, лишенные выражения глаза подземников. Мальчик чувствовал, что человек чем-то его притягивает. А разве одно то, что он запомнил этого высокого старика, не было само по себе необычным?

Несколько дней подряд они встречались спозаранку на бегущей ленте, и однажды старик даже улыбнулся Крону и еле заметно подмигнул. Пластиковая кожа сидела на старике неловко, топорщилась, будто с чужого плеча, хотя это исключалось: защитная оболочка напрыскивалась на тело подземника.

Однажды руки их встретились на каучуковом перилебесконечной змее, лоснящейся в рассветном блеске панелей. Крон вздрогнул от прикосновения сухой ладони.

— После сеанса загляни ко мне, — прошептал старик, глядя куда-то в сторону. — Отсек 12, комната 626. Запомни: 626.

И он запомнил эти цифры — впервые в жизни он уходил от биобрата, что-то унося в своей памяти.

«Отсек 12, комната 626», — повторял Крон, переходя с ленты на ленту.

Старик открыл сразу, будто ждал его. Он усадил Крона в пластиковое кресло, тотчас удобно изменившее форму, а сам сел на странный треножник, стоявший в углу.

— Меня зовут… — начал мальчик. Он хотел выложить то единственное, что знал.

— Знаю: Крон Фур, — перебил старик. — Тебя это удивляет? Я знаю еще многое.

— Но как же ты…

— Запоминаю? Я научу тебя. Человек не может жить без памяти, иначе он превращается в робота.

В этот вечер они говорили недолго — старик все время тревожно поглядывал на дверь.

— Встретимся завтра, — сказал он, прощаясь.

— Скажи мне…

— Зови меня Учитель, — так тебе легче будет запомнить.

— Скажи, Учитель, как я тебя узнаю?

— Об этом не беспокойся. — Старик ласково потрепал его волосы. — Я сам разыщу тебя. Утром, на ленте. А потом, когда память у тебя окрепнет, ты сам запомнишь и номер моей комнаты, и многое другое.

— Но если я буду запоминать… Как же мой белковый?

— Прежде всего человек, а потом уже — белковый брат, — сказал старик.

— Зачем они вообще — белковые братья? — спросил Крон.

— Я расскажу тебе завтра. А пока ступай.

Но они не встретились ни завтра, ни послезавтра. Крон позабыл Учителя, его лицо, руки и голос, он ощущал лишь глухую, неосознанную тоску. Ему все время казалось, что он что-то потерял, но что именно — мальчик не мог сказать.

Белковый вел себя беспокойно, капризничал. Сегодня он целый сеанс норовил схватить Крона. А ручищи у белкового — будь здоров. Крон сам видел, как белковые, прошедшие курс обучения, по команде оператора послушно связывали в узел стальной рельс… Но жаловаться некому. Может быть, завтра гигант утихомирится.

— Вот ты где, малыш.

Крон вздрогнул. На его руку опустилась горячая ладонь. И воскрешение в памяти забытого лица Учителя было для мальчика радостней, чем для Колумба, вцепившегося в борт «Санта Марии», видение земли.

В этот раз они говорили долго.

Учитель, увлекшись, рассказывал о мироздании, о планетах и звездах. Крон напряженно ловил каждое слово, стараясь запомнить. Он чувствовал, будто с глаз его спала пелена и путы, сковывавшие память, распались.

— Каждая звезда — это огромное пылающее солнце, — сказал Учитель.

— Да, я вспоминаю… Мне снилось однажды… Корабль… Я — в капитанской рубке… И на обзорном экране — мохнатый огненный шар…

— Это солнце.

— Но я не помню. Ничего не могу вспомнить больше…

— Я верю, ты увидишь солнце.

— Кварцевое?

— Нет, настоящее.

— А ты видел солнце, Учитель?

— Видел… когда-то.

— Расскажи, — попросил Крон.

— Оно ласково греет. А смотреть на него больно — настолько оно яркое. Как расплавленное золото.

— Золото? Я видел расплавленное золото. Припоминаю… Мне снилась добыча тяжелых металлов, которые встречаются в коре планет. На солнце тоже есть люди?

— Нет, жизнь на солнце невозможна. Она может появиться лишь на планетах — небесных телах, которые обращаются вокруг материнского светила. Вот и мы, люди, живем на планете, которая называется Эльма.

— Эльма, — повторил Крон.

— Когда-то люди жили только на поверхности Эльмы. Теперь же их так много, что они обжили всю планету насквозь. Первый ярус находится над Эльмой, Второй — на ее поверхности, а Третий, в котором мы с тобой, — внутри планеты. Говорят, главный зал, который мы каждый день пересекаем, приходится как раз на центр Эльмы.

— Счастлив тот, кто может видеть солнце, — сказал Крон.

— Ты увидишь его, — повторил Учитель.

С течением времени Крон научился различать людей. Он с изумлением обнаружил, что все они разные. Он многое уже запомнил, но больше всего запал ему в душу рассказ Учителя о небе.

— Наша планета окутана атмосферной оболочкой, — рассказывал однажды Учитель. — Ты видел когда-нибудь небо? Снилось оно тебе?

— Небо? — повторил Крон. Он покачал головой. — Не знаю. Не помню. Какое оно, небо?

Учитель задумался. Вертикальная складка рассекла переносицу.

— Небо — это самое чудесное, что может представить себе человек. Когда смотришь вдаль, кажется, что небо смыкается с землей. И в то же время небо необъятно. Оно все время меняется-то хмурится, то улыбается…

— А какого оно цвета? — спросил мальчик.

— Голубого.

— Какой это цвет — голубой?

— Ты не знаешь голубого цвета, малыш, — сказал Учитель. — И потом, небо описать нельзя. Его надо увидеть.

— Я пробьюсь в Первый ярус! — сказал Крон. — И увижу небо. И солнце.

— Выйти из Третьего яруса трудно, — сказал Учитель. — Даже если тебе удастся миновать магнитную защиту… Едва ты появишься наверху, тебя узнают и схватят.

— Как меня узнают?

— Жители верхних отсеков не знают пластиковой кожи. Им не надо бояться радиации. И твой вид будет всем бросаться в глаза.

— Я сниму с себя пластик! — воскликнул Крон.

— Это не легче, чем содрать с себя собственную кожу, — сказал Учитель.

Мог ли знать Крон, что это был их последний разговор? После той встречи Учитель исчез. Когда на следующий день после дневного сеанса Крон подошел к знакомой двери и постучал условным стуком, из комнаты вышел незнакомый человек.

— Мне… Учитель, — растерялся Крон.

Улыбка на лице человека казалась приклеенной.

— Здесь жил… до вас… другой человек, — запинаясь, произнес Крон.

Человек безучастно смотрел в дальний конец до отчаянья ровного коридора. Он, казалось, не замечал Крона, и улыбка по-прежнему уродовала безучастное лицо, похожее на маску. «Да ведь он спит, — осенило вдруг Крона. — Ну да, уже уснул, наверно. И видит очередной сон, который завтра, передав своему белковому, забудет начисто. Почему же он поднялся на стук? Учитель объяснял как-то: гипнотический сон отличается от обычного. Учитель… Где он теперь? Что с ним сделали?»

Крон повернул человека, легонько подтолкнул, и тот, переставляя ноги, словно манекен, двинулся в глубь комнаты. Дверь захлопнулась.

Учитель намекал, что он тайком пробрался в Третий ярус, просмотрев информационные карточки нескольких подземников и среди них — карточку Крона. (Из нее-то он и узнал такие тайные вещи, как день рождения Крона.) «Я должен пробудить вас к человеческой жизни», — не совсем понятно сказал Учитель. И еще сказал, что если поймают — ему несдобровать.

Неужели Учителя выследили?

Крон медленно брел по отсеку, опустив голову. Рядом бежала лента, как всегда в эту пору, переполненная людьми. Это только кажется, что они одинаковые. Одеяния одинаковые, это верно. Но каждый из них — это целый мир собственных мыслей и чувств. Верно, уснувший мир. Но его нужно пробудить!

Может быть, Крон думал и не совсем такими словами. Возможно, мысли его были не такими четкими. Но общий их ход был именно таков.

Подходя к собственному жилью, как две капли воды похожему на комнату Учителя, Крон вспомнил бессмысленное лицо нового жильца, помещенного за дверью № 626. Неужто и он, Крон, раньше был таким? Нужно пробудить их от сна, всех, живущих в Третьем! Но в одиночку он ничего не сможет сделать. Нужно пробиться туда, наверх, и разыскать единомышленников Учителя. Они есть, должны быть! Возможно, они и не знают о своих братьях, лишенных памяти, которые томятся в Третьем ярусе, служа лишь воспитателями для белковых идолов.

А может, Учителя не схватили и он где-то здесь, нужно только поискать хорошенько?

Несколько дней Крон бегал по этажам и отсекам так, что сердце едва не выскочило из груди. Метания Крона не остались незамеченными. Фотоэлементы, вмонтированные в каждом перекрестке, зафиксировали необычную активность подростка. Еще два-три негласных замечания — и Крону пришлось бы несладко: для тех, чье поведение отклонялось от средней нормы, имелся особый отсек с бронированными стенами…

К счастью, Крон и сам понял, что поиски Учителя тщетны.

После этого наступил период упадка сил. Мальчик еле переставлял ноги, налитые свинцовой тяжестью. Усилием воли он заставлял себя быть таким, как все: ел по утрам прессованные брикеты хлореллы, торопился по утрам к ненасытному воспитаннику, ловко перескакивал с одной быстрой ленты на другую. По ночам же долго лежал без сна, сопротивляясь гипнозу. Но его белковый воспитанник, несмотря на то что Крон почти не видел снов, не мог пожаловаться на отсутствие информации: Крон передавал белковому то, что рассказывал ему Учитель, и, похоже, воспитаннику это нравилось — до поры до времени.

Теперь, после того как исчез Учитель, одна мысль завладела Кроном: пробиться наверх, к солнцу и небу. Глядя на светящиеся панели, он не мог не думать о далеком солнце. Но чтобы увидеть его, нужно было преодолеть несколько тысяч миль подземного слоя.

Сначала необходимо было избавиться от пластиковой кожи.

Решившись, Крон сделал надрез на левой руке и попробовал содрать лоскут, но от резкой боли едва не потерял сознание. Однако после нескольких неудачных попыток дело наладилось. Крон умудрился с помощью скальпеля срезать тонкий слой на грани между пластиком и кожей. Наутро он подклеивал то, что содрал ночью, чтобы ничем не отличаться от своих многочисленных безликих — пока что! — коллег.

Наконец глубокой ночью Крон завершил свой мучительный труд. Он срезал последний кусок пластиковой кожи и отложил его в сторону. Дело шло к рассвету. Вот-вот стены начнут наливаться утренним светом, и механическая рука протянет из ниши брикеты завтрака. Затем ударит гонг, знаменуя начало нового дневного цикла…

Крон аккуратно свернул старый вязаный шарф, подаренный Учителем. Учитель рассказывал, что счастливцы, обитающие в верхних ярусах, носят набедренные повязки. А другого материала, кроме шарфа, у Крона не было.

Когда после повелительного сигнала гонга Крон выскочил в коридор, здесь уже было полно спешащих людей. Бледные после гипнотического сна, они походили на безмолвных призраков. Даже кварцевый загар не скрашивал их лиц.

Невысокая фигура отделилась от общего потока и юркнула в узкий проход, протиснуться в который можно было только боком. Крону показалось, что сторожевой фотоэлемент изумленно мигнул, но раздумывать было некогда. Теперь одна надежда — вырваться отсюда, пробиться наверх.

Худенький мальчик, пугливо оглядываясь, поправил набедренную повязку и шагнул в капсулу. В просторной капсуле было пусто, только плотный мужчина, пыхтя, возился у пульта.

— Поехали, что ли? — бросил он, не глядя. Крон что-то пробормотал.

— Ладно, ладно, уж и пошутить нельзя, — примирительно сказал мужчина. Он стер с панели несуществующее пятнышко. — Я, знаешь, когда опускаюсь в эту преисподнюю, становлюсь сам не свой. Так и жду, что меня кто-нибудь зацапает, напялит дурацкую пластиковую шкуру и превратит в одного из этих несчастных воспитателей. Понимаю, конечно, бояться нечего. Третий ярус давно заполнен, но ничего поделать с собой не могу. А тут еще ты подливаешь масла в огонь…

Крон сидел ни жив ни мертв. Он забился в изогнутую стенку, отделявшую заднее сиденье. Крон понимал, что лифтер принял его за кого-то другого, и с ужасом думал, что будет, когда обман откроется.

— Не хочешь отвечать — не надо, — сказал лифтер. — Включай антиграв!

Крон мигом сообразил, что сейчас они двинутся наверх и что речь идет о противоперегрузочном устройстве. Учитель рассказывал об опасных перегрузках, которые возникают при ускоренном движении. Да и сам Крон, когда его препарированная память начала понемногу восстанавливаться, часто припоминал сны, связанные с космическими полетами. В этих полетах значительное место занимала борьба с перегрузками. Люди перемещались по кораблю в манипуляторах, без которых были беспомощны, словно младенцы. Но даже хитроумные манипуляторы не спасали их от ужасной силы тяжести, если ускорение звездолета было слишком велико.

Что же ему делать сейчас?.. Как включается антиграв, Крон не знал. Но не обращаться же к лифтеру. Он сразу обнаружит ошибку, и тогда…

Пол дрогнул. По тому, как отяжелели руки, Крон понял, что капсула двинулась вверх.

В одном из фильмов-снов Крон видел запуски первых людей в околоземное пространство. Это были, конечно, не документальные кадры. По старинным рисункам и схемам были воспроизведены первые бустеры. Крону запомнилось, как пилоты пытались преодолеть перегрузки. Они старались лечь в направлении, перпендикулярном движению ракеты.

Этим опытом Крон воспользовался сейчас. Он вытянулся на узком шершавом сиденье. Пахло потревоженной пылью, нагретым металлом и почему-то старой кожей, хотя ее, конечно, и в помине не было в этом маленьком царстве синтетики.

Капсула стремительно набирала скорость — тело мальчика окаменело от тяжести. Рука затекла, но изменить ее положение было невероятно трудно.

Он дышал медленно и неглубоко. Кто-то невидимый накладывал на грудь одну за другой стальные пластины. И когда дышать стало совсем невмоготу, кто-то одним ударом сшиб все стальные пластины. Кровь прилила к голове, и Крон почувствовал, что лежит на мягчайшей перине: наступила невесомость. Он вовремя ухватился за подлокотник — иначе летать бы ему по всей капсуле, словно пылинке в прожекторном луче.

— Остановить на Среднем? — услышал Крон вопрос лифтера.

Крон промолчал — он боялся голосом выдать себя. Да и что он мог ответить?

— Хорошо уж. Остановимся. Я зла не помню. Только смотри недолго там любезничай — шеф к одиннадцати велел быть на месте, — добродушно проворчал толстый лифтер.

Крон изо всех сил вцепился в подлокотники, чтобы не взлететь к потолку капсулы. Подъемник качнулся и замер.

— Значит, догово… — лифтер поперхнулся. Глаза его округлились. Он смотрел на мальчика, словно на джинна, внезапно выскочившего из почтенной бутылки со стандартной невинной этикеткой.

Крон, не отрывая глаз от лифтера, сделал шаг к люку.

— Постой! Кто ты?..

Крон одним прыжком отскочил к люку и рывком открыл его. Выскакивая, он больно ушибся плечом. Рассеянный матовый свет ударил в глаза.

Сзади донесся вопль, от которого у Крона сжалось сердце. Расталкивая людей — часть их была, как Крон, в набедренных повязках, часть — в странных серебристых одеяниях, — Крон бросился к единственному знакомому предмету, который он успел увидеть, — это была бегущая лента, точь-в-точь такая же, как там, в Третьем ярусе. Минуя промежуточные ленты, Крон прыгнул на самую быструю. Одновременно он успел ухватиться за поручень. От рывка потемнело в глазах. И снова — переходы, туннели и стены, стены, стены…

И вдруг, словно по мановению волшебного жезла, стены исчезли. Это было похоже на чудо. Задохнувшийся от восторга Крон вертел головой во все стороны — стен не было. Потолка не было тоже.

Крон сошел с ленты и медленно побрел по упругому пластику. Пластик поглощал звуки. Здесь было безлюдно. Это и есть поверхность Земли, о которой рассказывал Учитель? Странно. Крон представлял ее совсем не такой. Огромные аппараты, упругая поверхность пола — явно искусственного происхождения. Где же птицы и зелень? Где небо и солнце? Где, наконец, люди?

Мальчик обрадовался, когда из-за кубического аппарата, плоскости которого, ежесекундно меняли цвет, отчего казалось, что они подмигивают, появилась согбенная человеческая фигура. Человек был стар, очень стар. Дрожащей рукой запахнул он тунику и поднял на Крона выцветшие глаза.

— Почему ты здесь? — спросил старик, когда мальчик остановился перед ним.

— Я искал путь наверх, — сказал Крон.

— Зачем?

— Увидеть солнце. И небо.

— Небо? Ну и как, видел ты его?

— Но вот же оно. — Крон указал вверх. — Над нами.

Старик прислонился к кубу.

— Какое же это небо, — сказал он. — Это просто пластиковый купол. С меняющейся окраской. И пластиковый пол. И прозрачные пластиковые стены, чтоб им пусто было.

— А это… Разве это не поверхность Земли?

— До поверхности, говорят, еще добрых два десятка миль. Я там не был. Всю жизнь провел в этой проклятой коробке. Знаменитый киберолог. В прошлом! А теперь я им уже не нужен, — старик кивнул на окружающие автоматы. — Сами собой руководят, вот какая штука. Но куда я денусь? Здесь вся моя жизнь. Вот и брожу… без толку, конечно. — Старик махнул рукой. Он вздохнул и продолжал: — А я тоже слышал… Интересно, какое оно, небо?

— Почему же ты пытался пробиться к нему?

— Первый ярус. Как туда проникнешь?

— А это… Разве это не Первый ярус?

— Второй. Да кто ты такой? — спросил старик со вновь проснувшимся подозрением.

— Я… из Третьего яруса, — вырвалось у Крона, и он тут же пожалел о сказанном.

Но старик принял слова мальчика за шутку. Лицо его осветилось улыбкой, отчего неожиданно помолодело.

— Эге, да ты, я вижу, шутник, — сказал старик. Но улыбка тут же сбежала с его лица… — Третий… — медленно произнес он. — Тот, кто туда попал, уже не возвращается. Говорят, человека там лишают памяти… Да мало ли что еще выдумывают.

Старик, видимо, устал стоять. Он опустился на корточки, жестом пригласив Крона присесть рядом.

— У тебя, наверно, свободный день? — сказал словоохотливый старик. Крон промолчал, но старый киберолог, кажется, и не ждал ответа. — Любознательность — похвальная черта, — продолжал он, — я сам когда-то был таким. Давно это было… Но смотри будь осторожен. Ты же знаешь, что никому не разрешается переступать границы своего отсека?

Крон кивнул.

— Хорошо, что тебя встретил я. А если бы это был механический страж? — Старик помолчал. — Слишком много нас, людей. И на Земле, и в космосе.

— Но новые планеты… — решился вставить Крон, с жадностью поглощавший каждое слово старика. Мозг мальчика, лишь недавно освободившийся от пут гипноза, был подобен сухой губке, которая впитывает каждую каплю влаги.

— А, новые планеты… — старик сделал пренебрежительный жест. — Когда-то на них очень надеялись. Но они не оправдали надежд. Слишком долго и трудно приходится обживать каждую.

— Даже с помощью белковых братьев?

— А ты откуда знаешь о белковых братьях? — старик даже привстал от удивления.

— Так… слышал… — смешался Крон.

У мальчика затекли ноги, но он не решался подняться и продолжать путь. Вдруг, только он встанет, старик поднимет тревогу и его схватят? Поэтому Крон продолжал выслушивать разглагольствования случайного собеседника, думая в то же время о далеком небе, ибо мечта, которая жила в нем, была сильнее всего на свете.

— Какой путь ведет на поверхность? — спросил Крон.

— Небо далеко… До него не добраться, поверь мне, малыш, — сказал старик. — Я тоже когда-то мечтал посмотреть на него. Раньше людей на Земле было мало. И они жили под открытым небом. И чувствовали себя счастливыми. Но болезнь развивалась…

— Какая болезнь?

— А, я не объяснил тебе. Сам я понял это давно. Видишь ли, малыш, жизнь сама по себе — это аномалия, понимаешь? Отклонение от нормы. Я бы сказал, что жизнь — это болезнь материи. Поначалу эта болезнь поразила лишь поверхность нашей планеты, но время шло, и болезнь развивалась вглубь. Теперь она глубоко въелась в грудь планеты, проела ее насквозь: ведь Земля теперь — это сплошной клубок жизни. Но мало этого — человек переселяется на другие планеты. Таков, видимо, закон этого странного и удивительного явления — жизни. Кто знает? Может быть, где-то и обитают более разумные существа. И более человечные. Не такие, как человек.

Крон мог бы возразить старику. Рассказать об Учителе, о его мечте — уничтожить позорный Третий ярус и вернуть людям их достоинство. Но Крон промолчал. Слишком большая ответственность — перед всеми, кто остался там, — легла на его хрупкие плечи, и он не имел права рисковать. Кажется, его собеседник — не тот человек, кто мог бы стать его единомышленником. Но такие люди, как Учитель, еще встретятся. Не могут не встретиться! Им он расскажет все, и они вместе решат, с чего начать.

Но сначала нужно увидеть небо. И солнце…

— Небо видят только избранные, — устало произнес старик.

— Но почему? Разве небо не принадлежит всем?

— Ты молод и глуп, — строго сказал старик. — Если человек увидит небо, разве захочет он жить под землей?

— Скажи, отец, есть же все-таки путь наверх?

— Ну, уж если тебе собственная жизнь не дорога…

И старик рассказал Крону о последнем кордоне, о ловушках и опасностях, подстерегающих отважного, который вздумал бы пробиться наверх.

— Но я не слышал о таких смельчаках, — грустно покачал головой старик. — Наверно, ловушки заржавели в бездействии. Нет. Нет теперь настоящих людей!..

…Крон, постигший азы науки бесстрашия, сумел преодолеть все. Возможно, его принимали за избранного — жителя Первого яруса, — настолько уверенно он держался. И вряд ли кто-нибудь догадывался, как отчаянно колотилось при этом маленькое сердце.

Огромные дома-утесы вблизи напоминали медовые соты. В воздухе носились летательные аппараты. Дома уступами сбегали вниз, и на каждом уступе копошились люди-муравьи, счастливые первоярусники.

Кто-то ласково коснулся его щек. «Ветер», — вспомнил Крон. Он поднял глаза. Ненавистного потолка над ним не было. Высоко, насколько хватало глаз, раскинулся ослепительный голубой шатер. Белые облака неторопливо шествовали к горизонту, иззубренному пиками домов. Рассветный пожар пылал на востоке так же безмятежно и раскованно, как тысячу лет назад.

А Крон все смотрел, смотрел не отрываясь на синее переливающееся, бездонное… В этот миг он понял, что человек не может без неба.

ПОГОНЯ

За городом, в пятнадцати минутах езды электричкой, помещался Музей звездоплавания. Прямо под открытым небом стояли ракеты, намертво прикованные к железобетонным постаментам. Одни из них были нацелены в зенит и, казалось, ждали лишь стартового сигнала, чтобы взмыть ввысь, в переливающееся небо. Другие корабли лежали на боку, почти скрытые буйно разросшейся зеленью. Если входной люк помещался высоко, к нему услужливо вела лесенка. Забравшись внутрь, посетитель мог ознакомиться с тем, как жили, на каких кораблях летали пятьдесят, или сто, или двести лет назад. Лучшим экскурсоводом, которого больше всего любили посетители, приезжавшие сюда со всех концов земного шара, был бессменный директор музея Антон Петрович Сорокин. Смуглый и худощавый, он выглядел, пожалуй, моложе своих пятидесяти. Под его началом, кроме многочисленных роботов, находился в настоящее время целый штат — сорок пять слушателей Звездной академии. В основном это были студентки-старшекурсницы исторического факультета, которые проходили в музее преддипломную практику. Работы хватало всем. Ведь сюда приезжали из отдаленнейших уголков земного шара.

Когда очередная ракета возвращалась из дальнего рейса, на Земле протекали, как правило, десятки лет со дня ее старта. Техника за это время продвигалась далеко вперед, люди изобретали более совершенное топливо для ракетных двигателей, в соответствии с этим совершенно менялись конструкции звездных кораблей, и поэтому возвратившийся из полета корабль оказывался безнадежно устаревшим. Да и самих вновь прибывших астронавтов люди Земли подчас понимали не без труда. Земляне со скрытым удивлением разглядывали странную, известную лишь по старым книгам, одежду пришельцев, их неуклюжие, допотопные корабли. Звездолеты, как правило, отправлялись в музей, а космонавты вливались в человеческое общество, и щедрое участие землян быстро растапливало некоторый холодок отчужденности пришельцев.

К музею со стороны вокзала вела неширокая аллея. Красавцы клены, уже тронутые осенью, шелестели под резкими порывами холодного сентябрьского ветра. Антон Петрович поплотнее запахнул крылатку и, бросив взгляд на часы, прибавил шаг: было без трех минут девять. На скамейке возле ворот сидел человек. «Вероятно, ранний посетитель ждет открытия музея», — решил Антон Петрович. Когда он поравнялся с сидящим, человек встал и, вежливо приподняв шляпу, спросил:

— Простите, вы директор музея?

— Я.

— Прекрасно! Очень рад. Я много наслышан о вас, дорогой Антон Петрович.

— Очень приятно. — Антон Петрович едва не охнул от железного рукопожатия гостя.

— Позвольте представиться, — улыбнулся посетитель. — Джордж Стреттон, инженер-конструктор Эдинбургского полигона. Мне бы хотелось ознакомиться со звездолетом капитана Рамо. Меня интересует схема управления кораблем. Вот мои бумаги…

— Что ж, прошу, — сказал Антон Петрович, распахивая дверь.

Широко шагая, гость рассказывал что-то о работе Эдинбургского астроцентра, о том, как он добирался до музея. В его оглушительном басе Антону Петровичу почудилось что-то нарочитое, искусственное, но что именно — он никак не мог разобрать. Лицо посетителя и вся его фигура дышали здоровьем.

— Ты что, Роб? — Эта реплика директора относилась к огромной шарообразной фигуре, преградившей Стреттону вход.

В ответ на вопрос робот пробурчал что-то маловразумительное. Его глаза-фотоэлементы были направлены на раннего посетителя.

— Что с тобой? — изумился Антон Петрович. — Отправляйся-ка на Мельхиоровую площадку и приведи ее в порядок. Немедленно, — добавил он, увидя, что робот почему-то колеблется.

Робот неуклюже двинулся выполнять приказание.

— Не пойму, что случилось с Робом, — извиняющимся тоном сказал директор, обращаясь к Стреттону. — Он всегда отличается крайней исполнительностью. Возможно, это осенние погоды так на него действуют…

— Может быть, — быстро согласился Стреттон.

Вскоре Антон Петрович и Стреттон подошли к колоссальному звездолету, укрепленному на вертикальных стабилизаторах. Как Гулливер, высился он среди своих собратьев. Благородные линии корабля четко вырисовывались на утреннем небе. Титановые бока, потускневшие от ледяного дыхания космоса, казались шкурой невиданного чудовища.

С первого же момента, как только Антон Петрович затворил люк и нажал кнопку пневматического подъемника, на него посыпались вопросы. Стреттон оказался необычайно любознательным экскурсантом. Его интересовало буквально все. Как осуществляется локаторное наблюдение? Как работает пульт управления кораблем? Как мог капитан Рамо один управлять кораблем в беспримерном полете к Юпитеру? Антон Петрович и Джордж Стреттон обходили каюту за каютой, отсек за отсеком, а поток вопросов все не иссякал. Кондиционеры же несколько лет как не включались, и воздух в каютах был душный, застоявшийся. Директор почувствовал, что задыхается, и украдкой глянул на Стреттона. Инженеру из Эдинбурга все казалось нипочем: он что-то быстро шептал в свой диктофон, щупал приборы, заглядывал во все углы. «Вот неугомонный», — подумал директор музея.

— Не отдохнуть ли нам? — сказал Антон Петрович, вытирая обильный пот.

— Простите, пожалуйста, я, кажется, увлекся, — остановился смущенный Стреттон. Лицо его сразу покрылось крупными каплями пота.

Антон Петрович опустился в штурманское кресло, Стреттон подошел к пульту. Он внимательно разглядывал приборы. Затем, убедившись, что директор на него не смотрит, быстро сунул в боковой карман пачку узких бумажных полосок, испещренных цифрами.

Странное впечатление производил этот корабль! Экскурсантов почему-то не привлекал «Кардан». Может быть, потому, что в свое время звездолет капитана Рамо обошел все голубые экраны Земли? Не было, наверно, человека, который не слышал бы о знаменитом капитане, впервые на ракете-одиночке обогнувшем Юпитер. Имя его было занесено в Золотую книгу Земли, памятник капитану высился в Аллее Героев. Новые ракеты, конечно, легко могли повторить путь капитана. Но подвиг Рамо, с выключенными дюзами обогнувшего Юпитер почти на уровне его тропосферы, оставался непревзойденным. Это было все равно что пролететь на реактивном самолете под железнодорожным мостом. Малейшая неточность, один неверный поворот руля — и сверкающая птица превратится в груду дымящихся обломков. «Точность и хладнокровие на грани фантастики», — писали тогда газеты. Собственно говоря, подвиг капитана был вызван необходимостью. На «Марцелле», спутнике-станции Юпитера, произошло несчастье. Старший планетолог, молодой парень, недавно окончивший Звездную академию, получил сложный перелом позвоночника. Его необходимо было срочно доставить на Землю. В районе Юпитера находился лишь капитан Рамо. Но запасы топлива «Кардана» не были рассчитаны на промежуточную посадку корабля. И капитан Рамо принял дерзкое решение. По его радиограмме планетолога, находившегося в беспамятстве, поместили в герметически закрытый стальной контейнер. Контейнер положили на самую верхушку ажурной вышки космической связи. Сила тяжести на «Марцелле» практически отсутствовала, и контейнер привязали к вышке лишь одной-единственной капроновой ниткой. А через полтора часа над «Марцеллой» метеором промчался «Кардан», едва не задев верхушку мачты. На подлете Рамо включил на полную мощность электромагнит, входящий в систему динамической защиты корабля, и контейнер, послушно подскочив, упруго ударился о специальную сетку, амортизировавшую удар. В контейнере имелось противоперегрузочное устройство, и это спасло планетолога. Рамо подхватил его, как джигит на полном скаку подхватывает с земли мелкую пуговицу. Стоило капитану чуть-чуть ошибиться, и нос «Кардана» врезался бы в «Марцеллу». Спланируй капитан немного круче, и корабль был бы поглощен чудовищным полем тяготения Юпитера. Но счастье улыбнулось капитану Рамо! На Земле планетологу сделали операцию, и жизнь его была спасена. Однако летать врачи ему настрого запретили, и планетолог — Антон Петрович, — выздоровев, стал директором музея.

Да, странное впечатление производил «Кардан», огромный и неуклюжий. Когда он создавался, люди не научились еще применять аннигиляционное топливо, позволившее резко уменьшить размеры звездных кораблей. Антону Петровичу припомнились слова капитана Рамо, сказанные по телевидению после возвращения на Землю:

«Точный расчет? Возможно. Но к тому же счастливый случай, удача. У меня был один шанс из тысячи. И все-таки я рискнул, поскольку выбора, в сущности, не было».

Из забытья директора вывел голос Стреттона, звучавший теперь негромко и вкрадчиво.

— Извините, я вижу, что утомил вас.

— Ничего, ничего, — сказал Антон Петрович, поднимаясь. — А вы так и не присели?

— Привычка, знаете ли… Кстати, я хотел спросить у вас. Ракеты в музее хранятся без горючего?

— Да, конечно.

— А вам не кажется, что забирать топливо у «Кардана» — это все равно что… — Стреттон замялся, подыскал сравнение, — все равно что выпустить кровь из жил раненого оленя.

— Вы правы, — понимающе улыбнулся Антон Петрович. Он тоже питал слабость к кораблю капитана Рамо. — Между прочим, на «Кардане» в виде исключения мы оставили аварийный запас топлива. Таким горючим давно уже не пользуются…

— О! Интересно.

Стреттон легко прыгнул из люка на траву, минуя лесенку. «Может, это рекордсмен Солнечной системы по прыжкам?» — подумал Антон Петрович, спускаясь вслед за неугомонным инженером. Они стояли теперь между стабилизаторами ракеты, похожими на мощные колонны храма древних времен.

— Разве стабилизаторы не приварены к цоколю? — удивился Стреттон.

— Это ни к чему, — ответил Антон Петрович. — «Кардан» достаточно устойчив.

Мимо прошла группа экскурсантов. Группу вела девушка в светло-голубой форме курсанта Звездной академии. Она приветливо улыбнулась Антону Петровичу и Стреттону.

Когда они возвращались, начал накрапывать дождь. Но Стреттон, поглощенный своими мыслями, казалось, не замечал его.

— Больше вас ничто не интересует в музее? — спросил Антон Петрович.

— Нет, нет, — рассеянно ответил Стреттон.

Вдали из-за поворота аллеи показался Роб.

— Ну, я пойду. Мне надо спешить, — заторопился Стреттон. — Он рывком пожал руку директору (снова Антон Петрович едва не вскрикнул) и огромными прыжками помчался по боковой аллее к выходу.

— До чего непоседа, — покачал головой Антон Петрович и даже проводил взглядом крепкую фигуру.

…А ночью произошло невероятное. Весь город был разбужен сильнейшим взрывом. В районе музейного сада вспыхнуло зарево. Следящая станция космической связи зарегистрировала старт ракеты.

Поспешно одевшись, Антон Петрович бросился в вертолет и помчался к музею. Предчувствие не обмануло его. «Кардана» на месте не было… Вместо постамента у ног Антона Петровича простиралась пологая впадина, выжженная стартовым огнем. Вокруг чернели силуэты обугленных деревьев. Наконец кто-то догадался включить люминесцентное освещение. Обходя огромную воронку, Антон Петрович наткнулся на покореженное, мертвое тело Роба.

В ответ на запрос Высшего координационного совета из Эдинбурга пришла радиограмма: «У нас действительно имеется в числе сотрудников инженер-конструктор первого класса Джордж Стреттон. Способный инженер и талантливый ученый. В настоящее время находится в Клайде, где руководит новым циклом испытаний саморегулирующихся систем».

— «В настоящее время находится в Клайде», — повторил председатель совета, усмехнувшись. — Поистине яркий образчик опасного заблуждения!

Перед председателем совета вспыхнул овальный экран. По голубому полю быстро пробежали слова: «Экстренно. Диспетчер космопорта». Буквы растаяли, и появилось молодое женское лицо.

— Евгений Андрианович, ракета специального назначения готова для посадки. Второй сектор, четырнадцатая стартовая площадка…

— Благодарю. Через тридцать минут будем на месте. Можете прогревать дюзы.

По эскалатору председатель совета спустился вниз и вышел на террасу. Ночь уже переходила в рассвет. Все еще моросил надоедливый дождик, начавшийся вчера днем. У балюстрады нетерпеливо переминался с ноги на ногу Антон Петрович.

— Едем на космодром. Подробности расскажете по дороге, — сказал председатель.

Дверца моноплана хлопнула, и тотчас же взревел мотор, включенный на полную мощность. Коротко разбежавшись, машина взмыла в хмурое небо.

— До Эдинбурга двадцать минут, — сказал пилот.

— Разворачивайтесь прямо на Клайдский космодром, — ответил председатель.

Глубоко внизу промелькнула узкая полоска Ла-Манша.

Здесь, в Шотландии, царило настоящее бабье лето.

Космодром помещался на невысоком плато, утопавшем в зелени. Лампы дневного света, а также фосфоресцирующие стены многочисленных строений космодрома успешно спорили с едва разгорающимся рассветом.

По всем приметам день собирался быть солнечным и ясным.

— К инженеру Стреттону, — сказал председатель совета, садясь в машину.

Дорога лежала через поля. Хлеб был уже убран. Кибернетические машины обрабатывали поля, готовя их к будущему севу. Людей нигде не было видно. Одна из машин, очевидно привлеченная ярким светом фар, бросилась было на дорогу, но после короткой радиокоманды шофера вернулась на место.

— Решила, вероятно, что едет агроном, — пояснил шофер.

Мелькнула табличка с надписью «Клайд». По обеим сторонам шоссе побежали круглые куполообразные строения. Часть из них светилась голубым, зеленым, оранжевым светом, некоторые купола были темными.

Машина круто остановилась возле синего купола. В его свете обычные заросли вереска казались фантастической растительностью. Желтая дверь четко вырисовывалась на синем фоне. Подойдя к ней первым, шофер нажал кнопку. Никто не откликнулся.

— Джордж, — негромко позвал шофер.

Ему отозвалось лишь глухое эхо. Он забарабанил в дверь, но пластик заглушал удары.

— Заперто? — спросил Антон Петрович, толкнув дверь.

— Замков здесь нет, — покачал головой шофер.

— Очевидно, дверь чем-то закрыта изнутри, — сказал председатель совета, — нажмем!

Под дружными действиями трех мужчин дверь быстро поддалась. Она оказалась заставленной изнутри массивным лабораторным столом.

— Джордж, — снова позвал шофер.

Ответа не последовало. Люди проходили комнату за комнатой, но инженера нигде не было.

— Странно, — пробормотал шофер.

— Ничего странного, — сказал Антон Петрович. — Инженер Стреттон уже прошел, наверное, не один миллион километров. Не может же он одновременно находиться в двух местах. Он на «Кардане»…

— Нет, — горячо ответил шофер, — этого не может быть. Мы с Джо друзья, и я ручаюсь за него, как за самого себя.

— Расскажите нам о нем, — попросил Евгений Андрианович.

— Джордж сейчас научный руководитель Центра. Но я его знаю еще по академии. Мы вместе занимались. Вместе проходили стажировку на Деймосе…

— Марсианском?

— Да. Джорджу уже тогда прочили большое будущее. Последние два года он увлекался работой над созданием микрогабаритного электронного мозга, по сложности близкого к человеческому.

— Кто-нибудь, кроме вас, знает эти работы? — спросил Евгений Андрианович.

— Разумеется! Профессор Светлов считает их одними из самых многообещающих в современной кибернетике, если удастся связать этот мозг с устройством, достаточно быстро выполняющим команды мозга. Джорджа весь коллектив любит. Нет, не мог он так поступить, — заключил шофер.

— И тем не менее его здесь нет, — сказал председатель Совета. — Как вы это объясните?

— Попробуем его хорошенько поискать…

В комнатах царил образцовый порядок.

— Джо всегда был аккуратен, — пробормотал шофер. На письменном столе лежали недописанные листки, испещренные формулами. Казалось, хозяин только что встал из-за стола, чтобы немного размяться. Евгений Андрианович внимательно просмотрел листки. План очередного опыта… Схема авторегулирования третьего блока… Так. А это что? Тоненькая тетрадочка в розовой поливиниловой обложке, на которой большими буквами выведено: «Дневник». Евгений Андрианович сунул ее в карман, не читая.

— Между прочим, дверь закрыта изнутри, — сказал шофер, — так что…

— Вы лучше полюбуйтесь-ка вот на что, — ответил ему Антон Петрович, указав на окно. Окно было распахнуто настежь. — Мне этот молодой человек сразу показался подозрительным, — продолжал директор музея. — Он так дотошно выспрашивал у меня все, потом интересовался, имеется ли у «Кардана» горючее…

— Но что за сумасбродная фантазия, — сказал шофер. — И зачем ему это понадобилось?

— Вот именно: зачем? — повторил Евгений Андрианович.

Зачем? Этот вопрос он задавал себе десятки раз. Из разговоров с сотрудниками института, из их рассказов перед ним постепенно вырисовывался привлекательный образ молодого ученого, влюбленного в свое дело, требовательного к себе и другим, искреннего и скромного. Правда, выяснилось, что в последние дни Стреттон казался чем-то сильно озабоченным. Он был хмур и часто невпопад отвечал на вопросы. Но это и не мудрено, ведь он отвечал за большой участок работы. А кроме того, этот облик никак не вязался с портретом бойкого и жизнерадостного экскурсанта, который нарисовал Антон Петрович.

Если бы хоть кто-нибудь из сотрудников видел Джорджа Стреттона в Эдинбурге или Клайде в день посещения музея! Но таких людей не нашлось. Итак, зачем же?.. Зачем? Председатель Совета снова — в который раз! — перелистал дневник инженера, перечитал отдельные записи.

«…Мозг обучается успешно. Вчера закончили последнюю главу дифференциальных уравнений. Решает просто здорово! Со следующей недели думаю приступить к теории вероятностей».

«11 марта. Молодчина, Виктор! Мне уже становится трудно с ним тягаться. Главное, он не только отвечает на вопросы, но и сам начинает задавать их. Приладил световые и акустические анализаторы. Эффект потрясающий. Совсем как ребенок. Почему то, почему это? Десять тысяч „почему?“».

«15 апреля. Виктор начинает делать первые шаги. Не хочу ему давать пока особой воли. На три месяца улетаю на Деймос».

Евгений Андрианович перевернул несколько страничек.

«…Виктор увлекается микрофильмами. Он способен ночи напролет смотреть фильмы-отчеты о космических экспедициях. Я говорю: ночи напролет. Но ведь Виктору незнакома усталость и прочие человеческие слабости. Странная вещь (продумать и обсудить с проф. Светловым): ведь Виктор обладает совершенной памятью. Он безукоризненно запоминает все, что когда-либо видел или читал. Для чего же он снова просматривает отдельные микрофильмы? Неужели потому, что это его, говоря человеческим языком, как-то волнует? Не здесь ли начало эмоций?»

В дверь постучали, и в комнату вбежала запыхавшаяся лаборантка.

— Товарищ председатель Координационного совета, — сказала она, — инженер Стреттон нашелся.

— Где же он? — вскочил Евгений Андрианович.

— Отнесли на медпункт. Он без сознания.

Плотный человек в белом халате медленно снял маску.

— Жизни ничто не угрожает, — ответил он на вопрос Евгения Андриановича. — Это обычный хлороформ, правда в увеличенной дозе.

Евгений Андрианович несколько мгновений вглядывался в бледное лицо и плотно сжатые губы Стреттона.

— Где нашли? — медленно спросил он.

— В том же здании, где мы были, в цокольной лаборатории, — ответил осунувшийся шофер. — И при нем вот… — Он протянул Евгению Андриановичу записку.

Тот развернул ее.

«Уважаемый Джордж Стреттон, — стояло в записке. — Вероятно, очнувшись от наркоза и прочтя записку, вы поймете и простите меня. После всех книг и фильмов, после всего, что я увидел и узнал, получив исполнительную систему, я почувствовал, что должен проверить себя. Это то, что на вашем языке зовется испытанием. Мне захотелось узнать, насколько быстро и правильно я смогу принимать решения в незнакомых и опасных условиях, угрожающих самому существованию. И я решил повторить подвиг капитана Рамо, который до сих пор остался непревзойденным. В течение вашего пребывания на Деймосе я занимался своей внешностью. Мне удалось добиться полной имитации вашей внешности. Это было не так трудно. Особенно мне пригодились органические полимеры из лаборатории синтеза. Я верю, что мне удастся с выключенными дюзами обогнуть Юпитер, пройдя близ „Марцеллы“, и тогда я вернусь в Клайд…»

— Он может протаранить «Марцеллу» или врезаться в Юпитер! — воскликнул Евгений Андрианович. — Ведь система управления «Кардана» не отлажена! Немедленно радируйте на «Кардан», пусть возвращается. Попробуем разъяснить…

— Это ничего не даст, — выступил вперед Антон Петвич. — Система радиоприема на «Кардане» испорчена.

— В таком случае один выход. Надо послать ракету-перехватчик.

— Евгений Андрианович, разрешите мне, — сказал директор музея. — Я догоню его и верну обратно. А кроме того, — улыбнулся он, — мы ведь немного знакомы… с инженером Стреттоном!

— Летите, — сказал председатель. — Дороги каждая минута. Если «Кардан» не подчинится, его придется взорвать. Но надеюсь, что до этого дело не дойдет.

— Нет, конечно. Я достаточно знаю Стреттона.

«В самом деле, — невольно подумал Евгений Андрианович, — этот дерзкий робот — разве не вложил в него Джордж Стреттон свои лучшие черты: бесстрашие и любознательность, настойчивость и пытливость… И вот — результат».

— Как чудесно, что творение рук человеческих достигло такой высокой степени совершенства, — будто отвечая мыслям Евгения Андриановича, сказал директор музея. В минуты сильного волнения Антон Петрович иногда выражался высокопарно.

— Он словно школьник, который мечтает о подвиге, — тихо сказала лаборантка.

После перегрузки наступило блаженное состояние невесомости. Антон Петрович включил круговое наблюдение. Земля неподвижно висела голубой каплей среди немигающих звезд. Они холодно горели в черном небе. Справа медленно вырастал колоссальный диск Луны. Вращающиеся локаторы непрерывно прощупывали пространство в поисках «Кардана». По экрану пробегали дрожащие волны.

«Где-то сейчас… гм… самозваный инженер Стреттон, — подумал Антон Петрович. — Небось миновал уже Карантинный спутник». И тут Антону Петровичу пришла мысль, от которой его бросило в жар. «А ведь его действия не столь уж бессмысленны, — подумал он. — Я бы, пожалуй, и сам пошел в небо, чтобы повторить подвиг капитана Рамо».

МАСТЕРСКАЯ ЧАРЛИ МАКГРОУНА

Городишко Тристаун невелик. Из любого конца его виден противоположный, причем оба конца грязные. Ратуша, массивный банк да еще, пожалуй, тюрьма — вот и все тристаунские достопримечательности. Жизнь в городке шла тихо, сонно. Сонно… Со снов все и началось.

Грузный, опустившийся Чарли и в эту ночь, как всегда, боялся уснуть. Около полуночи он опустил ноги в шлепанцы и поднялся наверх, подышать свежим воздухом.

Самодовольная луна щедро озаряла своим сиянием и плоские крыши коттеджей-близнецов, и шпиль ратуши, торчащий поодаль, и змеевидную речонку, которая сейчас показалась Чарльзу полной таинственности. С речки тянуло сыростью и доносился оглушительный лягушачий концерт.

Возвращаться вниз, в неуютную холостяцкую комнату, не хотелось. В голову лезли невеселые мысли. Ничего-то он не скопил про черный день. Всю жизнь гнул спину на «Уэстерн компани». А что толку?

Чарли остановил задумчивый взгляд на внушительном банке, затем перевел его на темный куб тюрьмы и вздохнул. Нет, операция гортани ему явно не по карману. Правда, врач, взяв за визит свои пятнадцать монет, немного утешил Чарли, сказав, что болезнь не смертельна, но что это за жизнь, когда каждую ночь тебя мучают кошмары?

Отправиться куда-нибудь? Бродяжить, пересечь континент? Но от себя никуда не уедешь.

Чарли сплюнул вниз, на поблескивающую брусчатку мостовой.

Лучше что угодно, чем эта пакость. Едва смыкаются веки, как приходит кошмар, от которого Чарли тотчас просыпается в холодном поту. Кто-то душит его костлявыми пальцами, Чарли изо всех сил старается вырваться, но тщетно. Он хватает жилистые руки врага, издает хриплый крик… И просыпается. И так каждую ночь.

Врач долго щупал горло Чарли и почему-то пожал ему руку на прощанье.

Бумажку со сложным латинским названием болезни Чарли потерял.

— Подумайте над операцией, — сказал врач.

Легко сказать — подумайте!

Чарли глянул на банк и снова вздохнул.

Розовый купол на противоположной стороне улицы ярко светился. Ночной клуб процветал. Свежий воздух доносил до Чарли джазовые всхлипы и временами женский визг вперемежку с пьяными выкриками. Чарли презрительно скривился и отвернулся от притона.

Ночная птица, шумно хлопая крыльями, наискось пролетела над террасой. Чарли протер веки, отгоняя дремоту.

А ведь Чарльз Макгроун был когда-то, черт возьми, неплохим инженером! Чарли улыбнулся воспоминаниям.

Одно время он являлся даже ведущим специалистом «Уэстерна» до тех пор, когда случилась эта злосчастная история с Кисом. Жаль Киса. После того как шеф изо всех сил шмякнул его о стену кабинета, бедняга Кис так и не смог оправиться.

Белковый Кис, созданный и воспитанный Макгроуном, должен был собирать информацию о поверхности Плутона и передавать ее на Землю. Но ракета, полет которой корректировал Кис, отклонилась от курса и, обогнув Луну, возвратилась на Землю. Радиограммы, которые исправно передавал Кис обо всем, что встречалось на его земном пути, принимались поначалу за передачи с далекого Плутона, что привело к большим недоразумениям…

Да, пришлось пережить немало… Макгроун старался не смотреть на хмурое здание тюрьмы. Наверно, тюрьмы повсюду одинаковы…

Компания выкинула его, как тряпку, не посчиталась ни с чем. Спасибо, хоть маленькую лабораторию не описали. Она, собственно, и кормила Чарли, хоть и не досыта.

Стало прохладно.

Зевнув, Чарли запахнул плотнее халат и отправился в лабораторию, как он громко величал тесную клетушку, сплошь заставленную приборами и старым инструментом.

Слава богу, есть работа. Миссис Джонсон принесла вчера утром протез руки, жалуется, что пальцы перестали сгибаться. Видно, опять что-то с координацией движений. Надо будет как следует проверить контакты. Конечно, что там ни говори, а своя рука лучше. С тех пор как миссис Джонсон ампутировали руку — случилось это года три тому назад, пожалуй, — бедная миссис бессчетное множество раз обращалась к Чарли. Видно, негодяи из протезной компании подсунули ей низкий сорт, выдав его за первый. Каждый раз перед переменой погоды руку крутило, протез нуждался в непрерывном ремонте и замене деталей. У других клиентов Чарли были сходные истории. Но и то сказать: не будь в протезной компании мошенников — что бы жевал Чарли?

Часы пробили четверть четвертого.

Покончив с пластиковой рукой миссис, Чарли устало опустился на стул и привычно натянул наушники биопамяти: он очень любил вести дневник — вся нижняя полка шкафа была заставлена от корки до корки исписанными магнитными блоками. Блоки хранили — правда, неизвестно для чего — хронику жизни Чарли.

В оконце пробивался тусклый рассвет. Чарли снял наушники, раскрыл скрипучий шкаф и прибавил заполненный кубик блока к внушительной батарее прежних. «Здесь вся история моей жизни», — подумал Чарли, осторожно прикрывая дверцу.

Выходя из комнаты, Чарли больно ударился об острый угол какого-то ящика. Он нагнулся и с усилием поставил на стол старый биоизлучатель. Макгроун купил его по случаю еще в те годы, когда работал в «Уэстерне». С тех пор пользоваться излучателем Макгроуну не приходилось.

Чарли отер рукавом пыль с антенны.

Вздремнуть бы немного. Но опять придет этот кошмар.

А что, если…

Пораженный неясной еще мыслью, Чарли бросился назад к шкафу, и, рывком открыв дверцу, схватил первый попавшийся блок, и в три шага подскочил к биопреобразователю. Руки старчески дрожали. В неверном утреннем свете Чарли едва разобрал выцветшую надпись, давным-давно сделанную им на блоке: «Запад. Бабье лето. Мой первый отпуск».

Пульт настройки… реле времени… Чарли чертыхнулся: средний предохранитель перегорел — придется менять.

В общем, несмотря на чрезвычайную простоту идеи Чарльза Макгроуна, канители с избытком хватило на целый день.

Зато последующую ночь Чарли впервые спал спокойно. Его никто не душил. Макгроуну снились клеверные луга под далеким Питерстауном, в котором Чарли работал много лет назад, ароматные ночи западного побережья и ласковые руки мисс Шеллы…

Макгроун проснулся с улыбкой. Утренний городишко еще дремал. По улице, вздымая пыль, проехал грузовик, доверху груженный бревнами, и Чарли, чихнув от пыли, с неудовольствием прикрыл окно.

В прихожей жалобно звякнул звонок.

— Доброе утро, Чарли, — сказала миссис Джонсон. — Как моя рука?

— Что можно, я сделал, — сказал Макгроун. — Но конструкция центрального нерва, как вы знаете, слишком неудачна…

— Замучила она меня, — пожаловалась миссис Джонсон, беря под мышку розовый протез. — Ноет и ноет.

— Купите новую, — посоветовал Чарли, наверно, в двадцатый раз.

— Новая дорого стоит, — сказала, как всегда, миссис Джонсон.

Макгроун промолчал.

— Поверите, даже во сне не дает покоя… — сказала миссис Джонсон.

— Во сне? — оживился Чарли. — Да вы присядьте…

— Знаете, Макгроун, ночью даже хуже, чем днем, — сказала она. — Днем как-то забываешься…

— А хотели бы вы, чтобы ночью рука вас не мучила? — спросил Чарли с загадочной улыбкой.

— Хотела бы? Господи! Да я все бы отдала! — воскликнула миссис Джонсон.

— К чему все? Это будет стоить гораздо дешевле, — заметил Чарли. — Вы будете видеть сны.

— Сны? — разочарованно протянула миссис Джонсон.

— Да, сны, какие только вы захотите. И вы забудете обо всем…

Миссис Джонсон молчала, не зная, что сказать.

— Что бы, к примеру, вы пожелали увидеть сегодня ночью?.. — спросил Чарли.

— Я заказала на три часа пополуночи воскресную проповедь преподобного Мартина, — сказала седая дама, набожно закатывая глаза, — а вместо этого вы подсунули мне бой быков.

— Вероятно, произошло небольшое смещение…

— Может быть, по-вашему, преподобный Мартин и бык — это одно и то же? — не слушая, закончила дама заготовленную тираду.

— Я этого не говорил, — улыбнулся Макгроун.

— Еще чего не хватало! — На миг дама задохнулась от негодования.

— Однако согласитесь, что все ваши предыдущие заказы…

— Но быки, понимаете — быки! — Седой хохолок дамы трясся от возмущения.

— Надеюсь, это больше не повторится, — сказал Макгроун примирительно. — Видите ли, сейчас столько заказов со всего Тристауна…

— Я понимаю, — сказала дама.

— Может быть, вы больше не хотите… — сказал Макгроун, сделав нетерпеливый жест.

— О, что вы, мистер Чарльз, — испугалась дама. Она положила на стол аккуратно запечатанный конверт и сказала: — Я хотела бы сегодня ночью увидеть покойного мужа… — Она на минуту умолкла и поднесла кружевной платочек к глазам.

— Есть у вас его фото? — спросил Чарли.

— Конечно, я ведь знаю… — засуетилась дама. — Я ведь знаю… Пожалуйста! — Она протянула Макгроуну выцветшую фотографию. На Чарли слегка презрительно смотрел худощавый широкоскулый мужчина в новенькой, с иголочки, форме космонавта дальнего следования.

— Что ж, это можно, — сказал Макгроун, кладя фотографию на конверт.

— О, благодарю вас! — просияла дама и направилась к двери.

— Следующий! — крикнул Макгроун в коридор.

Едва не столкнувшись с дамой, в комнату вошел крутоплечий парень спортивного вида.

— Опять в кредит? — сурово сказал Макгроун.

— Честное слово, в последний раз, мистер Чарльз, — виновато улыбнулся парень.

— Чего ты хотел на ночь?

— Заказ прежний, — сказал парень, глядя на Чарли. — Какой-нибудь необитаемый остров. Чтоб не было никого. И тишина… Этот проклятый конвейер доведет меня скоро до сумасшествия, это точно.

— Ладно, — сказал Макгроун. — Подыщем тебе остров. Ты живешь там же?

— Да, координаты прежние.

— Ну, ступай.

Обрадованный парень быстро пошел к выходу, видимо боясь, что Макгроун может передумать.

— Вот что, — сказал Макгроун вдогонку, — скажи там, что сегодня я больше не принимаю. Все. Лавочка закрыта, Из раскрытой двери послышался недовольный гул голосов.

— Тридцать заказчиков — предел, — провозгласил Макгроун, держась обеими руками за створки. — Вас много, а я один. Приходите завтра с утра пораньше.

— Сейчас моя очередь, — сказала молодая девушка с бледным лицом. — Может быть, вы меня примете?

— Нет, дорогая, ничего не выйдет. И так мощность на пределе, — сказал Макгроун и закрыл двери.

Макгроун не соврал. Его биопередатчик каждую ночь работал на полную мощность, и все-таки выполнить все заказы Чарли был не в состоянии. Поток их, подобно снежной лавине, возрастал с каждым днем. Тот хотел по соответствующему тарифу повидаться во сне с другом детства, давным-давно затерявшимся в жизненном круговороте. Другой желал поохотиться в джунглях, как это описывается в завлекательной книжке. Третий интересовался — с познавательной целью — увеселительными заведениями на Монмартре… И так до бесконечности.

Надо сказать, не все посетители уходили от Макгроуна удовлетворенными. Некоторым приходилось отказывать. Это происходило в тех случаях, когда Макгроун не располагал необходимой информацией. Такое иногда бывало, хотя книжные полки Чарльза ломились от толстенных справочных томов и рулонов кинопленки. И текущий счет… Чарли подошел к окну и с удовлетворением остановил взгляд на солидном здании банка.

Все шло хорошо, и только досадный случай с седой дамой слегка испортил Чарли настроение.

Через полгода инженер Чарльз Макгроун переселился в новый солидный особняк. Прежний владелец особняка — фабрикант фотоэлементов для роботов — разорился, не выдержав конкуренции. Неудачливый фабрикант переехал в пригород, выговорив себе у Макгроуна пожизненное право заказывать любые сны, по выбору.

К этому времени предприятие Чарльза Макгроуна настолько разрослось, что штат из добрых трех десятков подручных еле-еле справлялся с наплывом заказов. Свое изобретение Макгроун продолжал держать в суровом секрете. Новые усовершенствованные биопередатчики были установлены в глубоком подвале, окна которого еще прежний владелец укрепил бронированными решетками. Не удовольствовавшись этим, Макгроун установил дополнительно еще и электрическую защиту, так что даже воробей не мог теперь безнаказанно подлетать к окнам таинственного подвала.

С высоты балкона Макгроун частенько теперь поглядывал в сторону банка, и почти никогда — в сторону тюрьмы. Иногда — особенно в последнее время — его взгляд все чаще останавливался на городской ратуше, и мысли о теплом местечке мэра приятно щекотали самолюбие Чарли.

Несколько раз у Макгроуна то в одной, то в другой части города появлялись конкуренты, которые, видимо, о чем-то догадывались. Они пытались сбить цены на сны, но методы конкурентов были несовершенны, и заказчики уже на следующий день отворачивались от них. Главная тайна Чарльза Макгроуна — настройка передатчика в резонанс с альфа-ритмом головного мозга заказчика — оставалась неразгаданной. Тем не менее Макгроуну приходилось четырежды давать объявление в газеты:

«Остерегайтесь подделок! Истинные многоцветные сны высшего качества по желанию заказчика предоставляет только фирма Чарльза Макгроуна. Остерегайтесь подделок!»

С некоторых пор даже невооруженным глазом можно было заметить, что темп жизни в Тристауне явно замедлился.

Рано вечером жизнь в городе замирала. Улицы становились все малолюднее. Каждый торопился домой — поскорее добраться до постели, позабыть на время дневные тяготы и заботы и встретиться во сне с тем, кто дорог и мил, с теми, кого давно уже нет…

Странное равнодушие исподволь овладевало жителями Тристауна. Всюду царила вялость и безразличие. В частности, резко упал интерес ко всякого рода зрелищам. Кинозалы пустовали. Увеселительные заведения лопались одно за другим, словно мыльные пузыри. Знаменитый кафе-шантан «Розовый купол», близ которого Макгроун жил с год назад (лучше сказать, не жил, а прозябал), закрылся ввиду отсутствия клиентов, а его хозяин пустил себе пулю в лоб.

Сильно упал спрос на видеозоры. К чему торчать по вечерам у экрана, убивая время на идиотские зрелища? Можно лечь спать, предварительно на нужное время заказав у доброго Чарли все, что только душе угодно, и притом за умеренную плату!

Зрелищные компании подняли было возню, намереваясь возбудить судебное дело против Макгроуна, и последнему пришлось пережить немало неприятных минут. К счастью, шум быстро замяли фармацевтические фирмы, доходы которых необычайно возросли. Фирмы не поспевали производить снотворные таблетки, которые расхватывались молниеносно. Спрос на таблетки непрерывно возрастал, так как каждому, естественно, хотелось по возможности продлить приятные минуты с далекими друзьями и близкими, давно отошедшими в лучший мир.

Время, отводимое средним жителем Тристауна для сна, медленно, но верно продолжало увеличиваться. Работа и сон — иного деления суток не было. Но вот сон начал угрожающе наползать на рабочее время, власти встревожились. Ажиотаж подогревали многочисленные карликовые компании Тристауна, чувствовавшие себя неуютно вследствие кипучей деятельности Чарли.

Некоторое время Макгроуну удавалось с помощью солидных взносов утихомиривать тлеющие страсти, однако так не могло продолжаться долго.

Наконец, соединив все усилия, враждебные компании добились своего: Чарльз Макгроун предстал перед судом по обвинению в злостном хищении общественного времени.

Теперь, когда страсти поулеглись, беспристрастный летописец имеет возможность окружить себя пожелтевшими комплектами газет и во всех подробностях воспроизвести этот грандиозный процесс, нашумевший на всю республику.

Мы попытаемся дать по возможности сжатый отчет об этом процессе.

— Эй ты, суррогат! — окликнул Макгроун, отрываясь от деловых бумаг.

Перед Чарли немедленно выросла статная фигура с застывшей улыбкой на пластиковом лице.

— Сигару, — сказал Чарли.

Робот заученно-подобострастным движением протянул хозяину роскошную сигару, но закурить Чарли не успел. Дверь кабинета без стука распахнулась, и на пороге появились двое верзил в небесно-голубой форме полиции.

— Чарльз Макгроун? — сказал один из них, пристально глядя на владельца кабинета. Чарльз побледнел.

— Вы не ошиблись, господа, — изрек важно робот все с той же улыбкой, казавшейся приклеенной.

— Вы арестованы! — сказал один из вошедших. Он локтем отодвинул робота и шагнул к Чарли.

Макгроун беспомощно оглянулся. Казалось, он хотел навсегда удержать в памяти всю окружающую роскошь. Она уже как будто растворялась в воздухе, призрачная, как сон…

… — Итак, подсудимый Макгроун, вы отказываетесь признать себя виновным?

— В чем виновным? — невозмутимо спросил Макгроун, не обращая внимания на суетящихся репортеров.

— В том, что предосудительными действиями чрезмерно продлили время сна граждан Тристауна, чем вызвали хаос в деловой жизни города.

— Но, почтенные судьи, я вовсе не старался удлинить время сна. Я всего лишь выполнял заказы, о которых здесь столько уже говорилось. Заказы на сны. Свобода предпринимательства…

— Так кто же, по-вашему, виноват? — перебил его прокурор.

— Кто вызвал в Тристауне «сонную болезнь», которая грозит перекинуться на всю страну?

— Виноваты фабриканты снотворного, — сказал Макгроун.

По залу пронесся шумок.

— Однако же, не кажется ли вам странным, Чарльз Макгроун, что до появления вашего предприятия снотворные пилюли не были в таком ходу? — язвительно заметил прокурор, одергивая на груди тусклую мантию.

Угрожающая пауза заставила всех затаить дыхание.

— Вся вина и беспорядок лежит на вас, Чарльз Макгроун, — торжественно закончил прокурор свою полуторачасовую речь.

— Со всей ответственностью заявляю: я ни в чем не виноват! — Макгроун неожиданно перешел на крик. Присяжные недоуменно переглянулись. — Да вы, если хотите знать, не судить меня должны, а поставить мне памятник при жизни! — продолжал Макгроун. — Вписать мое имя золотыми буквами в книгу почетных граждан Тристауна!

Битком набитый зал напоминал теперь растревоженный улей. Такое не часто услышишь! Слепящие вспышки юпитеров освещали вдохновенное лицо Макгроуна и его протянутую руку.

— Я приносил людям радость, — гремел Макгроун, не обращая внимания на растерянный жест прокурора.

— Но только во сне, — успел вставить прокурор, когда Макгроун на миг замолчал, чтобы перевести дух.

— Да, во сне! — подхватил Макгроун. — А кто виноват, а кто виноват, что они не видят ее наяву?

— Прекратить! — завизжал прокурор, но Макгроун уже закусил удила.

— В мои сны люди уходили, чтобы хоть немного отдохнуть от горестей и забот, от адского грохота и безумного ритма. Я создал мастерскую радости…

— Призрачной! — выкрикнул прокурор.

— А вы не можете предложить им другую! — сказал Макгроун, широким жестом обводя зал.

— Заседание прекращается! — завопил прокурор, но его слова потонули в общем шуме.

Сто двадцать дней длился процесс. Были опрошены сотни свидетелей — клиентов Макгроуна, созданы десятки пухлых томов, приобщенных к делу. Заказчики горой стояли за Макгроуна. Сам Чарли убедительно доказывал, что он по мере своих скромных сил исправлял жизнь, никуда не годную, и за это заслуживает только благодарности, но никак не наказания.

Однако суд не принял во внимание его аргументов.

Потом адвокаты Чарльза Макгроуна обжаловали решение суда. В свою очередь, новое решение обжаловали адвокаты противной стороны, предводительствуемые могущественной фирмой «Телеуют и К°».

В поединок вступили силы, по сравнению с которыми Макгроун представлял собой не более чем пешку.

До окончательного суда заведение Чарли Макгроуна опечатали. Чарли давно разорился. В счет погашения судебных издержек ему пришлось поступить рассыльным в контору фирмы «Фармако и К°», выступившей в защиту Макгроуна.

Жители Тристауна часто встречают на улицах города его сутуловатую фигуру. Чарли быстро шагает, стараясь не глядеть на окружающих. Большая поливиниловая сумка, перекинутая через плечо, хлопает его по боку в такт торопливым шагам.

ЗАХЛОПНИ ЯЩИК ПАНДОРЫ

С чувством трудно передаваемого восторга наблюдал доктор Антон ван Клепсидра за продолговатой вертикальной туманностью, медленно возникающей в глубине прозрачного контейнера.

Не один десяток лет ждал он этой минуты. До сих пор опыт наладить не удавалось. Белковые цепи распадались, не достигая необходимой степени сложности. Барахлил дешифратор наследственной информации. В самый неподходящий момент отключалась триггерная цепочка — одна из полумиллиона, — или перегорал фотоэлемент, или, наконец, нарушалась координация приборов. Что сделаешь? Слишком уж сложной — соответственно своему назначению — была установка доктора Антона ван Клепсидры. Такую дерзкую цель еще не ставил перед собой никто. Доктор задумал ни много ни мало — вырастить в белковой среде собственного двойника. Да, именно так. Получить с помощью сложных аминокислот еще одно точно такое же существо, сорока четырех лет от роду, с крючковатым носом, косматыми бровями и ныряющей походкой. С привычкой по ночам курить, а утром пить крепчайший кофе. Со скверной манерой покрикивать на сотрудников.

В принципе здесь не было ничего невозможного. Имелся материал — разнообразные белковые молекулы. Имелись управляемые силовые поля, которые могли как угодно направлять движения этих молекул, группируя их в любую заранее заданную форму. Имелась, наконец, и готовая программа — сам доктор Антон ван Клепсидра. Таким образом, в наличии была вся информация, необходимая для построения нового организма: она была дотошно записана на перекладинах длинных спиралевидных лесенок наследственной памяти. Лесенки были надежно спрятаны в недрах клеток, образующих в своей совокупности почтенного доктора Антона ван Клепсидру.

Для совершенных приборов прочесть эту информацию, не разрушая клеток, отнюдь не составляло труда. Разве вы приносите вред далекому островку, рассматривая его в большой бинокль? Трудность была в другом — заставить установку работать по заданной программе, заставить каждую молекулу стать на свое место. Любое отклонение — и вся постройка рассыплется, как карточный домик. Так, собственно, и происходило всякий раз, как только процесс синтеза достигал какого-то невидимого барьера. В неуловимый миг процесс, таинственно протекающий в чреве биованны, вдруг нарушался, заблудившиеся молекулы беспорядочно сталкивались, тыкаясь во все препятствия на своем пути, совсем как праздная толпа на площади, внезапно застигнутая дождем.

Глядя в такие минуты на экран электронного микроскопа, позволявшего наблюдать отдельные молекулы, Антон ван Клепсидра всегда вспоминал картину «Поле боя», произведшую на него в детстве сильное впечатление. Картина изображала павших воинов. В центре картины на пологом холме стоял спешившийся король. Он застыл в раздумье, опустив подбородок на рукоять сабли. На заднем плане ехидно улыбалась старуха Смерть с огромной зазубренной косой.

В роли короля выступал он, доктор ван Клепсидра. Павшие солдаты-белковые молекулы. Оставалось невыясненным, что именно играло роль старухи Смерти.

Но счастье улыбнулось доктору. Существует, видно, некая награда за мучения и горести, которые мы претерпеваем. Впрочем, не будем касаться богословских вопросов, к которым был неравнодушен доктор, — это увело бы нас в сторону. Так или иначе, в сегодняшний вечер опасный барьер был пройден, а таинство в прозрачной глубине продолжало свершаться строго по программе, о чем дружно говорили стрелки всех приборов.

Впрочем, доктор Антон ван Клепсидра отлично понимал, что божий промысел здесь ни при чем. Если бог и приложил руку к успешному синтезу, то имя этому богу — везение. Дело в том, что даже сверхчуткие приборы не могли с абсолютной точностью создать нужное поле напряжений, все его бесчисленные изгибы и впадины, пики и потенциальные ямы, куда должны были скатываться белковые молекулы. Каждый раз на сцене появлялся «эффект дрожания», или шрот-эффект, сводивший на нет усилия программного устройства. Подобные бесконечно малые отклонения от программы неконтролируемы. По всей вероятности, в какой-то краткий момент времени они свелись к нулю, взаимно уничтожились — и этого оказалось достаточным, чтобы реакция синтеза, преодолев опасный порог, двинулась дальше. Можно сказать, что доктор Клепсидра вытащил счастливый лотерейный билет — один из миллиона.

Доктор осторожно вытер вспотевший лоб. Боясь вздохнуть, он всматривался в глубь контейнера, где медленно вырастала продолговатая туманность.

Он поправил очки и выключил ненужный уже электронный микроскоп. Ужин на лабораторном столе давно остыл, но Антон забыл о еде. Мысли его находились там, в глубине, где, омываемая потоками физиологического раствора, час за часом росла и уплотнялась туманность. Туманность, которую он тщетно мечтал увидеть в течение долгих лет.

Он огляделся. Странно, все вокруг выглядело будничным. Тусклая панель освещения, захватанный пульт, обшарпанные стены… Будто не совершается сейчас величайшая революция в биологии. Будто не выйдет через полтора часа из биованны двойник — двойник его, доктора Антона ван Клепсидры. Существо, в точности повторяющее доктора — своего создателя. Кем будет для него он, доктор Клепсидра? Отцом? Богом, вылепившим его из праха? Или, может быть, окажется, что они попросту братья-близнецы, с полуслова понимающие друг друга?

Туманность постепенно приобретала очертания человеческой фигуры. Голова была темной, туловище — более светлым. Быстрее всего росла шевелюра. Тело было еще полупрозрачным, а голову двойника уже украшали великолепные седые космы, точь-в-точь такие, как у доктора Антона ван Клепсидры.

Внезапно доктор вздрогнул. На глазах белкового брата стал вырисовываться какой-то странный предмет. Сердце доктора Клепсидры похолодело. Неужели снова в чем-то искривился процесс синтеза? Теперь, когда, казалось, все пошло на лад. Значит, и этого придется уничтожить. А потом — снова бессонные ночи, насквозь продымленные сигаретами, и лихорадочные дни, заполненные одним стремлением — завершить дело жизни. А старость уже не за горами… Она притаилась за порогом.

Признаться ли? В глубине души доктор Клепсидра мечтал о друге и помощнике, который выйдет из биоваины и по-братски согреет его одинокую старость.

Однако что же это за нарост? Положив ладонь на шершавую рукоятку пульта, Антон всматривался в глубь до одурения, до боли в глазах. Достаточно повернуть рукоятку — и процесс, протекающий за пластиковой стенкой, обратится вспять. Наполовину построенный организм начнет распадаться. Туманность станет таять, и через некоторое время раствор в биованне вновь станет безукоризненно прозрачным…

Между тем посторонний предмет, приросший к глазам белкового двойника, вначале расплывчатый, приобретал все более твердые очертания. Что-то в этих двух кругах, соединенных тоненькой перемычкой, показалось доктору знакомым. Где он мог видеть подобный предмет? Очки! — осенило Антона. Ну, конечно, это были очки, такие же, как те, которые красовались у него на носу. Дешифратор с идиотской педантичностью скопировал также и очки, очевидно сочтя их — не без основания! — за необходимый придаток существа, именуемого доктором Антоном ван Клепсидрой.

Антон облегченно вздохнул и снял руку с верньера, который успел нагреться. Все в порядке, процесс протекает нормально. Он будет жить, его белковый брат Антонито (так доктор называл в мыслях своего питомца). А то, что у Антонито будут готовые очки, так это даже лучше: не придется покупать новую пару в оптическом магазине. Покупать пришлось бы обязательно: ведь Антонито, во всем повторяя доктора Клепсидру, должен быть, в частности, ужасно близорук.

«На каких правах будет жить у меня Антонито? — пришла доктору внезапная мысль. — Конечно, придется зарегистрировать его в полиции. Но как объяснить тамошним олухам происхождение Антонито? Сказать властям, что Антонито выращен в контейнере? Вряд ли такой прямой путь приведет к успеху». Сколько горя хлебнул в свое время профессор Петруччи из Милана, когда всерьез приступил к опытам по выращиванию организма в искусственной среде. Ватикан чуть не съел его с потрохами! Правда, метод Клепсидры отличается от метода Петруччи, но кто там станет разбираться?

Наблюдая за неподвижной фигурой, доктор ощутил прилив решимости. Не может быть, чтобы не нашлось выхода. Вид на жительство он ему как-нибудь выправит. Можно попробовать… Клепсидра сунул руку в карман и потрогал пальцем бумажник. Или придумать подходящую историю. Например, к нему приехал брат с Запада. Благо он и Антонито будут похожи друг на друга, как две капли воды.

Двойник выглядел почти законченным. Доктор знал, что там, под тонким слоем кожи, происходит титаническая работа: нити нейронов соединяются в длинные цепочки, срастаются волокна мышц, быстро растет кустарник кровеносных сосудов. Артерии уже, наверно, готовы принять животворные токи. Скоро по ним заструится кровь, и можно заранее сказать, чьей она будет группы… Да, через каких-нибудь сорок минут включится сердце Антонито. К тому времени физиологический раствор уйдет из ванны, и доктор Клепсидра отворит выходной клапан. Впервые с тех пор, как он четырнадцатилетним мальчишкой переступил порог лаборатории.

На душе доктора было неспокойно. Услужливая память некстати подсунула цитату из нового закона о каре за укрывательство подрывных элементов. Вдруг эти типы вздумают заняться проверкой его брата?.. Следов Антонито в прошлом они, естественно, не найдут, и его питомец автоматически попадет в разряд подозрительных… Если так, его заберут. Ну, а что сделают с доктором? Перед умственным взором Клепсидры быстро пронеслась вереница картин: для начала — вызовы, допросы, приторная вежливость полицейских чиновников, их испытующие взгляды: «Итак, человек — вы называете его братом — прибыл с дальнего Запада? Вы продолжаете настаивать? Между тем по справкам, которые мы навели…» Обыск — это уж само собой. А потом?

Чем больше редел туман вокруг неподвижной фигуры Антонито, все еще погруженной в живительный раствор, тем мрачнее сгущались тучи над будущим доктора Антона ван Клепсидры. И кроме всего, та злосчастная демонстрация. В защиту прав человека… Дернул же его черт примкнуть к колонне. Хотя это было давно, полиция, верно, умеет хранить старые кинопленки. Укрывание неизвестного лица, демонстрация… Получается одно к одному.

Картины будущего были настолько яркими, что доктор помотал головой, отгоняя видения.

И все-таки выход должен быть. В конце концов, на первых порах Антонито можно не регистрировать, а попросту спрятать. Или еще лучше — поручить ему какую-нибудь несложную работу. Они ведь будут неотличимы друг от друга. Надо только позаботиться, чтобы сотрудники не видели их вместе. А дальше посмотрим.

В глубине кубического контейнера возвышалась сутуловатая фигура. Доктор встал на ноги, чтобы убедиться, что фигура одного с ним роста. Плечи и торс двойника были окутаны полупрозрачным радужным облачком — своеобразные строительные леса, которые еще не успели убрать.

Антон не думал, что он выглядит таким сутулым. «Это от вечного сидения за микроскопом. В три погибели сгибаешься над тубусом — и вот результат», — подумал доктор и расправил плечи.

Бесшумно ступая по мягкому ворсистому пластику, он сделал несколько шагов. Предположим, он не будет регистрировать Антонито. И полицейские ищейки не нападут на его след. Но будет ли Антонито, питомец доктора, точь-в-точь таким, как это рисуется сейчас в воображении Клепсидры? Допустим даже, что Антонито будет представлять собой полную копию доктора. Хорошо ли это? Как сказать… Он не ангел, далеко не ангел. Кому это знать лучше, чем самому доктору? Одной из главных черт его характера, увы, была строптивость, неуживчивость… Что, если Антонито в один прекрасный день выйдет из повиновения? Усмирить его будет не просто. И потом, в памяти Антонито будет записано то, что ни один человек не должен знать о почтенном докторе.

Клепсидре почудилось, что щеки двойника начали окрашиваться слабым румянцем. Неужели уже?.. Так быстро? Он посмотрел на реле времени. Нет, до включения сердца еще двадцать минут…

А что, если у Антонито окажется чуточку больше честолюбия, чем у него, доктора Клепсидры? Честолюбие ведь не отмеришь никаким прибором. В таком случае для Антонито не составит труда затереть, вытеснить своего создателя. Очень просто: по внешнему виду они неотличимы. Все научные замыслы доктора, все, над чем он работал, будет известно Антонито. Настойчивости ему не занимать. Поди потом докажи, что ты — это ты. Шеф разбираться не станет. Не такой он человек.

Да, если Антонито вздумает его подсиживать, ему придется худо. Вероятность этого велика. Ведь чаще всего враждуют схожие между собой люди, а также те, у кого одинаковые претензии. В данном случае оба эти признака возводятся в невероятно высокую степень. «По сути получится так: два одинаковых претендента на одно место», — подумал взволнованный доктор.

Десять минут!

«Да, но как бы мы ни были одинаковы, властью-то здесь, в биологическом отделе, обладаю я! — пытался успокоить себя доктор. — В случае чего его и прижать недолго».

«Гм, прижать! — возразил внутренний голос. — Это все равно что прижать самого себя. Попробуй прижми того, кто знает наизусть все твои секреты. Да что там секреты! Все твои мысли, тайные намерения — словом, всю подноготную будет знать Антонито. Добавь такому молодчику каплю подлости — и он будет продавать тебя на каждом шагу».

Лоб доктора покрыла испарина. Со странным чувством глядел он на свой прообраз, вокруг которого таяли последние завихрения тумана.

Антону ван Клепсидре вдруг вспомнилась старинная притча об Аладдине, который вызвал духа, но не сумел с ним совладать. Вот так получится и с Антонито, думал лихорадочно доктор. Он безжалостно спихнет своего создателя и займет его место. А что? Очень просто. Станет руководить опытами — моими опытами! — начнет распоряжаться сотрудниками… Эдак, в конце концов, мы вообще поменяемся с ним местами?!

Еще не совсем сознавая, что делает, повинуясь лишь внезапному импульсу, доктор вдруг до отказа, до хруста повернул рукоятку на пульте. Казалось, рука действовала самостоятельно. «Что я сделал?» — ужаснулся Клепсидра, но внутренний голос, ликуя, твердил ему, что теперь-то все будет в порядке.

С невыразимым облегчением глядел доктор Антон ван Клепсидра в глубь сверкающего куба, где медленно таяла продолговатая туманность…

МАЛЫШ И ГРУБИЯН

Я вам прямо скажу: все эти разговоры о том, что роботы, мол, могут превзойти человека, — чистое шарлатанство, и больше ничего. Откуда я знаю? Я сам двадцать лет проработал в Киберцентре и утверждаю: каков программист — таков и робот. Что? Самообучение? Э-э, бросьте! Если у ребенка, виноват, у робота дурные наклонности с детства, так их не выколотишь никаким там обучением. Это факт! Да что там долго говорить? Вот вам один случай, а вы уж судите сами. Тогда я еще работал на «Уэстерн компани».

Вызывает меня как-то шеф, старик Вильнертон, и говорит:

— Чрезвычайное задание, Арчи. Нужно сконструировать и воспитать двух роботов, идеально играющих в бридж. Для чего? Ну, допустим, для моделирования теории игр. Плохо играете в карты? Пустяки! Для начала можете сами основательно ознакомиться с этой игрой. Временем располагайте по своему усмотрению. Мне важно только одно: чтобы роботы были готовы в срок.

И тут же шеф включает тотальный видеофон и отдает распоряжение по «Уэстерну»:

— Конструктор Броуди назначается исполнителем спецзадания. Все его требования заранее согласованы со мной и должны выполняться незамедлительно.

Что вы так смотрите? Да, я тот самый Броуди, знаменитый конструктор белковых кибернетических систем. Тот самый! Вас, наверно, удивляет, почему я здесь, в этом обшарпанном месте, и костюм мой столь же обшарпан, а руки трясутся? Все началось с этого самого кабачка, чтоб ему пусто было! Вот послушайте дальше…

В тот же день мне выделили новую лабораторию с превосходным оборудованием. Любое мое пожелание немедленно выполнялось. Шеф шел на любые затраты.

Стороной до меня дошли слухи, что картежные роботы заказаны самим мистером Генри Кордом-младшим. Уж не знаю, зачем они понадобились мультимиллиардеру. Рядовому шулеру — это еще куда ни шло. Но такому королю? Может быть, в качестве тренеров по картам? Или просто ходы лучшие подсказывать в игре? Да меня, признаться, это довольно мало интересовало. Мое дело — создать нужный кибермеханизм, сказал я себе. А куда он пойдет — это уж не моя печаль, как говорится.

Ну, приступил я к работе. С материалом не скуплюсь, для монтажа использую белковые клетки только экстракласс. Пробую, леплю совсем как господь бог, когда он лепил из глины Адама. Болванку — так мы называем необученного робота — вылепил я быстро. Затем — по той же схеме — сделал и вторую заготовку.

Дальше что? Дальше обложился я справочниками, учебниками по теории игр, даже в Монте-Карло съездил на месяц.

Постепенно у меня наметился неплохой план воспитания обеих киберсхем. И представьте, увлекся я этим делом, по-настоящему увлекся!

А план у меня был такой: каждого робота воспитать по отдельной программе. Там одну теорийку хотелось мне проверить… Первого из роботов я предполагал воспитать в нужном духе, вложив в его ионную память все имеющиеся справочники и учебники. Я решил заполнить его память опытом всех картежников от Адама до наших дней.

Второму роботу я готовил иную судьбу. Мне хотелось, чтобы все тонкости игры он постиг на собственном опыте, причем начиная с азов.

Уже и имена придумал я своим питомцам: первого назвал Малышом — он получился компактным и едва достигал мне до плеча, второго окрестил Грубияном — у него был резкий и неприятный, особенно с непривычки, голос.

Дело шло споро.

Первые месяцы я целиком посвятил Малышу. Он был примерным учеником, все уроки добросовестно заучивал. А так как усталость была ему неведома… Ну, словом, вскорости Малыш достиг в картах высокого совершенства.

Старик Вильнертон составил экспертную комиссию из самых видных картежников страны. Видно, здорово ему хотелось заслужить похвалу знаменитого клиента.

Комиссия тщательно проверила Малыша. Правда, в протоколе было сказано, что несмотря на высокую технику, на игре Малыша лежит печать какой-то небольшой скованности, несамостоятельности. Но я был уверен, что это пройдет.

Так оно впоследствии и оказалось.

По предложению старика комиссия проверяла Малыша еженедельно, и каждый раз он получал все более высокую оценку.

Но вернемся к брату Малыша. Грубиян все это время находился, если так можно выразиться, на подножном корму. Обычно он стоял у стола, за которым Малыш сражался с членами комиссии, и внимательно следил за игрой. Должен сказать вам, наблюдать за игрой Малыша было сплошное удовольствие! Его корректность, выдержка были поистине джентльменскими. Стоило посмотреть на его олимпийское спокойствие, когда играли по крупной… Как это нечего проигрывать? Вы ошибаетесь, уважаемый. Если бы ему нечего было проигрывать, Малыш никогда бы не научился прилично вистовать… Что? Нет, конечно, не на деньги, хотя можно было запрограммировать и это. Для Малыша у меня была особая система штрафных очков. За каждый неправильный или слабый ход он получал удар током… Не больно, говорите? Да у него нервы во сто раз потоньше ваших, с вашего разрешения! Ну, а за хорошие ходы Малыш соответственно поощрялся…

Между тем приближался срок сдачи заказчику играющих роботов.

Я всерьез взялся за Грубияна, и тут, к ужасу своему, обнаружил, что играет он все еще из рук вон плохо, хотя времени у стола, покрытого зеленым сукном, провел более чем достаточно.

Что делать?

Менять программу было уже поздно. Два дня я ходил как убитый. Беда была в том, что мне и поделиться, по сути дела, было не с кем. Единственный стоящий кибернетик, Чарли Макгроун, был изгнан из «Уэстерна» за полгода до времени действия моего рассказа, но это уже другая история… А о том, чтобы обратиться в другие компании, и речи быть не могло. Как же, конкуренция! Великая Конкуренция!..

Да, так вот плохо получилось с Грубияном.

Иду я как-то вечером из лаборатории. Настроение — сами понимаете. А тут еще дождик, осенние листья в лицо шлепаются. И такая тоска на меня напала — хоть волком вой! Бреду это я куда глаза глядят и натыкаюсь на кабачок — да, да, в котором мы сейчас сидим. Вы ужасно догадливы!

Захожу, влезаю на вертушку, заказываю бармену что-то и вдруг слышу сзади:

— Арчи, старик!

Оборачиваюсь — Сол Чемберти.

— Какими судьбами?

— Погода, — пояснил Сол.

До меня давно доходили слухи, что Сол бросил Западный киберцентр, где был одним из ведущих специалистов. Не поладил, что ли, с начальством…

— С каких это пор преуспевающие инженеры ходят в «Бродячую собаку»? — улыбнулся Сол.

А я молчу да смотрю на него: вид у Сола, прямо сказать, не ахти…

Пригласил я Сола за столик, слово за слово, и я рассказал ему про свою беду.

— Тебе повезло, старик, — говорит вдруг Сол и хлопает меня по плечу.

— Я бы не сказал…

— Твое счастье, что ты меня встретил, — поясняет Сол. — Ибо да будет тебе известно, остаток своей жизни я решил посвятить виски и бриджу. Понимаешь, на собственном опыте убедился, что только эти две вещи и стоят чего-то на белом свете. Во всяком случае, это лучше, чем ломать голову над выполнением заказов военного ведомства. Знаешь ведь, какие штуки им подавай?

Я кивнул.

— В картах нет мне равных от атлантического до тихоокеанского побережья, — продолжает Сол. — Усваиваешь?

— Значит, ты предлагаешь…

— Ну конечно! Давай мне твоего подопечного, как ты говоришь — Хама?

— Грубияна.

— Неважно, пусть будет Грубияна, и я обучу его всем приемам бриджа. Мистер Грубиян будет чемпион чемпионов!

— Сколько времени тебе понадобится на обучение? — спрашиваю я.

— О, пустяки! У него память какая, у твоего Грубияна?

— Ионная.

— Прекрасно. Уложимся в две недели, слово!

На том и порешили.

Назавтра я провез Сола на территорию «Уэстерна» в багажнике своего старого «крайслера». Мы счастливо миновали охрану, к тому же меня знали и не очень придирчиво осматривали. Кроме того, благоволение шефа…

К счастью, ко мне в лабораторию никто не мог входить без моего разрешения — я долго воевал, пока добился этого права.

Мы заперлись на засов, и Сол приступил к работе.

Ночевать он оставался здесь и спал на препараторском столе. Очевидно, обучение шло успешно, так как и учитель и ученик все время были в приподнятом настроении. Куда девалась обычная угрюмость Грубияна? Когда Сол объяснял ему что-нибудь, Грубиян был весь внимание. Иногда он тихонько повизгивал, что означало высшую меру удовольствия.

Через десять дней Сол Чемберти торжественно объявил мне, что курс обучения Грубияна закончен. Я насильно сунул ему пачку денег, Сол пробормотал: «Обещаю тебе, Арчи, что все до последнего цента спущу на виски», — и отбыл в том же багажнике с территории компании.

Утром следующего дня я надел новый галстук и повел Грубияна на суд комиссии. Успех был полным!.. Грубиян с блеском сыграл четыре роббера.

— Вы побили меня, Арчи, — сказал председатель комиссии, маститый президент игорного клуба «Бубновый туз». — Я не вижу в игре Грубияна никаких изъянов. Он все время выигрывает.

Я был счастлив, как и предсказывал мой спаситель Сол, черт бы его побрал.

Неожиданно президент игорного клуба покачал головой и сказал эдак задумчиво:

— Можете меня повесить, что-то здесь не так. Нет, не так!..

Он развел руками и добавил:

— Нечистое дело.

«Происки недругов», — решил я и, конечно, не стал вступать в спор. Дело сделано, и сделано добротно. Теперь меня ждет награда и…

В восемь утра я был уже в институте — в «Уэстерне» рано начинают работать. Поставил машину в гараж, поднялся на свой двадцать первый этаж (прошу прощения, я даже стихами от волнения заговорил!) и иду, насвистывая, по коридору. Мысли такие приятные: сейчас возьму голубчиков, принаряжу — и прямиком в кабинет старика, а дальше — уже он над ними хозяин.

Не думая ничего дурного, захожу в лабораторию… О ужас! Похоже, здесь промчалась дикая орда или взорвалась бомба. Дорогие приборы разбиты вдребезги. Пол усеян осколками стекла, клочьями белковых соединений. Установки сдвинуты с мест и изувечены. Но бог с ними, с установками! Где Малыш и Грубиян? У меня все похолодело внутри. Роботов не было!

В первую минуту я решил, что Малыш и Грубиян похищены. Но, присмотревшись, я обнаружил на полу среди обломков несколько клочков зеленого в полоску твида, из которого была сшита одежда роботов.

Вскоре я нашел в углу и Малыша и Грубияна, вернее, то, что от них осталось. А осталось, надо сказать, не так уж много! Похоже было, что они схватились в смертельном поединке. И так как робот, с вашего разрешения, куда выносливей человека, они сражались до тех пор, пока от каждого не осталось примерно по голове, и только. Все остальное было разорвано на куски и разбросано по всей лаборатории.

Вы спрашиваете, что же все-таки произошло? Это мне удалось выяснить несколько позже, когда я расшифровал последние записи в электронном мозгу Малыша.

А дело было так.

Сол Чемберти, занимаясь с Грубияном, научил его нескольким тонким шулерским приемам. Грубиян не преминул использовать их в игре с почтенной комиссией, но сделал это настолько ловко, что никто, включая и председателя, не сумел подкопаться. Грубиян загреб крупный куш, который пошел в пользу компании.

Видимо, оставшись одни в лаборатории. Малыш и Грубиян решили проверить, кто из них сильней играет. Как говорится, выяснить отношения. Видимо, Малыш оказался проницательнее комиссии. В общем, нашла коса на камень!

Как я уже сказал, кое-что мне удалось расшифровать в памяти бедного Малыша, моего любимца.

В первый раз, когда Грубиян применил трюк. Малыш невозмутимо указал на ошибку — он, вероятно, решил, что со стороны партнера это чистая случайность.

Но когда Грубиян повторил свой прием… Вы не были, простите, в Монте-Карло?.. Жаль… Я был там с Малышом, и он видел, как однажды толпа разъяренных игроков расправилась с шулером. Должен сказать, зрелище не из приятных. Малыш видел все. Ну, а уж на память его жаловаться не приходилось!..

Словом, Малыш накинулся на Грубияна и давай его тузить. Вы знаете, какова сила двуглавой мышцы робота, обладающего ядерным сердцем? В общем, одной его легкой затрещины достаточно, чтобы отправить на тот свет слона. Ну, а у Грубияна сработал инстинкт самосохранения. И в результате…

Эх, да что говорить! Я вылетел из «Уэстерна», как пробка из бутылки с прокисшим шампанским. Устроиться? Что вы! Это с моим-то волчьим билетом? Уж старик-то Вильнертон постарался! О, благодарю, благодарю вас! Нет, я без содовой… Ваше здоровье, сэр!..

МЕСТО В ЖИЗНИ

Все подвергнув сомненью,

Как химик кислотам,

Разуверившись вдрызг,

Плюнешь в бешеный вал,

Прыгнешь в лодку —

И вдруг Ты отыщешь весло там,

Руль и компас,

Которые столько искал.

Теперь уже трудно установить, кому первому пришла в голову мысль купить в складчину билет в Лабиринт и затем разыграть его.

Доподлинно известно лишь, что указанное событие в самом деле произошло в городском порту в послеобеденный час, когда под отвесными лучами солнца жизнь в гавани предельно замедляет свой бег, замирают корабли, никнут на мачтах разноцветные флаги, застывают краны, а докеры, разбившись на кучки, отдыхают.

До гудка оставалось еще минут сорок. В тени, отбрасываемой длинным пакгаузом, было относительно прохладно, а молодое вино, распитое по случаю шестидесятилетия дядюшки Леона, приятно кружило головы.

— Нас называют обломками, накипью большого города, — разглагольствовал дядюшка Леон, развалившись на бунте джутового каната. — А что? Мы не обижаемся. Что тут зазорного — быть обломком корабля, доблестно погибшего во время шторма?

Дядюшка Леон обвел взглядом слушателей, расположившихся в кружок.

— Что ж, не всем суждено попасть в Лабиринт, чтобы получить место в жизни, — вздохнула Люсинда, сверкнув цыганскими глазами.

— У каждого своя судьба, — добавила молодая женщина с ребенком на руках.

— Не судьба, а деньги, — сердито поправил молодую женщину смуглолицый крепыш, сидевший рядом с Люсиндой. — Чтобы купить билет в Лабиринт, нашему брату нужно гнуть спину добрых десять лет.

— И то не хватит, сынок, — махнул рукой дядюшка Леон.

— За место в жизни никакая цена не является слишком высокой, — задумчиво произнес юноша с острыми чертами лица. — Знать, что ты на своем месте, — это и есть счастье.

— Счастье… — повторила Люсинда, тихонько высвобождая свою руку, которую под шумок пытался пожимать смуглолицый Топеш. — Кто может знать, какое оно, счастье? Где оно бродит?

— Счастье заблудилось в Лабиринте… — бросил Орт, юноша с острыми чертами лица.

— Лабиринт — главное государственное учреждение, — строго оборвал его дядюшка Леон, рассматривая свой кулак размером с кокосовый орех.

— А я и не думал шутить, — пожал плечами Орт. — И готов повторить: только в Лабиринте и можно сыскать свое счастье. Однако, пожалуй, слишком дорого стоит оно, то счастье…

— Да уж подороже, чем иные стишки, — усмехнулся Топеш.

Никто не успел и глазом моргнуть, как к Топешу метнулся Орт. В глазах крепкоплечего грузчика мелькнул испуг. Он подался назад, и тут же несколько рук схватили Орта.

— На этот раз я доберусь до тебя! — крикнул Орт, тяжело дыша.

— Спокойно, петухи, — сказал дядюшка Леон. — Все равно едва ли кому-нибудь из вас суждено изведать счастье Лабиринта. У всех у нас одна судьба. Чего ж вам делить, молодо-зелено?..

Вот тут-то кто-то и предложил:

— А почему бы нам всем вместе не осчастливить одного? Скинемся все на один билет, а потом разыграем его…

Реплику встретили возгласами одобрения. Предложение всем пришлось по вкусу.

Тотчас в ход пошла широкая шляпа дядюшки Леона, и через несколько минут тулья ее заполнилась трудовыми медяками докеров.

Весть о необычной затее с быстротой звука облетела гавань.

Люди подходили к пакгаузу, и каждый, вносил свою лепту в счастье, предназначенное неизвестному, тому, кто вытянет счастливый жребий…

— Подведем итоги, — сказал дядюшка Леон, когда поток монет иссяк, а шляпа оказалась полной с верхом. Он торжественно высыпал деньги на днище рассохшегося бочонка из-под пива, и обступившие бочонок докеры молча наблюдали за корявыми пальцами, которые складывали в столбики монеты разного достоинства.

— Готово? — спросил Орт, когда дядюшка Леон закончил счет и перестал шевелить губами.

Дядюшка Леон махнул рукой.

— Голытьба! — сказал он, выпрямляясь. Помолчал и добавил:

— Я всегда считал, что если даже вывернуть все ваши карманы…

— Не хватает, дядюшка Леон? — спросила Люсинда. Дядюшка Леон не удостоил ее ответом.

— В общем, разберите, друзья мои, по карманам, кто сколько положил, и дело с концом, — решил он.

— Погодите! — воскликнул Топеш, когда две-три руки уже протянулись к бочонку. На смуглом лице парня отражалась отчаянная борьба.

— А много недостает, дядюшка Леон? — спросил Топеш.

— Сорок монет, сынок, — пробасил старый грузчик.

— Сорок монет… — Казалось, парень колебался. — А, была не была!

Топеш стремительно сорвал с себя кожаный пояс и высыпал на бочонок струйку тусклых металлических кружочков.

— Вот. Здесь как раз сорок, — сказал Топеш, кивнув на деньги.

— Откуда у тебя такие деньги? — строго спросил дядюшка Леон и потрогал пальцем кучку монет.

— Собирал я. Четыре года.

— На что?

— На свадьбу, — ответил Топеш, опустив голову и теребя в пальцах опорожненный кожаный пояс.

— Свадьба — дело, — одобрил дядюшка Леон. — Только с чего же ты вдруг так расщедрился, парень? А? Верно, надеешься на счастливый билетик?

Топеш молчал.

— Ну ладно, — заключил дядюшка Леон. — Будем надеяться, бог тебя услышит.

Старый Леон заново пересчитал деньги, сгреб их ладонью в видавшую виды шапку и провозгласил:

— Запомните этот день! Сегодня мы сообща сделаем счастливым одного человека. А кого именно — сейчас выяснится!

И толпа, предводительствуемая дядюшкой Леоном, с песнями и хохотом двинулась покупать билет в Лабиринт.

— Подумать только, такая маленькая штучка стоит целое состояние, — сказал Топеш, задумчиво глядя на узкий картонный прямоугольник, торжественно возлежащий в самом днище перевернутого бочонка. Для пущей важности кто-то застелил днище старой газетой.

— Начнем! — произнес дядюшка Леон, встряхивая шляпу.

Вместо денег шляпа была заполнена теперь клочками бумаги, торопливо свернутыми в трубочки. Клочки были пусты, лишь на одном торопливо, корявыми буквами было выведено: «Билет»…

Люди подходили, брали из шляпы дядюшки Леона бумажную трубочку, отходили в сторонку и разворачивали ее. После чего одни молча швыряли пустой клочок бумаги наземь, скомкав его, другие вертели бумажку так и сяк, чуть не рассматривая ее на свет, третьи равнодушно совали пустой жребий в карман робы и улыбались, будто именно этого они и ожидали.

Когда подошел черед Топеша, он побледнел как мел и, сунув руку в шляпу, которую дядюшка Леон держал на весу, на мгновение закрыл глаза.

Медленно развернул Топеш трубочку — ничего!.. Он изорвал бумагу тщательно, в мелкие клочки и пустил их по ветру.

— Плакали твои денежки, жених! — крикнул босоногий мальчишка, но Топеш не удостоил его даже подзатыльника.

Между тем количество бумажных трубочек в шляпе старого Леона стремительно таяло. Уменьшалось и количество людей, еще не испытавших свой жребий.

Подошла очередь Орта. Юноша протянул руку и равнодушно взял трубочку, лежащую на самой верхушке.

Люсинда бросила на него быстрый взгляд.

Орт развернул бумажку.

— Я выиграл билет! — сказал он громко.

На лице Топеша выражение растерянности вдруг сменилось торжествующей улыбкой. Смысл ее расшифровать было нетрудно. Итак, жребий пал на Орта. Пусть пропали деньги Топеша — зато теперь соперника поглотит Лабиринт. Быть может, Люсинда станет отныне благосклоннее к нему? Разве не ею, Люсиндой, заняты — увы, безответно — все помыслы Топеша?

Что же касается Орта… За него беспокоиться нечего: доля этого баловня судьбы, краснобая и книжника, обеспечена. Лабиринт определит Орту место в жизни. То самое место, для которого создан Орт, где он полнее всего сможет проявить себя. Что это будет за место? Его, Топеша, этот вопрос волнует меньше всего. Пусть только Лабиринт уведет Орта далеко-далеко. Чем дальше, тем лучше.

Хотя Топеш слушал не раз рассказы о том, как устроен Лабиринт, он имел достаточно смутное представление относительно принципа действия этого плода человеческого гения.

Топеш знал, что Лабиринт охватывает весь гигантский город, мегаполис, раскинувшийся не только вширь, но и вглубь. Бесконечные этажи строений тянулись ввысь, пронзая облака, опускаясь на много миль под землю, и повсюду проходили коридоры Лабиринта. Лабиринт был оснащен чуткими электронными анализаторами, которые, пока человек проходил извилистые коридоры, должны были определить его склонности, способности, о которых он подчас и не подозревал, привычки — короче, все, что составляет личность человека. Соответственно, Лабиринт определял, где именно, на каком посту человек, прошедший испытание, сможет принести наибольшую пользу своим согражданам.

Надо ли говорить, что решения Лабиринта были окончательными и обжалованию не подлежали.

В общем, все, что слышал Топеш из уст старого портового оператора относительно Лабиринта и что он припоминал сейчас, пока приятели шумно поздравляли Орта с выигрышем, было довольно мудрено. Топеш твердо усвоил главное: вход в Лабиринт стоит дорого. Тот, кто не может заплатить, прозябает в гавани, в качестве городской накипи, как любит повторять дядюшка Леон.

Единственный человек в гавани, прошедший Лабиринт, был оператор порта, ныне угасший старик, днюющий и ночующий на пульте управления гаванью. Оператор обладал удивительным даром схватывать на лету и координировать тысячу погрузочно-разгрузочных операций, в которых сломала бы ногу любая счетная машина. Говорят, до того, как Лабиринт определил ему место руководителя порта, оператор, не подозревая о своем истинном призвании, показывал фокусы с шестизначными числами в ярмарочном балагане. Впрочем, возможно, это были не более чем досужие вымыслы: ведь и для ярмарочного балагана тоже нужно было пройти Лабиринт.

Что касается старого оператора, то он не любил касаться своего прошлого, а расспрашивать его не решался никто, даже бесшабашный Орт.

Ближайший вход в Лабиринт помещался недалеко от пакгауза.

Орт, однако, медлил.

— Живее, Орт! Скоро гудок, — сказал дядюшка Леон. Орт вдруг поднял высоко над головой билет в Лабиринт — свой выигрыш.

— Кто желает испытать судьбу? — спросил он. — Кто хочет пойти вместо меня в Лабиринт?

Он обвел всех взглядом, и те, на ком останавливались глаза Орта, отворачивались либо потуплялись.

«Почему они отказываются от своего счастья? — подумал Орт. — Слишком забиты? Не хотят искушать судьбу? Опасаются разгневать Фортуну, улыбнувшуюся ему, Орту?»

— Нет, Орт. Жребий справедлив. В Лабиринт должен отправиться ты, — сказал строго дядюшка Леон.

— Мы любим тебя, Орт, и желаем тебе счастья, — добавил кто-то из толпы.

— Ты выйдешь в мир и расскажешь о гавани, расскажешь о нас тем, кто живет на других ярусах, — сказала молодая женщина с ребенком на руках.

— Только не забывай нас, — произнесла Люсинда, но ее слабый голос потонул в шуме толпы.

Толпа, предводительствуемая дядюшкой Леоном, рядом с которым шел хмурый Орт, покинула тень и вышла на солнцепек.

Покатая железная дверь, казалось, срослась с невысоким холмом, поросшим вереском. Не мудрено: в последний раз она отворилась чуть не полвека назад, когда из нее вышел молодой инженер в легкомысленном галстуке бабочкой, — Лабиринт направил его сюда старшим оператором городского порта.

Топеш старался держаться поближе к Люсинде. «Авось в итоге я окажусь в выигрыше», — думал он, все еще теребя в сильных руках кожаный пояс и не отводя взгляда от грустного профиля девушки.

Орт сунул билет в контрольную щель. В крохотном глазке мигнул луч, и дверь со вздохом отворилась.

Тьма поглотила Орта. Последнее, что успел он заметить, оглянувшись до того, как дверь захлопнулась, были глаза Люсинды, полные слез.

Сумрачному коридору, казалось, не будет конца. Слабо светящиеся стены уходили ввысь, смыкались где-то высоко над головой.

Самым неожиданным было то, что путь, ведший Орта, шел не разветвляясь и был прям как струна. Где же запутанность Лабиринта, которую ожидал встретить Орт?

Орт не мог определить, сколько времени прошло с того момента, как за ним захлопнулась железная дверца: часы на руке остановились.

Орт шел бесшумно: звуки шагов поглощались Лабиринтом. Полутьма и одиночество были тягостны. Друзья остались по ту сторону, там, в исступленном сиянии летнего дня.

Орт шел, и ему чудилось, что он в Лабиринте уже давно. Но усталость пока что не ощущалась; быть может, ее скрадывало нервное возбуждение, не покидавшее Орта.

Впереди неожиданно забрезжил свет, и Орт ускорил шаг, затем побежал. Через минуту запыхавшийся Орт остановился у развилка, ярко освещенного. Ручей коридора делился здесь на два рукава, он разветвлялся под острым углом на два прохода, на первый взгляд совершенно одинаковых.

В раздумье стоял Орт у развилка. По какому коридору идти?

Откуда-то издали послышалась музыка. А может, мелодия только чудилась Орту — взволнованная кровь шумела в ушах? Куда же, куда может вывести каждая из двух дорог? «Лабиринт выведет тебя к счастью», — сказал, торопливо прощаясь, дядюшка Леон.

А какое оно, счастье? И нужно ли оно Орту? Разве не был он счастлив в гавани, с друзьями? Не лучше ли вернуться к своим, в порт, пока он не заблудился в Лабиринте?

Зачем вообще он, повинуясь слепой лотерее, подарившей ему выигрыш, пошел сюда? Зачем согласился навсегда покинуть мир, знакомый ему с детства, ставший родным? Ради чего? Будет ли ему лучше там, в мегаполисе?

Наверно, во всем виновато молодое вино, распитое по случаю именин дядюшки Леона. Остатки хмеля и теперь еще бродили в голове Орта.

Только сейчас, остановившись у развилка, Орт вдруг со всей отчетливостью понял, что он оставил, что покинул навсегда. Едва ли ему суждено вернуться в гавань. Старый оператор в порту рассказывал: так не бывает, чтобы человек, вошедший в Лабиринт, вышел в том же месте.

Вот и ему, Орту, Лабиринт подыщет какое-нибудь другое место. Но не нужно оно ему, Орту, другое место. А вернуться в гавань по своей доброй воле едва ли будет возможно. Что же получится, если каждый человек по собственному желанию будет вкривь и вкось пересекать горизонты необъятного мегаполиса, меняя по произволу местожительство?

Вывод один. Нужно вернуться в порт. Вернуться, пока не поздно, пока он не заблудился здесь, в хитросплетениях Лабиринта. Возвратиться в гавань, к приятелям, распевающим его песни. К дядюшке Леону. К Люсинде. Отчего она иногда так странно смотрит на него?

Орт повернулся и сделал шаг. Вернее, лишь попытался сделать, но у него ничего не получилось: упругая волна ударила в лицо с такой силой, что Орт задохнулся. В первую минуту он не понял, что произошло, и упорно старался преодолеть невидимую преграду. Наконец, убедившись в тщетности всех усилий. Орт остановился. В Лабиринте идти можно было только вперед. Назад пути не было.

Значит, если он, блуждая в коридорах Лабиринта, сделает неправильный выбор, исправить его будет невозможно.

Попытка преодолеть силовое поле обессилила Орта. Усталые мышцы просили отдыха, но нужно было торопиться, если он не хотел навеки остаться в Лабиринте. Немало жутких россказней ходило о подобных случаях.

Далекая мелодия звучала все отчетливее. В ней слышалось что-то давнее, знакомое с детства, только Орт не мог определить, что именно.

Волны музыки убаюкивали, звали куда-то вдаль. В прошлое, быть может?

Плач одинокой скрипки… Нежность, отравленная горечью невозвратимости…

Орт наугад шагнул в один из коридоров — левый. Музыка зазвучала громче. В музыке Орту послышались приветственные выкрики: «Орт! Орт!» Или это просто глухие вздохи барабана?

Музыка переросла в шум толпы. Приветственный шум. И кажется, радостно возбужденные люди в самом деле приветствуют именно его, Орта. Встречают его, словно знаменитого героя, свершившего подвиг и вернувшегося на родину.

Что в мире слаще славы? Не ее ли сулит Орту призывно вспыхнувший коридор? А вдруг сверкающий путь выведет Орта к толпам восторженных почитателей его таланта?

Но разве не пели его песен там, в гавани?

Орт нерешительно заглянул в соседний коридор. Музыка зазвучала приглушенней. Шагнул — голоса смолкли, краски увяли. Угрожающе сгустилась тьма.

Орт с детства предпочитал риск. Поколебавшись с минуту, он двинулся по правому коридору.

Неизвестность влекла. И еще что-то звало его вперед, в изгибы скудно освещенного коридора, но что именно — Орт едва ли смог бы выразить словами.

Поначалу Орт шел медленно, словно нес на голове сосуд с драгоценной жидкостью и боялся расплескать ее. Потом зашагал быстрее, наконец побежал — бесшумно, словно во сне: пол поглощал шаги.

Лабиринт притаился.

Орт крикнул, но не услышал собственного голоса.

Коридоры ветвились, делились на рукава и снова сливались, словно ручьи в половодье. Орт выбирал путь, почти не раздумывая, положившись на собственное чутье.

Иногда стены становились прозрачными, как бы таяли, и тогда Орту на короткое время чудилось, будто он вырвался из Лабиринта на вольный воздух.

Не всякий переход был прямым — иногда он закручивался в спираль, дорога свивалась, как пружина, чтобы вдруг, когда казалось, что выхода нет, снова выплеснуться в пространство ровной лентой.

Потолок то угрожающе снижался, так что Орту приходилось низко нагибать на ходу голову, то уходил ввысь.

Однажды, когда Орт остановился, чтобы перевести дух, и случайно поднял взгляд, на потолке проступили холодные звезды. Откуда они? Наступил вечер? Или звезды — всего лишь чудеса видеопластики, выдумка инженеров, строивших Лабиринт? Когда он опрометчиво ступил на тропу Лабиринта, стоял ослепительный полдень…

Где-то там, наверху, бьет ключом жизнь огромного города. Тысячи людей спешат, тысячи заняты делом, и каждый на своем месте, каждый прошел фильтры Лабиринта. Вот и он, Орт, минует фильтры, чутко улавливающие, как объяснял старый портовый оператор, малейшие желания, тончайшие движения души испытуемого.

— Пусть фильтры улавливают, что им угодно, — сказал тогда Орт оператору. — Что из того?

— То, что уловлено, зримо проектируется на коридорные стены. Человек как бы видит наяву самые свои затаенные мысли. Быть может, он до того даже и не подозревал о них, — ответил оператор.

— А зачем нужны картины на коридорных стенах?

— Для ориентации. Чтобы правильно выбирать свой путь в Лабиринте, — пояснил оператор.

— Но ведь человек все равно свободен в своем выборе? — допытывался Орт.

В ответ старый оператор лишь пожал плечами, ничего не ответив.

В мегаполисе обитают счастливцы, прошедшие Лабиринт. А сколько тысяч живут в гавани? Разве они виноваты, что у них нет денег, чтобы заплатить за вход в Лабиринт? Справедливо ли, что права человека определяются тем, есть у него деньги или нет?

Раньше Орт не шибко задумывался о подобных вещах. Он жил как птица — легко и беззаботно, и страдания других не трогали струн его души.

Теперь, устало шагая по бирюзовому коридору. Орт вдруг подумал, что стачка в порту, о которой как-то намекнул ему под строжайшим секретом дядюшка Леон, была бы вполне своевременным делом. Орт на миг представил себе замершие портовые краны, вереницы разнокалиберных судов, приводнившихся ракет, тщетно ожидающих разгрузки, растерянных роботов, без толку слоняющихся по территории порта. Быстрое воображение нарисовало кучки возбужденных рабочих, потрясающих кулаками, глаза, сияющие радостью борьбы… И песни, его песни, распеваемые не тихонько и с оглядкой, а во весь голос, во всю грудь.

Как славно бы и ему, Орту, петь вместе с ними! Как хотел бы он снова вернуться в порт, пожать корявую руку дядюшки Леона, заглянуть в глаза Люс.

Орт невольно ускорил шаг. Провел пальцем по голубой стене. Палец оставил след — темную полоску, быстро растворившуюся в грозовой сини.

Коридор снова — в который раз! — разделился на два рукава. Один был темен и неприветлив, другой сверкал так, что глазам было больно. Стены, пол, потолок изливали горячечный желтый блеск с красноватым отливом. Его манило золото, чистое золото.

Золотой блеск после спокойной голубизны был так неожидан, что Орт невольно зажмурился на миг, а когда открыл глаза — вид изменился. Стены перехода усеялись драгоценными каменьями. Будто невидимый сеятель разбросал их по этим каменьям щедрой рукой. Сапфиры, яхонты, алмазы и бог весть какие еще драгоценные минералы призывно подмаргивали Орту разноцветными глазками, словно говоря: «Сюда, смелее! Не мешкай!..»

Орт, однако, медлил. Он и сам не понимал, что его удерживало. Шагнул было в золотой коридор, но вспомнил трясущиеся руки Топеша, когда тот расстегивал свой кожаный пояс с монетами, и остановился.

Нет, не нужны ему деньги. И не потому, что он не знает им цену. Подкидыш Орт с детских лет знал, что такое нужда, знал, что за каждый кусок надо платить.

А все-таки не влечет его богатство. Оно ему не нужно, если друзья, оставшиеся там, в гавани, прозябают в нужде. Для того чтобы выдоить из автомата дешевого вина — отметить в складчину день рождения дядюшки Леона, — им приходилось неделю хитрить, урезывать свои обеды и завтраки, и без того скудные.

Рядом с золотым — бедно освещенный переход темнел, подобный пещере. Из глубины тянуло сыростью, точь-вточь как из подвала, в котором приходилось ночевать Орту, когда в кармане не оказывалось монеты, чтобы заплатить за ночлег.

В последний раз посмотрел Орт на прихотливый узор мерцающих драгоценных камней и зашагал по темному коридору.

Внезапно чьи-то нежные руки тронули Орта за плечи. Или ему только почудилось? Ускорив шаг, юноша достиг развилка.

— Сюда, Орт! — послышался из первого перехода вкрадчивый шепот.

Впереди, в небольшом зале, вспыхнуло огненное кольцо. Пьяные вакханки вели там свой хоровод. Они улыбались Орту и по очереди манили его призывными жестами.

Они были так веселы, так беззаботны. Их развевающиеся одежды касались сверкающих стен Лабиринта.

Здесь можно забыться, отдохнуть…

Орт сделал робкий шаг. Одна девушка отделилась от подруг и подбежала к нему. Они пошли рядом, но Орт вдруг глянул на прозрачную стену, и ему показалось, что там, в соседнем переходе легкой тенью промелькнул силуэт Люсинды.

Орт замедлил шаг.

— Что с тобой? — обеспокоенно прошептала девушка. — Иди вперед, не нужно смотреть по сторонам.

Не отвечая, Орт круто повернул назад. Девушка успела схватить его за рукав рубашки — материя затлела, в воздухе пахнуло гарью.

Вырвав руку, Орт прыгнул изо всех сил, чтобы преодолеть силовой барьер. Тысячи игл кольнули кожу, перед глазами коротко полыхнуло пламя, и Орт, изнеможенный, упал на колени у порога, который только что перешагнул, идя к веселому хороводу.

Силы иссякли. Усталость налила тяжестью каждую клеточку тела, сделала ноги ватными.

И, словно угадывая единственное желание Орта, устало замедлившего шаг у нового перекрестка, из широкого перехода, погруженного в вечерний полумрак, послышались звуки свирели. Об осенних лугах пели они, погруженных в сон, о радости отдыха, о загородном покое, о том, как сладко опустить усталую голову на тяжелый сноп и уснуть…

Орт жадно вздохнул. Из перехода повеяло запахами увядшей травы, опавших листьев, остро запахло йодом разлагающихся водорослей, дымком далекого костра, неведомо кем и с какой целью разожженного, — запахами осени, милой Орту с детства, когда погожим днем уходил он далеко-далеко, так что золоченый шпиль ненавистной гавани терялся вдали, растворялся в ясном небе.

Путь, лежащий перед ним, сулит покой. А разве покой — не высшее благо?

Другой коридор был узок. Заглянув и в него на всякий случай, усталый Орт ощутил смутное беспокойство. Пол коридора, вымощенный булыжником, освещался неровными отблесками. Самого пламени не было видно.

Таким булыжником была выложена площадь посреди порта. На площади любили собираться те, кто окончил смену, — опрокинуть кружку пива и покалякать о жизни. Дядюшка Леон называл площадь форумом.

Нет, второй путь покоя не обещал. Вдали, за поворотом, чудились озлобленные крики. В нос ударил вдруг донесшийся с порывом ветра запах гари. Но это был не мирный дымок костра: в воздухе запахло порохом. Орт не мог ошибиться — так пахло в тире, куда он в последнее время любил захаживать, чтобы поупражняться в прицельной стрельбе.

И Орт ступил на булыжник…

Он шел, и неясные, далекие голоса постепенно становились громче, отчетливей. Казалось, они приближались.

Ноги Орта разъезжались, скользили по влажной поверхности камня. Несколько раз Орт падал, ушибался, но каждый раз вставал и упрямо продолжал свой путь.

Похоже, что за ближайшим поворотом расположен тир, — оттуда доносятся звуки выстрелов, сопровождаемые нестройным гулом голосов. Так гудит толпа болельщиков, когда чья-нибудь удачливая пуля сшибет жестяную фигурку бегущего оленя.

Последние метры Орт прошел в забытьи. Он продирался сквозь цепкие кусты, отталкивал чьи-то прилипчивые руки, толкал плечом тугие двери…

И вдруг резкий свет ударил в глаза. Орт остановился. Впереди, в нескольких шагах, плескалось море, забранное в старый, потрескавшийся бетон. Справа вдали чернел знакомый контур причала.

На площади было полно народу — все свои, портовые. Похоже, докеры не удивились, что среди них вдруг оказался Орт. Не до него было. Люди кричали что-то, суетились. Одни вырывали глыбы булыжника, сооружая баррикаду, другие укрепляли ее досками, сорванными с пакгауза.

Несколько человек хлопотали вокруг дядюшки Леона, раненного в руку.

— Что случилось? — спросил Орт у пробегающего мимо Топеша.

— Стачка! — крикнул тот на ходу и улыбнулся Орту. Орт подошел к Леону.

— Я знал, что ты вернешься к нам, — сказал старый докер и хлопнул Орта по плечу здоровой рукой.

— Кажется, я поспел вовремя, — произнес Орт.

— Не клеится у нас дело, — с досадой сказал Леон, глядя, как двое мальчишек старательно, но неумело пытаются вкатить пустой бочонок на верх баррикады.

Глаза Орта кого-то искали в калейдоскопе знакомых лиц.

— Порядка нет, — продолжал Леон. — Молодняк не обстрелян. Теряются под огнем. Если полиция сумеет разогнать стачку — нам несдобровать.

Как бы в подтверждение слов Леона, издалека грянул дружный оружейный залп. Одна пуля ударила в камень у ног Орта, выбив почти незаметную при дневном свете искру.

— Мы отступали сколько могли, — сказал старый Леон. — Дальше отходить некуда. Позади море. Нас прижали к молу. Теперь иные норовят убежать, спрятаться, чтобы где-нибудь под кустом переждать бурю. Не понимают, что поодиночке с нами легче всего справиться.

Орт поднял голову и неожиданно для самого себя запел. Так поет стрела, пущенная тугой тетивой. Так поет птица, встречая первый луч солнца.

Песня, сочиненная Ортом, была всем в гавани знакома. В ней говорилось о рыбаке, унесенном шквалом в открытое море, о долгой борьбе с разнузданной стихией, о сорванном парусе и гнущихся веслах. В ней говорилось о зорких глазах, крепких руках и храбром сердце, победившем непогоду.

Люди подхватили песню — так пересохшая пашня впитывает первые капли дождя.

И те, кто норовил было улизнуть под шумок с площади, выбрать местечко потише, подхватывали песню, и взгляд их твердел, а мышцы наливались силой.

Песня умолкла. Орт увидел счастливые глаза Люсинды. Он понял, что мог бы и без Лабиринта определить свое место в жизни. Лабиринт казался смутным, далеким, нереальным. Да полно, был ли он там, в Лабиринте?

— Ты ранен? — с тревогой спросила Люсинда, взяв Орта за руку.

Орт посмотрел на опаленный рукав своей рубашки и ничего не ответил.

«АНИТРА» РАСПРЕДЕЛЯЕТ ЛАВРЫ

После того как термоионная, с блуждающей запятой, «Анитра», проанализировав «Кориолана» и «Двенадцатую ночь», окончательно установила авторство Шекспира, до этого многократно оспаривавшееся, репутация ее поднялась на недосягаемую высоту. Для «Анитры» не составило труда определить среднюю длину слов и строк «Илиады» и «Одиссеи», и из полученных цифр следовало как дважды два, что написал эти поэмы не коллектив авторов, как предполагали иные ученые, а один-единственный человек — Гомер.

Об «Анитре» разговор впереди. Что же касается ее обладателя, о нем можно сказать немного. Абор Исав представлял собой широколицего мужчину неопределенного возраста. Бог весть почему он мнил себя поэтом, мало того — поэтом великим. Правда, не признанным еще в таком качестве, но какое это имеет значение? Толпа признает гения не сразу, что видно на примере тех же Шекспира и Гомера.

Правда, в течение долгих веков признание гения происходило, так сказать, кустарно: в оценке великих произведений господствовала вкусовщина. «Мне нравится» или «мне не нравится» — дальше этого дело не шло. Нравится большинству — и автор становился признанным. Не нравится — и его забрасывали гнилыми персиками, или апельсинами, или тухлыми помидорами, в зависимости от географической широты и климата той местности, в которой происходило действие.

Однако Абору ли не знать, что человек — не более чем человек и ему — увы! — свойственно ошибаться. Разве мало история являет примеров того, как незаслуженно поднимались на щит произведения явно бездарные, в то время как заслуженные поэмы надолго, если не навсегда, погружались в ил забвения. Разве сам он, Абор Исав, не является иллюстрацией к этой справедливой, хотя и горькой, мысли?

Наконец-то наступил вожделенный миг, которого Абор ждал столько лет. Закончена поэма, которая должна поставить его в один ряд с лучшими творцами современности. Хотя какие же сейчас писатели? Так, бумагомараки…

Нет, он должен стать вровень с величайшими писателями века. А может, не только века, а всех времен?..

Абор придирчивым взглядом пробежал последнее четверостишие. Нет, что ни говори — это здорово. Какие звонкие созвучия! Таким рифмам позавидовал бы и Гомер. (Между нами говоря, старик и вовсе не смыслил в рифмовке. И вообще стоило бы разобраться: за что он увенчан лаврами?..) Абор повернул валик, вынул из машинки лист и залюбовался. Сколько информации несут эти строки! Таких сведений не вычитаешь и в энциклопедии. Здесь найдешь все — от средней температуры копакабанского пляжа в прошлом году до детального описания испытательных стрельбищ.

Правда, поэма несколько разбухла, и она стала похожей на гроссбух, но такой ли уж это недостаток? Многие классические вещи отнюдь не назовешь тощими.

И вот поэма закончена. Как пронзить взглядом пласты времени и узнать, получит ли поэма мировое признание?

Абору до смерти хотелось сейчас же, немедленно прочесть кому-нибудь свое творение и услышать отзыв, неважно какой. Шутка ли — только что завершен труд всей жизни!

Абор встал из-за стола и прошелся на руках. Он любил такой способ передвижения, когда его никто не видел.

Между тем «Анитра», уже успевшая привыкнуть к обезьяньим выходкам хозяина, без устали продолжала поглощать высящуюся перед ней горку литературы — на сей раз это были образчики санскритской письменности.

Подойдя к окну, Абор снова поставил себя с головы на ноги. Едва он успел это сделать, как дверь без стука отворилась и в комнату вошел Дон Фигль, едва ли не единственный, кто мог терпеть вздорный характер Абора.

— Ты что это раскраснелся? — спросил Дон подозрительно и потянул носом воздух: он знал о страсти Исава.

— На сей раз ты ошибся, — рассмеялся Абор. — У меня просто большая радость.

— А, — догадался Дон, — «Элегии дуду»?

Абор молча кивнул.

— Поздравляю с завершением, — пожал ему руку Дон Фнгль.

— Благодарю.

— Сколько строк?

— Не помню, — буркнул Абор. Великий поэт кривил душой: мог ли он хоть на миг забыть, что в поэме его, вместе с последней страницей, ровно пятьдесят четыре тысячи четыреста пятьдесят одна строка?!

Подсчет произвела «Анитра». А она, как известно, не ошибается…

— Дуся, не дуйся, — сказал Дон и присел к столу. Он побарабанил пальцами и спросил: — Что же теперь-то будешь делать?

Абор пожал плечами. Дон Фигль посмотрел на его скорбное лицо, и ему вдруг стало жаль Исава. Бедняга, видимо, жаждет похвалы, хотя бы и самой умеренной.

Исав читал иногда Фиглю отрывки из своей поэмы, и каждый раз Дон припоминал ощущение удушья, испытанное им несколько лет назад на море, когда он пробирался по дну среди скользких водорослей и акваланг вдруг забарахлил.

Но в конце концов, и бездарность иной раз заслуживает если не снисхождения, то жалости…

— Чем же ты закончил тот эпизод, когда она прочитывает его письмо и решает броситься с башни? — неосторожно спросил Дон Фигль.

— А вот я тебе почитаю, — оживился Абор.

Дон ругал свою опрометчивость, но было поздно. Исав завыл, забормотал, загнусил.

Видимо, он зарядил надолго. Попробуй прекратить осенний дождичек, начавший вдруг моросить!..

Сколько могла длиться эта пытка? Надо что-либо придумать, иначе головная боль обеспечена на целую неделю.

— Послушай, мне пришла блестящая мысль, — прервал Фигль чтеца на фразе «О боже! — вскрикнула графиня…».

— Что? — переспросил Абор, поперхнувшись графиней.

— «Анитра» прочла твои «Элегии дуду»?

— Само собой.

— Целиком?

— Кроме этой странички.

— Отлично. Так дай ей и этот листок.

— Без тебя знаю, — проворчал Абор, недовольный тем, что его перебили. — Все? — И он набрал полную грудь воздуха, приготовившись декламировать дальше.

— Погоди, — заторопился Дон Фигль. — Так почему она не может оценить твою поэму?

— Кто?

— Да «Анитра» же! Она не ошибается…

Разинув огромный рот, Абор молча смотрел на Фигля.

— Но… Она может только автора определять… — промямлил наконец Абор.

— Верно. Но кто мешает тебе изменить программу?

— Ты думаешь? — нарушил Абор томительную паузу.

— Ну конечно! Кто лучше «Анитры» знает мировую литературу? Она помнит все, что когда-либо было увековечено типографскими знаками или письменами, будь то на бумаге, папирусе, пергаменте или мраморе. Так что «Анитре» будет с чем сравнивать твои «Элегии».

— Гм, пожалуй. — Абор почесал угреватый лоб. — Но кто мне составит новую программу?

— Подумаешь! Я помогу, — свеликодушничал Дон, донельзя довольный прекращением пытки.

Абор Исав загорелся новой идеей.

— Давай приступим сразу же! — сказал он.

— Может, подождем?

— Зачем откладывать? Вот перфолента, как раз новый рулон, вот табулятор, — засуетился Абор.

— Сразу мы не можем, сказал Дон.

— Почему?

— Очень просто. Как составить для «Анитры» программу? По какому признаку должна она сравнивать между собой разные книги?

— Как сравнивать книги? — повторил Абор.

— Ну да! Как «Анитра» будет измерять уровень гениальности?

— Действительно, я не подумал об этом, — проговорил Исав.

— Понимаешь, мы должны поставить перед «Анитрои» вопрос: какая книга самая гениальная?

— Точно. — Глаза Абора заблестели. В душе он видел уже свои «Элегии», увенчанные лаврами. — Так, может быть, обойдемся вообще без программы?

— Как это?

— Поставим перед «Анитрой» вопрос. Как она решит — так пускай и будет.

— Это опасно.

— Может не найти решения?

— Не то, — покачал головой Дон Фигль. — Если мы не укажем, в каких единицах измерять гениальность, твоя «Анитра» может перегореть.

— Отчего?

— От перенапряжения.

— Так не годится, — перепугался Абор.

«Анитра» безучастно смотрела на двух людей своими огромными блюдцами-фотоэлементами. Изредка, когда произносилось ее имя, блюдца мигали.

К обоим «Анитра» привыкла. Хозяина видела каждый день, да и второй появлялся здесь частенько. Вот и сейчас они, по обыкновению, говорят о чем-то непонятном и, по всей вероятности, вздорном. Впрочем, это вообще характерно для странных двуногих существ, называющих себя людьми.

Расплывчатые слова, расплывчатые понятия, расплывчатые поступки. Нет того, чтобы жестко запрограммировать каждый свой шаг, четко формулировать каждую фразу, ведь сказал же один математик, ее создатель, неизвестно куда исчезнувший, что для того, чтобы получить правильный ответ, нужно уметь правильно поставить вопрос. Ясно, казалось бы?

Так нет. Эти самые люди готовы часами восторгаться какой-нибудь чепухой вроде заката светила или смеси разноцветных красок, распределенных по полотну (к тому же неравномерно), или слушать набор звуков, которые каждый из них толкует по-разному…

Сталактит из окурков угрожающе перевесился набок, грозя вывалиться из пепельницы. Слежавшиеся слои дыма лениво колыхались и не думая выходить в открытую фрамугу. Абор и Дон исписали кучу бумаги, но желанная программа для «Анитры» все не получалась. Формулировка задачи была ясна: установить, какое произведение, из всех известных «Анитре», является самым великим. Остановка была за малым: чем измерить гениальность книги?

«А ведь и впрямь интересная задача, — подумал Дон Фигль, на миг отрываясь от листа, исчерканного формулами. — У каждой эпохи был свой признанный властитель дум. Так что, если ограничить задачу определенным отрезком времени, например столетием, задача сильно облегчается. Но что получится, если попытаться сравнить между собой этих самых властителей дум разных эпох? Что в этом случае принять за главное? По какому признаку сравнивать книги, написанные в разные времена?»

Снизу, с десятиэтажной глубины, сюда еле доносились звуки засыпающего города.

«Однако этот дурачок в самом деле надеется, что его бредовый опус получит у „Анитры“ первый приз, — мелькнуло у Фигля, когда он глянул на счастливое лицо Абора, вычерчивавшего на голубом листе какуюто замысловатую схему. — Пусть надеется. Чем бы дитя ни тешилось…»

— Ничего не приходит в голову, — сказал Абор и скомкал листок.

— И мне, — произнес Дон.

Дон Фигль понимал лучше Абора, что «Анитра» — создание безвременно ушедшего гения — отличается от своих электронных товарок так же, как победительница на конкурсе красоты выделяется из тысячной толпы стандартных девиц. Термоионная, с блуждающей запятой, она могла разрешить любую логическую задачу. Но как быть с задачей, перед которой логика пасует?..

— Так дело не пойдет, — решительно заявил Дон Фигль, вдавливая окурок сигареты в холм, давно успевший похоронить под собой пепельницу. — Прежде чем мы не определим главный признак гениальности, дело не сдвинется ни на шаг.

— Вот вся литература, какая у меня имеется…

— Вся эта макулатура, — перебил Дон Фигль, указав на груду книг, принесенных Абором и возвышавшихся посреди стола, — ничего по сути не объясняет.

— Нет, почему же…

— «Гений — это труд». Или: «Гений — это терпение». По-твоему, такое определение годится для «Анитры»? — сощурился Дон Фигль.

— Можно попробовать. Я, например, знаешь сколько трудился над «Элегиями»? Давай в самом деле запрограммируем…

— Чепуха. Если следовать подобному определению, то любой добросовестный мусорщик окажется гением. Это ясно и без помощи «Анитры».

Любопытная Луна, заглянувшая в насквозь прокуренную комнату, застала их измученными и озлобленными. Бросить дело на полдороге мешал охотничий азарт. Казалось разгадка гениальности вот-вот будет найдена, но в последний момент решение ускользало, добавляя лишь очередную порцию разочарования.

— Тут еще одна штука вклинилась, — сварливым голосом произнес Абор, лихорадочно перелистывая толстый фолиант в потрескавшемся переплете (почему-то человеческая гениальность трактовалась больше в старых книгах).

— Что еще за штука?

— Непроявленные гении.

— Непроявленные гении? Поди-ка выпей холодной воды, — посоветовал Дон. После автомобильной катастрофы Абор Исав заговаривался.

— Не веришь? — обиделся Абор. — Тут вот один автор пишет, что гении бывают проявленные и непроявленные.

— Вроде фотопленок, что ли?

Абор кисло улыбнулся, показывая, что ценит и понимает юмор приятеля.

— Проявленные гении — это те, которые проявили себя, — пояснил он. — Непроявленные — те, которые…

— Пошли ты своего автора знаешь куда?

— Тут высказываются довольно здравые мысли. Вот почитай, — протянул Исав книгу.

— Больше не могу. Ни строчки. А который век?

— Двадцать первый. — Исав дипломатично накинул пару веков.

— Двадцать первый, — вздохнул Дон Фигль, — со счетов не сбросишь. Прочти-ка вслух.

— Понимаешь, тут говорится, что о гении нужно судить не по тому, что он сделал, а по тому, что он мог бы сделать, если бы попал в подходящие условия.

— Забавно, — процедил Фигль.

— В качестве доказательства автор цитирует одного писателя…

— Старинного?

— Н…нет. Не очень.

— Имя?

— Марк Твен.

— Не слышал такого. Из молодых, наверно. Что же он пишет о непроявленных гениях, этот твой Марк Твен?

— У него действие происходит в раю.

— Что, что?

— Ну, действующие лица попадают на небо. Аллегория, — пояснил Исав.

— Ах, аллегория. И что же дальше?

— Двое попавших в рай разговаривают о тех, кто были великими на Земле. И выясняется, что те, которые считались при жизни великими, здесь низведены до общего уровня. Например, знаменитый Ричард Львиное Сердце работает на ринге — в полном соответствии со своими наклонностями. Король Генрих Восьмой превратился в актера. Он — трагик. Марк Твен замечает, что сцены, в которых он убивает людей, в высшей степени правдоподобны. Генрих Шестой торгует в киоске религиозной литературой. И так далее.

— При чем тут короли? На титулы «Анитре» в высшей степени начхать. Что он пишет о гениальности по существу, твой Марк… как его там?

— Есть и об этом. Где же… Ага, вот. Автор рассуждает о полководческом гении. И утверждает, что, скажем. Наполеон вовсе не был таким уж гениальным полководцем.

— Это уже интересно, — оживился Дон Фигль. — Чем же Марку Твену не угодил Наполеон?

— Да вот он тут пишет, что многие, по всей вероятности, были выше Наполеона.

— Даже многие? Кто же это?

— Их имена так и остались неизвестными, в этом вся штука. Это могли быть коновалы, башмачники, точильщики — словом, люди, которые никогда в жизни не держали в руках меча и не сделали ни единого выстрела. Понимаешь? В душе они были полководцами, но не имели возможности выявить свое призвание.

— Как же их раскрыть-то, непроявленных гениев? — Дон почесал в затылке. — И потом, зачем усложнять программу «Анитры»? А главное, к чему тебе излишняя конкуренция? Давай-ка мы уж займемся только проявленными гениями. Вроде тебя.

Дон Фигль подошел к окну и, распахнув его, высунулся по пояс и с наслаждением вдохнул. «Еще решат, что здесь пожар», — подумал Дон, наблюдая, как лениво вываливаются наружу толстые дымные слои.

Судя по рисунку созвездий, дело шло к утру.

— Послушай, Дон!.. — В голосе Абора дрожал такой восторг, что Фигль обернулся.

— Послушай! А что, если за меру гениальности книги взять количество информации?

— И возговорила валаамова ослица человеческим голосом, — пробормотал Дон Фигль.

— Что?

— Нет, это я так. Значит, ты предлагаешь принять за меру количество информации? Я правильно понял?

— Правильно, — заторопился Абор. — Давай двигаться от противного…

— Если мне что-нибудь противно, я всегда стараюсь отодвинуться подальше.

— Можешь ты хоть на время оставить свои шутки? Так вот, если рассуждать от противного… Какая книга наименее интересная? Та, которая не несет в себе никакой информации, — сам себе ответил торжественно Абор Исав. — Та, из которой читатель не почерпнет для себя ничего нового. Значит, и наоборот: чем больше информации заключает в себе книга, тем она интереснее.

— Забавно, — не выдержав, расхохотался Фигль. — Вообрази себе роман, в котором наиподробнейше, со всеми деталями описана стыковка двух галактических кораблей, со всеми включениями и выключениями тысяч маневровых дюз. Или, скажем, автор скрупулезно описал на сотне страниц доменный процесс. Несут ли такие книги информацию? Безусловно. Является она новой для среднего читателя? Является. Значит, по твоей теории получается, что…

— Это разные вещи, — упрямо нагнул голову Абор — И потом, у тебя примитивное представление об информации. По-твоему, информация — это обязательно какие-нибудь технические данные.

— А что же такое, по-твоему, информация? — спросил Дон, подумав, что этот графоман не так прост, как может показаться с первого взгляда. Вообще Абор Исав, прежде чем начинал читать свою писанину, по всем статьям походил на нормального человека.

— Информация… — Абор на минуту задумался. — По-моему, информация — это все, что содержит для человека элемент новизны. Все новое, что узнает человек.

— Неважно что?

— Неважно. Лишь бы новое. Новые чувства, новые понятия, новые слова… Новые характеры, если угодно.

— В этом есть смысл, — согласился Дон Фигль. — Но как же все-таки быть с доменным процессом?

— Во второй половине двадцатого века, когда кибернетика делала первые шаги, теория информации многим вскружила головы. Но тогда же были и здравые попытки применить ее к оценке литературных произведений. С помощью математики сравнить разные книги.

— Я читал об этом. Бред собачий.

— Не скажи. Некоторые результаты были любопытными. Например, один ученый еще в 1962 году установил, что в среднем стихотворение несет в себе в полтора раза больше битов информации, чем прозаический отрывок такого же объема. И электронная машина блестяще подтвердила этот вывод.

— Ладно, бог с тобой, — устало согласился Дон Фигль, которому было уже все равно. — Информация так информация.

— Мы на правильном пути! — горячо заговорил Абор Исав. — Полное количество информации, содержащееся в книге, это главное и единственное мерило ее ценности. Каждая по-настоящему талантливая книга — это Монблан информации. Разве, прочтя такую книгу, ты не чувствуешь себя духовно обогащенным?

«Кто его знает, может, он в чем-то и прав, — мелькнуло у Дона. — Можно же писать бездарнейшие опусы, в то же время оставаясь, в общем-то, неглупым человеком».

Абор принялся разматывать чистую перфоленту.

«Чем черт не шутит, — подумал Дон Фигль. — Неужели „Анитра“ решит признать его чемпионом? А что! Информации он мог понапихать в свою поэму предостаточно. Количество информации… Неужели это все, что нужно для художественного произведения? Нет, что-то неладно в нашей программе…» Но что именно неладно. Дон Фигль определить не мог.

Оба не отрываясь смотрели, как длинная лента шурша уползает в плоскую щель посреди панели.

— Сейчас все решится, — сказал Абор и оперся на панель «Анитры». Глаза его возбужденно блестели.

Дон Фигль почувствовал неопределенную тревогу. Словно ему доверили охранять сокровище, а он не уберег. Или упустил опасного преступника, и тот рыщет теперь на свободе.

Между тем «Анитра» осваивала новую программу.

Странные они, эти люди. Хотя бы вот эти двое. Болтают бог знает о чем, и что ни слово-то загадка. Вдобавок ко всему они по сути не понимают друг друга. Конечно, в разговоре они употребляют одинаковые слова, но беда в том, что в одно и то же слово каждый из них вкладывает свой смысл. Математический анализ их беседы показывает, что они как бы говорят на разных языках…

Поглотив программу, «Анитра» заработала вовсю. Тысячи книг одна за другой проносились перед ее памятью ровным строем, словно на параде летательных аппаратов. «Анитра» дотошно сравнивала между собой египетские папирусы и модерновые фоноблоки, похожие на малюсенькие карандашики: вставляешь его в ухои услужливые голоса наперебой читают тебе захватывающий боевик с выстрелами, погоней и красотками. «Анитра» с неуловимым проворством перебирала запечатленные в ее памяти тексты старинных фолиантов в обложках из телячьей кожи и неопрятные издания XX века, похожие на грязные кирпичики.

Дон Фигль глядел на многоцветную, весело подмигивающую вертикальную панель «Анитры», на которой плясали огненные стрелы, доходящие до самого потолка, и в душе его продолжал расти темный бесформенный ком тревоги.

Машина глупа. Всякая! Даже «Анитра» — плод гениального изобретателя. А вдруг она и в самом деле отдаст пальму первенства «Элегиям дуду»?

Неожиданно на выпуклой поверхности кофейного экрана начали четко проступать какие-то буквы. Обычно на этом экране «Анитра» выписывала результаты своих исследований.

— Сейчас узнаем, — сказал Дон.

— Так скоро? — пробормотал Абор. Губы его тряслись.

Но буквы никак не желали складываться в осмысленные фразы. Один набор букв молниеносно сменял другой.

— «Анитра» раздумывает… — догадался Дон Фигль.

Конечно, непросто было «Анитре» выбрать из тьмы книг самую достойную. Сколько мыслей, сколько образов, сколько стилей! Заблудишься в два счета, как в дремучем лесу. Но «Анитра» все переводит на суровый и скупой язык информации. Любые красоты она оценивает по двенадцатибалльной системе. «Анитру» не обманешь.

…Закат на Миссисипи? Море оранжевого пламени? Окровавленные запястья лиан, свешивающихся в мутную воду? Пробковые дубы, которые взобрались на гребень глинистого обрыва? Превосходно, но какое количество информации содержится в этом описании? И много ли этой самой информации придется на одну страницу текста?..

И самые красочные пассажи тускнели, когда к ним прикасалась «Анитра». Машина брала очередную книгу — вернее, ее магнитную копию, — определяла общее количество информации и затем делила его на число страниц. В результате, как правило, получалось число довольно мизерное…

Расправившись таким образом с жертвой, «Анитра» принималась за следующую. Полученные цифры ей предстояло в конце сравнить и выбрать среди них наибольшую.

Хорошо бы каждой книге раз и навсегда выставить оценку, соответствующую тому объему информации, который она содержит. Но люди об этом ее не попросили, а проявлять инициативу «Анитра» не умела.

Буквы на кофейном экране продолжали свою бессменную пляску. В хаосе букв иногда проскальзывали обрывки слов и даже целые слова, но они тотчас таяли, чтобы смениться новыми.

Наконец ход грандиозного процесса начал замедляться. Огоньки на вертикальной панели вспыхивали все ленивей, а огненные стрелы, еще пять минут назад бойко подпрыгивавшие под самый потолок, напоминали теперь сытых питонов.

Экран внезапно очистился, словно школьная доска, с которой все записи вдруг стерли мокрой тряпкой. Медленно-медленно из глубины экрана всплывали буквы. Вероятно, они должны были сложиться в название книжки-победительницы. Абор и Дон одновременно нагнулись над экраном, стукнувшись лбами, отчего последовал звук, похожий на стук столкнувшихся бильярдных шаров. Оба, сгоряча не поняв, в чем дело, отпрянули от светящейся выпуклости, чтобы через секунду снова в точности повторить весь маневр. Но ни Дон, ни Абор не почувствовали боли. До ощущений ли им было, когда сейчас, в эту минуту, решалась судьба самой лучшей в мире книги, книги-короля, царь-книги?..

Абор Исав, машинально потирая на лбу две полнометражные шишки, что-то вычитывал с экрана, беззвучно шевеля губами. В сочетании световых букв ему чудилось нечто, отчего сладко замирало сердце и начинали дрожать коленки.

Дон Фигль вел себя более сдержанно. Он досадливо морщился, трогая ладонью пылающий лоб, затем даже попытался насвистывать что-то бравурное. Но кто знает, что было у Фигля на душе?..

Огненная стрела застыла на полдороге. Многоцветные огоньки на панели таяли, словно догорающие спички. «Анитра» выполнила заданный урок.

— «Лестер Армстронг, „Твой спутник“», — вслух прочел Абор Исав, чуть не носом водя по экрану. — Что за дьявольщина!..

— Ты чем-то недоволен?

— Армстронг… Первый раз слышу такую фамилию. — В голосе Исава звучала растерянность.

— Мало классиков читаешь.

— Что это за писатель?

— А это и не писатель вовсе.

— То есть как?

— Очень просто. «Твой спутник» — это сборник физических констант и таблиц. Настольная книга каждого техника. Короче говоря — справочник…

Да, именно справочник оказался самой гениальной книгой по оценке термоионной, с блуждающей запятой, «Анитры». Но можно ли считать эту оценку самостоятельной? Ведь программу для «Анитры» составляли люди…

СТЕПНАЯ БЫЛЬ

Информация стекалась сюда со всех стволов, лав и штреков. Это был центр отсека или командной рубки, где располагался круглый пульт управления всем комплексом.

Не обычный, а сдвоенный термометр, серебристый столбик на левой шкале которого превысил цифру 19, показал: там, наверху, температура воздуха в тени равна двадцати градусам по Цельсию. Неплохо для апреля в умеренной полосе. Правая шкала показывала температуру внизу.

Здесь, внизу, понятия «день» и «ночь» были чисто условными. Пластиковые стены слабо светились холодным безжизненным огнем: фосфоресцировали листы, из которых манипуляторы сшивали рубку. Об этом, очевидно, знали люди из Центра, проверявшие перед отправкой сюда каждый рулон пластика, каждый прибор, каждый моток проволоки. Поэтому Большой Мозг решил оставить свечение, хотя для аппаратов, считывающих информацию с экранов при помощи инфралучей, освещение было ни к чему.

— Ежечасный обзор, — сообщила мембрана в центре пульта. — Все данные, полученные в течение часа, сведены в одну систему. Вертикальная проходка продолжается с опережением графика.

— Как с вольфрамом? — перебил бас, прозвучавший из глубины установки, похожей на шкаф.

— Его процентное содержание в руде продолжает повышаться, — заторопилась мембрана.

— Так я и предполагал. Третичный слой должен быть богат тяжелыми металлами.

— Что делать группе манипуляторов?

— Включите вторую обогатительную установку, — распорядился бас. Он умолк. Молчала и мембрана, словно ожидая еще чего-то.

— Я проанализировал все данные… закончил подсчет, — нарушил бас тишину. — В лучшем случае нам остается жить не более трех суток.

Многочисленные экраны, окружавшие пульт, на мгновение блеснули разноцветными огнями.

— Срок не очень малый… — начала мембрана, когда стало ясно, что бас ничего больше не добавит.

— Может, за это время кто-нибудь из людей… — робко заметил третий голос.

— Вероятность, что в этот пустынный район попадет человек, практически равна нулю. Координатору это следовало бы знать, — проговорил бас.

— Снять посты? — спросила мембрана.

— Нет! Будем работать до последней минуты.

— Есть еще одна возможность… радировать в Центр. — Мембрана выжидательно умолкла.

— Просить о помощи не будем.

— Почему?

— Да потому, что это перечеркивает весь опыт. Хорош самостоятельный комплекс, вдруг начинающий взывать о помощи с планеты, которую только начали осваивать. О какой помощи можно говорить, если сигнал бедствия будет идти до Земли более четырех лет? И чего будет стоить комплекс, который сам не сможет справиться с возникшими затруднениями?

— Но Мозг умрет через трое суток! — заволновалась мембрана. — Как только это произойдет, мы взлетим на воздух.

— А кто сказал, что все научные эксперименты должны оканчиваться благополучно? — невозмутимо отрезал бас.

Полтора часа назад он был еще на испытательном полигоне Зеленого городка. Даже не верится… Не верится, что впереди месяц отдыха, море, пальмы и яхтаамфибия…

Степная весна восхитительна. Но одно дело — шагать по пышной земле, убранной полевыми цветами и разнотравьем, и совсем другое — мчаться над заповедной степью в открытом монолете.

Упругие потоки воздуха слегка прогибали внутрь прозрачную оболочку, вокруг не было ни облачка, и настроение инженера-конструктора Евгения Петровича Забары оставалось отличным. Он облокотился на теплое кольцо перил и размечтался о предстоящем отдыхе.

Внезапно поручни монолета забились в отвратительной дрожи. На панели пульта управления тревожно заметались стрелки. Маленький круглый экран налился мутным багровым светом.

Евгений с поздним раскаянием припомнил, что выкатил из институтского ангара непроверенный аппарат. И вот расплата…

Еще несколько минут — и ровный гул двигателя пошел на убыль. Назойливо завыла аварийная сирена. Инженер приоткрыл панель и начал лихорадочно рыться в схеме, пытаясь отыскать неисправность.

Запас высоты катастрофически таял. Времени на раздумье не оставалось.

Евгений задернул на груди «молнию» и нажал кнопку катапультирования. Толчок… Рев ветра в ушах… Алый купол парашюта, закрывший полнеба… И стропы, натянутые, как струны…

Монолет разваливался в воздухе. Когда инженер был в десятке метров от земли, от аппарата оторвался нижний несущий диск. Бешено вращаясь, он пробил парашютный купол.

Очнулся Евгений под вечер. Саднило левое плечо, в горле пересохло. Инженер поднялся на локтях, огляделся. Неподалеку лежали жалкие остатки монолета. Почва на месте падения аппарата была изрыта. У ног Евгения валялся такой ненужный сейчас акваланг. Инженер перевел взгляд на руки: они были черны от земли и запекшихся ссадин. Он попытался подняться и едва не вскрикнул от боли. Тогда Евгений уткнулся лицом в дурманно пахнущую полынь, закрыл глаза и принялся думать. Вокруг на сотни километров расстилается ровная, как стол, заповедная степь. Рация разбилась вдребезги, и вызывать помощь нельзя. Питание? Евгений пощупал правый карман. Там, как он и ожидал, оказался аварийный пакет, рассчитанный на двое суток.

— Не густо, произнес инженер. Он раскрыл глаза и присвистнул от удивления: прямо над ним высился жилистый куст какого-то незнакомого растения.

Евгений готов был поклясться, что две минуты назад этого куста здесь и в помине не было.

Преодолевая боль, инженер с трудом поднялся. «Нельзя терять времени, — сказал он себе. — Буду двигаться по прямой, по солнцу. Авось кто-нибудь заметит сверху».

Едва он сделал несколько шагов, упругие ветки преградили дорогу. Еще шаг, и присоски впились в комбинезон. Инженеру показалось, что он сходит с ума. Одна из веток, изгибаясь, опутала ноги Евгения, другая накрепко обхватила туловище. Наконец, третья протянулась к горлу… Он инстинктивно пригнулся, пытаясь увернуться от противника. Ветка качнулась вслед за ним, словно живая. Тогда Евгений схватил ее правой рукой, которая оставалась еще свободной. Миг — и руку тоже опутал неумолимый враг.

Что это? Хищное растение с чужой планеты? Но как попало оно в заповедник?

Ветки-щупальца, крепкие, как трос, полностью опутали инженера.

Внезапно Евгений почувствовал, что перемещается куда-то. Ветки, невесть как появившиеся из-под земли, передавали его друг другу, словно эстафетную палочку. Пленник отчаянно сопротивлялся, но ему не удавалось даже упасть на землю. Бережно поддерживая, ветви волокли его все дальше и, сделав свое дело, втягивались обратно.

Вдали замаячил провал. «Пасть», — мелькнуло в голове, и Евгений забарахтался, как тонущий пловец.

Отверстие, ведущее вглубь, напоминало заброшенный шурф. По стенкам шахты вились все те же вездесущие ветки-лианы. Как только голова пленника скрылась в глубину, они захлопнули над входом люк из дерна.

Во тьме лианы слабо светились. Откуда-то снизу повеяло холодом. При неживом полусвете инженер бесконечно долго перемещался по каким-то боковым переходам. Наконец ветви втолкнули человека, совершенно обессилевшего от борьбы, в странное овальное помещение. Разнокалиберные аппараты слабо освещались светом, лившимся с покатых пластиковых стен.

«Словно кабина чужого звездолета…» Он не успел подумать. Безжалостные щупальца поволокли его на середину, где возвышалось странное сооружение. Евгений рванулся к выходу, но, запутавшись в лианах, упал.

Лианы терпеливо подняли его и подтолкнули к сооружению, похожему на шкаф. Решив дорого продать жизнь — он не сомневался, что попал в плен к неведомым существам, — инженер изловчился и — последний акт отчаяния вцепился зубами в лиану, которая медленно раскачивалась перед его лицом, словно кобра, готовящаяся к броску. Лиана упруго задрожала и вырвалась. Во рту остался привкус нагретой резины. В это время другая лиана осторожным, почти нежным движением обхватила Евгения за туловище и приподняла его над полом. Стены и потолок, спаянные воедино, закружились и поплыли…

Больше всего Забара страдал от холода. В горячке борьбы он не замечал мороза, к тому же включалась греющая термоткань комбинезона. Но шли часы, и холод стал пробирать инженера до костей. Забара включил термоткань на минимальный режим, так как не знал, сколько продлится плен: нужно было беречь батареи. Внутри сооружения, в которое его втолкнули лианы, было темно и тесно, но зато он получил относительную свободу движений.

Первой мыслью Забары было — любым путем вырваться на свободу. Но интуиция подсказывала ему — спешить не надо. Экраны катодных осциллографов, спектроскопы, поляризаторы и прочие приборы, которые он успел заметить при слабом свете стен овального помещения до того, как лианы впихнули его сюда, — все это плохо вязалось с мыслью о таинственных космических пришельцах.

Прежде всего взять себя в руки. Не раскисать! Он попал в плен к какому-то гигантскому механизму, это ясно. Правда, машина обошлась с ним довольно бесцеремонно. Но смешно обижаться на горную речку за то, что она увлекает тебя к водовороту. Надо попытаться разгадать характер течения и выбраться на берег по скользким каменьям. Однако кибермеханизм (если это он), в отличие от горной речки, хранит на себе отпечаток воли конструктора и программиста…

Он должен разобраться во всем этом. Но снова кружится голова. Еле различимые во тьме трубки, нацеленные со всех сторон, кажутся щупальцами неведомого хищного существа, которому нет названия на человеческом языке. Проклятый холод! Он сковывает мозг, затрудняет дыхание. Огненные круги перед глазами дрогнули и поплыли…

На приземистом пульте командной рубки вспыхнул красный огонек чрезвычайного сигнала.

— Человек потерял сознание, — сообщила мембрана.

— Немедленно внести биостимулятор, — оглушительно рявкнул бас.

— Слушаю.

— И затем… сразу же… подключить головной мозг, — продолжал бас, постепенно слабея. — Медлить нельзя. Больше руководить комплексом мне не под силу. С минуты на минуту… — Бас умолк, не докончив фразы.

Забара медленно раскрыл глаза. Темно, хоть глаз выколи. Поташнивало. Голова кружилась, как на большой высоте. Подобное чувство Евгений испытал два года назад на Луне, на вершине пика Циолковского.

Внезапно мышцы инженера напряглись. Он почувствовал, что падает с большой высоты. Или, может быть, опускается в скоростном лифте? Иначе что же означают эти круглые подобия иллюминаторов, невесть откуда взявшиеся? В них мельтешат какие-то фигуры, мелькают автоматы, доносятся отрывистые сигналы…

Мучительное падение прекратилось.

Вдоль иллюминаторов, мимо неподвижного Забары проплывали бесконечной вереницей сложные механизмы. Где он видел нечто подобное? На грандиозных марсианских разработках минералов? В селенитовых шахтах? Или, может быть, на знаменитом монтажном спутнике С-15, где не так давно проходил преддипломную практику?

Мимо иллюминатора, закрывая чуть не всю его поверхность, медленно плыл длинный механизм. Казалось, ему не будет конца. Поблескивали металлические сочленения, покачивались усики антенн, гусеничные передачи работали ловко и бесшумно. Забара ожидал, что чудовищная гусеница кончится, но каждый раз на светлый круг иллюминатора наплывали все новые и новые секции. Время от времени он замечал на отдельных секциях полустертые буквы… У…р…а… Урал, что ли? От последней буквы остались еле заметные следы. Инженер напряг зрение. «Уран»! Проект «Уран». Еще в институте слышал он об этом грандиозном замысле. На новую планету, которую предстоит осваивать, автоматическая ракета доставляет электронный мозг и необходимые материалы. Сам по себе мозг не может, конечно, перемещаться. Но ему придан отряд исполнителей — манипуляторов, которые подчиняются радиокомандам.

Они расползаются, разбредаются, разлетаются по неведомой планете. Это — удлиненные руки Большого Мозга. Манипуляторы непрерывным потоком шлют мозгу информацию о том, что уже сделано и чем они занимаются в настоящий момент. Мозг собирает всю поступающую информацию, анализирует ее и посылает команды-что нужно сделать.

Манипуляторы реют в атмосфере, пробираются в топи и джунгли, вгрызаются в почву, сообщая своему электронному повелителю бесчисленные данные о давлении, влажности, химическом составе воздуха, о течениях воздушного океана, о рентгеновском анализе пород, составляющих скалы, с образчиками проб, взятых с разных почвенных глубин…

Возможно, Большой Мозг решит, что планету удастся приспособить для жизни. Тогда он, сообразуясь с полученными данными, вырабатывает общую программу действий, — программу, которую, конечно, нельзя было заранее составить на Земле. Манипуляторы, создавая себе подобных, рассеиваются по всей планете. Они корчуют леса, разравнивают пашни, строят для людей жилища, готовят космодромы для их ракет. Грандиозная работа по преобразованию планеты может длиться годы, десятилетия и даже столетия. Но плоды такого труда, конечно, превзойдут многократно любые затраты, любые издержки.

…Вот что представлял собой проект «Уран», о котором еще в институте слышал инженер Забара.

Евгений подумал, что неплохо бы выйти из кабины лифта и познакомиться с механизмами поближе. И тотчас, будто повинуясь его внутреннему приказу, стены кабины растаяли.

Теперь инженер совсем не ощущал своего тела и передвигался словно во сне, хотя все происходившее представлялось ему до жути реальным. Это был сон наяву, удивительное, ни с чем не сравнимое состояние.

Вереницы автоматов уходили в глубину полутемных галерей. Забара медленно двинулся, поплыл вслед за ними.

Стальные челюсти комбайнов захватывают руду и жадно ее перемалывают.

Клешни манипуляторов направляют струи огня, разрезающие породу на равные параллелепипеды.

Мимо стремительно проносятся контейнеры. Непрерывно текут голубоватые ленты транспортеров. Их обслуживают манипуляторы. На Евгения они не обращают ни малейшего внимания. А между тем, каждый из них обладает доброй дюжиной глаз-фотоэлементов. Как же роботы не замечают постороннего?

Время от времени издалека доносятся глухие вздохи. «Направленные взрывы, термоликвит», — догадался инженер.

Из-за поворота вырвалась автоматическая платформа на эластичных гусеницах и покатилась прямо на него. Она двигалась настолько быстро, что Евгений не успел увернуться. В следующий момент Забара окончательно убедился, что действие происходит во сне: проехав сквозь него, платформа не причинила ни малейшего вреда.

Забаре начинало нравиться плавать в этих бесконечных голубых галереях. Он присматривался к работе манипуляторов, следил, как действуют механизмы, каждый раз все больше восхищаясь продуманностью и глубиной общего замысла. Рудник работал, как хорошо отрегулированные часы.

Но иногда достаточно пустякового камешка на пути, чтобы пустить под откос мчащийся поезд… Внезапно инженер заметил, что по монорельсовому пути с бешеной скоростью движутся навстречу друг другу два конвейера. Очевидно, из-за неисправности заклинилась стрелка перевода на боковую линию.

Столкновение казалось неминуемым.

«Надо остановить их!» — мелькнуло у инженера с необычайной ясностью. И, о чудо! Огромные кубы, резко затормозив, остановились. Тотчас, как по команде, к ним бросились несколько роботов и быстро перевели один из вагонов на боковой путь. От сильного толчка из контейнера выпал крошечный кусочек зеленовато светящегося вещества. Забара приблизился и поднял его. Догадка подтвердилась. Это был термоликвит — самая грозная взрывчатка, известная землянам.

Теперь, после того как он предотвратил катастрофу, блуждания инженера по бесконечным переходам приобрели направленный характер. С помощью мысленных приказов он устранял разного рода неполадки, наблюдал за ритмичностью работы механизмов, как делал это на монтажном спутнике С-15.

Да, такого содержательного и осмысленного, такого долгого сна инженеру Евгению Забаре не приходилось еще видеть.

Сколько времени длится сон? А сегодня перед вылетом на юг Забара только наспех успел перекусить. Евгений почувствовал вдруг острый голод. С тоской припомнил он «пакет космонавта», который должен быть в кармане комбинезона. Как он дотянется до кармана, если не чувствует рук? И тут же Забара ощутил ароматный вкус хлореллы. Чувство голода быстро прошло, сменившись приятной сытостью.

Нет, такого сна Забаре никогда не приходилось видеть!..

— Иван Николаевич, — умоляюще сказал программист. И без всякой надежды посмотрел на аккуратно подстриженный затылок главного конструктора проекта «Уран».

Конструктор стоял у окна лаборатории и внимательно разглядывал бассейн.

— Больше ждать немыслимо, — сказал он, не оборачиваясь.

— Ну хоть до первого сентября. А?

— Хорошо, Толя. Допустим, мы отвергнем всякое благоразумие и подождем. — Конструктор повернулся к собеседнику. — До осени, как вы предлагаете. А манипуляторы тем временем будут бесконтрольно продвигаться вглубь, дорвутся до магмы, чего доброго… И сгорят. Или взорвутся. Да еще всю готовую продукцию загубят. А вольфрама они там выплавили ни много ни мало…

— Да знаю я, Иван Николаевич, — перебил программист. — Мы же вместе слушали последнюю радиограмму Большого.

— Боюсь, что она и впрямь последняя.

Анатолий задумался. На его лице попеременно сменялись досада от того, что грандиозный проект может остаться незавершенным, а это неминуемо, если конструктор приведет в действие свои намерения, и упрямое стремление довести дело до конца хотя бы ценой риска, и совсем детское желание узнать, что же все-таки произошло. Почему Большой Мозг перестал посылать сигналы?!

— Но запас энергии рассчитан на пять лет, — сделал программист последнюю попытку. — А с момента пуска прошло всего лишь три года. Не мог же Большой растратить энергию так скоро?

— Я в этом не уверен. — Конструктор побарабанил пальцами по подоконнику.

— Большой сумел сам спроектировать рудник. Неужели он не найдет выхода из затруднения, если оно возникло?

— Вы, вероятно, забыли, Анатолий Кузьмич, что уже третий месяц от Большого нет сигналов благополучия.

— Перерывы бывали и раньше, — возразил программист.

— Бывали, милый Толя, — согласился главный конструктор. — Но не такие большие. Есть и еще одно обстоятельство. Проект «Уран» — первая в своем роде, я бы сказал, экспериментальная работа. Как бы они не подняли все на воздух, наши питомцы. Одного термоликвита у них там более четырех тысяч тонн. Хотя это и не связано с человеческими жертвами, но стоимость проекта…

— Иван Николаевич! Я говорю от имени всей проектной группы. Давайте подождем хотя бы до…

— Боюсь, все разумные сроки исчерпаны, — покачал головой конструктор.

Орнитоптер, медленно махая крыльями, застыл над курганом. По раскачивающейся лесенке спустились двое.

— Ничего здесь не изменилось за три года, — сказал главный конструктор, жмурясь от яркого солнца.

— А что может измениться в заповедной степи? — пожал плечами программист.

Оба, казалось, медлили, прежде чем приступить к вскрытию шурфа. Шутка сказать, сейчас решается дело их жизни. Что произошло с Большим Мозгом? Не сумел справиться с рудником без помощи человека? Вышли из повиновения манипуляторы? Или, может, просто-напросто испортился передатчик?..

Они медлили, как пловцы, которым предстоит прыгнуть в ледяную воду.

Внезапно программист легко сбежал с холма.

— Ты куда, Толя? Вход не там, — сказал Иван Николаевич.

Конечно, за три года не мудрено забыть, где находится вход в шахтный ствол, искусно замаскированный дерном.

Анатолий уже возвращался, держа в руках какой-то предмет.

— Акваланг? — удивился старший конструктор.

— Бывший, — добавил Анатолий. Розовый пластик маски крошился от самого легкого прикосновения.

— Он здесь, видно, давненько…

— Да, под солнцем и дождями.

— Откуда бы здесь акваланг? — произнес Иван Николаевич, со всех сторон осматривая находку.

— Может быть, упал с пролетающего лайнера? — высказал предположение программист.

Конструктор с сомнением покачал головой.

— Здесь не проходят трассы… Однако ж не будем терять времени.

— Надеюсь, по крайней мере, транспортер в порядке, — сказал программист, когда они шли, сверяясь с планшеткой.

Командная рубка — мерцающий эллипсоид — встретила их полным молчанием. Даже мембрана не издала ни звука. Оба слишком хорошо понимали, что это значит. Большой Мозг мертв, иначе он как-то отреагировал бы на появление двух людей.

Продираясь сквозь заросли трубок, они кое-как добрались до невысокого пульта.

— Ну и наворотил! — сказал конструктор — непонятно: осуждающе или с восхищением. — Настоящие джунгли.

— Мы не ставили никаких условий насчет внешней красоты, — напомнил программист. — И потом, рубка не рассчитана на то, что в ней должны находиться люди.

— Погоди защищать. Посмотрим, как он справился с основным заданием. Может, и рудника-то никакого нет, а так, скопище манипуляторов… По сигналам благополучия да по цифрам добычи вольфрама трудно еще судить о том, что сумел сделать Большой Мозг.

— Рудник есть, я уверен! — горячо сказал Анатолий.

— Ну, а если так… Если он сумел спроектировать и построить весь необходимый комплекс для добычи вольфрама… Можно считать, что основная задача решена. На первый раз, пожалуй, и нельзя было добиться большего.

В центре пультового экрана, наискось перечеркивая его, мерцали две синие ленты.

Конструктор и программист переглянулись. Ленты означали, что Большой Мозг мертв.

— Иван Николаевич! — выпалил Анатолий и схватил конструктора за руку: без управления комплекс с минуты на минуту мог взлететь на воздух.

— Если он не взорвался раньше, то сейчас катастрофа маловероятна, — спокойно сказал конструктор, разгадав мысли программиста.

Пока Анатолий возился с клубком волноводов, конструктор медлительно, словно ничего не случилось, колдовал у пульта, присев на корточки. Наконец он разогнул спину, и глаза его радостно блеснули. Он указал Анатолию на небольшой сферический экран, полускрытый узкими ладошками листьев, покрывающих гибкие ветви манипуляторов. Внутри шара бежали резво две тонкие струйки, фиолетовая и красная. Ежесекундно они смыкались на миг, а затем снова бежали порознь. Значит, рудник — или какое бы там ни было подземное сооружение, созданное под руководством Большого Мозга, — продолжал работать!..

— Ничего не понимаю. — Анатолий вытер лоб. — Для нас существенны два факта. Первый: Большой Мозг мертв. Второй: рудничный комплекс работает.

Лицо Анатолия выражало полную растерянность.

— В чудеса я не верю. Попробуем разобраться, — твердо произнес конструктор.

Два часа кропотливых исследований ничего не объяснили. Рудник работал, и работал нормально. Большой Мозг был мертв.

— Сдаюсь! — воскликнул наконец конструктор, воздев кверху руки. — Идем в центральный шурф.

Бледный до синевы человек сидел за столом, невидяще глядя прямо перед собой. Правда, зрение к нему вернулось полчаса назад, но он все еще был поглощен картинами, без устали сменявшимися перед его внутренним взором.

— Значит, вы из Зеленого городка? — с уважением в голосе повторил Анатолий.

— Зеленый, сектор равновесных систем, инженер Евгений Петрович Забара, — медленно произнес бледный человек.

В каждом жесте, слове конструктора и программиста сквозило восхищение инженером Забарой. Он взвалил себе на плечи тяжесть оперативного управления огромным комплексом и нес эту тяжесть, окруженный работающими механизмами, ежеминутно решая логические головоломки, не видя впереди никакого просвета. По сути, этот человек спас проект «Уран». Во всяком случае, если бы не его вмешательство, поначалу невольное, работа над проектом могла бы затянуться кто знает на какой срок…

— Да вы ешьте, ешьте, — сказал конструктор.

— Что?.. Ах, да, да… Спасибо, больше не хочется. Знаете, отвык, — сказал Забара, отодвигая тарелку так, словно она вот-вот могла рассыпаться.

— Нам остается извиниться, — развел руками конструктор, — но вы, как инженер, понимаете, что система без внешнего контроля…

— Ну что вы, — перебил Забара, — это было очень интересно. Я сам многому научился. Даже отпуска не жалко. — Он впервые улыбнулся.

— Проект «Уран» еще в стадии разработки, — сказал Анатолий.

— Задумано грандиозно.

— Видите ли, — сказал конструктор, — вмешательство Центра в работу Большого Мозга исключено.

— Совершенно?

— Да. Лишь раз в неделю он обязан был посылать короткий радиосигнал.

— О ходе работы?

— Ни-ни! — замахал руками конструктор. — Это был всего-навсего сигнал благополучия.

— Сигнал благополучия…

— Он означал, что Большой Мозг функционирует. И ничего больше.

— Понимаю: полная самостоятельность, — кивнул Забара, отпивая глоток из стакана. — Но если руднику грозит опасность… Если какой-нибудь непредвиденный случай… Может тогда Большой Мозг вызвать человека?

— Не может, — твердо ответил конструктор.

— А если бы руднику грозило уничтожение? — воскликнул Забара.

— Даже тогда.

— В общем-то ясно. В космосе Большому Мозгу придется решать задачи без всяких нянек. Но тогда разрешите еще один вопрос…

— Пожалуйста, — кивнул Евгений Николаевич.

— Почему Большой Мозг обошелся со мной так… — Забара замялся, подыскивая слово, — так бесцеремонно?

— Ах вот что! — улыбнулся конструктор. — Видите ли, Большой израсходовал свой запас энергии гораздо раньше, чем мы предполагали. Жаловаться нам он не мог. Что было делать? Он, возможно, свернул бы программу. Это, в общем, был бы сильный удар по проекту «Уран». Но тут в зоне действия рудника случайно оказался человек… Мог ли Большой Мозг отказаться от такой великолепной возможности?

— Я имел в виду не это.

— Что же касается бесцеремонности… Видите ли, киберсхема никак не была рассчитана на общение с человеком.

— Значит, все, что я видел… сооружено по его проекту? И под его началом?

— Все без исключения. Даже наружный люк из дерна.

Забара умолк.

Наверное, он снова вспоминал, как управлял гигантским рудником, неподвижно вися в головной рубке, окруженный бесчисленными трубками датчиков и анализаторов, а где-то совсем рядом возвышался безжизненный Большой Мозг.

ИСКУСИТЕЛЬ

Отправляясь в дальний путь,

Ничего не позабудь.

Кажется, из рекламы

Граждан маленькой страны Хронофилии обуяла страсть к путешествиям во времени после того, как была там, в Хронофилии, изобретена машина времени, не очень тряская и снабженная глушителем. Они скользили по оси времени, словно мальчишки по перилам школьной лестницы во время перемены. Единственная разница состояла в том, что скользить по перилам, как известно, можно только вниз, что же касается машины времени, то она давала возможность перемещаться как вверх, так и вниз, то бишь как в прошлое, так и в будущее — по выбору.

Особенно прельщала дешевизна путешествий: всего две монеты за век, неважно — вперед или назад. При этом никаких тебе пересадок, никаких дорожных расходов — ни на вагон-ресторан, ни на космобуфет, ни на еще что-нибудь в этом роде.

Да и потом — разве не лестно побывать при дворе легендарного короля, о котором трактуют толстые учебники истории, или унестись в туманное будущее, до недавнего времени скрытое за семью печатями?

За короткий срок, однако, путешествия во времени привели к невообразимой путанице. Например, ученым в настоящем времени удавалось расшифровать старинный текст, гласящий, что в такой-то пирамиде находится клад. Обрадованные археологи бросались к пирамиде… И тут их ждало разочарование: хранилище оказывалось пустым. Опечаленные искатели сваливали все на древних грабителей. При этом археологи, видимо, забывали, что сокровища фараона прятались в глубокой тайне. Рабов, помогавших замуровывать клад, умерщвляли.

Нет, грабители могил проникали в прошлое из настоящего, вооруженные точными координатами клада. Они прятались в окрестных пустынях, дрожа от нетерпения. Как только удалялась челядь усопшего фараона, они вскрывали еще тепленькие печати и с награбленными сокровищами возвращались в собственное время либо выбирали эпоху по своему вкусу — с деньгами всюду неплохо.

И ничего с этими расхитителями нельзя было поделать — их машины времени обладали куда более мощными моторами, чем колымаги государственной службы времени.

Все эти казусы относились к путешествиям в прошлое. Не меньший вред приносили, однако, и посещения жителями Хронофилии будущего.

Так, цветочные клумбы на центральной площади столицы вдруг оказывались затоптанными еще до того, как на них выделялись ассигнования, часы на городской ратуше начинали врать до того, как на них устанавливались стрелки, и так далее. Как-то даже в газете проскользнуло извинение за опечатку, которая была сделана лишь неделю спустя. Правда, на это не обратили внимания, поскольку газеты мало кто читал.

Все это и вызвало к жизни знаменитый указ «Об ограничении поездок во времени». Теперь каждый житель Хронофилии имел право лишь раз в жизни совершить вояж во времени, в прошлое или будущее — по выбору. При этом путешественник имел право пробыть в чужом времени не более суток.

Частные хрономашины были реквизированы. Число поездок во времени пошло на убыль, и чехарда с причинами и следствиями прекратилась. Что касается поездок в будущее, то они вообще сошли на нет после нескольких случаев, когда незадачливые путешественники в грядущее возвратились оттуда изрядно потрепанными — и это несмотря на амортизаторы. В будущем дремали неведомые нынешним людям катаклизмы, и никто не желал им подвергаться просто так, за здорово живешь.

При путешествиях против течения времени подобных вещей бояться было нечего — их легко было избежать, поскольку прошлое было достаточно изучено.

Но Совет Хронофилии рассчитал точно. Имея право лишь на одну поездку, человеку было не так-то просто решиться использовать это право. Лакомый кусочек откладывают, если он последний. Обычно хронофилец откладывал свою поездку до лучших времен, откладывал до тех пор, пока все поездки на свете становились для него безразличны…

«…Как свидетельствуют исторические источники, прекрасная Кларинда больше всего на свете любила музыку. Она могла целыми днями, позабыв об обязанностях принцессы, слушать в уединении музыку и пенье заезжего менестреля…»

Григ пододвинул поближе к изголовью торшер, положил повыше подушку. Он любил вечернее чтение, как прекрасная Кларинда музыку, и не променял бы его ни на политеатр, ни на стадион, ни на другое развлечение.

Читал Григ исторические романы, доставая их где только можно. Живое воображение переселяло молодого радиотехника в далекое прошлое, в мир отшумевших страстей. Впрочем, так ли уж отшумевших?..

«…Достоин упоминания эпизод, когда во время пира по случаю военной победы принцесса бросилась целовать не короля-отца, увенчанного лаврами, а неизвестного молодого певца, сложившего торжественный гимн в честь победителя».

— Гм… молодого певца… Хотел бы я быть на месте этого счастливчика, — пробормотал Григ, разглядывая на обложке узкое лицо Кларинды с насмешливыми глазами. — Увы, мне не сложить и простенькой мелодии, даже под страхом смертной казни, — вздохнул радиотехник, возобновляя прерванное чтение.

«Король очень любил единственную дочь. Когда Кларинда встретила шестнадцатую весну, он решил устроить грандиозный турнир рыцарей, претендентов на ее руку. Пусть рыцари, которых свела с ума прекрасная Кларинда, сражаются между собой по олимпийской системе: проигравший выбывает.

Победитель получает драгоценный приз. Так решил король.

Но своенравная Кларинда рассудила по-своему. Долго упрашивала она отца. Да, она согласна на турнир. Но пусть рыцари и все желающие сражаются не на ристалище, а в концертном зале, не на копьях и мечах, а на лютнях и арфах. Пусть это будет не рядовое побоище, где торжествует грубая сила, а турнир бардов и менестрелей. Словом, пусть это будет конкурс исполнителей.

Удивлялся король несусветной просьбе.

— Дочь моя, — увещевал он строптивое чадо. — Рыцарский турнир выявит самого сильного, самого мужественного. А разве не таким должен быть твой будущий супруг?

— Отец, силе не всегда сопутствует благородство, — отвечала Кларинда. — А вдруг победа достанется какому-нибудь мужлану, который только и умеет, что держать копье? И буду я всю жизнь мучиться… — Она всхлипнула.

— Но почему именно музыканты?

— Да потому что музыка — это душа человека, — горячо заговорила принцесса, комкая носовой платочек. — Не может человек с мелкой душонкой быть хорошим бардом. Музыка выражает самое сокровенное в человеке… Причем музыканту не поможет ничто: ни сила, ни знатность.

— Но остается еще бездушная виртуозность, — возразил король.

— Музыкант с настоящей душой не может быть только холодным исполнителем, — покачала головой Кларинда. — В звуках, которые он извлечет из инструмента, я услышу и шум волны, и плач пастушьего рожка, и шепот любви, и цокот копыт, и любезный военному сердцу стук шпаг…»

Григ швырнул книгу на колени.

— Черт возьми, да ведь прекрасная Кларинда описала джаз! — воскликнул он, пораженный неясной еще мыслью.

«… — Дочь моя, после смерти матери твои желания для меня закон, — сказал король. — Пусть будет по-твоему.

И вскоре герольды на всех площадях выкрикивали удивительную новость. И потянулись в столицу толпы музыкантов, жаждущих померяться силами, сразиться за небывалый приз…»

Григ нетерпеливо перевернул несколько страниц, посвященных описанию музыкального турнира.

«…Состязание близилось к концу. Неровное пламя факелов освещало зал. Уже выступили почти все, кто на это решился. Четвертые сутки длился турнир. Кларинда браковала одного за другим.

Отвергнутые музыканты, не выдержав позора, уходили с непокрытой головой.

На помост поднялся белокурый норманн, приехавший на состязание с далекого севера. Глаза короля с удовольствием остановились на ладной фигуре юноши. Норманн поправил лютню и запел:

Царевна-задира, русалка речная,

Любимица мудрой Луны,

Ты каждую полночь резвишься, нагая,

И плечи прохладой полны.

Певец выразительно посмотрел на принцессу и продолжал:

Я вереск нарву и тропинкой крутою

К тебе, непонятной, сбегу…

— Достаточно, — прервала Кларинда, сделав отрицательный жест.

Юноша закрыл лицо руками и выбежал из зала, едва не наткнувшись на алебарду стражника.

— Чем он тебе не угодил? — нагнувшись, прошептал дочери король. — Вроде бы парень по всем статьям…

— Он слишком монотонен, — пожала плечами Кларинда.

— Но что можно выжать из одной-единственной лютни? — недовольно проворчал король.

— Настоящий музыкант извлечет из нее целый мир, — сказала Кларинда, глядя, как очередной соискатель выходит на помост.

После первых же аккордов принцесса отвела взгляд от помоста. Ее глаза, казалось, кого-то искали в полупустом, неровно освещаемом зале…»

Григ захлопнул книжку и секунду смотрел на обложку, затем поцеловал ее и, вскочив с ложа, принялся отплясывать на упругом полу, выкрикивая что-то нечленораздельное.

Когда человек остается один, он подчас ведет себя довольно странно. Не правда ли?

Идея Грига была проста и ослепительна. Он ни на чем не умеет играть. И с детства испытывает отвращение к гаммам. Так что же? Он возьмет с собой транзистор. Обыкновенный транзистор. Найти в эфире приличный джаз — пара пустяков. И принцесса Кларинда, музыкальная душа, никогда в жизни не слышавшая ничего подобного, будет покорена.

Ну, а потом, если не удастся остаться в ее времени, он возьмет Кларинду с собой. То-то приятели рты разинут! Он им всем утрет нос.

Григ посмотрел на тонкое лицо. Огромные глаза принцессы, казалось, звали его. Он взял в руки крохотный приемник и повернул колесико настройки. В комнату хлынул взбудораженный хаос звуков. Дальше, дальше… Ага, вот! Из динамика полились душещипательные джазовые звуки. Рыдал саксофон, стройно пели флейты, тяжко вздыхали литавры. Григ подмигнул обложке, выключил транзистор, вогнал внутрь огромную антенну и сунул приемник в карман. Затем, лихорадочно листая страницы, нашел нужное место и выписал дату, а также название замка, в котором происходило необычное музыкальное состязание. Бережно сложил листок и выскочил из комнаты.

«Какое счастье, что я еще не использовал свою поездку!» — думал Григ, мчась к хроностанции.

Очнувшись, Григ прежде всего пощупал карман. Транзистор цел. Хотя что ему сделается? Дорога времени не знает ухабов.

Со всех сторон на Грига наступал девственный лес, тронутый осенью. Резкий воздух заставил Грига поежиться. Он огляделся… Где-то недалеко должен быть королевский замок, но куда идти — Григ понятия не имел. Однако медлить было нечего. Подумав, Григ махнул рукой и решительно зашагал в ту сторону, где, как ему показалось, лес немного редел.

Под ногами шуршали опавшие листья. Неласковое солнце уже готовилось нырнуть под горизонт, и деревья отбрасывали длинные тени.

Неожиданно издали послышался шум. С треском ломая кусты, кто-то бежал прямо на Грига. Олень? Дикий бизон? Только этого не хватало! Григ спрятался за огромный дуб. Из-за опавших наполовину ветвей вынырнула рослая фигура человека. Григ по описанию в книге узнал в нем норманна, певшего песню о русалке. Светлые волосы норманна упали на плечи, одеяния развевались от быстрого хода. Бессмысленный взгляд скользнул по лицу Грига. В руке норманн держал злополучную лютню.

— Куда ты, друг? — окликнул его Григ.

Знакомый незнакомец ничего не ответил. Он лишь остановился на мгновение, затем размахнулся и ударил лютней о ствол дуба. Коротко охнув, лютня разлетелась в щепки. Норманн повертел в руках рукоятку, отшвырнул ее далеко в сторону и зашагал дальше.

Значит, состязание подходит к концу. Надо поторопиться, решил Григ и двинулся в ту сторону, откуда появился белокурый неудачник.

Замок был окружен рвом, на дне которого блестела зеленоватая вода.

У входа на мост дорогу Григу преградили двое лучников.

— Кто? — спросил один.

— Менестрель, — сказал Григ, ткнув себя пальцем в грудь, и ступил на подъемный мост.

В мрачном зале пахло сыростью. Несмотря на то что вечер еще не наступил, здесь пылали смолистые факелы.

Григ отвесил поклон королю, как того требовал этикет.

Принцесса посмотрела на вошедшего, их глаза встретились.

— Принцесса Кларинда, вы совсем не изменились! — вырвалось у Грига.

— Что это значит! Вы знакомы? — нахмурился король, разглядывая необычное одеяние пришельца.

— Первый раз вижу, — повела плечиком принцесса. Придворные зашушукались.

— Что же ты исполнишь нам, чужестранец? — спросил король.

— Я исполню сейчас музыку, в которой вы услышите и шум волны, и плач пастушьего рожка, и шепот любви, и цокот копыт, и любезный военному сердцу стук шпаг…

Король и принцесса переглянулись.

— Вижу, ты не страдаешь излишней скромностью, — усмехнулся король. — Но на чем же ты будешь играть? Где твоя лютня? Может быть, ты загубил ее в дороге? Эй, — хлопнул он в ладоши, — подать сюда…

— Не нужно, ваше величество, — почтительно прервал короля Григ и вынул из кармана транзистор. — Вот моя лютня.

Все вытянули шеи, стараясь разглядеть крохотную коробочку. Она размером со спичечный коробок — могла бы сказать Кларинда, если бы знала, что такое спички. Но до их изобретения оставалось еще не одно столетие…

— Как! Ты хочешь сказать, что будешь играть на этой маленькой штучке? — удивился король.

— А почему бы и нет, ваше величество? — ответил Григ, вытаскивая из приемника антенну.

Принцесса подалась вперед, едва не вылетев из кресел.

— Это струна такая? — спросила она, осторожно тронув тонким пальчиком стальной прут антенны.

— Мм… вроде, — промямлил в ответ Григ, кидая на принцессу пламенные взгляды.

Дождавшись, когда всеобщее напряжение достигло крайнего предела, он осторожно повернул колесико. Тихий щелчок отчетливо прозвучал среди мертвой тишины, нарушаемой лишь слабым потрескиванием горящей смолы. Все слышали, как внутри дьявольской коробочки что-то зашумело.

Григ не спеша вращал регулятор. Только бы не наткнуться на спортивную передачу или, чего доброго, на международного комментатора! Надо сразу поймать приличный джаз — и дело в шляпе. Пауза затягивалась.

— Где же твоя музыка? — спросил король.

— Сейчас, ваше величество… — бормотал Григ.

В зале начали насмешливо улыбаться.

И тут Грига осенило. Боже! Да ведь в этом времени нет еще радиопередач. Изобретение Александра Попова появится лишь через пятьсот лет. А радиоволны из будущего сюда не доходят.

— Шарлатан! — загремел побагровевший король. — Жалкий лжец. Гнать его отсюда в три шеи!

От здоровенного тумака Григ слетел с помоста, не выпуская из рук транзистора. Но настоящую боль доставил ему не пинок, а серебристый смех прекрасной Кларинды. Подумать только, этот смех над проходимцем, который столь жестоко опозорился на музыкальном ристалище, не будет умолкать теперь в течение долгих столетий, кочуя из легенды в легенду!..

Алебардщик натренированным движением спустил его с дворцовой лестницы.

— Спустить собак! — донесся до Грига крик короля, когда несчастный поднимался с последней ступеньки.

Спасаясь от разъяренной стаи, Григ заблудился в лесу. Голодный, оборванный и злой как черт, он лишь на рассвете отыскал ту полянку, на которую прибыл вчера вечером, полный великих надежд, и где в груде опавшей листвы были спрятаны хроно-контакты.

Но злоключения Грига на этом не кончились. В довершение всех бед, он слишком резко повернул ручку регулятора, отчего, проскочив свое время, залетел в далекое будущее.

Что там с ним происходило, он, вернувшись, наконец, домой, упорно не рассказывал, но медикам, латавшим Грига, хватило работы на долгих полгода.

ЖАЖДА

Аппарат развернулся, выходя на финишную прямую, и вдали — наконец-то! — показался купол Большого Дэна, как всегда светящийся изнутри. Его пластиковая громада непринужденно возвышалась над разбросанными поодаль домами, погруженными в зелень, — обычными двухэтажными коттеджами окраины большого города.

Здесь Дэну было покойно. Он не выносил городской сутолоки — такой уж был у него капризный характер. Даже мелодичный посвист мопедов на магнитной подушке, посвист, неведомо как проникавший сквозь толстую оболочку купола, выводил Дэна из равновесия. Поэтому, собственно, его и перевели когда-то сюда, в царство просторных улиц, заросших серебристым вереском, и редких пешеходов — все больше сотрудников биоцентра и Зеленого городка.

От ненужных посетителей Большого Дэна надежно охраняла магнитная защита, невидимой стеной окружавшая его резиденцию. Проникнуть сюда могли только посвященные. К их числу принадлежал Эльван. Координатор до конца сентября улетел на Венеру, и Совет назначил Эльвана старшим на это время.

Ночью прошел дождь, и платаны сверху казались умытыми.

Орнитоптер плавно терял высоту, и слоистый туман вдруг плотно облепил иллюминатор. «В этом году ранняя осень», — подумал Эльван, включая инфразор. Затем он низко склонился над пультом. Трехмерную карту местности, сейчас неторопливо проплывавшей под ним, он достаточно изучил за шесть лет общения с Дэном. Нагромождение острых пиков там, вдали, слева, — это озеро Отдыха. Сейчас поверхности его не видно — она подернута туманом. Эльван улыбнулся летним воспоминаниям. Немного правее — овальная площадь полигона, на котором испытывались и обучались диковинные системы, выращенные на биоцентре. Эльван кивнул, как старой знакомой, ажурной башне Молчания, совсем невесомой в тумане.

С каждым мигом купол Дэна увеличивался в размерах, раздвигая покатыми плечами атлета соседние строения.

Тысячи невидимых нервов связывали Дэна с городом, зоной, со всей Землей…

Едва чуткая птица коснулась купола, Эльван открыл люк кабины и выпрыгнул наружу. Не включая эскалатор, он спустился вниз, перескакивая через две ступеньки. Затем миновал магнитную стенку и вошел внутрь.

Все как вчера: хирургически белый пластик стен, бесшумные перфоленты, бегущие в разных направлениях, огромное пространство, заполненное паутиной пульсирующих переплетений…

Теперь Эльван шагал осторожно, движения его стали четкими и скупыми: эти разноцветные токи, бегущие по упругим жилам, ежесекундно перемещают колоссальную информацию, собираемую сюда со всех концов Солнечной системы…

Уже когда Эльван проходил через Малый зал, его охватило странное чувство, будто он что-то позабыл или упустил из виду нечто важное. Эльван замедлил шаг. Ах, вот что! Дэн с ним не поздоровался. Впервые за шесть лет знакомства. Может быть, успокаивал себя Эльван, попросту испортился фотоэлемент-сигнализатор, луч которого он пересек, входя под купол?

Вчера вечером Дэн вел себя как обычно. Он успел разработать сложную стратегическую схему и, когда Эльван собирался домой, лаконично, как всегда, пожелал ему счастливого пути.

Слегка обеспокоенный, Эльван толкнул выпуклую дверь… и так и застыл с нелепо поднятой рукой.

Весь пол — от двери до оконных фрамуг — был густо усеян микроэлементами. Дэн, занимавший три стенки до потолка и четвертую до половины, был истерзан. Его глаза и уши были безжалостно вырваны и валялись внизу, изуродованные до неузнаваемости.

Переступив смятый баллон, в котором пузырилась алая жидкость, Эльван нагнулся и поднял обрывок белого шнура, вздрогнувшего от его прикосновения. Нерв… Чуткий нерв Дэна…

Эльван огляделся.

Как видно, неведомый злоумышленник знал свое дело. Он обдуманно и расчетливо разрушил головную часть Дэна.

Сквозь полупрозрачные стены купола отчетливо проступал розовый рассвет.

С чувством почти физической боли Эльван переходил из угла в угол, осторожно обходя обломки, будто это были живые существа.

Аварийный вызов он включил сразу же, но что толку? Мыслимо ли сейчас, в короткий срок, исправить Дэна, над созданием которого в течение нескольких поколений трудились лучшие умы землян?

Эльван бросил взгляд на знакомое круглое личико пультового циферблата. Через сорок пять минут вспыхнут все семь экранов связи. Должен начаться обычный сеанс. Операторы уже небось готовятся, в последний раз проверяют информацию, закладывают в передатчики перфокарты. Каждая узкая полоска с прихотливой вязью шифра — это сведения о движении своего спутника, многие биты информации о параллаксах, магнитных склонениях космического поля и напряженностях…

Через сорок пять? Нет, через сорок…

Все эти сведения Дэн должен на ходу приводить в единую систему и мгновенно давать поправки на движение каждого корабля-спутника.

Семь дрейфующих в дальнем космосе островков, заброшенных туда человеком, составляли точнейший механизм, подобный часовому. Все маневры их были согласованы друг с другом, словно движения гимнаста — чемпиона Звездной олимпиады. Работа, которую проводили спутники, слишком много значила для землян: готовился старт планеты Земля в сторону более горячего солнца — Сириуса…

Правда, Солнце было еще полно сил, но астрофизики глядели не на один миллион лет вперед, и работа по перебазированию Земли предстояла немалая.

Теперь, чтобы заменить Дэна, должны будут включиться сотни аварийных постов, и тысячи людей прильнут к дешифраторам аналитических машин.

Эльвану казалось, что все происшедшее — не более чем дурной сон. «Но кто же, кто мог это сделать?» — билось в голове.

Допустим, что такой злоумышленник нашелся. Как мог он преодолеть магнитную защиту? Невероятно, она непробиваема. Но если даже предположить невозможное… Скажем, он сумел проникнуть под купол. Все равно негодяй не сумел бы и пальцем коснуться Дэна, нервы которого чутки, словно струны Страдивари. Малейшее прикосновение чужих рук — и сигнализаторы на всех контрольных постах вспыхнут и зазвенят. Между тем ничего подобного не произошло: электронные сторожа безмолвствовали.

Огромный купол вдруг вспыхнул багровым пламенем — это солнце прорезало наконец туманные пласты и победно подымалось ввысь…

— Значит, при входе к Дэну вы не заметили ничего предосудительного? — в который раз переспросил седовласыи человек с усталым лицом, знакомым всем землянам.

«Пусть бы он меня лучше ругал, мне было бы легче», — подумал Эльван, хотя и не чувствовал за собой вины. Все равно… В последний раз видел Дэна он, Эльван. Кроме того, он теперь старший координатор…

— Все было как обычно, — сказал Эльван.

— Да, как обычно… И возле линии магнитной защиты тоже?..

Эльван покачал головой.

Воцарилась пауза, тяжелая, как подъем на лунный пик Испытания.

— Я готов нести всю полноту ответственности… — вдруг быстро заговорил Эльван. — Перед землянами… Пускай меня…

— Довольно! — Председатель Высшего совета Земли поднялся и, сдвинув кресло, большой, грузный, вышел из-за стола.

— Но зачем? — вдруг взорвался он, воздев обе руки. От его деланного спокойствия не осталось и следа. — Скажите мне, юноша, за-чем?

Последнее слово председатель произнес по складам.

— Дело в том, что… — начал Эльван.

— Бессмысленное варварство, — продолжал председатель, не слушая Эльвана. — Вся Земля занята теперь настройкой Дэна! Приостановлены и свернуты очередные работы! Пришлось призвать на помощь Марс, Венеру… Да что, — председатель махнул рукой, — я даже Плутон переключил на Дэна… — Председатель неожиданно умолк и подошел к окну.

Эльван перевел взгляд на частокол экранов, выстроившихся на безбрежном столе председателя. Экраны походили на поднятые ладони. Некоторые из них призывно мигали, требуя внимания, и Эльван подумал, как это трудно и ответственно — координировать действия всех землян, направлять различные усилия в русло общей цели.

Председатель обернулся и разжал кулак. Затем осторожно, словно живую, поднял на свет узкую ленточку, испещренную отверстиями, и задумчиво произнес:

— А может быть, здесь ключи для разгадки? Если только это в самом деле принадлежит Дэну, а не подброшено злоумышленником…

— Это почерк Дэна, — убежденно произнес Эльван.

— Почерк? — вскинул брови председатель.

— Я имею в виду — манеру выражения, — сказал Эльван. — Мне ведь пришлось прочесть не одну милю таких лент, исписанных Дэном.

— Но имел ли он раньше склонность к подобным излияниям?

— Никогда!

— В том-то и загвоздка, — вздохнул председатель. — А что касается стиля, то ведь он поддается тематической обработке, а следовательно — и подделке…

— Я нашел этот обрывок возле атомного сердца… остановившегося… — тихо сказал Эльван.

— Грубая работа. Неужели кто-то и в самом деле всерьез поверит в это? — Председатель потряс в воздухе ленточку. — Хотя, признаюсь, недавно и у меня было подобное искушение. А ведь в самом деле заманчиво, не правда ли? Лебединая песня ионной системы! Робот предчувствует свою гибель и слагает грустную элегию. — Председатель прищурился и, поднеся ленточку к глазам, медленно прочел:

Мне бы — чтоб одно сплошное утро,

Чтобы тени разбежались прочь,

Но природа рассудила мудро —

День ныряет в стынущую ночь.

Ничего! Ведь завтра утром колко

Вновь лучи пробьются, как всегда.

Ну, а если эта ночь — надолго?

Для меня, возможно, навсегда?..

— Удивительная осведомленность, вам не кажется?

— Возможно… цепной энергетический синтез, который был близок к выходу из-под контроля… А я недосмотрел… — с трудом выдавил Эльван.

— Оч-чень мило! Робот-пророк. Или, может быть, еще, чего доброго, флюиды? «Магнитная стенка, создавая непреодолимую преграду любой движущейся массе, не может служить препятствием для альфа-волн, несущих концентрированные мысли». — Председатель спародировал академика Делиона так похоже, что Эльван помимо воли улыбнулся.

— А почему бы и нет? — сказал он. — Гипотеза не может быть правильной, если в ней нет сумасшедшинки.

— Сто лет назад остановились бы, пожалуй, на флюидах… — заметил председатель, садясь в кресло. Он раздраженно отключил экраны вызова и продолжал: — Что ж, займитесь этим предположением… Вы свободны.

Вихрь разнородных чувств нахлынул на Эльвана. Значит, председатель верит в него? И он не снял с него ответственности. И вины… А в этих флюидах, честное слово, что-то есть…

— Попытаюсь доказать, председатель, — обернувшись уже в дверях, сказал Эльван.

— В добрый час, профессор, — негромко ответил седовласый человек с усталым лицом.

Дверца лифта бесшумно закрылась, и кабина резко рванулась вниз. Эльван прислонился пылающей щекой к прохладной матовой панели. Он вновь и вновь переживал все перипетии только что закончившегося разговора с председателем. Разговора, хоть и не разрешившего проклятых вопросов, вот уже третьи сутки мучающих Эльвана, но зато… Эльван чувствовал, что после беседы с председателем он опять обрел веру в себя.

Кабина неслась на предельной скорости. Перед Эльваном бесконечной сеткой мелькали этажи Совета — самого грандиозного строения Земли.

А как он прочел эту таинственную ленту! Медленно, будто вдумываясь в каждое слово. И кто создал эти строки? Дэн? Или тот, кто убил его? Или в самом деле эти слова были внушены Дэну, чтобы запутать следы?

…Ведь завтра утром колко

Вновь лучи пробьются, как всегда…

Перед Эльваном встало то роковое утро, когда он, войдя в зал, впервые увидел то, что раньше было Большим Дэном. Ужасающую картину разгрома… Обрывки нервов… Золотистый сплющенный шестиугольник — остановившееся сердце… И над всем этим — победные солнечные лучи, пробившие рассветный туман. Высокий купол, вспыхнувший подобно хрустальному…

«Дэн больше всего любил рассвет», — подумал Эльван, выходя из здания Совета.

Тропинка бежала вверх, петляя в хаосе сгрудившихся скал. Собственно, можно ли было назвать тропинкой эти еле приметные следы, которые непосвященному и не заметить? Надломленная веточка самшита, едва примятый лист папоротника, гроздь дикого винограда, брошенная когда-то под ноги и успевшая уже увясть, как бы пунктиром обозначили путь. Но мудрено ли, что тропка была едва приметной, если ступали по ней только двое?..

Ухватившись за узловатую руку старой шелковицы, Эльван подтянулся. Самый трудный участок остался позади.

Диабазовые глыбы были теплы в лучах заходящего солнца. Глубоко внизу темнел каньон, утыканный игрушечными соснами.

Отсюда моря еще не было видно, но оно угадывалось. Как именно — Эльван этого, верно, не сумел бы объяснить.

Немного отдохнув, он снова двинулся в путь.

Синие отроги далеких гор кутались в облака. Одно из них настигло Эльвана, когда он переходил по упавшему стволу шумливую горную речушку.

Вот и поляна, заросшая коварным тисом, — их поляна. Эльван устало опустился на колени перед соцветием нежных изогнутых чаш, хранящих на донце прозрачную дождевую влагу. Достаточно лишь одного глотка, маленького глотка этой прохладной жидкости… Эльван прикрыл глаза. Перед ним выплыло широкоскулое лицо председателя. «Возможно, я был резок, но кто же мог знать? — скажет он глухо на Малом совете. — А может, я был неправ?..»

Интересно, долго ли мучаешься, когда выпьешь? Надо было бы заглянуть в «Справочник фауны и флоры». Впрочем, не все ли равно?

Близкий смех заставил Эльвана поднять голову и вскочить на ноги: перед ним стояла Мари.

— Как Дэн? — спросила она, внимательно посмотрев на Эльвана и вдруг став серьезной.

Вместо ответа Эльван махнул рукой.

— Что, Эль? Он все еще не узнает тебя?

— Не то, — сказал Эльван, беря девушку за руку.

— Так что же?

— Понимаешь, основные блоки памяти, к счастью, сохранились целыми…

— Чудесно, — хлопнула в ладоши Мари. — Значит, Дэн ничего не позабыл?

— Ничего. И давай-ка лучше о чем-нибудь другом, — сказал Эльван. — Погляди, какое сегодня море…

— Погоди.

Мари опустилась на замшелый валун, обхватив колени руками. Эльван сел рядом на жесткий вереск, скрестив по-турецки ноги.

— Ты, по-моему, чего-то недоговариваешь, — тихо сказала Мари, глядя в одну точку. — А! Кажется, я догадалась. Закончили этот эксперимент? Со внушением?

— Угу, — промычал Эльван, сосредоточенно жуя травинку.

— Ничего не получилось?

— Не получилось.

— Расскажи подробней, Эль, — попросила Мари. — Представь себе, что мы снова в лекционном сферозале и ты, как всегда, разъясняешь мне что-то после лаборатории… Ох как трудно было выслушивать твои длинные объяснения… И вообще, думаешь, легко было целый год работать под самую глупую студентку физического факультета?!

— Надо сказать, что работала ты довольно успешно, — заметил Эльван. — Настолько успешно, что я всерьез подумывал отчислить тебя. Шутка ли сказать — четыре раза сдавать дифференциальные уравнения!

— В этот-то момент я и перестроилась… Но в части передачи мыслей я действительно профан. Разъясните мне, пожалуйста, профессор, — протянула Мари тоненьким голоском.

С края скалы, на которой сидели Эльван и Мари, открывался широкий вид на море. Кремнистые уступы, истерзанные ноябрьскими штормами, глядели угрюмо и неприступно. Беспокойное море швыряло на берег ледяные волны, и отсюда, с высоты, подвижная кайма прибоя казалась живой.

— Помнишь тот клочок перфоленты, что я нашел среди обломков Дэна?

— Предсмертные стихи Дэнни? «Мне бы — чтоб одно сплошное утро…» Я же их наизусть!..

— Кому они принадлежат — это еще вопрос, — сказал Эльван. — Не мог ведь Дэн ни с того ни с сего вдруг удариться в мистику? Каждые сутки я проверял все схемы Дэнни… В конце концов, я отвечаю за него! Нет, это не Дэн, это кто-то чужой, враждебный…

— Чужой, враждебный… — медленно повторила Мари и слегка отодвинулась от Эльвана. — Так вот в чем дело! И ты не сказал мне ничего?! А я-то думала, ворочалась по ночам: к чему это понадобились вдруг эксперименты с внушением мыслей?..

— Пойми, Мари, я не мог. Об этом предположении знали только четверо во всей Солнечной, включая меня.

— А теперь?

— А теперь… С сегодняшнего дня это перестало быть тайной. Гипотеза не подтвердилась. Окончательно доказано, что биоволны, несущие мысли, не могут проникать сквозь магнитную стенку, подобную той, которая охраняла Дэна. Значит, это внутренняя неисправность. Чего-то я недосмотрел…

«Что же теперь будет?» — чуть было не вылетел у Мари беспомощный вопрос. Но что-то было в глазах Эльвана такое, что она сдержалась. Кажется, она понимала его.

— Знаешь, я только вчера вечером нашла время побывать в фонотеке, — громко начала Мари. — Хотелось для тебя найти что-нибудь. Я же знаю, что ты любишь… Представь себе, мне удалось раскопать несколько записей Бозио. Вообрази только: девятнадцатый век!.. Кристальное сопрано. Блоки, конечно, сохранились чудом. Два таких больших овальных блока, старинные. И знаешь, кто мне помог их разыскать?

— Кто?

— Кир! — торжественно сказала Мари. — Кир, о котором ты мне все уши прожужжал.

— Кир? — удивился Эльван. — Что же он делает там, в Информатории?

— Говорит, стажируется. Готовится к экспедиции в Большое пространство.

— Мне что-нибудь передал?

— Ну как же! Сердечный привет и еще кое-что…

— Мы с Киром старинные приятели, — сказал Эльван. — Еще по Зеленому городку. Я тогда был зеленым салажонком, лаборантом биосектора, а Кира только монтировали из белковых цепей…

— Так он робот? Ты никогда не говорил мне об этом. Такой приятный молодой человек…

— Очень приятный, — улыбнулся Эльван, — и к тому же самый образованный в своем классе. Между прочим, этот молодой человек ровно на шестнадцать лет моложе меня.

— Значит, ему только десять лет?

— Да. Время для робота течет иначе, чем для человека.

— Кстати, Кир передал тебе сюрприз, — сказала Мари. Она отвернула тунику и, достав из кармана небольшой пакет, тщательно обернутый пластиком, протянула его Эльвану.

— Книга! — удивился Эльван и торопливо снял обертку.

— Старинная, — сказала Мари.

— Тогда еще писали на бумаге…

Это была зачитанная книга без обложки. «Бог весть через сколько рук прошел этот томик, прежде чем очутился здесь», — подумал Эльван.

— Я ее проглотила вчера вечером, как только пришла от Кира, — сказала Мари.

Эльван наугад раскрыл книгу и негромко прочел:

Годы! Или столетья?

Запад крылья простер.

Где же ты, первоцветье,

Степь, и ночь, и костер?

Горько мне соучастье

Русокудрой весны,

Позабытого счастья

Черно-белые сны.

— Интересно, кто автор? — сказала Мари.

— Трудно определить… Знаешь что? Я отдам эту книжку аналитикам, которые занимаются злосчастной той перфолентой… Пусть попробуют определить по длине строк, как они хвастаются. А может быть, это машина вроде «Каллиопы» или «Музы-10»?

— Нет, Эль, это написал человек. И написал давно, когда люди и не победили еще тяготение и Пространство…

— Забавно, — сказал Эльван. — И столь категорично говорит та, которая могла принять робота за человека!

— А вот послушай, — тихо сказала Мари и, быстро найдя нужную страницу, стала читать:

…И нет ему покоя. Набегают

На лоб широкий белые морщины.

Увидено немало. Каждый ящер

Оставил свой автограф на песке.

Здесь проходил мой коренастый пращур

Со шрамом от медведя на виске.

На эту гладь, возможно, опускались

С пустых небес чужие корабли,

И может быть, отсюда скоро, скоро

Стартует в бесконечность человек.

Все те же волны…

Сумрак предвечерний…

Змеятся кипарисовые тени.

Я здесь проездом. Эта остановка —

Планета бирюзовая. Земля.

Стою на грани тверди и прибоя,

А море мерно в мареве вздыхает,

И нет ему покоя…

— Может быть, он написал их здесь, — сказал Эльван после паузы.

— Эль, а что, если это космические пришельцы…

— Где? — не понял Эльван.

— Ну, если гибель Дэна — дело рук пришельцев из Пространства, — пояснила Мари.

— Космические пришельцы? — насмешливо повторил Эльван. — Знаешь, подобные вещи могли придумать разве что во времена этого поэта. — Он похлопал себя по нагрудному карману, в котором бережно была спрятана старая книга без обложки.

Смеркалось. Расплывчатые тени слились в одну, большим крылом покрывшую лужайку. Затонувшее на краю моря солнце выбрасывало последние лучи. Ветер налетал порывами, со злым постоянством.

Мари поднялась. Бриз облепил на ней тунику, мгновенно изваяв тонкую фигурку с растрепанной копной волос.

— Пойдем, теперь быстрее темнеет, — сказала она. — Как бы тебе не опоздать к Дэнни.

Обратный путь показался Эльвану легче, хотя альпинисты утверждают противоположное. Он чувствовал себя так, будто после калахарийской жажды осушил ковш родниковой воды.

Налетевший шквал заставил Мари ухватиться за шершавую лиану.

— Ветер не унесет твой орник? — спросила она, стараясь перекрыть шум ветра.

— Не беспокойся, я привязал его к нашему дубку. Уже садясь в аппарат, Эльван сказал, что эту неделю будет страшно занят, так что вряд ли представится возможность увидеться.

— Есть еще одна идея, — сказал он. — Возможно, на днях загадка Большого Дэна прояснится.

— Что передать Киру? — прокричала Мари, когда аппарат, махая перепончатыми крыльями, уже начал набирать высоту.

— Ничего! Я сам его скоро увижу, — ответил Эльван. Орнитоптер давно уже растворился в низком холодном небе, а Мари все еще стояла у подножия скалы, не чувствуя первых капель дождя…

«Хотел бы я как-нибудь посмотреть на себя со стороны. Увидеть свои жесты, походку, выражение лица. Я рассматривал, наверно, сотню своих фотографий и бессчетное множество раз гляделся в зеркало, но — странная вещь! — никак не могу представить себе своего лица. Любое чужое лицо — пожалуйста. А свое ускользает. Познай самого себя! Это едва ли не самое трудное».

Когда он сделал эту запись? О, еще в Зеленом! Эльван опустил на колени дневник, задумался. Может быть, Дэн перед гибелью тоже задумывался над тем, как познать самого себя? Как любил он в «детстве», сразу после того, как смонтировали блок интеллекта, задавать вопросы! Какой бездонной, какой жадной была его память!

И подумать только, скоро Дэн вновь будет жить и мыслить. Снова он будет приветствовать Эльвана по утрам своим раскатистым «С добрым утром», читать в свободное время обрывки стихов и тихо мурлыкать песни племен, давным-давно исчезнувших с лица Земли…

Монтажеры уступили уже место настройщикам. Осталось немного. Вся Земля, вся Солнечная следили за тем, как идет работа. Но будет ли Дэн прежним? Сохранит ли он свою неповторимость, любимые словечки, лукавые интонации, манеру насвистывать в затруднительных случаях? Этот вопрос сильно занимал Эльвана в последние дни.

Сейчас у Эльвана выдался свободный часок, и он наслаждался покоем, сидя у пульта в уютной рубке управления. Он с удовольствием просматривал старый дневник, завалявшийся в ящике письменного стола.

«Самое вредное в жизни — глотать обиды…» — эта запись появилась после спора с академиком Делионом, в ту пору, когда Эльван занимался обучением плаванию своего любимца Кира. Тогда он крупно поспорил с академиком, очень крупно…

Эльван неторопливо листал страницы. На них все чаще мелькало имя Мари. Эльван помнил эти строки наизусть, теперь он смотрел только на даты и места отдельных записей. Озеро Отдыха… Луна, кратер Аристарха, база альпинистов… Остров Рыбоводов…

Вспыхнувшая лента вызова на пульте заставила Эльвана поспешно вскочить. Он вышел под купол, освещаемый беззвучными всплесками молний — снаружи бесновалась поздняя гроза, но в резиденцию Дэна звуки не проникали, — и транспортером добрался до диспетчерской.

Панель управления светилась разноцветными огоньками. Навстречу Эльвану поднялся розовощекий безусый юнец, смотревший на знаменитого профессора с откровенным обожанием.

— Все группы доложили о готовности номер один, — сказал он ломким баском.

Эльван подошел к панели. Он умел бегло разбираться в этих иероглифах синусоид, подмигиваниях реле и бесновании стрелок.

— Включить питание, — сказал он через несколько долгих минут.

Юнец повернул рукоятку на пульте. Бледная жилка на среднем экране медленно налилась красным, но оставалась неподвижной. Два человека озабоченно склонились над экраном.

— Не дышит, — тихо сказал оператор.

— Добавь, — распорядился Эльван, не сводя глаз с маленькой стрелки, не желающей отклоняться от нуля. Зато светящаяся точка на шкале подползла почти к самой аварийной черте. — Еще, — сказал Эльван.

И свершилось чудо — не то чудо, которое нависало когда-то над запрокинутыми лицами наших предков хвостатой загадочной кометой или блистало в небе таинственными иероглифами молний, а обыкновенное земное чудо, сработанное умными руками людей.

Дэн ожил!

Вновь запульсировали тысячи жилок, замерцали информэкраны, и из щели дешифратора поползла бесконечная лента, обобщающая усилия многих тысяч людей и киберсистем…

Купола, пушистые от снега… Вкусный морозец, пахнущий антоновкой… Радостная уверенность в себе… Утренний город, проплывающий внизу, под прозрачным полом аппарата… И черный миг, когда профессор Эльван вновь увидел растерзанного Дэна…

— Знакомый почерк, — сказал председатель. — Снова разрушена головная часть. — Он встал из-за стола и — большой, грузный — заходил по комнате.

— Причем с варварской жестокостью, — сказал Эльван.

— Все версии, одна за другой, отпадают, как мы видим. Но кто же поднял руку на Дэна, черт возьми?! — Внезапно председатель остановился. — Может быть, это не человек… — сказал председатель.

— А кто же?

— Помимо людей, есть роботы. И они тоже активно участвовали в настройке Дэна.

— Но ведь их воспитатели… — начал Эльван.

— Не в том дело, — перебил председатель. — Не надо забывать, что белковые роботы — это самоорганизующиеся системы. Могло возникнуть отклонение… Кто из роботов занимался головным мозгом Дэна?

— Кир.

— Он один?

— Из роботов — да.

— Это какой же Кир? — задумчиво сказал председатель. — Такой рослый красавец, голубоглазый?..

— Это он, — кивнул Эльван. — Между прочим, Кир побывал в трех космических экспедициях, в том числе на Аларди.

— Аларди… — повторил председатель. — Может быть, повышенная радиация в полете…

— Нет, Кир проверялся в Зеленом городке, на своей родине. За Кира можно поручиться! — горячо сказал Эльван.

В комнате сгущались вечерние сумерки. Оба человека молчали. Они знали, что Кир накопил уникальную информацию. Совсем недавно он был переведен на белковую основу, из неуклюжего шара модели столетней давности превратившись в стройную человекоподобную фигуру.

— И все-таки… Это звено для меня неясно, — сказал председатель. — Этот робот долгое время был в космосе без наблюдения человека…

Загадка Дэна занимала умы землян. Лучшие силы брошены были на раскрытие неслыханного злодеяния. Тревожный отсвет беспокойства лег на все работы и празднества землян.

«Там, под знакомым всем куполом, лежит растерзанный Дэн», — читалось в глазах людей.

На Земле, да и на других планетах, преступления давным-давно отошли в прошлое. Люди жили открыто и радостно. Трагедия Дэна омрачила всех, подобно облаку, набежавшему на солнце.

Идя на учебный полигон, Кир встретил Эльвана. Профессор с улыбкой приветствовал Кира. Кир остановился.

— Как сегодня Дэн? — спросил Кир. Робот не был оригинален — именно таким вопросом встречали теперь люди друг друга. — На моем участке восстановление идет нормально.

— На других участках похуже, — сказал Эльван, пристально глядя на Кира. Эльван вдруг поймал себя на мысли, что он, по сути, мало что знает о том, что усвоил Кир за долгие годы самостоятельного пребывания на далекой планете Аларди, в системе альфа Центавра. Конечно, теперь алардиане — друзья землян. Но так было не всегда.

Известно, что поначалу очень трудно было наладить с ними контакт разума. Немало было всяких недоразумений, как о том повествуют сферофильмы первых экспедиций в эту систему. Были в те годы и алардиане — противники мира с землянами. Кто знает, не общался ли с ними Кир?.. Тех людей давно уже нет в живых…

Правда, до сих пор — а со времени алардианской экспедиции прошел не один десяток лет — Кир великолепно выполнял самые ответственные работы, которые велись в Солнечной системе: он возглавлял участок при возведении гравитационного пульсатора на Венере, он был помощником штурмана во второй экспедиции на Сириус, да мало ли…

Но время для роботов течет иначе, чем для людей. А космос и существа, населяющие его, неистощимы на выдумки. Об этом Эльвану было известно слишком хорошо…

И тут Эльвану пришла в голову мысль, от которой все в груди похолодело радостным предчувствием исследователя, нащупавшего верное решение задачи.

Человек мчался по улице, задыхаясь от быстрого бега. Волосы его растрепались, глаза горели. Подбежав к зданию Совета, он рывком толкнул вращающуюся дверь и, не переводя дыхания, помчался к лифту.

— Эльван? — удивился председатель. — Что случилось?

— Разгадка! — выпалил Эльван.

— Какая разгадка? — не понял председатель.

— Разгадка Дэна!

— Ну, ну, — заторопил председатель, подойдя к раскрасневшемуся профессору.

— Дэна разрушил… Дэн, — медленно произнес Эльван.

— Что?

— Да, Дэн разрушил сам себя, — повторил Эльван.

— Самоубийство? — сказал председатель. В голосе его звучала недоверчивость.

— О нет, совсем не то! На определенном этапе развития Дэном овладела жажда познания. И в один прекрасный момент Дэн решил познать самого себя. Ну и, естественно…

— Он начал со своего головного мозга, — закончил председатель.

Долго еще беседовали в тот день Эльван и председатель. Они обсуждали, как направить деятельность Дэна по нужному руслу. А затем — в который раз! — подивились неукротимой жажде познания, той жажде, которая приближает далекие звезды на расстояние вытянутой руки.

ТОБОР ПЕРВЫЙ

Картина освещается косыми лучами яростного солнца.

Почва изрыта воронками, словно язвами лицо прокаженного. Каждая воронка — это кратер с рваными краями, который образовался на месте падения и взрыва метеорита. Метеоритный ливень и не собирается утихать, и красноватая порода вулканического происхождения непрерывно содрогается.

На обзорном экране отлично видно, как взрывы ежесекундно вспыхивают то тут, то там, — беззвучно, как и все, что происходит в безвоздушном пространстве. После каждого взрыва ввысь вздымается великолепный султан, от которого на израненную безжизненную почву падает длинная черная тень. Затем потревоженная пыль и мельчайшие осколки породы медленно оседают. И столь же медленно, словно бы нехотя, укорачивается, сходит на нет тень от султана.

Метеориты, конечно, выстреливаются с определенной закономерностью, но угадать ее нелегко не то что человеку, но даже мощному ионному мозгу, поднаторевшему в искусстве решения подобных задач. Да и то сказать, ведь для решения этой задачи отводится не какое-то там спокойное время, достаточное для того, чтобы обдумать ответ, как студенту на экзамене, а десятые и сотые доли секунды. И от решения этой задачи зависит не отметка в зачетной книжке и даже не судьба стипендии, а жизнь. Да, жизнь того, кто теперь преодолевает очередную полосу препятствий.

Впрочем, еще ведь труднее не только то ли вычислить, то ли угадать, куда угодит метеорит, но и увернуться от него. Тут уж необходимы совершенно дьявольская ловкость и быстрота реакции.

Задача того, кто преодолевает опасную полосу, стала бы куда проще, будь у него в наличии обычная танкетка на гусеничном или колесном ходу, которыми, как правило, пользуются космонавты при высадке на новую, неисследованную планету, или шагающий манипулятор, или — на худой конец — хотя бы стандартный панцирь, снабженный противометеоритным полем. Но как быть, если ничего такого у испытуемого не имеется и ему приходится рассчитывать только на себя, на личные, как говорится, возможности?.. Ничего не попишешь, таков девиз нынешнего, заключительного цикла испытаний: аварийные условия. Именно они составляют суть решающего испытания Тобора, многотрудного экзамена, который должен продлиться более трех суток.

Люди, сидящие в сферозале, знают: метеоритная полоса, как говорится, цветочки — главное впереди. В отличие от них Тобору неизвестно о том, что подстерегает его на каждом последующем этапе… Выскочив без всякой подготовки на метеоритную полосу, он знал только одно: бомбардируемое поле необходимо не только преодолеть, сохранив собственное существование, но и пересечь егоза максимально короткое время, поскольку каждая секунда промедления сверх расчетной засчитывается как штрафная.

Сама по себе формула экзамена проста — проще не бывает: действие происходит, условно говоря, на чужой планете; предположим, что группа космонавтов-изыскателей, и с ними белковый помощник Тобор, отдалилась от материнского корабля и попала в беду, оказалась начисто отрезанной от внешнего мира. Все средства связи вышли из строя (как показала многолетняя история освоения далеких планет, такое, увы, подчас случается, какой бы совершенной ни казалась техника: природа неистощима на выдумки и у каждой планеты свой норов). И вот, пока люди отсиживаются в пещере или каком-нибудь другом случайно подвернувшемся укрытии, Тобор должен как можно быстрее добраться до корабля, чтобы сообщить о случившемся и вернуться с подмогой. Промедление смерти подобно — гибели целой группы. И вот на этом-то своем пути к звездолету Тобор и должен преодолеть разного рода препятствия — плод хитроумных выдумок инженеров и техников испытательного полигона, помноженный на соответствующие страницы документальных отчетов космических экспедиций…

Тускло мерцает огромный экран в напряженной полутьме зала. Трансляцию с дальнего полигона ведут бесстрастные приборы. Там, за десятки километров от уютного сферозала, проходит испытание, должное дать оценку многолетнему труду многотысячного коллектива.

Если Государственная комиссия примет Тобор — рукотворное создание, в котором соединились, сплавились воедино качества машины и живого организма, то камеры синтеза Зеленого городка получат как бы образец, матрицу, по которой можно будет выращивать сотни и тысячи Тоборов — незаменимых помощников человека и на Земле, и в просторах Солнечной системы, и на далеких космических путях.

А главное, уже сейчас, когда проходят заключительные испытания Тобора Первого, готовится звездная экспедиция в район Бета Лиры, капитану которой зеленогородцы обещали предоставить помощника.

Потому-то и думать не хочется никому из сидящих в зале, что испытание может сорваться, окончиться неудачей.

Нынче связь с полигоном, разумеется, строго односторонняя. Никаких команд, никаких пояснений и добрых советов не может сейчас получать Тобор от своих создателей и воспитателей. Ведь все средства связи, согласно сценарию экзамена, пришли в негодность.

Спешит, торопится Тобор. Путь его далек и труден, чужая планета коварна, и только на собственные силы и смекалку может он рассчитывать.

Гигантский осьминог продвигается резкими прыжками, каждый раз каким-то непостижимым образом увертываясь от норовящих ужалить метеоритов.

Влево… зачем-то чуточку назад… вправо… И вдруг, когда впереди раздался особенно сильный взрыв, Тобор замирает на месте. Идут секунды, бесстрастно-торопливо перепрыгивает с деления на деление алая точка на циферблате хронометра — он здесь же, рядом с экраном, а Тобор неподвижен, словно изваяние.

Ивану чудится, что пауза разрастается снежным комом, который катится с горы. «Скорее! Скорее!» — мысленно кричит, молит, требует Иван, глядя на фигуру, замершую посреди экрана.

То ближе, то дальше вспыхивают фонтаны метеоритных взрывов, а Тобор все чего-то выжидает.

«Стратегию новую, что ли, вырабатывает?» — мелькнула у Ивана догадка.

Люди в зале сохраняют спокойствие. Они знают, что Тобор лишен каких бы то ни было ограничителей и полностью самостоятелен в своих действиях. Для выполнения задания ему даны определенный отрезок времени плюс полная самостоятельность. Как распределить и использовать это время — его дело. Так что сиюминутное поведение Тобора — быть может, вынужденная пауза, необходимая для того, чтобы правильно оценить конкретную ситуацию, решить, как лучше действовать дальше…

Блюдца-фотоэлементы Тобора настороженно обшаривают кусок метеоритной полосы, который еще предстоит преодолеть. До кромки поля расстояние еще изрядное — километра четыре, прикидывает Иван. Не слишком ли все-таки медлит Тобор? И к земле вроде слишком уж прижался. Никогда прежде так не распластывался…

Иван до боли прикусил губу, и в этот самый момент Тобор, оттолкнувшись пружинящими щупальцами, прыгнул вперед, в сторону большой, еще дымящейся после взрыва воронки.

Нет, это не могло быть случайностью. Любое движение Тобора — Иван знал — рассчитано до миллиметра.

Описав крутую параболу, Тобор свалился в горячую, с рваными краями воронку.

Сзади послышались одиночные аплодисменты. Иван, сидевший в одном из передних рядов, обернулся. Хлопал розовощекий альпинист, сидевший на самой верхотуре, в последнем ряду. Увидя, что привлек общее внимание, он смутился и опустил ладони на откидной пюпитр для бумаг. Аким Ксенофонтович, мельком обернувшись, едва удостоил альпиниста каким-то отсутствующим взглядом и снова вперил взор в экран, на который — Иван мог бы поклясться — смотрел безотрывно с самого утра, когда Тобор только начал свой путь по условной планете.

— Точность-то прыжка какая-загляденье! Тобор опустился в воронку, не задев края, — пробормотал альпинист, как бы оправдываясь.

— Все верно, дружище! — неожиданно поддержал его молодой вестибулярник, подмигнув Ивану.

— И дальность прыжка отменная, — добавил Иван. Альпинист расцвел от поддержки. Здесь, в компании знаменитых ученых, он чувствовал себя явно не в своей тарелке.

— В прошлом феврале на Тянь-Шане у нас с Тобором произошла смешная история. Он должен был перепрыгнуть с одного пика на другой… — начал альпинист, но посмотрел на каменный затылок Акима Ксенофонтовича и осекся.

— Интересно, зачем Тобору понадобилось прыгать в воронку? — простодушно пробормотал какой-то инженер после непродолжительной паузы. Ему никто не ответил.

«А вопрос интересный. И совсем не простой», — подумал Иван. Ведь до сих пор, преодолевая метеоритную полосу, Тобор избегал воронок. Теперь же путь его искривился, он перемещался по ломаной линии, прыгая из воронки в воронку.

До первой остановки Тобора штрафных секунд с утра набежало, в общем-то, совсем немного. И Тобор оставался — тьфу-тьфу! — цел и невредим, одно за другим преодолевая на пути неожиданные для него препятствия.

И все-таки что-то в поведении Тобора в последние минуты насторожило Ивана. Будто предчувствие беды некоей тенью набежало на широкий экран и уже не оставляло его.

Иван исподлобья окинул зал, проверяя свое впечатление. Однако все, с мнением которых он считался, были спокойны. Лицо представителя Космосовета, крупное, словно высеченное из цельной глыбы мрамора, выглядело непроницаемым. Глядя, как Тобор осторожно высовывается из воронки перед очередным прыжком, выискивая следующую, представитель Космосовета неожиданно улыбнулся, отчего сразу утратил значительную дозу солидности и неприступности, и поправил упавшую на лоб мальчишескую челку.

Иван сжал покрепче подлокотники кресла и окончательно успокоился. «Просто лезет в голову всякая чепуха, — подумал он, сердясь на самого себя. — Переутомился, перенервничал в последние недели перед испытаниями Тобора, вот и все дела. Нужно взять себя в руки».

— Что скажете, товарищ Суровцев? — наклонившись к нему, быстрым шепотом спросил Аким Ксенофонтович, сидевший рядом, и кивнул в сторону Тобора, который в этот момент ловко приземлился в очередную воронку.

— Тобор придумал новую тактику, — ответил Иван.

— Значит, по-вашему, все в порядке вещей?

— Думаю, да.

— Гм-гм… Но за счет ломаных путь Тобора удлиняется, — заметил Аким Ксенофонтович. Иван пожал плечами:

— Зато безопасней становится.

— Пожалуй, — согласился Аким Ксенофонтович. — Но у меня к вам вопросик один, Иван Васильевич.

— Слушаю…

— Вы обучали Тобора тактике использования воронок от взрывов?

— Нет.

— Так я и думал! — живо прошептал Аким Ксенофонтович. — Значит, Тобор самостоятельно дошел до этого, Причем не в спокойной учебной обстановке, а, можно сказать, в боевых условиях, когда времени на долгие размышления нет.

— В боевых условиях? — переспросил Суровцев.

— Именно в боевых! Я не обмолвился.

— Что вы имеете в виду?

— Позже, позже об этом, — махнув рукой, озабоченно пробормотал старик.

— Не могу только понять, по какой ассоциации пришел Тобор к своему решению, — проговорил негромко Суровцев.

Аким Ксенофонтович покосился на него, хотел было что-то сказать, ио промолчал.

К этому времени Тобор почти преодолел метеоритную полосу: ему оставалось сделать три-четыре прыжка, чтобы выйти из опасной зоны. Глядя на посуровевший профиль своего соседа, Суровцев понял, что старик явно чем-то недоволен. У него (это знали все в ИСС — Институте Самоорганизующихся систем) был отличный нюх на всякого рода «неполадки в пробирной палатке», если употреблять излюбленное выражение Акима Ксенофонтовича. Недаром же руководство назначило его ответственным за решающий цикл испытаний Тобора Первого.

— Черт знает что! Будто не прямая трансляция, а замедленная съемка, — буркнул Аким Ксенофонтович, ни к кому не обращаясь, когда Тобор снова замешкался.

— Всего две секунды лишних… — машинально произнес Суровцев.

— Из этих секунд складываются штрафные минуты и часы, — сказал Аким Ксенофонтович.

— Путь впереди большой. Нагонит! — вмешался в их разговор вестибулярник.

Суровцев не один год занимался «воспитанием», совершенствованием сложнейшей белковой системы, именуемой Тобором, или Тобором Первым. Заставлял его усваивать все новую и новую информацию, учил решать разнообразные задачи, исподволь, основываясь на трудах великих философов, обучал логике, гибкой и в то же время несокрушимой, как клинок дамасской стали. Не раз Суровцев наблюдал Тобора и в «полевых» условиях — ведь он бессменно сопровождал своего воспитанника и на все учебные полигоны Зеленого городка, и на «практику» в открытом космосе, и на дальние поиски, которые проводились на Марсе и Венере. И никогда Иван не переставал любоваться своеобразной грацией движений Тобора, никогда не мог он привыкнуть к этому захватывающему зрелищу — Тобор в прыжке. Оттолкнувшись всеми щупальцами враз и вытянув их в прыжке вдоль тела, он ввинчивался в воздух, подобный живой торпеде. Глядя на экран, Суровцев вспомнил приезжего скульптора, который провел в Зеленом городке несколько месяцев в поисках сюжетов. Из всего, что делают ученые Зеленого, скульптор больше всего восхищался Тобором и говорил, что непременно сделает скульптуру для марсианской выставки «Род человеческий», которая, по замыслу, должна была отразить все, чего достигли люди за всю свою многотысячелетнюю историю. Скульптор рассказывал, что назовет свою работу «Душой исполненный полет» и изображать она будет Тобора в прыжке…

Последний точный прыжок — и метеоритная полоса остается позади. «Жаль, нет сейчас в сферозале скульптора, — подумал Суровцев. — Такой прыжок наверняка вдохновил бы его». Тобор прыгнул по всем правилам сложной и тонкой легкоатлетической науки — под углом в сорок пять градусов, чтобы пролететь максимально возможный отрезок, и уже в полете сумел увернуться от раскаленного болида — на обзорном экране этот увесистый обломок оставил прерывистый тающий трек.

Суровцев вытер взмокший лоб. Еще одно препятствие преодолено. И даже запас штрафного времени на последних прыжках Тобор умудрился преуменьшить. Почему же начальник испытательного цикла продолжает хмуриться?..

Люди в зале задвигались, зашумели, как всегда бывает после длительного напряжения.

— Вот теперь мы можем вернуться к нашему разговору, — сказал Аким Ксенофонтович Суровцеву.

— Насчет цепочки ассоциаций Тобора?

— Да. Я понял, как Тобор догадался прыгать из воронки в воронку. Но начну по порядку. У нас в клубе шел недавно фильм времен последней великой войны.

— Исторический?

Аким Ксенофонтович покачал головой:

— Не исторический, а старый. Он вышел сразу после войны, в пятидесятые годы прошлого века. Об обороне города на Волге. Я смотрел его дважды в институтском клубе. И вам советую посмотреть, Иван Васильевич. Духоподъемный, я сказал бы, фильм.

— Я видел его.

— Ах, вот как. А Тобору показывали?

— Нет. Мне показалось, что фильм для него неинтересен. Не несет нужной для него информации, — счел необходимым пояснить Суровцев, бросив взгляд на Акима Ксенофонтовича.

— Мне вот так не показалось, — произнес Аким Ксенофонтович, — и я попросил киномехаников прокрутить фильм специально для Тобора. И считаю, что исправил вашу ошибку. Только что мы убедились в этом, следя, как Тобор преодолевает метеоритную полосу.

— Не понимаю…

— А вы подумайте.

— Постойте-ка! — осенило вдруг Суровцева. — Эпизод контратаки?..

— Ну да.

Суровцев мигом припомнил документальные кадры старинного фильма, взволновавшие его.

…От города остались одни руины. В небе висят тысячи самолетов, поливая их смертью. Не верится, что среди обломков может сохраниться жизнь.

В воздухе носятся клочья черной сажи. Позади пылает Волга. Фашисты опрокинули в нее несколько десятков цистерн с нефтью и подожгли горючее, чтобы сбросить защитников города в океан пламени.

Тракторный завод. Солдаты идут в контратаку под артогнем противника. Они прыгают в свежие, еще дымящиеся воронки от мин и снарядов… Инстинкт подсказывает бойцу: маловероятно, чтобы снаряд дважды угодил в одну точку…

— Молодчина Тобор! — вырвалось у Суровцева.

— Цыплят по осени считают, Иван Васильевич, — произнес негромко Аким Ксенофонтович, перевел взгляд на экран и добавил: — Давайте-ка проследим за следующим этапом.

Что-то явно беспокоило старика, но Суровцев не стал его расспрашивать: знал по собственному опыту — это бесполезное занятие.

Метеоритная полоса, которую, в общем, успешно, если не считать нескольких штрафных минут, преодолел Тобор, представляла собой имитацию поверхности планеты, лишенной атмосферы, — вроде Луны.

Организаторы испытаний, обсуждая проект полосы препятствий, которую предстояло преодолеть Тобору, стремились к контрастным эффектам, к максимальному «перепаду условий» между двумя соседними участками экзаменационной трассы. Чем сильнее, чем неожиданнее для Тобора эта разница физических условий, тем труднее ему придется…

Вакуумный участок отделялся от соседних силовым полем, которое не давало просачиваться снаружи воздуху: в атмосфере метеориты сгорали бы, не достигая поверхности.

В последнем прыжке Тобор с налета протаранил невидимую силовую стену, которую загодя, метров за пятьдесят — шестьдесят, нащупали его локаторы, и метеоритный дождь за его спиной, как по команде, прекратился.

…В первый миг Тобор замер от неожиданности: из царства безмолвия он без всякого перехода попал в царство оглушающих звуков — грома, треска, свиста, грохота.

По замыслу испытателей, этот участок имитировал молодую планету, снабженную мощной, к тому же еще не устоявшейся, атмосферной оболочкой. Здесь Тобора подстерегали передряги другого рода — грозы, вихри, ураганы, буйство газовых потоков, непрерывно пронизываемых электрическими разрядами.

Люди в зале оживились. Ведь именно такие физические условия ожидались на предполагаемой планете, которая, согласно расчетам астрофизиков, вращалась вокруг Бета Лиры. Именно туда должен был полететь первый Тобор вместе с экипажем людей…

— Не многовато ли нагрузки для одного дня?.. — бросил кто-то реплику.

— С утра это уже девятый этап! — подал голос представитель Космосовета.

— Думаю, что нет, не многовато, — произнес Аким Ксенофонтович. — А вы что скажете на сей счет, товарищ Суровцев? — обратился он к Ивану.

— Потенциал Тобора до сих пор точно не определен, — сказал Суровцев. — Но, во всяком случае, потолок его возможностей чрезвычайно высок, и нечего опасаться, что мы его достигли или хотя бы приблизились к нему… Тобор способен за день выполнить и втрое, и вчетверо больший объем работы.

— Откуда это видно, Иван Васильевич? — спросил представитель Космосовета.

— Перед нынешними испытаниями мы проводили контрольные тесты, — ответил Суровцев. — Тобор находился в непрерывном напряженном действии более двенадцати суток…

— Непрерывном? — переспросил представитель Космосовета и, когда Суровцев кивнул, сделал какую-то пометку в блокноте, который в течение всего времени испытаний лежал перед ним раскрытый на пюпитре.

— Без отдыха… — вздохнул альпинист.

В зале заулыбались.

— В горах мы с Тобором всегда устраивали привалы, — добавил альпинист, поняв, что опять сморозил что-то не то.

— Видите ли, дорогой товарищ, как ни крути, Тобор — машина, — снисходительно пояснил пожилой усатый инженер, до сих пор молчавший. — А машина не ведает усталости. Привал, видимо, был необходим вам, но отнюдь не Тобору.

— Иногда и металл устает, — возразил ему альпинист, вдруг обуянный бесом противоречия.

— Значит, это плохой металл, — отрезал Аким Ксенофонтович резко.

…Солнца на экране не видно — лучи его бессильны пробиться сквозь низкие, стремительно бегущие куда-то плотные, как войлок, облака. Изредка из них брызжут косо летящие по ветру дождинки. «Набухшие тучи, как груди волчицы, по хмурой сентябрьской земле волочатся, тяжелые капли спокойно ложатся, и чудится: осень на землю сочится», — припомнились Суровцеву строки с детства любимого поэта.

Тобор уже освоился с новой обстановкой, приспособился к ней и уверенной, спорой трусцой продвигался вперед.

Путь ему преградил шумливый широченный поток. Берег — приборы-трансляторы показали его крупным планом — был топкий, болотистый, щупальца Тобора увязали в нем почти целиком, так что оттолкнуться для прыжка он никак не сумел бы.

Порывы ураганного ветра рябили и лохматили тяжелые метановые волны, которые с грохотом перекатывали валуны.

Тобор подошел к самой кромке пенящейся пузырчатой жидкости и, снова выдержав — в который раз за сегодняшний цикл!.. — томительную паузу, бросился в поток. Он плыл словно угорь, избегая столкновений с каменными глыбами и стволами деревьев.

Когда Тобор, подняв целое облако брызг, выпрыгнул на противоположный крутой берег, инструктор по плаванию, маленький тщедушный человечек, оглянулся и, не в силах скрыть ликующую улыбку, победоносно оглядел зал. С самого утра, в ожидании этого мгновения, он не проронил ни слова, и все разговоры и споры ученых шли как бы в стороне, не задевая его сознания. Теперь наступил и на его улице праздник. Как-никак это именно он ведь обучал Тобора плаванию, он, и никто другой, передал, привил ему сложное искусство балансирования в бегущей, неверной жидкости, так и норовящей перевернуть тебя щупальцами кверху… И теперь инструктор по плаванию наслаждался своим законным триумфом, как победитель древней Олимпиады — лавровым венком. Глядя на счастливую улыбку инструктора, альпинист позавидовал ему в душе.

Берег был усеян острыми камнями. Легко миновав их, робот стал подниматься по крутому каменистому склону. Он полз по-пластунски, используя малейшие неровности почвы.

Завывал ураган, в ослабленном виде доносимый в зал динамиками, стихия пыталась оторвать Тобора и швырнуть его вниз, на разнокалиберные клыки скал.

Как только предоставлялась возможность, Тобор перемещался излюбленным своим способом — огромным прыжком. Кто-то из ученых заметил, что на этом участке Тобору сподручней было бы передвигаться с помощью гусеничного хода, и его реплика сыграла роль спички, поднесенной к сухому валежнику: в сферозале тотчас разгорелся спор. Точнее сказать, это был отголосок и продолжение прежних споров, которые возникли в давние времена. Тогда обсуждался вопрос, какой способ перемещения предоставить юному Тобору, только что покинувшему материнское лоно — камеру синтеза. Одни предлагали поставить Тобора на гусеницы, другие — на колесную площадку.

Академик Аким Ксенофонтович Петрашевский, бессменный координатор гигантского проекта «Тобор», тогда же веско заявил, выслушав предварительно все мнения, все доводы «за» и «против»:

— Шаги, шаги и только шаги! Бег — пожалуйста! Прыжки — превосходно! Природа за миллионы лет эволюции не придумала колеса, и это неспроста. Будущее за шагающими и прыгающими механизмами.

…Суровцев припомнил, как четыре года назад он переступил порог Института самоорганизующихся систем.

— К чему вообще Тобору ползать по земле? Дадим ему крылья — и пусть летает!.. — предложил тогда вгорячах юный бионик, только что окончивший биофак МГУ и получивший — жутко ему повезло, просто сказочно, весь курс завидовал! — назначение в Зеленый городок.

— Летать-то мы его научим, коллега, — махнул рукой Аким Ксенофонтович и обстоятельно пояснил: — Это от нас не уйдет. Белковый, как правило, неплохо ориентируется в пространстве и перемещается в нем. Тем более белковый такого класса, как Тобор. Куда труднее научить его ходить по земле, да так, чтобы никакие преграды не были ему помехой. Без такого умения пользы от нашего Тобора будет на грош — что на грешной Земле, что в дальнем космическом поиске.

Уши Суровцева пылали от неловкости и стыда, а Петрашевский, вроде бы не замечая неловкости, продолжал размеренным тоном свою импровизированную лекцию. Ее слушали все, кто был в биолаборатории, окружив их плотным кольцом.

— Видите ли, коллега, для того, чтобы выполнять нужную для человека работу, Тобор прежде всего должен уметь прилично ходить, а не перепархивать с места на место на манер бабочки… — сказал Аким Ксенофонтович.

— Перелетать с места на место проще, чем пройти, — пытался защищаться Суровцев.

— Не всегда, коллега, — улыбнулся Петрашевский. — Кроме того, прошу учесть, что некоторые планеты, которые предстоит осваивать, лишены атмосферы. Как на них Тобору летать прикажете?..

— Можно срастить модель с реактивным двигателем.

— Здравая мысль, — согласился Аким Ксенофонтович. — Представьте, коллега, мы тоже думали об этом. Такие двигатели, наверно, понадобятся небольшому проценту Тоборов. Точно так же, как и крылья. Но это все потом, потом… Сначала Тобор пусть научится ходить. Это для него — самый главный способ передвижения.

…Вот они и учили Тобора — изо дня в день, из года в год. И не только ходьбе, разумеется, но и многому, многому другому.

А ту первую лекцию, которую прочел ему в присутствии биоников института академик Петрашевский, Суровцев запомнил надолго. Вероятно, навсегда. Его почему-то уязвило словечко «коллега», хотя тон Акима Ксенофонтовича был безукоризненно вежлив.

Впоследствии Суровцев много общался с Петрашевским. И чем больше узнавал его, тем большей симпатией проникался. Бывали у них и споры, и размолвки, но если Петрашевский бывал неправ — случалось и такое, — он публично признавал свою неправоту. Человек нелегкой судьбы, Аким Ксенофонтович прожил большую жизнь, сохранив, однако, юношескую живость и непосредственность характера. И как-то так уж получилось, что с течением времени Петрашевский все реже именовал Суровцева «коллега».

Ивану это было приятно: он понял, что ядовитым «коллега» Петрашевский именовал всех выскочек от науки, которых всегда сурово осаживал, хотя и наживал на этом врагов.

Ныне Суровцев не мыслил себя без Зеленого городка. Здесь он пустил, как говорится, корни, женился, защитил кандидатскую диссертацию и теперь подумывал о докторской. Ни в Москву, ни в Марсоград он не стал переезжать, хотя получил несколько заманчивых предложений. А ведь работать ему тут ох как непросто: все время под требовательным, беспощадным оком академика Петрашевского — директора Института Самоорганизующихся систем…

Тобор уже заканчивал очередной участок испытательной трассы, в зале снова обрадованно оживились, а альпинист даже решился снова поаплодировать, но Суровцев не выказал особых эмоций: беспокойство Акима Ксенофонтовича передалось ему.

Путь Тобора уперся в почти вертикальную скальную плоскость, взметнувшуюся ввысь. Инженеры испытательного полигона и тут не ударили лицом в грязь — каменная скала выглядела великолепно.

Гигант замешкался, принимая решение, и опять-таки эта пауза длилась дольше, чем хотелось бы Суровцеву.

…Луч лазерного зонда сообщил Тобору, что толщина скалы, преградившей дорогу, не столь уж велика, как могло бы показаться в результате визуального наблюдения: у основания она составляет примерно с десяток метров.

Тобор стал торопливо перебирать варианты, не обращая внимания на то, что каждая частица его тела продолжала наливаться какой-то странной тяжестью, — ничего подобного с ним никогда ранее не случалось. Хорошо бы радировать об этом Аксену или Иву (так Тобор именовал Акима Ксенофонтовича и Суровцева, по привычке сокращая имена людей, с которыми имел дело). Увы, он знал, что это невозможно и нужно рассчитывать только на собственные силы и возможности.

Обойти стену нельзя.

Сделать подкоп?

Чуткие щупальца робота протянулись к основанию стены. Они снова и снова мяли, расшатывали, рвали косную материю — порода не поддавалась, в точном соответствии с расчетами сопроматчиков.

Оставалось единственное решение, связанное, правда, со смертельным риском. Вот когда пришел черед поволноваться альпинисту, который обучал Тобора сложному искусству скалолазания.

Переступая щупальцами, Тобор перемещался вдоль основания скалы. Никаких подручных средств, даже самых примитивных, испытанием предусмотрено не было.

— Какая там высота стены? — спросил, не оборачиваясь, Аким Ксенофонтович.

— Шестнадцать метров, — ответил вместо горного инженера альпинист, взволнованно дыша.

Тобор все медлил.

— Боюсь, мы привили ему слишком сильный инстинкт самосохранения… — не выдержав, произнес Суровцев. Реплика его словно повисла в воздухе.

В этот момент Тобор средним, самым чувствительным щупальцем нерешительно потрогал острый как штык алмазный шип — такими шипами была обильно усеяна почва у подножия стены.

— Вычисляет степень риска, — заметил биокибернетик, сидевший за альпинистом.

Тобор поднялся на задние щупальца, его огромное тело вытянулось и напряглось, словно струна. Казалось, он влип в скалу, в которую не унимающийся ураган продолжал швырять пригоршни колючего песка.

Несколько осторожных, ювелирно точных движений — и Тобор, действуя щупальцами, словно пневматическими присосками, оторвался от земли и двинулся вверх по скале. Теперь главную опасность представлял для него ветер, направление и силу которого в каждый последующий миг предугадать было невозможно.

Это было в высшей степени опасное предприятие: Тобора могло погубить одно-единственное неверное движение. Для него, не защищенного обычным панцирем, падение на алмазные шипы означало бы мгновенную смерть.

— Какой скалолаз пропадает! — громко восхитился альпинист. — Любого чемпиона за пояс заткнет. Представляете, он запомнил все приемы, которые я хоть раз показал ему. Вот это память!..

— Не память, а запоминающее устройство, — буркнул кислым тоном Аким Ксенофонтович, настроение которого все более портилось.

Когда Тобор достиг верхушки плоской, стенообразной скалы, все в сферозале облегченно вздохнули.

Правда, этой своей промежуточной цели он достиг дорогой ценой: Тобор поднимался по скале настолько медленно и нерешительно, что запас штрафных очков стал угрожающим.

Даже жизнерадостный альпинист приуныл.

— Не пойму, что происходит, — сказал он. — Таким вялым Тобор никогда не бывал.

Теперь вопрос состоял в том, что экзаменуемый станет делать дальше: будет ли столь же медленно соскальзывать со стены, теряя драгоценные секунды и зарабатывая штрафные очки, или же решится на прыжок.

Полоса острых шипов по другую сторону скалы была построена с таким расчетом, что Тобор мог перескочить через нее, лишь напрягши до предела все без исключения мышцы.

Иван Суровцев в душе был уверен, что уж в чем, в чем, а в прыжках Тобор не подведет. На бесчисленных тренировках этот вид перемещения в пространстве был отработан чуть ли не до микрона.

Тобор сжался, словно стальная пружина, и прыгнул. Все вроде было правильно. Суровцев мог бы голову дать на отсечение: и стартовый угол, и толчок, и наклон тела перед прыжком — все соответствовало тому, что Тобор сотни и тысячи раз проделывал и притом великолепно, без каких бы то ни было погрешностей, в условиях учебного полигона.

А тут…

Еще когда Тобор находился в воздухе, описывая дугу, Аким Ксенофонтович закрыл ладонями лицо.

Да, соскок со скалы оказался неудачным. Тобор не сумел перепрыгнуть через полосу шипов, и один из них вонзился в щупальце. Робот судорожно дернулся, преодолевая жаркую боль. Еще одно штрафное очко, и весьма весомое…

Положение сразу осложнилось. Травма Тобора на первый взгляд вроде бы была и пустяковой, но кто знает, к каким последствиям могла она привести? Что, если робот еще больше замедлит свою скорость?.. Весь экзамен полетит к чертям!..

А Тобор, прихрамывая на пораненное щупальце, уже входил в трехмерный лабиринт, где его ожидала не одна логическая головоломка.

Румяный альпинист теперь не очень-то вникал в то, что происходило на экране. С него достаточно было того, что с «горной» частью, пусть не без потерь, Тобор справился, проявив свое искусство скалолаза. Все остальное альпиниста мало интересовало. Он поднялся, сошел по проходу и выскользнул в фойе — немного размяться и выпить тоника. Эти фанатики своего дела сидят в сферозале, не шевелясь, почти не отрываясь от экрана, подумалось альпинисту. Как будто теперь можно что-то изменить, в чем-то помочь Тобору или вообще как-то повлиять на ход испытаний. Это убедительно объяснил ему Ваня Суровцев, его новый приятель, ответственный за все «воспитание» Тобора Первого.

Он причесал у зеркала волосы, подмигнул себе и, вернувшись в зал, сел рядом с Суровцевым, с которым успел подружиться за время совместной работы над Тобором. Петрашевский хмуро покосился в его сторону.

— Знаете, Аким Ксенофонтович, — улыбнулся ему альпинист, — когда вы упомянули о битве на Волге, я сразу вспомнил город, в котором живу.

Петрашевский устало спросил:

— Какой еще город?

— Наш друг живет в Магистральном, — сказал Суровцев.

— Вы из Магистрального? — живо переспросил Аким Ксенофонтович. Глаза его потеплели.

— Да, я там живу, хотя работаю на Тянь-Шане, — кивнул альпинист.

— Всю жизнь мечтаю побывать там, — сказал Аким Ксенофонтович. — Вот сдадим Тобора — и нагряну к вам… Примете?

— По первому разряду! Вот вместе с Иваном и приезжайте, буду гидом вашим.

— А я с собой жену и сынишку прихвачу, — добавил Суровцев.

— Говорят, у вас в музее хранится подлинная техника, которой пользовались строители Байкало-Амурской магистрали, — сказал Петрашевский. — Это правда? Самосвалы, экскаваторы, вертолеты — в общем, машины прошлого века.

— Правда, — подтвердил альпинист. — И еще вы увидите в Магистральном бревенчатые избы, настоящие палатки, в которых строители жили поначалу…

К их разговору начали прислушиваться.

— А какое место на магистрали самое интересное? — вступил в беседу вестибулярник.

— На магистрали каждый город имеет свое лицо: Пурикан, Силип, Штурм, — перечислил альпинист, неожио для себя снова оказавшийся в центре внимания. — Но всего интереснее, конечно, Магистральный: не город — живая история…

— А какое отношение имеет ваш город к битве на Волге? — спросил Аким Ксенофонтович. — Насколько я знаю историю, война не докатывалась до Магистрального.

— Этого города во время Отечественной войны еще и на свете не было, — сказал альпинист. — И тем не менее он самым прямым образом связан с Волгоградом. А связывают эти два города, образно говоря, рельсы, обычные стальные рельсы, которыми пользовались до появления транспорта на воздушной подушке. Когда у меня выдается свободная минутка, я захожу в Музей БАМа. И смотрю на эти стальные полосы, покрытые вмятинами. На них видны следы пламени, осколков и пуль. Это рельсы не простые… Поначалу их уложили в тело БАМа. Едва начали строить магистраль, грянула война. Великая Отечественная… Враг сумел прорваться далеко, достиг Волги. На берегу развернулась битва, которой свет не видывал. И тут нашим саперам рельсы срочно понадобились, чтобы навести переправу через Волгу, взамен разбомбленной. Вот эти рельсы и сняли, и Амур протянул их Волге. Потрудились они там на славу, как говорится, с полной выкладкой!.. Война кончилась, прошло много лет, рельсы разыскали и привезли их обратно. Это и был первый экспонат музея, посвященного Байкало-Амурской магистрали, который открылся в нашем городе. А теперь о нем и на Марсе знают!.. — закончил альпинист.

Однако конец его рассказа никто не слушал. Все смотрели на Тобора. Тот, продолжая соображать неплохо, находился близ выхода из лабиринта. Но как он двигался!.. Грузно, вперевалку, словно разбитый параличом. Такого никогда с ним прежде не бывало.

Представитель Космосовета старательно списывал цифры с хронометра в свой блокнот.

— Прыжки все хуже и хуже, — сказал Аким Ксенофонтович. — Угол отталкивания ничтожный — курам насмех.

«Дорого бы я дал, чтобы узнать, что произошло с Тобором», — подумал Суровцев.

— Еще вулкан остается, — сказал вестибулярник. — Там Тобор сможет встряхнуться и погасить штрафной запас.

— Вашими бы устами… — невесело усмехнулся Аким Ксенофонтович.

Вулкану предшествовало еще одно испытание. Перед Тобором выросла конструкция неизвестного ему назначения. Робот должен был определить, что она собой представляет. Не исключено, что на планете в окрестности Бета Лиры придется решать и такого рода задачи…

Тобор, как и положено разведчику, прежде всего произвел фотосъемку объекта с нескольких точек. Затем произвел наружные замеры, взял пробу на радиацию.

— Не опасно? — сказал озабоченно альпинист, глянув на шкалу дозиметра. — Тобор ведь без панциря.

Но каждый понимал, что не бывает испытания без риска.

Когда Тобор, закончив наружную работу, не колеблясь ни мгновения двинулся внутрь незнакомого сооружения, Петрашевский довольно произнес, обращаясь к Суровцеву:

— А вы говорите — чрезмерный инстинкт самосохранения!..

Вскоре сбоку экрана начали выскакивать цифры, которыми сыпал Тобор, начавший исследовать внутреннее строение объекта. Монтажеры, сидевшие в зале, только кивали удовлетворенно, сверяя информацию робота со своими данными.

Тобор легко решил общую задачу, определив, что установка предназначена для ядерного синтеза, попутно выяснил его мощность, режим работы и прочие важные характеристики. Хронометр показал, что времени на это задание ушло гораздо меньше запланированного.

— Двести сорок штрафных очков долой, — быстро прикинув, произнес Суровцев.

— Я знал: Тобор не подведет! — воскликнул альпинист.

Петрашевский подытожил:

— Голова Тобора работает как надо, а вот тело… Где-то мы допустили промашку, и серьезную.

Путь Тобора стал повышаться. Робот продвигался тяжело, короткими прыжками, каждый из которых, казалось, давался ему через силу, подтверждая оценку Акима Ксенофонтовича.

За выпуклой кромкой экрана сгустились сумерки. И вскоре там, вдали, на самом краю условного мира, сурового и странного, в котором обретался Тобор, заполыхали малиновые зарницы.

— Вечерняя заря?.. — спросил альпинист, невольно заражаясь общим волнением.

— Отблески лавы, — ответил Суровцев.

Дорога вывела Тобора к сопке, над которой не спеша курился синий дымок. Неповоротливые клубы подсвечивались снизу языками пламени — издали оно казалось мирным и неопасным.

Время от времени Тобор останавливался, производил рекогносцировку, включая круговое наблюдение, затем двигался дальше, и следом неуклюже прыгала тень, огромная и угловатая.

Продвигаясь, Тобор собирал информацию о пройденном пути. Людям, которые пойдут за ним, будет легче…

Спиралевидный путь загибался все круче. На сопке ничего не росло, только сухие неприхотливые кустики кое-где умудрялись удерживаться в мельчайших трещинах породы.

— Марсианский вереск. Обстановка чужой планеты, — пояснил старший инженер полигона, перехватив вопросительный взгляд альпиниста.

За перевалом открылся прямой путь к кратеру вулкана.

Экран изнутри налился светом.

В глубине жерла перекатывались тяжелые волны лавы, и Суровцеву на миг почудилось, что в лицо пахяуло зноем, словно он находился там, рядом с Тобором.

Робот шагнул еще, и два передних щупальца повисли над пропастью. Мелкая базальтовая крошка, потревоженная тяжелым Тобором, двумя тоненькими струйками потекла вниз. Достигнув поверхности лавы, струйки мгновенно превратились в два облачка пара. Тобор внимательно наблюдал, как, вспухая, два облачка постепенно сливаются в одно.

— Остановите Тобора! — нарушил хрупкую тишину зала взволнованный тенорок альпиниста. — Разве вы не видите, что в таком состоянии кратер ему не перепрыгнуть?!

— Я не имею права и не собираюсь вмешиваться в ход испытания, — подал неожиданно голос представитель Космосовета, — но считаю, что товарищ прав: Тобор может погибнуть.

Раздался шум голосов.

— Тобор не сможет как следует оттолкнуться — у него щупальце повреждено! — выделился голос вестибулярника.

У Суровцева перехватило горло. Ерзая в кресле, словно оно было утыкано шипами, на одно из которых напоролся Тобор, Иван с ужасом чувствовал, что сейчас свершится непоправимое. Если Тобор, не сумев перепрыгнуть кратер, свалится в лаву, он неминуемо погибнет.

Но дать Тобору команду, снестись с ним по радио — значит автоматически аннулировать результаты испытаний, целиком перечеркнуть их.

Тобор уже изготовился к прыжку. Он мог прыгнуть в любое мгновение.

Теперь все смотрели не на экран, а на Петрашевского: от него одного зависело решение.

— Испытание продолжается, — спокойно сказал Аким Ксенофонтович и пожал плечами.

— Послушайте, Аксен! Ой, извините, Аким Ксенофонтович, — как мальчишка смешался на мгновение вестибулярник. — Неужели вы не видите? Тобор же еле на щупальцах держится. В таком состоянии он и до середины пропасти не допрыгнет!..

Петрашевский пожевал губами.

— Видите ли, товарищи… — начал он. — Вы понимаете не хуже моего: если я сейчас дам команду Тобору не прыгать, сойти с дистанции, это будет означать нулевую оценку испытаний. Скажите, положа руку на сердце: неужели наша многолетняя работа — на такую оценку? Я считаю, она заслуживает большего.

— При чем тут рука, при чем сердце? — загорячился вестибулярник, и, как всегда в минуты сильного волнения, у него сильнее обычного прорезался кавказский акцент. — Речь о том, что Тобор погибнуть может!..

— Ну, нет! Тобор не погибнет. Я верю в Тобора! — веско, с расстановкой произнес Аким Ксенофонтович.

Слушая в эту критическую минуту шефа, Суровцев поражался не столько тому, что он говорит, сколько тому, как он это делает: спокойно, невозмутимо, вроде бы даже нарочито медлительно. Будто дело происходит не на автономных решающих испытаниях, когда Тобор подчиняется только командам собственного мозга и в любую секунду может произойти непоправимое, а на очередном институтском семинаре.

Только по тому, как побелели пальцы Петрашевского, сжимавшие поручень кресла, можно было догадаться, что сейчас происходит в душе старого ученого. И тут же Суровцев — бог весть по какой ассоциации — представил себе, какую боль сейчас испытывает Тобор в поврежденном щупальце: отключать болевые ощущения робот, естественно, не имел права до окончания испытаний.

Между тем Тобор будто очнулся от забытья, в которое привело его созерцание пропасти. Видимо, прежде чем ее форсировать, он решил исследовать окружающую местность.

Сопка мерно подрагивала — это хорошо было видно на экране. Тяжелые серные испарения просачивались сквозь мельчайшие трещины и расщелины в породе, они вырывались наружу, словно перегретый пар из прохудившегося котла.

«Недурная иллюстрация к Дантову аду», — не к месту мелькнуло у Суровцева.

Кратер вулкана походил на ствол гигантской допотопной пушки, которая вот-вот готова выстрелить.

Отойдя на несколько метров от кратера, Тобор приблизился к одиночной скале, которая торчала, словно зуб, посреди озерца застывшей магмы.

Дальнейшие действия Тобора отличались загадочностью. Он потрогал зачем-то верхушку скалы, затем обхватил ее щупальцем и с силой рванул, выломив изрядный кусок базальтовой породы. После этого Тобор, примерившись, точно рассчитанным ударом о скалу разбил обломок выломленной породы на две примерно равные части. В каждой половине было, машинально прикинул на глазок недоумевающий Суровцев, килограммов по полтораста, никак не меньше.

— Чего это он, Ваня? — спросил альпинист, схватив Суровцева за руку. — Спятил, что ли?

Но ни Суровцев, ни кто-либо другой из ученых, сидящих в сферозале, не мог бы ответить на вопрос альпиниста.

Впрочем, у Суровцева через несколько секунд мелькнула догадка, но она показалась старшему воспитателю Тобора настолько дикой, что он не решился поделиться с коллегами своими соображениями.

Верхушка сопки, на которую дорога вывела Тобора, представляла собой небольшое овальное плато, продырявленное посредине жерлом вулкана.

Тобор зажал в каждом из передних щупалец по только что добытому увесистому обломку и начал пятиться назад, к самому краю площадки, прочь от огнедышащего, беспокойно клокочущего вулкана.

— Неужто спасовал Тобор? — спросил разочарованно альпинист.

Суровцев покачал головой:

— Не думаю.

— Почему же он уходит от пропасти?

— Наверно, чтобы набрать пространство для разгона.

— А обломки для чего ему? — продолжал допытываться альпинист.

— Видимо, для прыжка.

— Нашел, Ваня, время шутить!.. — обиделся альпинист. — Камни ведь мешают Тобору… Вес увеличивают…

— Гляди, гляди!.. Сейчас сам поймешь, — схватив альпиниста за руку, быстро прошептал Суровцев. — Если только моя догадка верна…

Тяжело разогнавшись на щупальцах, свободных от груза, Тобор оттолкнулся от края кратера и взвился в воздух. Уже в полете он вытянул оба щупальца с обломками далеко вперед. Так вытягивает руки пловец, прыгая с вышки.

— Что сей сон значит, коллега? — спросил Аким Ксенофонтович. — Камень на шею — и в пруд? Эффектный способ самоубийства?..

Суровцев не успел ответить.

В прыжке Тобор стал медленно заводить щупальца с грузом назад.

— Теперь понял, — буркнул Петрашевский. — Молодчина!..

Тобор с силой отбросил прочь от себя оба обломка. При этом увеличились и скорость, и крутизна параболы, которую он описывал. Это ясно было видно при замедленном воспроизведении прыжка.

Альпинист вскрикнул: распластанный осьминог не дотянул нескольких сантиметров до края пропасти. Однако он сумел дотянуться до нее освободившимися от груза щупальцами и намертво присосался к горной породе.

— Уф! — выдохнул представитель Космосовета, судорожно комкая блокнот.

Пока Тобор висел, раскачиваясь над пропастью на двух передних щупальцах, камеры проследили путь обломков скалы, которые в прыжке отбросил робот. Камни рухнули в бурлящую лаву, подняв два огненных всплеска.

Наконец, собравшись с духом, Тобор подтянулся на щупальцах и выполз на слегка приподнятую, словно бруствер окопа, кромку жерла…

Экран погас, но еще несколько секунд люди сидели молча, под впечатлением увиденного. Затем повскакивали с мест, загомонили, обмениваясь впечатлениями, обсуждая странное поведение Тобора на последних этапах испытания, и в особенности финальную сцену.

Представитель Космосовета протиснулся к Петрашевскому и крепко пожал ему руку.

— Поздравляю, Аким Ксенофонтович! — сказал он, свободной рукой засовывая блокнот в карман.

— Благодарю, — ответил устало Петрашевский. — Только поздравлять нас, собственно, не с чем.

— Не нужно скромничать, — ободряюще улыбнулся представитель Космосовета. — Сегодняшние испытания были для Тобора не из легких. Быть может, вы перенасытили их? Один вулкан чего стоит… Понимаю, конечно, вы блеснуть хотели. Что делать? Все мы люди, все человеки. Но начинать, видимо, следовало с меньшего…

— Тобор на учебном полигоне и не такие препятствия брал, — произнес Суровцев срывающимся голосом. — У нас есть, в конце концов, кинопленка…

— Миленький Иван Васильевич! — обернулся к нему представитель Космосовета. — Можно подумать, что мы не просматривали ее… Да не будь этой кинопленки, разве Космический совет пошел бы на нынешние испытания? С тем, что было, никто ведь не спорит. Мы говорим только о том, что есть. Лично я думаю, — обратился он к Петрашевскому, — что у Тобора имеются какие-то конструктивные недоработки. Они-то и сыграли свою роль в сегодняшних испытаниях.

Петрашевский и представитель Космосовета медленно продвигались к выходу, окруженные группой людей. Ученые подавленно молчали. Каждый ждал, что представитель Космосовета произнесет роковые слова…

— Не ждал, не ждал, друзья, Совет такого афронта от вас, — вздохнул представитель Космосовета. — Вы только на штрафное табло посмотрите!..

— Уважаемый коллега прав, — неожиданно поддержал его Аким Ксенофонтович. — Счет на штрафном табло явно не в нашу пользу.

— Прибедняться вам нечего, — сказал представитель Космосовета. — Институт проделал определенную работу, и немалую. Это видно невооруженным глазом. Даже с конструктивными недостатками, в которых вам предстоит еще разобраться, он сумел дотянуть до конца сегодняшних испытаний…

— На троечку, — вставил Аким Ксенофонтович. Казалось, ему начало доставлять какое-то горькое удовольствие хаять собственное детище.

— Всяко бывает, ничего не попишешь, — сказал представитель Космосовета. — Я провел не один десяток испытаний белковых систем и могу засвидетельствовать: на решающем экзамене случаются самые необъяснимые казусы. Что поделаешь, слишком сложные это системы. А уж ваш Тобор в особенности. В практике синтеза живой материи такого еще не бывало.

Они вышли из сферозала и расположились в фойе.

— Каковы же ваши выводы, уважаемый коллега, учитывая все неполадки в пробирной палатке? — спросил Аким Ксенофонтович подозрительно спокойным тоном.

Суровцев, знавший старика, понимал, сколько стоит ему деланное спокойствие.

Собеседник Петрашевского потер массивный подбородок.

— Лично я думаю, — осторожно начал он, словно ступая по тонкому льду, — что модель «Тобор Первый» задумана институтом интересно. Видимо, есть смысл продолжать начатую работу. Обо всем увиденном я доложу Большому космическому совету. Думаю, товарищи со мной согласятся.

Альпинист оказался расторопнее всех. Он взял стопку бумажных стаканчиков, наполнил их из автомата кофе и теперь оделял каждого ароматным напитком. Суть происходящих разговоров он не очень-то понимал. Ему казалось, что с Тобором все в порядке: худо-бедно, но препятствия он все преодолел, а коли так, есть ли смысл вникать в детали? И еще он подумал, что за несколько дней разлуки успел здорово соскучиться по Тобору, огромному, плотному и в то же время легкому — то ли существу, то ли машине. С Тобором он крепко сдружился на Тянь-Шане, во время альпинистской практики, которую белковый завершил столь успешно.

— Значит, Тобор не полетит на Бета Лиры? — упавшим голосом спросил вестибулярник.

— Пустой разговор, — сказал представитель Космосовета, сделав глоток кофе. — Экспедиция на Лиру, как вы знаете, почти сформирована, корабль принят технической комиссией, так что счет до старта идет, можно сказать, на часы и минуты. Конечно, подвели вы их со своим Тобором, но что делать? Будем искать другой выход.

— У меня есть все протоколы учебных испытаний, — шагнул к нему Суровцев. — Я могу доставить их к вам в гостиницу сегодня же.

По тону своего друга альпинист понял, что происходит что-то неладное, и, опустив поднос со стаканчиками на кресло, начал напряженно прислушиваться к разговору, который все более накалялся.

— Протоколы учебных испытаний? — недоуменно заморгал представитель Космосовета.

— Да, все протоколы, — упрямо мотнул головой Суровцев, — а также микропленки, и данные аэрофотосъемки учебных поисков, и…

— Простите, Иван Васильевич, — перебил его представитель Космосовета, — я не совсем понимаю, зачем мне все это нужно.

— Из этих данных вы увидите, что даже в самом сложном поиске, двенадцатой степени трудности, который проводился накануне нынешних злосчастных испытаний, Тобор не набирал и десятой доли штрафных очков, которые нахватал сегодня.

— Когда мы проводили последнюю прикидку, Тобор превзошел самого себя, — добавил вестибулярник.

— В эти протоколы можете селедки заворачивать, — отрезал представитель Космосовета. Он резким движением поставил недопитый стаканчик кофе на подоконник, так что коричневая жидкость выплеснулась на розовый пластик. — Вы ведь сами видели, как проходили сегодняшние испытания. С каждым часом Тобор вел себя все хуже, все неувереннее.

— Но он преодолел все препятствия, — напомнил Суровцев.

Представитель Космосовета кивнул.

— Преодолел, вы правы, — согласился он, — но сделал это на пределе своих возможностей. А если он загубит звездную экспедицию, в которую его пошлют, тогда что? В комнате воцарилось тяжелое молчание. Помрачневший альпинист подумал, что, как ни крути, логика на стороне представителя Космического совета. Но, пожалуй, уж слишком они приуныли, зеленогородцы. Испытания-то ведь еще не закончены. Завтра третий, заключительный день. Тобор соберется, как говорится, с духом и все наверстает…

— Что ж, нам остается, товарищи, подвести итоги, — нарушил паузу представитель Космосовета.

Словно подслушав мысли альпиниста, Аким Ксенофонтович произнес:

— Не слишком ли рано, уважаемый коллега, итоги подводить? У нас еще сутки в резерве.

— Ну, вот мы и подошли к главному, — сказал представитель Космосовета. — Нужны ли они, завтрашние испытания? Я лично думаю, что нет. Он обвел взглядом погрустневшие лица ученых и продолжал: — По-моему, счастье, что Тобор не погиб сегодня, свалившись в вулкан. А завтра испытания еще похлеще. Так следует ли подвергать его ненужному риску? Вы не хуже моего знаете стоимость этой белковой системы.

— Я категорически против прекращения испытаний, — негромко, но веско произнес Петрашевский.

— А если Тобор погибнет? — сощурился представитель Космосовета. — Вы представляете, чем рискуете?

— Знаете, уважаемый коллега, без риска не было бы прогресса, — сказал Аким Ксенофонтович. — Землю до сих пор населяли бы стаи обезьян, перепрыгивающие с ветки на ветку. Да и при таких прыжках приходится рисковать, вот ведь какая штука получается-то!..

— Ценю ваше остроумие, академик, но мне кажется, в данном случае оно неуместно, — сказал представитель Космосовета и побарабанил пальцами по подоконнику.

— Ну, почему же неуместно? — возразил Петрашевский. — Между прочим, без риска Юрий Гагарин не взлетел бы в космос 12 апреля 1961 года.

— Я требую прекратить демагогию!.. — покраснев, высоким фальцетом прокричал представитель Космосовета. — Властью, данной мне, я прекращаю дальнейшее проведение испытаний!

— Хочу вам напомнить, коллега, что мне тоже дана кое-какая власть, — сказал Петрашевский.

Они стояли друг против друга, словно два петуха, готовые к бою.

Первым опомнился оппонент Петрашевского.

— Ох, Аксен, Аксен, горячая головушка, — произнес представитель Космосовета, и в его устах прозвище, данное академику изобретательным Тобором, прозвучало настолько неожиданно, что Суровцеву показалось, будто он ослышался. — Мы сколько с вами знакомы, Аким Ксенофонтович? — продолжал представитель Космосовета. — Лет тридцать? Да, пожалуй, никак не меньше.

— Пожалуй, — согласился Петрашевский.

— И всегда, сколько помню, вы голову готовы сунуть под топор.

— Готов, если этого требуют интересы дела, — упрямо боднул воздух Аким Ксенофонтович.

— Интересы дела! — повторил представитель Космосовета. — Можно подумать, что я, — ткнул он себя пальцем в грудь, — только о собственном благе пекусь.

— Не знаю, не знаю, дорогой коллега, — пробурчал Аким Ксенофонтович.

— Кстати сказать, зря вы меня, милый мой Аксен, «дорогим коллегой» честите. Право, я этого не заслужил.

— Зря так зря, — охотно согласился Петрашевский. — Так что, проводим завтра завершающее испытание Тобора?

— Боже, ну до чего вы настырны, академик, — досадливо поморщился представитель Космосовета. Он уже не казался Суровцеву таким моложавым, как в полутьме сферозала, а выглядел постаревшим и обрюзгшим.

— Под мою ответственность, — сказал Петрашевский.

— Господи, ну до чего человек неразумный, — покачал головой представитель Космосовета и величаво оглянулся, словно призывая в свидетели всех, кто безмолвно слушал их спор. — Мне ли говорить, во сколько обошелся государству Тобор? Его стоимости достаточно, чтобы выстроить целый городок в пустыне… Ну зачем вам, друзья, горячку пороть? Разберетесь сообща, в чем там дело, устраните неполадки, доработаете модель и тогда выходите снова на испытания, милости просим!

— Тобор конструктивно исправен, и мы завтра же докажем это, — отрезал Петрашевский.

— Слова, слова… — протянул представитель Космосовета. — А знаете что, друзья мои? Давайте-ка оставим вопрос открытым до утра. Я вновь просмотрю все материалы, прикину… Вы уж мне все материальчики подкиньте, — обратился он к Петрашевскому. Тот кивнул с озабоченно-просветлевшим лицом.

На улице было сыро. Осенний ветер гнал по асфальту опавшие листья. Вечерело, и разноцветные пластиковые дорожки, бегущие к дальним куполам зданий, начинали наливаться светом.

— Какая роскошь — открытый мир!.. — пробормотал вестибулярник, плотнее запахиваясь в плащ.

Люди двигались плотной озабоченной гурьбой, над которой, казалось, незримо витало облако усталости, разочарования и недоумения.

Суровцеву асфальта не хватило, и он шагал прямо по увядшей траве, влажной от поздней свинцовой росы.

Альпинист шел молча, не вступая в разговор, временами становившийся общим. Наконец, улучив момент, он нарушил внезапно возникшую паузу:

— Прошу извинить… Я, конечно, не специалист, в биокибернетике мало чего смыслю… Но, по-моему, никто еще не сказал о главном в сегодняшних испытаниях!

Все обернулись к говорившему, и альпинист, преодолевая смущение, пояснил:

— Вы только о недостатках Тобора толкуете… А как он через вулкан перепрыгнул?! Это ж додуматься только!

— Такая уж наша доля, молодой человек, изъяны выискивать, — вздохнул представитель Космосовета.

— А Тобор и впрямь интересно прыгнул, — вступил в разговор молчавший до сих пор инженер. — Вы так запрограммировали его, Иван Васильевич? — обернулся он к Суровцеву.

— Отнюдь, — покачал тот головой.

— Значит, это сам Тобор на ходу придумал? — восхитился альпинист. — Прыгать с грузом, с тем чтобы потом отбросить его?..

— Не совсем так, — сказал Суровцев. — Прыжок с тяжестями знали и несколько тысячелетий назад, им пользовались легкоатлеты древности. Я узнал об этом, когда побывал в Греции, в местах, где некогда проводились древние Олимпиады… Несколько дней и ночей бродил, как зачарованный, среди руин, храмов и стадионов, рассматривал на мраморных плитах полустертые временем надписи… Представьте, они мне поведали немало. Скажем, легендарный грек Тилон пролетел в прыжке, пользуясь гантелями, более шестнадцати метров и навсегда вошел в историю спорта землян.

— А потом прыжок Тилона повторил кто-нибудь?

— Никто не сумел, хотя пытались многие, — сказал Суровцев. — Я специально изучал летописи всех Олимпиад, начиная с самых древних, и протоколы всех крупных соревнований.

— В чем же, по-вашему, дело? — спросил представитель Космосовета.

— Трудно сказать, — пожал плечами Суровцев, — мнения расходятся. Думаю, для прыжка с грузом необходима была особая, великолепно отточенная техника, которая была впоследствии утеряна. Но одно могу сказать совершенно точно: у Тилона был замечательный тренер… Вот такого тренера, знающего, как прыгают с грузом, мы отыскать для Тобора не смогли.

— Как же Тобор все-таки догадался прыгнуть с грузом? — спросил кто-то.

— Что ж, Иван Васильевич, — усмехнулся Петрашевский, — раскройте товарищам секреты воспитания Тобора.

— Я передал Тобору всю информацию, связанную с техникой прыжка. Всю, — подчеркнул Суровцев. — И предоставил ему возможность самому разобраться в ней. Ну, а результат вы видели сегодня на экране.

Постепенно от группы идущих откалывался то один, то другой.

— Так я не прощаюсь. Жду протоколы учебных поисков, — сказал представитель Космосовета, сворачивая на тропинку, ведущую к крохотной, с воробьиный нос, гостинице, выстроенной в форме подсолнуха. Теперь диск его был обращен в сторону немощно угасающего заката. В этой же гостинице остановился и Суровцев.

— Я сам занесу их вам, — сказал Петрашевский.

— Хорошо, заходите. Поковыряемся вместе. Авось и отыщем «недостатки в пробирной палатке», — съязвил представитель Космосовета.

Суровцев пошел проводить Петрашевского. Аким Ксенофонтович на время испытаний Тобора поселился в коттедже, самом последнем в ряду. («Моя хата с краю», — не преминул он пошутить по этому поводу.) Сразу за виниловым домиком начиналась тайга.

Они остановились у тускло мерцающего крылечка.

— Последний парад наступает, — проговорил Петрашевский, и Суровцеву показалось, что голос у старика дрогнул. — Но ничего, мы еще побарахтаемся, черт возьми!.. — Аким Ксенофонтович махнул рукой, молодо взбежал на крыльцо и хлопнул дверью.

Суровцев постоял с минуту, прислушиваясь к хищной, насторожившейся тишине. Больше других времен года он любил осень. В памяти сами собой выплыли знакомые с детства, заученные из хрестоматии строки:

Вновь ты со мною, осень-прощальность,

Призрачность тени, зыбкость луча,

Тяжеловесная сентиментальность

Добропорядочного палача.

Посвист разбойного ветра лихого,

Вихри гуляют, клены гася.

Стынет в устах заветное слово,

Лист ниспадает, косо скользя.

Падай же, падай, листьев опальность,

Медь под ногой шурши, горяча.

Жги мое сердце, осень-прощальность

И стариковская ласка луча.

Он шел, осторожно отводя от лица ветви, словно тянущиеся к нему руки. Пахло хвоей, прелым листом, еще чемто, от чего тревожно и сладко защемило душу.

В глубь леса Суровцева вела тропинка, робкая, почти неприметная в разом прихлынувших сумерках.

Вскоре он сбился с пути и зашагал не разбирая дороги. Из головы не шел Тобор, его странная, ни с чем не сообразная медлительность, которая непрерывно и неотвратимо нарастала в течение всего нынешнего дня испытаний. Что с того, что с Тобором прежде ничего подобного не бывало? Тем хуже!.. Неужели где-то допущентаки конструктивный просчет и вся грандиозная работа зеленогородцев пойдет насмарку?

Спелые звезды висели низко, над самыми макушками кедрачей, загадочно мерцая.

…Аксен, видно, неспроста не пригласил его в гостиницу, к своему старинному знакомому, который приехал от Космического совета принимать Тобора. Свои у них, видимо, счеты — научные, по всей вероятности. Антиподы они в биокибернетике. Как говорится, «лед и пламень». Три десятка лет знакомы — а все на «вы». И надо же — теперь вот схлестнулись. Видно, Аксен наедине решил с ним поспорить, защитить позиции института. Что ж, все закономерно. Пусть хоть до утра разбирается!

Суровцев на ходу с ожесточением потер набрякшие веки. А вот он сейчас просто, вульгарно отдохнет, отдышится как следует. Выдохся ведь от бесконечных тренировок Тобора, неиссякаемой его активности, бесчисленных расспросов. Белковому-то что: ему усталость ведь неведома, машина — она и есть машина. Люди при нем трудятся в четыре смены — и то с ног валятся, а Тобору как с гуся вода.

А, черт! Суровцев налетел в темноте на ствол лиственницы, ругнулся. Бредя на ощупь дальше, осторожно попробовал на лбу вспухающую шишку. Кое-как пригладил всклокоченные волосы, усмехнулся. Хорош теперь, наверно, если в зеркало глянуть! Сфотографироваться — и хоть сейчас в Марсоград, на выставку «Род человеческий». Куда-нибудь там поближе к питекантропам.

Стояло новолуние, и тьма в лесу сгустилась, стала почти осязаемой.

Он все шел и шел, и саднящее чувство досады не проходило. Если завтрашние испытания отменят — не полетит Тобор на Бета Лиры. Недавно из этой звездной системы были получены загадочные сигналы, которые и заставили землян в срочном порядке готовить космическую экспедицию.

Как знать, подумалось Суровцеву, быть может именно там земляне встретят наконец, как некогда выспренне выражались, «братьев по разуму». Полученные сигналы, до сих пор не расшифрованные, не отрицают такой возможности…

Возможно, разумные существа с далекой звезды прилетали когда-то на Землю. И бродили здесь, где он бродит сейчас. Слушали шум вековечной тайги, восхищались Байкалом, в ту пору еще безымянным…

А теперь земляне готовят ответный визит!

Каким помощником был бы Тобор при первых, самых важных контактах с инопланетянами!.. Сумел же он наладить дружеские отношения с семьей дельфинов на Черном море во время учебного поиска. А совсем недавно расшифровал язык медведей, барсуков…

Но что толку сокрушаться по-пустому! — рассердился на себя Суровцев. Все решится завтра.

Из-под ног с пронзительным криком выпорхнула какая-то ночная птаха. Иван вздрогнул и остановился. «Куда же это я забрался?» — подумал он. В сознание разом ворвались ночные шорохи, запахи. Упоенно шелестели не успевшие опасть листья, одуряюще пахло осенней мятой, вдали размеренно ухала выпь.

Суровцев зябко передернул плечами, глянул на светящийся циферблат часов: ничего себе, половина второго! Напряжение понемногу спадало, он двигался теперь совсем медленно и вдруг подумал, что очень похож на Тобора к концу сегодняшних испытаний.

Почва пошла под уклон, потянуло спереди сыростью. «Речка», — больше догадался, чем увидел Иван. Тысячу раз пролетал он над этой речушкой, направляясь из дому в институт и обратно, но только сейчас вот довелось спуститься «с небес на землю».

Берег был топким, каждый шаг отдавал чавканьем. Тоненький, еле прорезавшийся серп луны пролил неверный свет на быстрые речные волны. Они напомнили Ивану огненную магму, колыхавшуюся на дне кратера, через который предстояло перепрыгнуть Тобору. И ведь перепрыгнул же, черт побери. Да еще как! Стоп! Кажется, он опять начинает заводиться.

Суровцев долго стоял, прислушиваясь к тихому плеску речной воды. Ему вдруг ужасно захотелось выкупаться, хотя от одной мысли о ледяных волнах мурашки побежали по коже.

От поймы к речке вел довольно крутой спуск. Иван двинулся вниз, придерживаясь за кусты и ежесекундно рискуя сломать себе шею.

Он небрежно бросил одежду на какие-то торчащие ветки и шагнул в воду. Холодная влага обожгла тело. Речка была не такой уж маленькой, как казалось сверху. Во всяком случае, было где поплавать.

Иван в четыре взмаха выплыл на середину реки, нырнул, затем вынырнул, отфыркиваясь и выплевывая воду, от которой заломило зубы, и, не удержавшись, совсем по-мальчишечьи выкрикнул:

— Здорово!..

Каждая клеточка тела отмякла, наливаясь восхитительной свежестью. Позабыв о времени, Иван плавал, дурачась, шлепал по воде, хохотал во все горло, распугивая ночную тишину. Немного угомонившись, он уцепился за какую-то корягу, торчащую близ берега из воды, и подумал вслух:

— Будь жив сэр Исаак Ньютон, он непременно изобрел бы свой четвертый закон. И сформулировал его примерно так: «Купание в ледяной воде снимает усталость».

Стоп. Усталость?! Пораженный неясной еще мыслью, Суровцев застыл на месте, не обращая внимания на то, что коряга, за которую он ухватился, начала медленно погружаться в воду. В следующее мгновение Суровцев торпедой выскочил из воды. Берег был мягок, податлив и адски холоден. Тяжело дыша, поминутно проваливаясь в бочажины, полные до краев воды, он долго искал на ощупь сброшенную впопыхах одежду. А, вот он, этот куст. Рука наткнулась на какой-то продолговатый тяжелый предмет в кармане куртки. Батарейка! Как он мог забыть о ней? Батарейку сунул ему в карман Васька, когда Суровцев уходил из дому, торопясь на испытания и волнуясь, словно школьник перед решающим экзаменом. Да так оно, собственно, и было…

Когда же он вышел из дому-то? Неужели только позавчера?.. А кажется, с тех пор пролетела целая вечность.

Суровцев попытался стоя надеть брюки, но от нетерпения никак не мог попасть ногой в штанину. Тогда, бросив безуспешное занятие, он включил фонарик, приладил его над собой, на ветке, затем достал истрепанную записную книжку, с которой никогда не расставался, отыскал чистую страницу и, клацая от холода зубами, погрузился в расчеты.

Желтый узкий луч детского фонарика падал на структурные формулы, которые торопливо выводил дрожащий фломастер Суровцева. Сквозь чащобы формул, сквозь липкую вязь интегралов продирался старший научный сотрудник-воспитатель к истине, простой и непогрешимой, которая вдруг блеснула вдалеке в великий миг откровения, снизошедшего на него во время купания в холодной воде речушки.

Небо на востоке чуть заметно посветлело, когда Иван Васильевич оторвался наконец от записной книжки. Конечный вывод он обвел в кружочек и поставил рядом четыре восклицательных знака.

Боже мой, так просто! Как он мог раньше до этого не додуматься? И как никто из ученых не нашел решения, которое, можно сказать, витало в воздухе?!

Теперь остается как можно быстрее добраться до Акима Ксенофонтовича.

Наскоро одевшись, окончательно закоченевший Суровцев решил: «Побегу босиком, так быстрее будет!» — и рванул вверх по откосу. «Как только ночью жив остался…» — удивился он мимоходом, с трудом преодолевая крутой склон.

Ветки больно хлестали по разгоряченному лицу, хвоя колола босые ноги, в голове билась одна мысль: скорее, скорее! Записную книжку, не доверяя собственному карману, Суровцев сжимал в кулаке.

Между тем занялась поздняя зорька. Она разгоралась медленно, словно бы нехотя.

Бежать было тяжело, потому что все время приходилось петлять между деревьями. Нет, однако, худа без добра — Суровцев скоро согрелся.

Он все бежал и бежал, переходил на шаг и снова срывался в бег, но тайга и не думала редеть. И ни одна тропка, как на грех, не пересекла его путь.

Наконец впереди показался просвет. Суровцев прибавил шагу, хотя силы его были на исходе. Увы, это была всего лишь просека. Широкая, ровная — в линеечку, она уходила вдаль, сколько хватало глаз, впадая, словно река, в бледную зарю. «Заблудился!..» — мелькнула мысль, от которой упало сердце. Да, вечером, идя к речке, он эту просеку не пересекал.

Мышцы сразу налились тяжестью, Иван Васильевич без сил прислонился к сосне, переводя дух.

«Если опоздаю к восьми, когда Тобор должен получить сигнал к возобновлению испытаний — тогда все, крышка, — отрешенно и спокойно, словно речь шла о чем-то для него постороннем и маловажном, подумал Суровцев. — Представитель Космосовета наложит вето на испытания, это уж как пить дать. Едва ли Аксен сумел его убедить в чем-либо, не обладая вот этой простой разгадкой…» — поднес он к глазам такую бесполезную теперь записную книжку.

Сзади послышался слабый шум — так шелестят листья на ветру. Суровцев обернулся.

В темных недрах противоположной стороны просеки что-то шевелилось, двигаясь на него. Это было огромное и странное создание. В редеющей мгле угадывалось только некое подобие узкой башни, высота которой превышала, пожалуй, десяток метров. Башня опиралась на платформу, очертания которой терялись в предутреннем тумане, стлавшемся у самой земли.

Башня слегка покачивалась из стороны в сторону, словно голова змеи перед прыжком.

Суровцев помотал головой, однако видение не исчезло. Хуже того, движущееся нечто продолжало к нему приближаться. Тогда Иван Васильевич сжал в кулаке записную книжку, словно оружие, и шагнул навстречу чудищу.

— Ты кто? — послышался резкий, нечеловеческий голос, лишенный каких бы то ни было интонаций, когда расстояние между ними сократилось до нескольких метров.

Суровцев растерялся:

— Я? Человек…

— Вижу, — прозвучал откуда-то из недр то ли существа, то ли машины отрывистый голос. — Однако вид твой необычен, человек.

— Пожалуй, — согласился Суровцев, бросив на себя критический взгляд, и поправил подвернувшуюся при беге штанину.

Приблизившись почти вплотную к Ивану Васильевичу, существо остановилось.

— Ты лишен некоторых придатков искусственного происхождения, характерных для человека, — произнес голос.

— Каких придатков?..

— У тебя нет обуви.

Они стояли друг против друга, и Суровцев получил возможность рассмотреть получше удивительный феномен, который пока, к счастью, не проявлял никаких признаков агрессивности. Покачивающаяся башня, высотой с трехэтажный дом, которая напоминала шею жирафа, увенчивалась узкой головой. Голова заканчивалась длинной пастью, которая, приоткрывшись, обнажила такие ровные и острые зубы, что Суровцев невольно сделал шаг назад.

Существо повело шеей и, приподняв голову, легко перекусило засохшую ветку кедрача толщиной с руку Суровцева. Ветка с хрустом упала на землю.

В мозгу босого Ивана Васильевича мелькали мысли одна нелепее другой. Может, это космический пришелец?.. Может, инопланетяне с далекой Бета Лиры прослышали о готовящейся в их звездную систему экспедиции и решили первыми нанести землянам «визит вежливости»?! Перехватили каким-то образом информацию — нужно полагать, техника лирян позволяет им расшифровывать радио— и телесигналы… А может, они и вообще-то не в первый раз прогуливаются по нашей планете?

— Тебе холодно, человек, — констатировал голос. И впрямь, Суровцев начинал дрожать, стоя без движения.

— Учитывая температуру, а также относительную и абсолютную влажность атмосферы, тебе не следовало выходить без обуви, человек, — назидательно произнес голос.

Суровцев переступил с ноги на ногу. Все, что происходило с ним на этой широкой и ровной просеке, походило на дурной сон.

— Ты давно здесь, в тайге? — спросил он первое, что пришло в голову.

— Третьи сутки.

— Выполняешь программу?

— Разумеется.

«Языком землян они владеют, причем безупречно, — отметил про себя Иван Васильевич. — Значит, уровень их достаточно высок, коли могут так свободно общаться с чужими для них существами».

— В чем она состоит, ваша программа? — спросил Суровцев безразличным тоном.

— Нужно привести в порядок участок леса, который примыкает к учебному центру Зеленого городка.

«Они все знают, даже название местности, на которой приземлились, — подумал Суровцев. — Что же у них на уме?..»

— А что значит — привести в порядок? — поинтересовался он вслух.

— Очистить подлесок от вредных сорняков. Срезать сухие ветви. Подготовить просеку, — прозвучал быстрый ответ.

— Так это вы проложили просеку?

— Мы.

— Для чего она?

— Мне это неизвестно, — после долгой паузы медленно, словно бы нехотя, ответило существо.

«Темнит, понятное дело. Да и с какой стати станет он выкладывать мне, землянину, свою программу?

А вдруг я вообще первый из землян, встретивший пришельцев, которые высадились близ Зеленого городка? Что же у них на уме? Доброе или нет? В любом случае я обязан как можно быстрее предупредить остальных.

Но как?

Никакого, пусть самого завалящего передатчика у меня нет», — продолжал лихорадочно соображать Иван Васильевич. Побежать, попытаться уйти в отрыв? Но во-первых, чудище в два счета меня нагонит. Во-вторых, я даже не знаю, в какую сторону нужно бежать…

Суровцев рассмотрел, что вибрирующая платформа, образующая, так сказать, туловище чудища, опирается на целую систему гибких щупалец. «Как у Тобора, — подумал он и решил: — Пока, не теряя времени, нужно выпытать у чудища все, что возможно. А дальше видно будет».

Иван спросил:

— Сколько вас всего?

— Десять, — тотчас ответил голос, исходящий откуда-то из недр чудища.

«До чего простодушное существо! Странно… Оно готово выболтать все секреты пришельцев, которые ему известны. Может, именно в этой открытости залог их миролюбивых намерений? Но не исключено и другое: пришелец попросту лжет».

— Твои собратья есть и в других частях нашей планеты? — спросил Суровцев.

— Нет, вся группа находится здесь, вблизи Зеленого городка, — ответило чудище.

«Как я и подумал», — мелькнуло у Суровцева. Он глянул на часы. Без четверти восемь. До Аксена за оставшиеся пятнадцать минут ему не добраться, если не случится чего-нибудь сверхъестественного. А что еще может быть сверхъестественного, кроме вот этого длинношеего чудища, которое меланхолически покачивает головой?..

Неожиданно пришелец сказал:

— Я знаю тебя, человек.

— Вот как! Кто же я? — устало спросил Суровцев, решивший ничему не удивляться.

— Ты — инженер, воспитатель Тобора. Он зовет тебя Ив.

— Так ты и Тобора знаешь?

— Мы с Тобором — братья по биосинтезу, — с достоинством произнес голос.

— Кто же ты такой, черт возьми?! — воскликнул Суровцев, уже начавший догадываться об истине.

— Докладываю, человек, — сказало чудище и заученным тоном отрапортовало: — Я — белковая система № 214787, серии РМ, узкого профиля, предназначенная для работ, связанных с очисткой леса, а также…

— Стоп! Ты меня уморишь своим многословием, — схватился за голову Иван Васильевич. — Ну, а почему же я-то тебя не знаю, скажи?..

— Потому что я все время находился в биолаборатории и информацию о внешнем мире получал от наладчика. Сегодня мой первый выход на объект работы, — с важностью ответило чудище. Впрочем, важность в его голосе, как и все прочие оттенки тона, Суровцеву, конечно же, явно померещилась: голос, которым изъяснялась с ним белковая система, был сух и бесстрастен. Машинам узкой специализации, как известно, программировать эмоции ни к чему.

И тут Суровцев почувствовал, как мучительно, неудержимо краснеет, щеки его запылали, словно маков цвет. Вот это опростоволосился, ничего не скажешь!

Хорошо хоть, что нет свидетелей его позора, если не считать, конечно, эту бандуру. Надо же, космического пришельца повстречал в тайге! Инопланетянина, представителя чужого разумного мира. Боже мой, такого идиота свалял! Не узнал продукцию родимого ИСС!..

В полной растерянности Иван Васильевич выронил заветную записную книжку, чудище ловко подобрало ее щупальцем и молча протянуло владельцу.

— Послушай, серия РМ, — сказал Суровцев, — мне нужно как можно скорее выбраться из тайги. Каков кратчайший путь до учебного центра?

— Ты должен идти туда, — указало чудище щупальцем направление, но совсем не то, по которому собирался двигаться Иван Васильевич.

— А каково расстояние отсюда до учебного центра?

— Если исчислять его по прямой, а измерять в километрах… — начала машина бесстрастным своим тоном, но Суровцев уже не слушал ее.

А что, если…

Оборвав машину на полуслове, Иван Васильевич вскочил на мягкую, прогнувшуюся под ним платформу, и выкрикнул:

— Дуй в учебный центр!.. К крайнему коттеджу, который за гостиницей, на самом отшибе.

Машина, однако, не двигалась с места. Белковая система не подчиняется команде человека?.. Такого в практике Суровцева не встречалось, даже во время работы со своенравным Тобором, лишенным каких бы то ни было ограничителей.

— Ну… — тихо выдохнул Иван Васильевич и почувствовал, как у него перехватило дыхание.

— Дуй?.. — негромко воспроизвела его команду машина, и в голосе ее впервые явственно послышались нотки растерянности.

— Ах ты господи! Ну, беги, скачи, прыгай или, если тебе понятней, перемещайся в учебный центр с максимально возможной скоростью!

— Но мое задание…

— Всю ответственность я беру на себя, серия РМ, — поспешно перебил Суровцев. Что-что, а обращаться с белковыми системами он умел.

Машина тут же прыгнула вперед, да так, что Иван Васильевич едва удержался, ухватившись за шею-башню. Голова чудища, пригнувшись, извивалась меж стволов, как бы прокладывая путь.

Это была белковая система узкой специализации — в отличие, допустим, от универсального Тобора, — и конструкторы, разумеется, не предназначали ее на роль скаковой лошади или какого-нибудь другого транспортного средства.

Истину эту Суровцев постиг с первых же секунд. Его трясло немилосердно, душу выворачивало, а ветви деревьев, как он ни прятался от них за шею чудища, норовили побольнее хлестнуть по лицу, и один зловредный сучок в кровь расцарапал щеку.

Вскоре лес начал редеть, и наконец показалась поляна, за которой, облитый разгоревшимся рассветом, белел знакомый домик.

— Стой, серия! — велел Иван Васильевич, и аппарат послушно остановился.

Суровцев спрыгнул с платформы на жухлую траву, прихваченную инеем. Босые ступни заныли от холода.

— Дальше я сам, — хмуро сказал он. — А ты вот что, серия… О нашей встрече и разговоре в лесу — никому ни слова. Согласовано?

Чудище безмолвствовало.

— Отвечай поживее, — сказал Иван Васильевич. — Я очень тороплюсь.

— Тебе должно быть известно, человек Ив, что утаивать информацию от своего наладчика я не имею права, — сообщила белковая машина.

— А уж тот, само собой, раззвонит по всему Зеленому… — вздохнул Суровцев. — Ну, ладно, бог с тобой, серия! Позорь простофилю — он это заслужил, — махнул рукой Иван Васильевич и побежал к коттеджу, не оглядываясь.

До восьми оставались считанные минуты.

Дверь в дом оказалась запертой — видимо, Аксен, вернувшись из гостиницы, закрылся.

Суровцев осторожно постучал в филенку — пластик скрадывал звук, потом подергал ручку — дверь не поддавалась.

Он переметнулся к окну, заглянул в комнату. Старик, разметавшись, спал на диване. Клетчатый плед сполз на пол, обнажив острый кадык.

Видимо, Петрашевский лег спать совсем недавно — на тумбочке, стоящей в изголовье, дымилась чашка чаю или кофе, которая еще не успела остыть. Само собой понятно: Аксен из гостиницы поздно вернулся. Значит, разговор его с представителем Космического совета был долгим.

Рядом с недопитой чашкой лежал тюбик со снотворным, неровно надорванный. Лицо Акима Ксенофонтовича хранило скорбное выражение, вертикальная резкая складка на лбу даже во сне не разгладилась. И по выражению лица, и по початому тюбику со снотворным нетрудно было догадаться, чем закончились переговоры в гостинице.

Всю картину, которая предстала перед ним, Суровцев охватил единым взглядом.

Он забарабанил в окно, но Аким Ксенофонтович даже не пошевелился. «Аксена после таблетки и с пушками не добудишься», — подумал Суровцев.

Обернув руку курткой, он высадил стекло. Осколки со звоном посыпались внутрь, на пол комнаты, но и это не разбудило Петрашевского.

— Хорошо, ежели старик одной таблеткой ограничился, — с тревогой подумал Суровцев, перелезая через подоконник, усыпанный мелкими осколками.

Он подошел к постели и затряс Петрашевского за плечо:

— Вставайте, Аким Ксенофонтович!

— Мм, — промычал в ответ академик, зарываясь носом поглубже в диванный валик, служивший вместо подушки.

Суровцев сдернул плед:

— Тревога!..

Петрашевский раскрыл глаза.

— Космические пришельцы на пороге! — еще громче крикнул Суровцев.

При этих словах Аким Ксенофонтович рывком сел и тут же зажмурился от яркого утреннего луча, который в этот момент каким-то чудом пробился сквозь завалы осенних туч, осветив неприбранную комнату.

— Что за глупая шутка, Иван Васильевич! — пробормотал академик сонно. — Честное слово, это не похоже на вас.

Петрашевский, видимо, никак не мог прийти в себя после принятой дозы снотворного, и Суровцев решил, что нужно попытаться каким-то образом быстренько вывести его из этого состояния. В противном случае Петрашевский ярос-то не сумеет воспринять ту цепь умозаключений и лавину формул, которую Суровцеву не терпелось опрокинуть на него.

— А я и не шучу, — веско произнес Суровцев, округляя глаза. — В Зеленом городке высадились космические пришельцы.

— Гм-гм…

— С одним из них я только что общался.

— Голубчик, выпейте воды… — встревоженно сказал Петрашевский сиплым после сна голосом. — Или, еще лучше, глотните вот чаю, он, кажется, теплый…

«Ага, клюнуло!» — отметил Суровцев.

— Я на одном пришельце приехал сюда верхом, — продолжал он гнуть свою линию.

Сообщение Суровцева дышало такой искренностью, что тревога Петрашевского возросла.

— Вы не могли сюда приехать, Ванюша, ни на пришельце, ни на чем бы то ни было другом, потому что спали в соседней комнате, — ласково сказал Петрашевский.

— Я всю ночь провел в тайге, — честно выложил Суровцев.

— Ну конечно, в тайге, где же еще? — подхватил Петрашевский, понимающе улыбаясь. — А сейчас вам отдохнуть надо как следует. Время для этого, увы, появилось… Переутомились вы, голубчик.

— Вот-вот, переутомился! В этом самом переутомлении и зарыта собака. Вы попали в яблочко, дорогой Аксен!..

Теперь Петрашевский смотрел на Суровцева с откровенной опаской, и сонливость его как рукой сняло.

— А вы сколько законов Ньютона знаете, Аким Ксенофонтович? — спросил Суровцев.

— Три… — промямлил Петрашевский.

— А я в тайге открыл четвертый закон Ньютона!.. — победоносно выпалил Суровцев.

Петрашевский схватил его за руку:

— Ого! Пульс лихорадочный.

— Чепуха! — вырвал руку Суровцев и подумал: «Кажется, Аксен проснулся окончательно».

— А почему у вас кровь на щеке? — нахмурился Аким Ксенофонтович.

— С пришельцем повздорил.

— А ботинки где оставили? — продолжал допытываться злой до невозможности Петрашевский, который никак не мог понять, что же все-таки происходит.

Вместо ответа Суровцев вдруг подхватил негодующего, бурно отбивающегося Акима Ксенофонтовича и закружил его по комнате.

— Это еще что?.. — Только сейчас Петрашевский заметил выбитое окно и осколки стекла на полу. Суровцев пожал плечами.

— Пришлось пойти по этой линии, — сказал он небрежно, — поскольку дверь была заперта. А достучаться не удалось.

— Сошел с ума!.. — Запыхавшийся Аким Ксенофонтович откинул с дороги носком шлепанца осколок стекла. — Вы же ноги в кровь изрежете!

— Какое это имеет значение, если загадки Тобора больше не существует! — торжественно произнес Суровцев.

Петрашевский остановился.

— Ну-ка выкладывайте, что вы там еще придумали! — велел он. — Да поживей!

— До восьми у нас несколько минут, — сказал Суровцев. — Этого вполне достаточно, чтобы изложить суть дела…

Он раскрыл записную книжку и сжато рассказал о своем открытии в части Тобора, после каждой фразы приводя в доказательство формулы, кое-как нацарапанные при неверном свете фонарика.

Аким Ксенофонтович, слушавший поначалу Суровцева скептически, со своим неизменным «гм-гм», быстро проникся и гибким изяществом доказательств, и железной логикой вывода и, когда Иван умолк, воскликнул:

— Когда вы все это успели?

— Сегодня ночью.

— Да тут на добрую неделю кропотливой работы!

— Видите ли, мне помогло еще одно обстоятельство, о котором я упоминал, — улыбнулся Суровцев.

— Какое обстоятельство?

— Четвертый закон сэра Исаака Ньютона, который попутно пришлось вывести…

— Ох, не морочьте голову старику, — погрозил пальцем Петрашевский.

Тут Суровцев, от торопливости глотая слова, поведал вкратце Акиму Ксенофонтовичу о своих ночных приключениях. Он решил не таить от шефа ничего, даже своего афронта с «серией». Академик выслушал его, почти не прерывая, вполне согласился с формулировкой четвертого закона Ньютона, только что открытого в дополнение к трем предыдущим, которые были выведены самим Ньютоном несколько ранее, и долго хохотал над встречей Ивана с космическим пришельцем.

Когда Суровцев закончил свой рассказ, секундная стрелка на часах начала свой последний круг перед восемью.

Петрашевский, не мешкая, включил экран видеофона. Когда глубь его налилась грозовой пульсирующей синью, он нажал клавишу тотальной связи и медленно, чуточку театрально произнес:

— Всем, всем, всем!.. Испытания Тобора возобновляются. Сотрудников ИСС, имеющих отношение к экзамену, и гостей попрошу срочно собраться в сферозале.

— Ну, теперь ждите бури!.. — подмигнул Суровцеву Аким Ксенофонтович.

Он не ошибся.

Через несколько мгновений из глубины экрана выплыло нахмуренное лицо представителя Космического совета.

— Вы нарушаете наш договор, академик, — сказал он. — Попрошу немедленно отменить сигнал.

— Нет.

— Тогда это сделаю я. И немедленно телеграфирую в Москву о вашем самоуправстве, которое может дорого обойтись.

Петрашевский пожал плечами:

— Ваше право… Но надеюсь, вы сначала выслушаете меня хотя бы?

— Я выслушивал вас почти всю ночь, Аким Ксенофонтович. И мы, хотя и с большим трудом, выработали единую точку зрения. Разрешите ее напомнить. Я буду говорить погромче, поскольку меня слушают сейчас все: испытания Тобора необходимо прекратить. К концу второго дня экзаменов он повел себя странно и необъяснимо, что может грозить катастрофой.

— Видите ли, коллега, у нас появились новые данные, связанные с Тобором… — мягко начал Аким Ксенофонтович.

— С потолка они, что ли, свалились, новые данные? — резко перебил оппонент.

— Почему с потолка? В окно влетели…

— Мне не до шуток.

— Я никогда не говорил так серьезно, — покачал головой Аким Ксенофонтович. — И советую вам поторопиться, вместе со всеми. А то все хорошие места в зале займут.

Слушая эту перепалку двух корифеев биокибернетики, Суровцев представил себе, как в эти минуты на улицах, площадях, просеках, учебных полигонах, в лабораториях, библиотеках, аудиториях — по всей огромной территории, именуемой Зеленым городком, собираются перед экранами инфоров группы возбужденных и недоумевающих людей.

Еще бы! Ведь в руках их двоих судьба детища ИСС, Тобора, которым городок жил и гордился все последние годы.

Каждый знал, что для любого принципиального решения, связанного с завершающими испытаниями Тобора, необходимо согласованное, то есть одинаковое мнение этих двух людей.

В то же время «нет», сказанное любым из них, имело силу «вето» — «запрещаю»!..

Когда Петрашевский посоветовал дерзко оппоненту поспешить в зал, чтобы не уступить хорошие места, тот наклонился к мембране и набрал в легкие воздуха, чтобы выкрикнуть какую-то команду — нетрудно было догадаться, какую именно.

— Не советую, мой дорогой, — сказал спокойно Аким Ксенофонтович. — Вы рискуете очутиться в глупом положении.

Представитель Совета замешкался.

— Знаю, у вас в ИСС способные ребята, — сказал он. — Но подправлять белковую систему во время испытаний нельзя. Так что как ни крути, а положение только усугубляется… — В голосе его, похоже, зазвучали сочувственные нотки.

«Все-таки неплохой он мужик. Зря с ним Аксен поссорился», — мелькнуло у Суровцева.

— Устав испытаний я знаю не хуже вашего, — отчеканил Петрашевский. Казалось, ему доставляло удовольствие бесить «коллегу». — Тобора за ночь никто из инженеров и техников и пальцем не коснулся. Это вам подтвердит защитная полоса, опоясывающая робота, которую никто не пересекал.

— В таком случае, я отказываюсь понимать вас, — пожал плечами представитель Совета.

— Ларчик открывается просто, — сказал Петрашевский. — Тобор сам собой должен прийти в норму, потому что всю ночь находился в отключенном состоянии. То есть, попросту говоря, отдыхал.

— Ну и что?

— А отдых ему необходим так же, как и человеку, — закончил Петрашевский.

— Обожаю, знаете ли, сказки, — холодно произнес собеседник Петрашевского.

— Это не сказки, а серьезное научное открытие, — тихо сказал Аким Ксенофонтович.

— Ха, Тобор нуждается в отдыхе!.. Да вы понимаете, что это противоречит всем научным воззрениям?

— Прогресс науки в том и состоит, чтобы ломать и перекраивать собственные воззрения.

— Тобор — машина.

— Белковая, — уточнил Аким Ксенофонтович. — Оказывается, даже самой совершенной белковой системе необходим отдых. Быть может, не такой длительный и частый, как человеку. Пусть раз в месяц, или в полгода, или в десять лет. Это уже детали. Важен принцип. Мы проморгали его, отсюда недостатки в пробирной палатке…

— Пожалуй, в этом что-то есть… — заколебался оппонент. — Но нужны доказательства.

— Вот они! — воскликнул Петрашевский. Он выхватил из рук Суровцева записную книжку, которую тот так и держал открытой, и поднес ее к трансляционному устройству: — Смотрите… Вот белковая клетка в том виде, в каком она появляется из камеры синтеза… А вот что получается в результате непрерывной, длящейся годами деятельности системы…

Он сыпал терминами, понятными только посвященным, но других здесь, в Зеленом городке, собственно, и не было.

Говорил Аким Ксенофонтович недолго. В заключение продемонстрировал формулы, выведенные Суровцевым на ночном берегу безымянной речушки после ледяной купели, и предоставил слово автору.

Иван разъяснил сотрудникам, в каких узлах Тобора получаются продукты усталости, тормозящие подвижность, и каким образом обычный несколькочасовой отдых должен привести к восстановлению белковой системы.

— Ваша взяла, — сказал представитель Космического совета. — Рискнем!..

— Спасибо, Алексей Алексеевич, — просто сказал академик Петрашевский.

Суровцев отметил про себя, что шеф впервые за все дни испытаний Тобора назвал своего старинного знакомого по имени. Об их далекой размолвке в ИСС ходили легенды, и, видимо, согласованное решение о возобновлении экзамена означало первый шаг к примирению.

Аким Ксенофонтович нажал клавишу и, когда экран погас, вдруг нагнулся с кряхтеньем и заглянул под ложе, на котором несколько минут назад валялся в тяжелом забытьи.

— Вы что ищете? — спросил Суровцев недоуменно.

— «Что, что»! — проворчал старик, продолжая шарить на ощупь. — Где-то туфли тут были…

— Они на вас.

— А я не для себя ищу. Не идти же вам босым на форум! Да вы не спите, не спите, голубчик. Ну-ка быстренько смойте кровь со щеки и вообще приведите себя в пристойный вид. Не то вас, чего доброго, за космического пришельца примут.

На кофе времени не было.

Когда они вышли и заторопились к Центру, Суровцев несколько раз оглядывался на стену осеннего леса, пока тот не исчез за поворотом.

Да, он полюбил тайгу за годы пребывания в Зеленом. И она отплатила ему тем же. Разве не тайге, не таежной речке обязан он нынешним своим открытием?

Суровцев представил себе, как летит над тайгой, направляясь на работу или домой.

Под прозрачным полом аппарата волнуются древесные волны. Киберпилот ведет машину низко, как любит Иван, днище едва не касается верхушек деревьев.

Полет в таком режиме напоминает ему гонки на морских лыжах. Мчишься за катером, а волны, кажется, того и гляди, сомнут тебя, поглотят… Но ты взлетаешь на волну, соскальзываешь, ловко сохраняя равновесие, — и так до бесконечности. Только брызги разлетаются двумя радужными крыльями, да солнце в глаза, да ветер в лицо…

Сверху тайга напоминает море. Под ветром оно переливается, расходится волнами. Недаром ведь поется в старой-престарой песне, как под крылом самолета поет о чем-то зеленое море тайги. Уже и самолет увидишь разве что в Музее звездоплавания, а песня осталась.

И тайга осталась…

Аким Ксенофонтович споро шагал рядом, отчужденный, погруженный в какие-то свои мысли. «Сильно сдал старик, — подумал Суровцев, посмотрев на его заострившееся лицо. — Трудно ему вчерашний день достался. Наверное, труднее, чем всем остальным».

В этот миг червь сомнения впервые шевельнулся в душе Ивана. А вдруг в его расчеты вкралась какая-нибудь незаметная ошибка? Вдруг Тобор погибнет на первом же препятствии? На кого падет тогда ответственность?

На утренних улицах им встречалось все больше людей. Все торопились в одну сторону.

— Поздравляю, Ваня! — бросился к нему альпинист и по-медвежьи цепко пожал руку.

— Рановато, — сдержанно ответил Суровцев.

Стрелы утренней зари подпалили быстро несущиеся облака. «Летело небо цвета стали в разводьях огненной реки, и, словно крабы, проплывали матерые материки», — припомнилось Суровцеву. Его начал потихоньку бить нервный озноб, словно этой ночью, на речке.

Когда они пришли, вместительный зал был почти полон — им с трудом нашлось местечко в верхних рядах.

Суровцев глянул на экран, и у него отлегло от сердца: бег Тобора был обычным — упругим, резвым, размашистым.

При такой скорости перемещения до первого на сегодня препятствия оставалось еще минут пятнадцать.

— Смешно-то как получилось! — наклонившись к Суровцеву, прошептал лучезарно улыбающийся альпинист. — Перерыв на ночь в испытаниях сделали для нас, для людей… Я понимаю, человек не может трое суток выдержать в таком напряжении… Ну, а получилось, что эти несколько часов фактически спасли Тобора. Спасибо тебе, дружище! — заключил он и неожиданно пожал руку Ивану.

Когда Тобор с легкостью, значительно опередив довольно жесткое расчетное время, взял первое из намеченных на сегодня препятствий, в зале захлопали — на этот раз аплодировали все, включая Алексея Алексеевича. Особенно усердствовал альпинист, сиявший так, словно это именно он, а не Тобор, с ходу преодолев очередное препятствие, уверенно продвигался к заветному финалу…

Впрочем, чувство некоторой сопричастности было у каждого, кто смотрел на экран и следил за табло.

Когда Тобор полетит к новым, неведомым мирам, разве не полетят и они вместе с ним?

Разве не вложили они частицу своей души в эту великолепную систему — то ли машину, то ли существо?

Разве не вобрал в себя он, Тобор, их бессонные ночи, волнения, бесконечную пытку испытательных полигонов, нудные в своем однообразии учебные поиски?

Сколько раз любой из них готов был махнуть рукой на все, послать к дьяволу этот неуклюжий конгломерат белковых клеток, выращенных в камерах синтеза Башни Безмолвия? Однако следующий, удачный ход Тобора искупал все, и ученые, позабыв о неудачах, шли дальше по долгому, очень долгому пути, который сами для себя (и Тобора!) наметили.

И вот она пришла — награда за все…

Суровцев поднялся и вышел в холл.

В новенькой переговорной кабине остро пахло масляной краской, нагретым лаком и почему-то духами.

Иван набрал шифр и долго ждал ответа. Дом почемуто не отвечал, так что он начал даже беспокоиться. Но вот наконец на экране показалось лицо запыхавшейся жены — видимо, она прибежала на вызов из оранжереи, где возилась с любимыми орхидеями, им она отдавала каждую свободную минуту.

— Соскучился, — шепотом признался Суровцев, нацепляя торопливо наушники.

— И я, — сказала она. — Ну, говори скорей, как там испытания проходят?

Иван коротко рассказал о событиях последних часов и о своем счастливом открытии.

— Значит, ты думаешь, что Тобор теперь, после отдыха, выдержит испытание? — спросила жена.

— Уверен.

— Просто счастье! — сказала она. — Я так волновалась — совсем из сна выбилась… Да у нас все тут, в поселке, волнуются за исход экзамена. Сообщений-то никаких…

— Так положено.

— Знаю, но мне от этого не легче. Когда кончаются испытания Тобора?

— Сегодня вечером.

— А что потом?

— Шеф в виде премии обещает отпустить меня домой на денек-другой.

— Я расцелую его за это!

— Не пройдет, — покачал головой Иван. — Ты же знаешь, Аксен — убежденный женоненавистник. Но может быть, я смогу заменить его?..

— Посмотрим.

Сбоку стремительно въехало в экран раскрасневшееся лицо сынишки.

— Спасибо, сын, за батарейку, — улыбнулся ему Суровцев. — Она мне сегодня ночью здорово пригодилась.

Глаза Васи блеснули:

— Пап, ты на охоту ходил?

— Вроде того.

— А охотился на кого?

— Тайга под Зеленым богатая… Появился у нас в тайге зверь новый. Вот с ним я и повстречался этой ночью.

— Ой, а какой он, новый зверь? — В голосе Васи зазвенел восторг.

— Зверь как зверь. — Суровцев прикрыл на минутку глаза, чтобы получше вспомнить, и принялся честно описывать встреченного им прошлой ночью «космического пришельца».

Когда он дошел до длиннющей шеи и страшной пасти, полной зубов, с помощью которых животное может легко перекусывать толстые высохшие ветки, жена возмутилась:

— Зачем ты забиваешь голову ребенку всякой ерундой?..

— Я говорю чистую правду, — подмигнул сыну Иван. — Вот возьмем тебя в воскресенье в тайгу, и ты сама в этом убедишься.

ПРИКЛЮЧЕНИЕ В ЛЕСУ

По моим расчетам, я давно уже должен был выйти к станции электрички, но лес и не думал редеть. Я устал и в душе проклинал затею с грибами. Увлекшись рыжиками да маслятами, я умудрился отстать от своих. Недоставало еще в заключение заблудиться!

Я съел на ходу несколько сыроежек, и этим слегка заглушил голод.

Но вот наконец-то просветы между деревьями стали больше, и откуда-то потянуло еле уловимым запахом дыма. «Жгут кленовые листья. Наверно, на станции», — вздохнул я с облегчением.

Но это оказалась не станция, а какой-то незнакомый мне городок. Вдоль главной улицы выстроились аккуратные домики. Разноцветные остроконечные крыши блестели в лучах заходящего солнца. Каждая черепица была испещрена письменами, какими именно — я не мог издали разобрать.

Нет, это была не станция! И не кленовые листья жег в палисаднике человек небольшого роста, а какие-то диковинные ленты, шипевшие и сворачивавшиеся в огне, словно змеи.

Я подошел поближе.

У костра стоял не мальчишка, как мне показалось вначале, а взрослый мужчина, но ростом он был едва мне по пояс.

— Что вы жжете? — спросил я, остановившись.

— Это? — У человечка был приятный голос, а движения точны и гармоничны. Он толкнул палкой в костер несколько лент, выпавших из огненного круга, и сказал: — Это инфория.

— Инфория? — Мне показалось, я ослышался.

— Ну да, старая информация. Уже использованная, — счел нужным пояснить маленький человек, глянув на мое вытянувшееся лицо.

— Понятно, старая информация, никому не нужная, — бодро сказал я, подумав: «Как он странно одет!»

— Вы, должно быть, не здешний? — сказал человечек.

— Нездешний, — сказал я. — Не скажете ли, где тут у вас можно перекусить? А то, пока доберусь до электрички…

— Ближайший пункт питания — за углом налево.

— Благодарю, — сказал я.

В ажурном палисаднике, как и в черепицах крыш, мне начали чудиться непонятные письмена. Не отрывая взгляда от иероглифов, образованных искусно изогнутыми металлическими прутьями ограды, я сделал шаг назад, к выпуклой пластиковой дорожке.

— Но я вам не советую туда, — сказал мне вдогонку человечек. — Там подают несвежую инфорию.

— Несвежую… понятно. А где же подают свежую?

— Вы, наверно, из столицы. Там, конечно… — Человечек двинул палкой так, что сноп искр взлетел в вечереющее небо.

— А здесь… — Он махнул свободной рукой. — Попробуем все-таки.

На крыльцо игрушечного домика вышла прехорошенькая девушка, точно вдруг ожила кукла, которую я купил вчера дочери.

— Оль, — сказал маленький человек. — Проводи гостя в центральный инфор.

— Хорошо. — Голос девушки звучал, как серебряный колокольчик. Она легко сбежала с крыльца.

Мы шли довольно долго. Я вовсю глядел на островерхие домики, сложенные из неизвестного мне материала.

— Что это? — спросил я, потрогав пальцем стенку двухэтажного строения. Я мог бы, кажется, дотянуться рукой до его шпиля.

— Окаменевшая инфория. Ее прессуют в брикеты, — пояснила Оль.

«И она тоже. Боже, куда я попал! Дом сумасшедшихэто можно понять. Но целый город, населенный сумасшедшими!»

— Должно быть, неплохой материал, — решил я поддержать разговор.

— Из него делают все, — сказала Оль.

— Прочный?

— Не всегда, — покачала головкой Оль. — Бывает, попадается недобросовестная информация.

— Что ж тогда?

— Брикет рассыпается на мелкие кусочки. Однажды у нас целый дом рухнул из-за этого.

— Целый дом! Ай-яй-яй!

— Да, да! В брикетах, образующих фундамент, оказалась лживая инфория. Представляете?

Я сочувственно кивнул.

— После этого случая мы всегда проверяем инфорию, — сказала Оль. — Иначе нельзя.

Оль то и дело здоровалась с такими же, как она, маленькими человечками. Встречные с любопытством поглядывали на меня.

— Новая информация, — пояснила Оль.

Среди жителей городка я выглядел Голиафом, хотя в обычных условиях не мог похвастаться ростом.

— Вот мы и пришли, — сказала Оль. Она указала на прозрачную дверь и убежала.

Я вошел в инфор. Голова моя почти касалась потолка. Я инстинктивно пригнулся. Стараясь, правда безуспешно, не привлекать ничьего внимания, я взял крохотный поднос и пристроился в хвост очереди, выстроившейся у стойки. Самообслуживание! Уж оно-то, по крайней мере, было мне знакомо по институтской столовой, и я немного приободрился. Сейчас перекушу и сразу двину на станцию. Воскресенье, электрички ходят поздно.

Однако еда, выставленная за витринами стойки, снова повергла меня в недоумение. Таких блюд я в жизни не встречал! Ядовито-красные кубики, синие шарики, зеленые треугольнички…

Когда подошла очередь, я с надежной схватил белый обтекаемый предмет эллипсоидальной формы — яйцо! — но ощутил ладонью холодок металла. Тогда, махнув рукой, я наугад принялся уставлять свой поднос миниатюрными блюдами, стараясь не пропустить ни одного.

— Смотрите, смотрите!

— Он изголодался по информации! — послышался сзади шепот.

Не подымая глаз, я пробирался по низкому залу. Отыскав наконец свободное местечко, я сел и попытался раскусить алый кубик. Попытка едва не стоила мне зуба. Мой сосед по столику, приоткрыв рот, воззрился на меня. Точно так же смотрела моя дочурка в зоопарке на венерианского ардарга, двоякодышащего гада.

— Забыл, как это делается, — сказал я с жалкой улыбкой.

Человечек понимающе кивнул — точная копия того, первого встреченного мной, который жег за оградой извивающиеся ленты. Впрочем, по мне, все жители этого странного городка были молочными братьями и сестрами.

— Смотрите, — проворковал мой сосед. Он осторожно взял тонкими пальчиками красный кубик и, привстав, поднес к моему виску.

Чудо! Я внезапно ощутил, как нечто постороннее властно входит в мое существо. Неведомые ритмы озаряли мой мозг, в ушах явственно отдавалось эхо дальней музыки, перед глазами замелькали огненные круги.

— Пожалуйста, придерживайте сами, — попросил человечек.

Постепенно в том, что мелькало перед глазами, я начал улавливать некий порядок. Я не мог бы, пожалуй, выразить это словами. Волны музыки, соединенные с волнами света, волны, невидимые и неслышные для окружающих, несли меня и баюкали, усталость таяла, как ледышка, брошенная в теплую воду, и даже голод начал утихать.

Музыка звучала громче — видения становились ярче. Это был чудесный сплав мощи и нежности, грусти и радости. Грохотали литавры, пели валторны, рыдала виолончель. Да нет, какие там литавры и виолончель! Это были неведомые музыкальные инструменты — мне, во всяком случае, до сих пор не приходилось слышать ничего подобного. А ведь наше любимое с дочкой занятие по вечерам — ловить и слушать по видеозору симфонические концерты…

Едва я вспомнил дочурку, как музыка начала утихать. Огненные круги бледнели, удаляясь.

Я попробовал получше прижать кубик к виску, но музыка умолкла. Я опустил кристалл на столик.

— Ну, как инфория? — спросил мой сосед.

Мое мычание — я не пришел в себя после всего — сосед расценил по-своему.

— Несвежая, наверно? — сочувственно сказал он. — Не столица, знаете ли… А вы попробуйте вот это, — сосед указал на яйцо, отлитое из легкого металла, похожего на алюминий.

— А что это?

— Информация о неустойчивых звездах! Мое любимое блюдо, — улыбнулся человечек.

Насытившись инфорией, я вышел на улицу. Игрушечный городок уже зажег вечерние огни. Меня все время не покидало ощущение, что подобный сказочный городок я уже видел где-то. Но где? Читали мы о нем с дочкой? Видели когда-то на экране? Я напрягал память — тщетно.

Осторожно шагая по узким улочкам, я, каюсь, заглядывал в окна. Мне хотелось понять, чем живут эти люди, в чем смысл их существования? И почему главный предмет их разговоров — информация, или, как они говорят, инфория?

В иных окнах я видел уже знакомую картину. Человечек сидел, придерживая у виска кубик или шар, и лицо его хранило сосредоточенное, какое-то отсутствующее выражение. Такое лицо бывает у моей дочери, когда я рассказываю ей занимательную сказку…

Я уже догадался, что небольшие предметы правильной геометрической формы — это блоки информации. Институт, в котором я работаю, не один год бьется над созданием портативных блоков, на которые можно было бы записывать различные сведения. Представляете, какая это важная и полезная вещь для космонавтов? Вместо сотни тяжеленных томов какой-нибудь энциклопедии им достаточно будет взять с собой в далекий полет, где на счету каждый грамм лишнего веса, вот такой маленький шарик или кубик. Да и на Земле подобным блокам нашлось бы применение. Наш институт, казалось, уже у цели… Но кажется, кукольный народ нас опередил.

Нет, эти существа не люди, размышлял я, хотя внешне и похожи на них. Может ли человек жить одной только информацией, как бы интересна и разнообразна она ни была?

Я обратил внимание на лозунги, выписанные пылающим неоном в ночном небе: «Дадим больше инфории», «Вся инфория — высшего качества» и прочее в том же духе.

Медленно плыл я в уличном потоке — он заметно редел. Голова гудела от поглощенной в ужин информации. Мне необходимо было разобраться во всем. Расскажи такое друзьям — не поверят. Сотрудники в отделе, пожалуй, засмеют. Но ведь все это на самом деле! Вот я стою на оживленном перекрестке, и меня обминают спешащие прохожие. Подношу к уху часы — они тикают, как обычно. Сейчас половина девятого — осенью темнеет рано. Вот могу ущипнуть себя за руку. Боль вполне реальна.

А может, космические пришельцы?! Нет, ерунда. У всех на виду, в пяти шагах от станции? И никто их не заметил, кроме меня? И потом, этот городок, кажется, не единственное их поселение. Они несколько раз упоминали в разговорах столицу. Значит, здесь, между лесом и линией электрички, располагается целая страна? Страна Инфория, которой нет на карте!

Навстречу мне не спеша шел человек — поверьте, я в душе не мог называть их иначе: слишком походили они на людей, но только, так сказать, в уменьшенном издании. Человек выглядел старым и умудренным жизнью. Он-то мне и нужен.

Пусть наконец объяснит, на каком я свете.

Я нагнулся и взял старика за руку.

— Простите, мне нужно поговорить с вами, — сказал я. Старик, кажется, не удивился.

— Отчего же, обменяемся инфорией, — ответил он.

— Инфория, инфория, — пробурчал я. — Только о ней и слышу. Неужели у вас нет других тем для разговора?

— А что на свете важней инфории? — возразил старик.

Каким-то образом мы очутились подле небольшой лужайки, освещенной полной луной. Жесткая трава доходила моему собеседнику чуть не до подбородка.

— Прекрасная инфория, — сказал он, поглаживая стебелек.

Присмотревшись, я понял, что это не трава, а ленты вроде тех, которые жег на костре первый встреченный мной человечек. Только эти были зеленые, а те желтые, поблекшие.

Ленты тихо шуршали под свежим ветерком, будто нашептывая мне диковинную информацию.

Лунные блики скользили по лицу старика, когда он поворачивал голову.

— Что это за ленты? — спросил я.

— Обычные перфоленты.

— Значит, на них записана информация?

— Конечно.

— Но какая?

— Разная, — пожал плечами старик. Он сорвал травинку — виноват, ленточку — и попробовал ее на вкус.

— Ну, как травка? — глупо спросил я.

— Уже созрела, — серьезно ответил старик. — Пора косить.

— А потом что с ней делать?

— Ясно что — коров кормить.

— Коров… информацией? — растерялся я.

— А чем же еще? Только надо уловить момент, когда инфория созреет. Пропустишь срок — информация осыплется. Такие ленты никуда не годятся.

— И вы их выбрасываете?

— Сжигаем.

— Послушайте, — заговорил я. — Никак не могу взять в толк. Люди у вас живут информацией, животные — информацией. А как же насчет настоящей пищи?

— Инфория и есть единственная настоящая пища, — ответил старик. — Посудите сами: разве не все на свете сводится к информации?

Мы шли теперь по тихой, скудно освещенной улочке, обсаженной неизвестными мне растениями. Я был начеку: в каждом кусте мне чудилось вместилище информации, в каждом дереве — инфорблок.

— Скажите же, наконец, — взорвался я, — о какой информации вы все время толкуете? Не бывает ведь информации просто так. Она обязательно должна быть о чем-то. Так о чем же?

— Не все ли равно? — сказал странный старичок. — Разве, получая энергию, машина интересуется ее источником? Нет. Машине безразлично, что именно сгорает в ее топке, что именно приводит ее в движение — уголь, дрова или, если угодно, управляемая термоядерная реакция. Машине калории подавай, все остальное ей безразлично.

— Ну, какое-то топливо может оказаться непригодным, — пробормотал я, вконец сбитый с толку удивительной логикой собеседника.

— Вот-вот, — обрадовался старичок, — вы ухватили суть. То же самое с информацией. И она может оказаться непригодной для человека.

— Почему?

— Причин немало. Например, инфория может оказаться несвежей… Вообще нет продукта, более деликатного и скоропортящегося. Иногда попадается инфория, бедная витаминами.

— Как это?

— Ну, если она повторяет вещи и без того всем известные. Но самое ужасное — это ложь. Вам никогда не приходилось отравляться лживой информацией?

— Приходилось… В легкой форме, — пробормотал я.

— Ваше счастье, что в легкой, — сказал старичок. — Опасно также подавиться инфорией…

— Подавиться?

— Это бывает, когда инфорию быстро поглощают.

— Оставим машину и вернемся к человеку, — сказал я. — Неужели живой организм может питаться одной только информацией, и ничем больше?

— Нет, вы не уловили сути, — грустно сказал старичок. — Вот уже час я вам толкую: все, что получает извне живой организм, в том числе и человек, в конечном счете сводится к информации. Всю жизнь человек только и делает, что получает и перерабатывает инфорию. Без инфории вообще не было бы ничего живого, если хотите знать. Без инфории распался бы, исчез человеческий род!..

— Ну уж… — усомнился я.

— Конечно! Наследственные клетки — разве это не клубок информации, заключающей в себе все свойства данной особи, для того чтобы передавать их от поколения к поколению, от предков потомкам?

— Пожалуй…

— А память, человеческая память, — разве это не богатейшее хранилище информации?

Итак, старичок причисляет себя и весь свой народец к роду человеческому…

— Уничтожьте память — во что превратится тогда человечество? — продолжал старичок. — Исчезнут история, искусство, культура. У одного древнего писателя есть такая притча. К человеку явился черт. Он предложил бедняку все блага мира, только чтобы тот отдал ему, черту, свою память. Человек согласился. Черт не обманул его: человек получил все, что только сумел пожелать. Но, увы, сам-то он, отдав память, потерял человеческий облик. Итак, — простер старичок руку, — память — это все. Но разве есть в ней что-либо, помимо информации?

— Кажется, я начинаю понимать, куда вы клоните, — сказал я. — Значит, обыкновенная пища, скажем кусок хлеба…

— Это не что иное, как определенная порция информации, — подхватил старичок. — Информация для желудка, для нервных клеток, для кишечника и в конечном счете — для всего организма. Но информация грубая, некачественная, можно сказать — первичная. Такую пищу можно освободить от примесей, превратив в чистую информацию. Блоками такой информации мы и питаемся.

— Знаю, пробовал, — сказал я.

— Здесь-то я возвращаюсь к первоначальной мысли, — сказал старичок. — Машине все равно, каким топливом ее питают, было бы оно доброкачественным. А человек — та же машина, пусть посложней. Поэтому и ему все равно, какой питаться информацией — была бы она доброкачественной. К чему тогда посредничество в виде грубой пищи? Человек должен получать инфорию в чистом, натуральном виде. Мы этого добились. — В голосе старичка звучало торжество. — Заодно мы победили массу болезней, связанных с желудком. Вообще пищеварительный тракт сам собой упразднился.

Время шло, и мир, в который я попал, уже не казался мне таким странным, как поначалу. Мир этот жил по своим законам, которым нельзя было отказать в логичности.

Однако же должно быть у этих людей что-то общее с моим старым, привычным миром?

— Уж деньги-то у вас есть, наверное? — сказал я первое, что пришло в голову.

— Деньги? — переспросил старичок. — Что это?

— Деньги… — растерялся я. — На них можно купить все, что нужно.

— У нас каждый и так получает столько инфории, сколько ему нужно. Да вот вы, например. Вы рассказывали, что только что поужинали в центральном инфоре. Разве вы платили за блоки информации эти самые… деньги?

Он был прав. Но я не сдавался.

— Как же вы обходитесь без денег?

— Они ни к чему.

— Но если вам нужно сравнить два блока информации: который из них ценнее? С помощью рублей и копеек сравнить их было бы просто. А вот без помощи денег…

— Разве вы не знаете, что инфорию можно очень просто измерять? — сказал старичок. — Единицей информации служит бит. Одним битом называется…

— Только без лекций, — взмолился я. — Надоели хуже горькой… — Я оглянулся.

Старичок куда-то исчез, словно испарился.

Поглощенная информация, видимо, начинала делать свое дело. Меня мутило, жгло, выворачивало наизнанку. Наверное, мне попалась информация с душком, а может, попросту лживая информация.

Я шел. Домики передо мной раскачивались, то выступая из тумана, то вновь в него погружаясь. «А может, и впрямь все сводится к этой самой инфории? — размышлял я, морщась от головной боли. — Если разобраться… Разве, когда я экзаменую студента, я требую от него что-нибудь другое, кроме информации? Знания! Это и есть усвоенная информация. И когда я ставлю двойку, то, значит, информация усвоена недостаточно. Читая книгу, разве не информации мы ищем в первую очередь? Информации о том, чего мы еще не знаем, что нас волнует и интересует. Если же этого нет — мы с досадой откладываем книгу…»

Споткнувшись в полутьме, я едва не упал. Нагнулся и поднял ноздреватый обломок, похожий на туф. Другой бы на моем месте размахнулся и отшвырнул его в сторону. Я же, наученный опытом, поднес его к уличному фонарю, от которого струился зыбкий свет. Ну, разумеется! Чего еще можно было ожидать в этой стране? Это был вовсе не камень, а окаменевший обломок информации. Я на всякий случай сунул его в карман. Когда вернусь, расскажу всем о стране Инфории. Дочурка — она, конечно, сразу поверит. Если же кто станет сомневаться, я покажу ему этот обломок. Пусть попробует опровергнуть вещественное доказательство!

«А все величайшие научные открытия? — продолжал я размышлять. — Ведь каждое из них — не что иное, как новая толика информации об окружающей нас природе. Разве не так?»

Я придумывал все новые и новые примеры, подтверждающие ту мысль, что все в нашем мире сводится к информации. И представил себе, как в недалеком будущем ученики в школах будут решать такие, например, задачи:

«К бассейну подведены две трубы. Если открыть обе трубы, то бассейн наполняется информацией за пять часов. Сечения труб заданы. За сколько часов бассейн наполнится, если в одну трубу информация втекает, а через другую трубу — утекает…»

Бредя наугад, я снова вышел на главную улицу. Прохожих почти не было. Я чувствовал себя чужим среди маленьких ловких людей, суетящихся и спешащих по своим делам.

Можете представить, как я обрадовался, когда увидел впереди знакомую тонкую фигуру! Это была Оль. Она кормила маленьких мохнатых птиц. Птицы с криками кружились возле Оль, две из них опустились ей на плечи, а наиболее храбрые склевывали корм — крошки информации — прямо с ладони.

— Оль, — позвал я…

— Наконец-то, — произнес рядом чей-то обрадованный голос.

Я повернулся.

— Лежите. Вам нельзя двигаться, — строго сказала девушка в белом халате, вынырнувшая из темноты. У нее было одно лицо с девочкой, только что кормившей с узкой ладошки мохнатых неведомых птиц.

— Оль, — повторил я.

— Да, Ольга. Разве вы меня знаете? — удивилась девушка.

— Конечно, знаю. Вы Оль из страны Инфории…

— Опять бред, — сказал кто-то встревоженно.

— Типичное следствие грибного отравления, — произнес уверенный басок. — Боюсь, придется повторить выкачку.

При словах «повторить выкачку» я почувствовал себя значительно лучше.

— Где вы нашли его? — спросил кто-то.

— В лесополосе.

— За станцией?

— Да.

— Он лежал в двух шагах от полотна, — сказала Оль.

— Угораздило же вас, голубчик, угоститься грибками, — сказал мужчина. После маленьких жителей страны Инфории он казался мне громадиной. — Вот, выпейте-ка это. — Он протянул мне стакан с розоватой жидкостью.

Выпив тонизирующую жидкость, я почувствовал, что окончательно пришел в себя. Не отрываясь, смотрел я на Оль. Смутившись, она отвела взгляд. Мне все казалось, что стоит сделать усилие — и я вновь возвращусь в чудесную маленькую страну, в городок, по улицам которого только что бродил.

— Ну как? — спросил меня врач.

Вместо ответа я поднялся и сделал несколько шагов по комнате.

— Вы отлично держитесь, — сказал он.

Оль улыбнулась мне, и я понял, что мы не можем просто так взять и расстаться. Ведь у нас была общая тайна.

— Ольга, — сказал врач, — проводите кавалера. Он еще успеет на последнюю электричку.

И тут, сунув руку в карман пиджака, я наткнулся на что-то твердое. Окаменевший обломок информации! На моей ладони лежал камень странной формы. Поверхность его, изъеденная непогодой, казалась покрытой письменами.

— Откуда это? — нахмурил брови врач. — Любопытно…

Он долго вертел камень так и этак, словно пытаясь прочесть неведомую надпись.

— Кислота почвы растворила более мягкие вкрапления породы, — сказал он наконец, возвращая мне камень. — Отсюда эти узоры.

Я промолчал. Потому что больше всего на свете не люблю скептиков и тех, кто привык любые происшествия объяснять слишком просто.

БЕСПРОИГРЫШНАЯ ЛОТЕРЕЯ

Даже спартанская обстановка в кабинете гармонировала с характером ee хозяина: шеф компании «Уэстерн» любил повторять, что рабочее место администратора в идеале — та же кабина космического корабля: ничего лишнего. Чалмерс подумал, что слова Джона Вильнертона вроде бы не расходились с делом. Пластиковые стены его кабинета были девственно чисты, ни один портрет, ни одна картина не оскверняли их. Комната была пуста — даже стулья, необходимые для совещаний, были утоплены в стене и появлялись, лишь повинуясь нажиму президентской кнопки.

Сидя на краешке стула перед столом, Чалмерс молчал, не в силах отвести взгляд от массивного пресс-папье, поблескивающего в неживом свете потолочных панелей. Странно, он не мог, как и в прошлый раз, определить на глаз металл, из которого было отлито это сооружение.

Теперь, когда главное было сказано, Чалмерса охватило тягучее безразличие.

Вильнертон перехватил взгляд Чалмерса и непроизвольно пододвинул пресс-папье поближе. Пауза, затягиваясь, становилась угрожающей.

— Мне теперь уже все равно, — медленно произнес Чалмерс. — Выбрасывайте.

Вильнертон смерил взглядом немолодого, усталого человека, сидящего по ту сторону стола.

— Компания не задумается выбросить вас, Джон Чалмерс, можете не сомневаться, — сказал Вильнертон. — Но есть еще одно обстоятельство. Два года назад на вашу тему была выделена довольно значительная сумма. Я спрашиваю: где эта сумма? Вы истратили ее.

Чалмерс наклонил голову.

— А результаты? Их нет, — продолжал шеф, все более распаляясь. — Но не думайте, что вам удастся обвести «Уэстерн» вокруг пальца. Вы ответите нам своим имуществом.

— Вы хотите конфисковать мое имущество? — вскинул голову Чалмерс.

— Поразительная догадливость!

От нахлынувшей бледности смуглое лицо Чалмерса приобрело синюшный оттенок.

— Об этом в контракте не сказано ни слова… — пробормотал он.

— Ошибаетесь, уважаемый, — отчеканил Джон Вильнертон. — В контракте сказано, что, получив на эксперименты известную сумму, вы беретесь не позднее чем через два года создать объект, удовлетворяющий определенным требованиям, которые изложены в приложении, на восемнадцати страницах… Верно?

— Верно.

— Ну, а если условия контракта не выполнены, виновная сторона платит неустойку, коль скоро не оговорено противное. Это вам любой юрист подтвердит.

— Дайте мне еще два месяца, — тихо сказал Чалмерс, отведя взгляд в сторону.

— Двое суток, и ни минуты больше. — Ответ Вильнертона прозвучал как приказ. — Мы имели глупость разрекламировать ваше детище, и нас осаждают клиенты. Через сорок восемь часов к вам придет судебный исполнитель…

Едва тяжелая дверь захлопнулась за Чалмерсом, на столе перед шефом вспыхнул экран кофейного цвета, и Вильнертон чертыхнулся в душе.

— Тебе вредно нервничать, — пропела супруга, улыбнувшись. — За что ты так распекал бедного Чалмерса? Я так и не поняла толком…

— Распекал? Да его спечь мало!

— А что он такого натворил? Знаешь, я совсем не разбираюсь в этих ужасных роботах; которые ты выпускаешь…

— А, тебе неинтересно, — махнул рукой Вильнертон.

Он оберегал молодую жену от всяческих треволнений, связанных с деятельностью компании, а заодно и от тайн, которые могли выболтать легкомысленные губки.

Два года тому назад профессор Джон Чалмерс предложил шефу «Уэстерн компани» любопытную идею. Лауреат Нобелевской премии был принят благосклонно. Вильнертон не без приятного волнения выслушал заманчивое предложение авторитетного ученого: в течение полутора-двух лет создать робота, способного воспринимать и проявлять эмоции.

Речь шла отнюдь не об имитации улыбок, волнения, слез и так далее — подобные вещи представляли собой давно пройденный этап.

— Я хочу, — сказал всесильному шефу Джон Чалмерс, — создать робота, способного по-настоящему, как человек, страдать и восхищаться, тосковать и негодовать.

— Как же, в двух словах, вы мыслите достичь этого? — спросил шеф, с интересом вглядываясь в энергичное лицо посетителя.

— О, моя идея до чрезвычайности проста, — ответил профессор Чалмерс. — По моим расчетам, — он похлопал по толстой виниловой папке, — начиная с некоторого порога, самоорганизующаяся система становится способной к эмоциям. Вся суть, собственно говоря, заключается в этом критическом пороге.

— Чем же он определяется, этот порог? — спросил шеф.

— В основном — количеством накопленной информации. Ну, а кроме того… — Чалмерс замялся.

— Понимаю, понимаю, — лучезарно улыбнулся шеф, — секрет изобретателя!.. Наведайтесь денька через два. Надеюсь, мне удастся заинтересовать акционеров вашим предложением.

Нечего и говорить, какие большие выгоды сулил компании робот, проект которого был предложен профессором Джоном Чалмерсом.

Контракт с Чалмерсом был подписан, и машина завертелась…

Сотни тысяч монет были брошены на рекламу. «Новый взлет технической мысли!» — захлебывались газеты. «„Уэстерн компани“ предлагает вам друга. Он будет сочувствовать вам и никогда не изменит, в отличие от человека»… «Ваш муж, сын или брат слишком долго не возвращается из космоса? Нет, он возвратился. Вот он стоит перед вами, скромный и элегантный, в лучшем в мире костюме фирмы „Ливинг и братья“. Он разделит вашу печаль, и ваши слезы, и ваши скромные радости». А одна газетка поместила на первой полосе фото очаровательной кинодивы с конвертом в руке, сопроводив его выразительной подписью: «Своими секретами я делюсь только со своим самым близким другом производства фирмы „Уэстерн“», и далее следовал адрес компании, куда следовало обращаться читателю, возжелавшему приобрести позитронного друга.

Акции «Уэстерн компани» в результате всех этих мер сильно подскочили. В течение нескольких месяцев биржа переживала ажиотаж. От цифр, обозначавших прибыли членов акционерного совета, рябило бы в глазах, если б эти цифры публиковались. Поток заявок на роботов Чалмерса все увеличивался…

Короче, все шло как надо.

И вдруг, когда положенный срок был на исходе, последовало заявление профессора Чалмерса. Оно прозвучало как гром с ясного неба.

— Вероятно, в чем-то допущена ошибка, — сказал шефу Джон Чалмерс. — Количество информации, накопленной роботом, давно превысило теоретический порог, а никакого проявления чувств не наблюдается…

Не мудрено, что эти слова вызвали у шефа столь бурную реакцию. Назревал грандиозный конфуз…

Джон Чалмерс неподвижно сидел за лабораторным столом, спрятав лицо в ладони.

Итак, дело его жизни рушилось. Честолюбивые мечты и надежды — гибло все! Перед мысленным взором Чалмерса проносились картины одна печальнее другой.

Коттедж описывают за долги… Гараж и «безан» идут туда же… Его кидают, чего доброго, за решетку, как нарушитля контракта… А жена с сынишкой куда же?..

В коридоре послышались уверенные шаги, и в лабораторию вошел Чарли. Лучи закатного солнца, бившие в круглое окно, отчетливо обрисовывали его плечистую фигуру.

«— Все он, — с внезапной злобой подумал Чалмерс, глядя на свое детище. — Впрочем, смешно спрашивать с робота. Спрос не с машины, а с конструктора».

После тяжелого разговора с шефом на душе Чалмерса было горько и тоскливо.

— Добрый вечер. Отец, — сказал Чарли, подойдя к Чалмерсу.

— Здравствуй, Чарли.

— Сегодняшняя программа накопления информации перевыполнена, — рокотал уверенный бас. — Сверх заданной вами программы усвоен тридцать второй том Британской энциклопедии, а также монография об особенностях языка древних ацтеков.

— Это уже не имеет значения, — махнул рукой Чалмерс.

— Не понял, прошу повторить, — быстро проговорил робот и мигнул.

«Надо взять себя в руки, — сказал себе Чалмерс, — и выдержать все это до конца».

— Ты молодец, Чарли, — ласково сказал профессор, глядя на робота.

— Жду задания.

— Ступай-ка и займись тридцать третьим томом. «И что ему стоит, — подумал Чалмерс, глядя в широкую спину удаляющегося белкового робота, — выразить, скажем, радость по поводу того, что я похвалил его! Но никакого подобия чувств нет и в помине».

Профессор тяжело поднялся и вышел из-за стола.

— Никакого подобия чувств… — вполголоса повторил он. — Гм, подобия…

«А может, и впрямь пойти по линии имитации? Кто там станет разбираться. А если кто-нибудь и обнаружит подделку, могущественная компания легко сумеет замять неприятность. Тогда будет все: и слава, и деньги. И неустойку платить не придется».

Но Чалмерс тут же отверг эту мысль. Шарлатаном он не был и не будет.

Угрюмый профессор долго и бесцельно бродил по огромной лаборатории, привычно пустынной (Чалмерс работал без сотрудников, предпочитая манипуляторы), останавливался то у стеллажей, на которых покоились бесчисленные блоки памяти, то у волноводов, образующих диковинный букет, то у термостата, где выращивались белковые клетки памяти робота.

«И ведь Чарли по-своему привязан ко мне, — размышлял Чалмерс. — Он, например, охотнее подходит ко мне, чем к кому бы то ни было другому. Так почему же он ни разу не проявит свои чувства, хотя бы в самой примитивной форме? Ведь он и читал об этом, и видел в специально подобранных фильмах, которым несть числа».

У Джона всплыла в памяти его вчерашняя беседа с Чарли, после которой, собственно, он и решился на окончательное объяснение с Вильнертоном.

«Почему ты ни разу не выразишь радости или огорчения, Чарли?» — спросил профессор.

«А к чему?» — безмятежно ответил робот, поблескивая фотоэлементами.

«То есть как к чему?» — растерялся Чалмерс.

«Выражение чувств отнимает слишком много энергии, — пояснил Чарли, — и поэтому оно излишне. Необходимо выдержать принцип наименьшего действия».

«А может, он прав по-своему?» — продолжал размышлять профессор.

— Нет, никогда! — сказал Чалмерс громко и даже приостановился. — Но как докажешь это Чарли?

Можно, конечно, действовать в приказном порядке. Но тогда вся великолепная логическая система робота окажется безнадежно испорченной. Нет, голая команда здесь решительно не годится. Робот должен прийти к нужным выводам самостоятельно. Или…

Остановившись у окна, Чалмерс рассеянно глядел, как по двору компании торопливо снуют люди, сильно смахивающие с такой высоты на муравьев.

«Сюда и ласточка, пожалуй, не залетит», — с тоской подумал Чалмерс.

И тут профессору пришла мысль, от которой похолодело в груди. Сначала мысль показалась страшной, но чем больше Чалмерс думал, тем сильнее убеждался, что это, пожалуй, единственный выход из тупика, в котором он очутился.

Рассчитывать на длительную отсрочку, необходимую для завершения работы с Чарли, не приходилось.

«Компания не намерена больше терпеть убытки», — без обиняков заявил шеф сегодня утром. Итак… «Да, решено. Анна, по крайней мере, получит страховку», — невесело усмехнулся Чалмерс.

— Как в беспроигрышной лотерее, — сказал он, отходя от окна.

— Застрелился? — переспросил шеф, дыша в трубку видеофона. — Улизнул-таки, прохвост! Не сообщайте пока никому об этом… Что, что? В Медицинский центр? Вы с ума сошли! Никаких медцентров, говорю я. У компании имеется все свое, и врачи в том числе. Исполняйте приказ. Имейте в виду: произошел несчастный случай. Вам ясно? Вот так.

Лицо на экране видеофона несколько раз кивнуло в знак понимания и затем погасло…

— Пожалуйста сюда, миссис Чалмерс. Осторожно, не ударьтесь. Нет, здесь у нас не больница, а так… Нечто вроде лазарета. Знаете, ведь сотрудников у компании не одна тысяча. Вот и бывают иногда разные несчастные случаи, вроде как с вашим мужем. Как произошло? Но вам же объяснил наш врач. Небрежно чистил пистолет… Ну откуда же мне знать, миссис!.. Ведь я только сестра. Нет, недалеко, еще один пролет. Значит, вы не забыли, что сказал врач? Полный покой. Вам дается пять минут. Какое счастье, что пуля прошла так удачно! Извольте, вот в эту дверь.

С узкой железной койки на неброско одетую женщину глядел бледный, без кровинки, Джон.

— Здравствуй, Анна, — попытался он улыбнуться. — Видишь, как меня угораздило…

— Не разговаривай, — замахала Анна руками. Затем, оглядевшись, придвинула белый, как и все в этой комнатке, стул и опустилась возле мужа. — Тебе нужен покой.

— Ничего, — тихо сказал Джон, — теперь все позади. Вот если бы пуля прошла на два миллиметра левее… Тогда уж я имел бы абсолютный покой.

— Но как ты неосторожен, Джон, дорогой. И почему ты мне никогда не говорил, что имеешь дело с огнестрельным оружием?

— Да так, не приходилось… Зато теперь мы будем богаты, Анна, очень богаты.

Анна вопросительно посмотрела на мужа.

— Мой опыт удался, — пояснил Чалмерс, поймав ее недоумевающий взгляд.

— Правда? — расцвела женщина. — И яхту для мальчика сможем купить?

— Хоть десяток яхт.

Разговор утомил Чалмерса, и он прикрыл веки. Не зная, о чем еще говорить, Анна собралась было уходить, но в это время послышался осторожный стук в дверь, и в палату вошел Чарли. Ловко балансируя подносом, он опустил его на тумбочку у изголовья Чалмерса. На подносе среди нескольких кистей недорогого винограда красовалась огромная связка желтоватых бананов.

— Как утренняя температура, Отец? — спросил робот, и в голосе его Анна уловила неподдельное волнение…

Content

Михановский Владимир
ГОСТИНИЦА «СИГМА»

ГОСТИНИЦА «СИГМА»

Глава I ВЕК XXXII

Глава 2 ВЕК XXII

Глава 3 ВЕК XXXII

Глава 4 ВЕК XXII

Глава 5 ВЕК XXXII

Глава 6 ВЕК XXII

Глава 7 ВЕК XXXII

ЭПИЛОГ

ЗАГАДКА ПЛУТОНА

КАКОЕ ОНО, НЕБО?

ПОГОНЯ

МАСТЕРСКАЯ ЧАРЛИ МАКГРОУНА

ЗАХЛОПНИ ЯЩИК ПАНДОРЫ

МАЛЫШ И ГРУБИЯН

МЕСТО В ЖИЗНИ

«АНИТРА» РАСПРЕДЕЛЯЕТ ЛАВРЫ

СТЕПНАЯ БЫЛЬ

ИСКУСИТЕЛЬ

ЖАЖДА

ТОБОР ПЕРВЫЙ

ПРИКЛЮЧЕНИЕ В ЛЕСУ

БЕСПРОИГРЫШНАЯ ЛОТЕРЕЯ