Игорь Минаков, Максим Хорсун

Урок мира

Посвящается памяти Александра Ройфе

1

В детстве мы любили играть в войну. Старый орбитальный корвет, бог весть какими судьбами оказавшийся на лугу, за ближним лесом, среди кустов шиповника и лещины, идеально подходил для этого занятия.

Если выйти из Опушек по северной дороге и протопать полтора километра в сторону ставков, то рано или поздно наткнешься на почти целый корпус, тускло поблескивающий керамитовой обшивкой. Издали корабль напоминал древнюю подводную лодку, лежащую на боку.

Конечно, реактор, двигатели и оружие с корвета давно сняли. В корпусе зияли дыры, а лужайка вокруг была усеяна обломками. Но нам не нужна была стопроцентная комплектация. И так было весело. Вставил палку в пустую амбразуру турели — вот и лазер готов к бою, развел дымный костерок в кокпите — значит, маршевые двигатели запущены.

Сколько я себя помню, корабль всегда находился здесь, утопленный в глинистую землю, скрытый с одной стороны высокими зарослями амброзии, а с другой — грязно-белыми откосами карстового провала. Из года в год корвет не брала коррозия: ни ливни, ни снег не причиняли ему вреда. Очень, очень долго мы искали на корпусе следы былых боев. В том, что корабль сбили, никто из нас не сомневался.

Иногда на корвет набредали пацаны из Мирного — соседнего села. Тогда территорию приходилось отстаивать кулаками. О, я прекрасно помню азарт тех сражений! Окровавленные носовые платки, порванные рубашки… Нам всегда удавалось отвоевать единоличное право играть здесь. Я думаю, мы побеждали благодаря стратегической близости к родной деревне, откуда иногда оперативно подоспевало подкрепление — старшие братья с дружками.

Да, а еще мы играли в войну. Родители подарили мне игрушечный лучевой пистолет, поэтому я считал себя космодесантником. Нашими воображаемыми врагами были пришлецы. На самом деле с пришлецами мы никогда не воевали и воевать не собирались. В селе их у нас полным-полно. И директор гадрозавровой фермы — пришлец, и агроном — пришлец, и участковый — пришлец. Пришлецов так много, и живут они рядом с нами так долго, что порой и мне приходит в голову мысль — а может, и я на какую-то часть инопланетянин? И не поэтому ли всякий раз, глядя на звезды в ночном небе, я ощущал едва уловимый, но пробирающий до глубины души зов?

…Я спрятал гравипед в кустах амброзии и затаился, внимательно оглядывая руины корвета. Там кто-то был. Но точно не мирновцы. Эти себя тихо вести не умеют. Носятся, как обкуренные, лупят палками по керамиту, орут. Достается им в том числе и за это — за неуважение к героическому прошлому.

Из моего укрытия выпуклый борт корабля просматривался хорошо, поэтому не прошло и пяти минут, как я заметил в пробоине над правой скулой силуэт человека. Взрослый… Наверное, бродяга — бремя Федерации, как выражается папка. Бутылки собирает или бычки.

Ладно, сегодня мне мирновцы по рылу не накидают — уже хорошо. А бродяга… что ж, бродягу я переживу. На крайняк — удеру… И все-таки покидать укрытие я не спешил. Настораживало, что для бродяги чужак вел себя слишком осторожно, как будто скрывался… От этой мысли меня обдало жаром. Скрывается — значит, есть причина. И наверное, лишние свидетели ему не нужны.

А может, он убийца, и сейчас по всем дорогам рыщут полицейские на гравициклах. «Именем Федерации вы арестованы!». И вот в руках беглого преступника появляется лучевой пистолет — настоящий, не то что погремушка, которая торчит у меня за поясом, — и из этого пистолета он начинает палить по полицейским. Парни в черных брониках и зеркальных шлемах открывают ответный огонь. И никому нет дела, что в скрещении лазерных лучей оказывается мальчишка в выцветшей футболке и линялых шортах…

Черт меня понес к корвету! Лучше бы дома сидел, повторял таблицу умножения.

Я встал на карачки и попятился к гравику. Если рискнуть и дунуть прямиком по козырьку карстового провала, можно успеть уйти незамеченным… Но я не успел.

— Эй, ты! — окликнул меня бродяга, выглядывая из дыры, зияющей в блистере пилотажной рубки. — Кончай засаду! Я тебя давно уже вычислил… Сопишь громко.

Несколько мгновений я размышлял: удрать или все-таки остаться? Потом решил, что звездному капитану Казарову не пристало удирать от какого-то бездомного. Я встал во весь рост, отряхнул приставшие травинки и выбрался из амброзии.

У бродяги были белые волосы, загорелое широкоскулое лицо, синие глаза. Нормальная человеческая улыбка. Он ловко подтянулся на руках, вылез из рубки и скользнул на спине вдоль покатого борта. У меня аж дух захватило. От блистера до земли было метров пятнадцать, но незнакомец, как ни в чем не бывало, выпрямился, вытер ладони о застиранный камуфляж, шагнул мне навстречу, протянул крепкую, покрытую шрамами руку в золотистых волосках на тыльной стороне кисти. На запястье у него была наколка — планета, пронзенная ножом.

— Меня зовут Андрей, — сказал он.

— Санька, — буркнул я.

Я осторожно пожал его лапищу. Будто с промышленным манипулятором поручкался.

— Твой? — спросил Андрей, мотнув белобрысой головой в сторону корвета.

— Наш — опушкинский…

— А вам, опушкинским, известно, что это такое?

«Орбитальный корвет», — чуть было не ляпнул я, но вовремя прикусил язык. Вот сейчас бродяга, так похожий на капитана Старка из «Десанта Федерации II», рассмеется и скажет, что это обычный лихтер малого радиуса дальности — космический извозчик, — и вся магия детских игр обратится в прах.

— Это «Гладиус-5», малый гиперпространственный разведчик, — без улыбки произнес Андрей. — В 2309-м принял бой на подступах к Лунной базе. Был торпедирован, пошел на вынужденную. Экипаж погиб от перегрузок — гравитационный фильтр сорвало с креплений.

— Ух ты! — поневоле вырвалось у меня. — Я так и знал!

Андрей даже не улыбнулся. До меня вдруг дошел смысл сказанного, и я осторожно поинтересовался:

— А кем он был торпедирован?

— Союзниками, — обронил он.

— Пришлецами?

Андрей только кивнул.

Я потрясенно молчал. Нет, конечно, играя в бравых космодесантников, мы крошили коварных чужаков в капусту, но каждый из нас с детского сада знал, что союзники принесли на Землю мир и процветание, супертехнологии и все такое прочее. Бытовых роботов, симпьютеры, генную инженерию, гравитехнику… Хотя, может, я что-то и перепутал, может, это все люди придумали… Зато союзники помогли нам прекратить войны, переловить террористов, приструнить жадные корпорации. Просто не может быть, чтобы они нападали на наши корабли и базы!

— Тебя, конечно, другому учили, Санька, — проговорил Андрей, сплюнув сквозь зубы. — Все мыслящие существа братья, то, се… А эти братья лупили нас из рельсотронов — только куски обшивки летели… Ну ничего, мы еще поквитаемся…

Вдали завыла полицейская сирена, спугнув стайку микрорапторов, примостившихся на выступе ионообменника. Андрей вдруг воровато оглянулся и отступил в тень.

— Вот что, Санька, — сказал он. — У тебя ведь в кустах гравипед?

— Да, — не сразу отозвался я, испугавшись, что этот странный бродяга захочет отобрать у меня гравик.

— И ключи есть?

— Есть.

— Тащи!

Я принес набор с ключами и отвертками. Хотя мог бы и удрать. Не удрал, потому что Андрей мне понравился. Говорил он, конечно, странные вещи, но мало ли что бывает. Космос — штука жестокая, это всем известно. Мы много лет туда больше не летаем, вот у оставшихся не у дел космических пилотов шарики за ролики заскакивают, и злятся они на пришлецов, якобы те виноваты, что космос теперь для всех закрыт…

Андрей покопался в наборе, вытащил универсальный ключ, буркнул:

— Пойдем, поможешь.

Он нырнул в люк, который вел к реакторному отсеку. Реактора там не было. Его демонтировали еще до моего рождения. Я нехотя полез за Андреем. Реакторный — не самое приятное место в корабле, туда мы бегаем по-маленькому. Да и по-большому, если приспичит. Андрей ничего этого не знал и, конечно, тут же вляпался. Выматерился. Оглянулся на меня. Глаза у него стали такими злыми, что я сразу пожалел, что связался с ним.

Сквозь прорехи в корпусе били лучи солнца. Один луч падал на технологический лючок, обросший ржавой махрой. Раньше я не обращал на него внимания.

— Возьми отвертку! — распорядился Андрей. — Я буду отвинчивать, а ты отверткой отдирай крышку.

Мы провозились с полчаса, пока наконец крышка не брякнулась нам под ноги. Андрей засунул в лючок руки по локти и, пыхтя, выволок массивный сверток.

— А! Цела заначка! — радостно сообщил Андрей.

Меня так и подмывало спросить: а что там? Но я не спросил. И правильно сделал.

— Ну все, малец, — сказал он. — Спасибо за помощь! Планета тебя не забудет… Топай!

Я подобрал брошенный им ключ и «потопал». Мне вдруг страшно захотелось домой.

2

Мамка попросила починить поливального кибера. Я был горд тем, что смогу наконец сделать что-то полезное по хозяйству, и тем, что она это признала. Тяжеленная сумка с отцовскими инструментами сделала мою походку неловкой, какой-то хромой, но я доскакал до дальнего края огорода, удержавшись на узкой пыльной тропинке и не рухнув на грядки.

Кибер застыл среди мясистых кустов томата у штакетника, отделяющего наш участок от дяди-Пашиного. Солнечную батарею робот сложил конвертом — видимо, зарядил аккумуляторы «до краев», а суставчатые манипуляторы зачем-то задрал вверх, будто собрался лить воду в вечернее небо. Так, ясно. Диффузаторы забились. С этим уж я быстро! Сколько раз видел, как отец справляется, брат мой старший, Ромка, даже мать. И я смогу.

Я присел на корточки и раскрыл сумку. Гм… Этот ключ или все-таки тот?

Меня обволок терпкий, густой помидорный дух. Я чувствовал, как дышит жаром земля. Под кустами она, кстати, вся оказалась покрытой трещинами. Который день стояла изнуряющая жара, огород нужно было поливать непрерывно. Хорошо, хоть картошку выкопали. Мама говорит, что уже легче.

Среди помидоров скакали кузнечики: крупные, мелкие, зеленые, серые, с красивыми крыльями или с изогнутыми яйцекладами. Вроде одинаковые, но все такие разные. Прямо как пришлецы. Кузнечики бесперечь стрекотали и, не боясь, запрыгивали мне на одежду.

…Я деловито ковырялся в теплом нутре робота. Запачкал руки до локтей смазкой — не беда, потом отмою. Я старался не прислушиваться к разговору на повышенных тонах, что слышался со стороны нашего двора. Мама и Ромка опять выясняли отношения. И опять — из-за Ромкиной подружки.

Как по мне, то мама была права. Мне тоже Сву никогда не нравилась. Во-первых, из пришлецов, хоть и из гуманоидов. Ходит по дому на цыпочках, смотрит на всех свысока. То белки она усвоить не может, то у нее метаболизм на что-то не рассчитан. То температура ей не подходит, то в колодезной воде опасные для себя примеси найдет. Картошку нам копать не помогала, только и знают с Ромкой, что запираться в его комнате. И воняет от нее морской капустой, хоть дом после проветривай.

Мама говорит Ромке: «Ты посмотри на себя: ни об учебе, ни о работе не думаешь! Устроил отец на ферму, убирать навоз за гадрозаврами, и что?.. Собираешься всю жизнь дурака валять? На что жить со своей красавицей будете? Или вы рассчитываете на нашей с отцом шее до конца своих дней просидеть? Мне такая радость не нужна!»

Хорошо будет, если Ромка уберется жить к своей Сву. Мне тогда достанется его комната и его… СИМПЬЮТЕР!!! Вот будет здорово!

На улице затарахтел гравицикл. Над нашими воротами сверкнул зеркальный полицейский шлем. Мать, поправляя на ходу косынку, поспешила к калитке. Разговор с участковым длился недолго, минуты через две снова завелся гравицикл. Участковый, маневрируя между гуляющими прямо по дороге гипсилофодонами с детенышами, поехал себе дальше.

Я же тщательно прочистил диффузаторы и установил их на место. Запустил робота в тестовом режиме. Кибер развернул и снова свернул солнечную батарею, поднял оба манипулятора и выдул облако водяной пыли, окатив меня прохладной взвесью. Я похихикал, полюбовался повисшей над роботом радугой, затем собрал инструмент и пошел во двор.

Зашуршала занавеска в дверном проеме летней кухни. На пороге появилась сердитая мамка. В одной руке она держала поварешку, а второй отгоняла мух, чтобы не налетели с улицы.

— Так, Саша. Вопрос есть. Надеюсь, ты помнишь, что мы с папой запрещали играть возле старого корабля за ставками?

— Помню, — насторожился я. — А что?

— Ты там был?

— Не-а, — соврал я.

— Узнаю, что был, — уши надеру. А незнакомых людей в селе не встречал?

Я почесал затылок.

— Нет, вроде… Мам, можно я поиграю на симпьютере в «Десант Федерации»?

— Да хоть в «Бесчеловечный космос», лишь бы рядом с тем чертовым кораблем не крутился.

Занавеска вернулась на место.

3

Школу в Опушках переделали в детский сад, и нам, ее бывшим ученикам, теперь нужно было каждый день добираться на квантобусе в Мирное — там в сентябре открыли новую школу с бассейном и зооуголком. Мирное было богатым и опрятным селом, окруженным полями, садами и виноградниками. На его окраине строили многоэтажные жилые дома.

В коридорах новой школы пахло свежей краской, деревом и гвоздиками. Было много незнакомых ребят и взрослых, все улыбались и болтали. Мы с Колькой Ковровым поднялись на самый высокий, третий этаж, остановились у открытого окна в коридоре. Оттуда был виден машинный двор, где старшеклассников будут обучать гравитехнике, краешек стадиона и лоскутное одеяло полей. Шла уборка; харвестеры кружили на малой высоте над угодьями, наполняя танки зерном. У горизонта, размытые жаркой дымкой, виднелись колоссальные блоки недостроенного грузового космотерминала.

— Блин, красиво, — деловито подметил Ковров, усаживаясь на подоконник. — Махнем на гравипедах в воскресенье, посмотрим на стройку?

— Далековато, — ответил я, свешиваясь из окна, чтобы плюнуть на велоцираптора, копошащегося в пыли у цоколя.

Едва я свесился, как получил болезненный тычок в поясницу.

— Офигел? — зашипел я, оборачиваясь. Но это не Коврову вздумалось пошалить.

— Салаги, привет.

Нас обступили полукольцом мирновские мальчишки. Я шмыгнул: знакомые все лица. Мишка Косолапычев, Профессор Колбасинский, Муравей, Тарасик. Мы, опушкинцы, не один раз били их за то, что они играли на нашем корвете. Причем хорошо так били, у Колбасинского даже рассечение брови было. Его родители потом ходили по домам, искали виноватых, но мне удалось отсидеться в подсолнухах.

Муравей, самый низенький и щуплый, ткнул в меня крошечным, неощутимым кулачком и поинтересовался:

— Махаться будем?

— Один на один? — с сомнением спросил я.

— Если один на один, то он будет, — поспешил высказаться за меня Ковров.

— А у меня брат вернулся из армии, — сообщил Тарасик гнусавым голосом.

Мишка Косолапычев положил мне на плечо тяжелую руку.

— В какой класс перешел, Казаров?

— В пятый, — ответил я, сбрасывая его руку.

— Дерганый, да? — Профессор Колбасинский толкнул меня в бок. А Тарасик подхватил мой рюкзак и швырнул в окно.

— Ты чего? — ужаснулся я. — Там же новый планшет!

Я повернулся к окну и сейчас же получил увесистого пня. Мирновцы заржали. Ковров вжался в стену, чтоб выскользнуть вдоль нее из окружения. Меня же выходка Тарасика привела в бешенство. Мамка в динозавриуме работает, на яйце овирапторов, отец — на ремзаводе, отталкивающие поля на харвестерах настраивает, деньги не за красивые глаза обоим достаются, а эта шпана портит мои новые вещи! Я вцепился в красивую белую рубашку Тарасика, а Мишка Косолапычев — в мой рукав. Заскрипели зубы, затрещала ткань.

— Что здесь происходит? — раздался строгий голос.

Мирновские мальчишки расступились. В дверях класса стоял незнакомый мне учитель в темном костюме. Многочисленные щупальца, окружающие его покрытую бисеринками пота лысую голову, встревоженно шевелились. Три пары глаз отражали сияние сентябрьского солнца, словно катафоты на гравике.

— Ничего, Кмыф Лгович, — поспешили заверить учителя мирновцы. — Мы просто знакомились.

— Знакомились… — повторил недовольным тоном Кмыф Лгович, его щупальца сердито молотили воздух. — Столько лет в одном космохозе живете, в соседних селах, а до сих пор не познакомились? Это кто здесь — никак Косолапычев? — учитель протянул к Мишке руку, указательный палец на которой заканчивался подпиленным хитиновым когтем. — В этом году, друг мой, снова ждать проблем с дисциплиной?

Мишка Косолапычев опустил голову и что-то пробурчал.

— Что? Говори внятно! — потребовал Кмыф Лгович. — Или к директору проводить?

— Нет, — протянул Косолапычев, глядя в пол.

— Смотри, чтоб на педсовете снова не пришлось поднимать вопрос о твоем поведении и успеваемости, — сказав это, учитель поджал хелицеры.

— Кмыф Лгович! — обратился к учителю Ковров. — А еще они рюкзак Казарова в окно выбросили…

Планшет не пострадал. Рюкзак удачно упал пакетом с бутербродами вниз.

4

Открывал учебный год урок мира. Я сидел у открытого окна, глядел то на нового классного преподавателя, трипода с Шиала, то на стадо полосатых гадрозавров, которых космохозные пастухи гнали по главной улице села.

Трипод, Ш-ш Ышевна, говорила при помощи рта на центральной лапе.

— Детишки, — синие, хаотично расположенные по всему телу классной руководительницы глаза асинхронно моргали. — Космос — страшная, враждебная ко всему живому стихия. Нам всем очень повезло, что во Вселенной существует такая планета, как наша Земля. Да, я не оговорилась, детишки. Земля — наша общая планета. Ну, пятый класс, кто скажет мне, сколько разумных видов живет сейчас на Земле?

Руку подняла моя соседка Инна, девочка из Мирного.

— Да, Рогожина?

— Шесть видов, Ш-ш Ышевна.

Классная руководительница выгнула центральную лапу в сторону Инны.

— А можешь ли ты их назвать?

Инна наморщила лобик.

— Триподы с Шиала, — начала она, глядя на гирлянду мигающих глаз учительницы, — втуки с Пангелиоса, ууты с ИИды, потом… — девочка потерла висок, — потом — кня с… с…

— Ну, кто поможет?

— Кня с Талуты, — ответил я с места.

Ш-ш Ышевна сфокусировала взгляд на мне.

— Мальчик, я пока не знаю, как тебя зовут. Ответ правильный, но тебе — жирный-прежирный минус за то, что не поднял руки. Или у вас в Опушках были другие правила в школе?

Я не ответил, но Ш-ш Ышевна не ждала от меня объяснений. Ее центральная лапа вновь повернулась к Инне.

— Ты можешь еще кого-то назвать?

— Можно, Ш-ш Ышевна, можно! — затряс рукой Тарасик.

— Ну, Тарасенко, помоги Инне.

— Квадрогады с Колосса, — довольно щерясь, произнес Тарасик.

— Правильно! Кстати, а что у тебя с рубашкой?

Тарасик зыркнул в мою сторону.

— Это Казаров порвал.

— Да? — учительница поморгала, задумавшись. — Ну… Чувствую, влетит кому-то…

— А то! — ухмыльнулся Тарасик.

— Так, ладно! — встрепенулась учительница. — И кого мы еще забыли? Давайте скажем все вместе! Три-четыре!

— Люди! — ответил класс.

Ш-ш Ышевна прошлась перед доской, перевела дух и продолжила:

— Вы и я, мы родились в разных мирах, но это не мешает нам жить бок о бок в мире и согласии. Ведь то, что противостоит нам — огромное пространство безжизненного космоса, — заставляет всех мыслящих существ Галактики держаться вместе. Мы подобны малышам, которые испуганно жмутся друг к дружке при раскатах грома. К счастью, нам больше нет нужды летать в космос, все, что нужно для жизни, нам дает Земля — ее щедрые поля, леса, океаны, недра. Вы можете спросить, детишки, почему мы, триподы, живем на вашей планете, а не вы, люди, на нашей? Ответ прост. Родной мир нашей расы, прекрасный Шиал, был уничтожен взрывом Сверхновой. Мы стали бездомными и были вынуждены скитаться в холодных глубинах, пронизанных убийственной радиацией. На уроках всеобщей биологии вам расскажут, детишки, как вредна триподам радиация. Она вызывает неконтролируемые мутации в нашем наследственном веществе. Вот почему мы, триподы, такие разные.

Учительница похлопала всеми глазами. Я же посмотрел в окно и встретился взглядом с Андреем. Тот стоял у школьной ограды, на нем была роба пастуха, в руках он сжимал витой кнут. У меня отлегло от сердца: значит, Андрей не беглец, не преступник, а обыкновенный пастух, который умеет наводить тень на плетень и заговаривать зубы. Мало ли что он там прятал в корабле? Может, и впрямь — заначку… В следующий миг Андрей растворился, словно призрак, в жарком мареве, плывущем над дорогой.

— Но триподы не более разные, чем вы — люди, — Ш-ш Ышевна пошла между рядами. — Среди вас есть темнокожие и светлокожие, желтокожие и краснокожие. Люди бывают громадными и очень маленькими. Умными и глупыми. Талантливыми и не слишком. И эти различия вовсе не делают их врагами друг другу. Так неужели различия между триподами и людьми могут быть причиной вражды? Как и между другими расами Галактики? Нет, нет и еще раз нет. Рука об псевдоподию, псевдоподия об щупальце пойдем мы к вершинам прогресса. В мире и дружбе создадим цивилизацию, в которой не будет места бездушной враждебности космоса!

Меня тронули за плечо. Девчонка с задней парты передала скомканную бумажку. Я нехотя развернул записку.

«Посли уроков за стадионом. Преходи расбиремся».

Тарасик, будь он неладен. Все этим мирновцам неймется. Несладко же нашим здесь придется. В первое время…

— А теперь, чтобы немножко отдохнуть и закрепить наш урок мира и дружбы, давайте поиграем. Тарасенко, ты будешь изображать у нас трипода, ты, Рогожина, — кню, ты, — учительница махнула лапой, — квадрогада, ты — втука, ты — уута… А ты, как тебя, мальчик?

— Саша Казаров, — представился я.

— Ты, Казаров, так и быть, покажешь нам человека. Мы будем петь народные песни, играть, учиться вместе и друг у друга.

На улице снова трубно заголосили гадрозавры. Очередное стадо вели с пастбищ на ферму.

Короткий учебный день пролетел незаметно. Я вышел из гулкого фойе, остановился на крыльце. Шесть гипсовых колонн поддерживали козырек фронтона, и в обхвате они были шире, чем деревья.

— Казаров! Хватит с колоннами обниматься! — зазвенел девичий голос. Стайка опушкинских девчонок вытекла из дверей, заструилась по ступенькам, в тень от голубых елей, посаженных по периметру школьного двора.

— Идешь на квантобус, Казаров? — окликнули меня снова. — Погнали с нами, на двенадцать-пятнадцать успеем.

Идти на остановку в компании девчонок было стремно. Поэтому я отмахнулся:

— Не, я Коврова буду ждать.

— Ну пока, Казаров!

— Пока!

Девчонки ушли, щебеча. Я огляделся. На крыльце и во дворе кучковались мирновцы, своих недругов я не видел, но в моем кармане шуршала бумажка — напоминание, что меня ждут сейчас за стадионом. Наверное, ждут… Само собой, туда идти не стоило.

Кто же знал, что нас переведут учиться в Мирное?.. Вернее, знать-то знали, но никто не задумывался о последствиях, ведь казалось, что лето будет длиться вечно. И что на корвете имеем право играть только мы, опушкинцы.

Куда же запропастился Ковров?.. Сейчас бы махнуть с ним на станцию. Не на ту, что в центре Мирного, а на ту, что на выезде из села, возле дубков.

Я протопал через школьный двор, перебежал улицу, зашел в прохладу книжного магазина. Побродил немного среди стеллажей, посмотрел на полки с фантастикой, потом долго копался в стопках с комиксами про суперменов. То и дело я поглядывал сквозь витрину на улицу, но мой друг не появлялся.

— А его папа после линейки забрал, — сообщил мне Колькин одноклассник, который часто торчал в магазине, потому что здесь работала его бабушка. — Давно уже уехал.

Я расплатился в кассе за комикс, уныло побрел к квантобусной станции. Я уже пропустил двенадцатичасовую подачу энергии, следующую нужно было ждать час.

Под навесом станции стояла шайка-лейка: и Профессор Колбасинский, и Косолапычев, и Муравей, и Тарасик со старшим братом — здоровенным дембелем в тельняшке. Были еще какие-то совсем незнакомые взрослые парни в темных спортивных костюмах. Старшие пили пиво и курили, младшие преданно заглядывали им в глаза.

Секунда-другая, и я ощутил на себе взгляды мирновцев. Тарасик задергал своего брата за тельняшку.

Ну не бежать же обратно к школе, микрорапторам на смех. Я обреченно шел вперед, но не на станцию, а мимо. Иду себе по тротуару, будто по своим делам и будто бы никого не замечаю.

Пахнуло морской капустой. Я поднял взгляд: в тенистой аллейке станционного сквера вырисовался похожий на античную амфору силуэт втуки.

— Сву! — обрадовался я.

— О, привет! — улыбнулась мне невеста брата. — А я вот к вам собираюсь.

— Квантобус уже отключился, — сказал я, стараясь не глядеть в сторону недругов, те же, я чувствовал каждой клеткой своего тела, не сводили с нас взглядов. — Теперь после часу только.

— А пойдем через село, на дальнюю станцию? — предложила Сву. — Как раз успеем к подаче энергии.

Я кивнул, и мы пошли рядышком по дорожке, уводящей из сквера, к универсаму «Райпотребсоюза». Там Сву купила нам по мороженому, и мы продолжили неспешную прогулку.

— Ой, Сашка, — вздохнула вдруг Сву, — а меня ваша мама не любит.

Я искоса поглядел в серо-голубые, без белков, глаза втуки.

— Да нет, она просто за Ромку переживает, — откликнулся я. — Ты просто разговаривай с ней почаще и по хозяйству помогай… Мамка и растает… Постепенно…

— Не знаю, — печально проговорила Сву. — Ведь я… чужая вам… Пришлица… У нас и детей с Ромкой не будет…

Я хотел было сказать: ерунда, у вас будет куча ребятишек, но спохватился — откуда могут быть дети у существ с разным хромосомным набором? Вместо этого я сказал:

— Ничего, возьмете детдомовского…

Сву просветлела.

— Мы так и решили! — воскликнула она. — Даже троих детенышей… Человечка, втукыша и уутенка!

«А кто их кормить будет?» — совсем по-взрослому подумал я, но говорить не стал. Зачем портить человеку счастье, даже если он… она и не совсем человек. Мне вдруг захотелось повозиться с этими разнопланетными пацанятами, научить их в футбол играть, почитать им мои любимые книжки про космос, показать, насколько я крут в «Десанте Федерации II». И я сам не заметил, как взял свою будущую невестку за руку, и мы вприпрыжку побежали к красно-белому пузырю квантобуса, у входного портала которого уже выстраивалась очередь.

5

На следующее утро, когда я вышел из квантобуса, как всегда слегка обалдевший от гиперротации, мирновцы уже поджидали меня. Они лениво снялись с заборчика, который окружал станционный сквер, и вразвалочку направились ко мне. Со стороны могло показаться, что школьники встречают приятеля, чтобы вместе отправиться на занятия. Я затравленно огляделся. Никого из наших поблизости не оказалось.

— Ну че, Казаров? — осведомился Профессор Колбасинский, выплевывая под ноги жвачку. — Потолкуем?

— Не о чем мне с вами толковать, — пробурчал я, высматривая пути для бегства.

— Мамочку ищет, — захихикал Тарасик.

— Не, не мамочку, — пробасил Косолапычев, заходя мне за спину. — Втучку он эту выглядывает, кривоногую…

Этого я вынести не мог. Стремительно, как положено звездному капитану, повернулся к врагу. Мишка ухмылялся. Сейчас он казался мне отвратительнее всех триподов вместе взятых.

— Ты кого втучкой кривоногой обозвал?!

— Да Сву вашу, куриные лапки, — отозвался Косолапычев, которого не так-то легко было взять на испуг.

— Ах ты…

Я размахнулся, чтобы врезать Косолапому по сопатке, но тот быстро толкнул меня в грудь. Я шагнул назад, пытаясь сохранить равновесие, но Муравей ткнулся мне под коленки, и я полетел на асфальт. До асфальта мне долететь не довелось. Чья-то сильная рука схватила меня за шиворот и вернула в вертикальное положение.

— Четверо на одного! — произнес знакомый голос. — Настоящие космодесантники, ничего не скажешь…

Мирновцы не стали вступать в дискуссию с моим спасителем, рванули — только их и видели. Я оглянулся. Это был Андрей. Он расправил на мне помятый воротник форменной куртки и сказал:

— Ничего, Санька, в бою всякое случается… Мы в детстве еще не так дрались: район на район. Без ножа даже за хлебом нельзя было выйти.

Андрей был в стареньком своем камуфляже, который странно топорщился у него вокруг талии.

— Спасибо, — пробормотал я.

— Не за что… Ты на занятия, Санек?

— Ага…

— Ну, тогда проводи… Есть у меня в твоей альма-матер кое-какое дельце…

Я обрадованно кивнул. Старых своих недругов я не особенно боялся, но если уж новой стычки не избежать, то не мешало бы обзавестись подкреплением. В школе я подговорю наших, опушкинских, и мы зададим мирновской банде трепку.

Андрей взял мой рюкзак, хотя я вполне мог нести его сам. Мы пошли рядом. В Мирном меня почти никто не знает, поэтому на нас не обращали внимания. Моложавый дядя провожает племянника в школу. Или старший брат — младшего. Рабочее утро в Мирном было в самом разгаре. Пылили по улице гадрозавры, оглашая окрестности сиплым ревом, на ходу прихватывая блинчатыми губами листву с тополей. Бабуся, переваливаясь, как утка, несла, прижимая к животу, коробку с выводком микрорапторов. Маленькие динозавры пищали, словно цыплята. По проезжей части перла колонна грузовых гравикаров — везли что-то тяжелое, накрытое брезентом.

Я запомнил тот теплый сентябрьский день в мельчайших деталях.

До школы оставалось шагов триста, как вдруг Андрей заговорил.

— Мы хотели только одного, — произнес он, сжимая кулак, — чтобы чужие оставили нас в покое. Мы ведь едва вышли в межзвездный космос… Впереди у нас было столько открытий, столько побед… А эти… — он с ненавистью посмотрел на семейку уутов, которые, сцепившись верхними парами конечностей, катились через перекресток… — явились без приглашения и установили здесь свои порядки… Спасители… Космос бесчеловечен… Конечно, теперь он остался без человека, с тех пор как нас швырнули обратно на Землю, будто слепых кутят… Я — пилот экстра-класса, мне и сорока пяти нет, больше десяти лет стою на приколе, без права покинуть околоземное пространство…

Мы подошли к школьной ограде, и он замолчал. Я с удовольствием отправился бы дальше один, но у Андрея оставался мой рюкзак. А он еще и положил мне руку на плечо, когда мы стали подниматься по ступенькам. Я попытался вывернуться из-под его цепких как крючья пальцев, но Андрей держал крепко. Мы вошли в дверь. На входе всегда дежурил дядя Сааф — громадный квадрогад, под раздвижным панцирем которого, как поговаривали ребята, скрывались боевые серповидные жала — уж он-то не пустит в школу чужака. Но дядя Сааф лишь равнодушно скользнул взглядом стебельковых глаз по лицу Андрея и отступил в сторону. Тогда я еще не знал, что квадрогады в принципе не отличают одного человека от другого. Другими словами — мы все для них на одно лицо.

Охранник пропустил нас, и это стало его роковой ошибкой. Потому что Андрей вытащил из-за пазухи игольный парализатор и выстрелил дяде Саафу в основание шеи, как раз туда, где у квадрогадов проходит жизненно важная артерия. Охранник рухнул как подкошенный. Девчонки, которые толклись в вестибюле, завизжали. Андрей рявкнул громовым голосом:

— А ну цыц, малявки!

Все сразу притихли. Было видно, что этот странный дядька не шутит.

— Слушайте меня внимательно! — продолжал Андрей. — Сейчас вы все подниметесь на второй этаж и соберетесь в кабинете общей биологии… А ты, Санек, — обратился он ко мне, — пойдешь к директору и скажешь, что дважды герой Земной Федерации, летчик-космонавт, подполковник Буревой Андрей Васильевич взял в заложники учеников его школы и грозит взорвать вместе с ними кабинет общей биологии, если не будет выполнено его, подполковника, требование. А требование у него только одно — правительство Федерации должно немедленно принять закон о депортации с планеты Земля всех представителей инопланетных рас. Запомнил? Повтори!

Я через пень-колоду, спотыкаясь на каждом слове, повторил. Он поморщился и сказал:

— Ладно, просто позови директора в класс.

И он наконец отпустил мое плечо. Поминутно оглядываясь, я побрел на ватных ногах к директорскому кабинету. А бывший подполковник Буревой, вчерашний герой космоса, сбивал школьников, будто выводок гипсилофодонов, в кучу. Многие уже плакали. Я заметил в этой толпе свою одноклассницу Инну, закадычного дружка Кольку Коврова, мелькнула перекошенная физиономия Профессора Колбасинского. В голове не укладывалось, что космонавт может оказаться террористом. Не помню, как я добрался до директорского кабинета. Тлу Тлувич — высокий, тонкий и гибкий, как бобовый стебель, кня — сразу вычленил из моего невнятного бормотания главное. Он усадил меня на диван, сунул в руки стакан с ледяной газировкой и позвонил в полицию.

— Иди домой, Саша, — сказал он мне, положив трубку. — С тебя хватит. А мы будем спасать ребят.

И тогда я совершил, наверное, самый глупый поступок в своей жизни.

— Я пойду в класс, Тлу Тлувич, — сказал я. — Там Колька Ковров, Иннка, все наши…

Он посмотрел на меня из-под зеленых, похожих на стручки, бровей и произнес:

— На Талуте не принято отговаривать. Даже молодые проростки у нас сами отвечают за свои решения, но на Земле…

— Чур, мы на Талуте!

Он улыбнулся.

— Тогда давай вытащим наших друзей!

Мы поднялись в класс. Андрей нас впустил и тут же запер дверь. Мне показалось, что здесь собралась вся школа. Ребята расположились за партами и на партах, на полу и на подоконниках, между наглядными пособиями, изображавшими строение инопланетных животных, и шкафами с книгами. Нет, конечно, вся школа в кабинете всеобщей биологии разместиться не могла, но несколько классов — точно. Учителя тоже были здесь — триподы, кня, квадрогады, втуки, ууты, люди. Они стали стеной перед детьми, заслоняя их от террориста собственными телами — щупальце об псевдоподию, псевдоподия об руку. Андрей сверлил их злым взглядом, но, по-моему, он растерялся. Что-то пошло не так, как он задумал. За окнами завыли полицейские сирены.

— Эй вы, кто-нибудь, пойдите и скажите этим крысам, что если хоть одна зеркальная задница сюда сунется, я взорву класс!

В руке у него была трубка с кнопкой и проводками, которые подсоединялись к поясу со взрывчаткой. Вот почему он так растолстел в талии. Директор кивнул Ш-Ше Ышевне, и та кинулась к двери. Многочисленные синие глаза ее были полны слез.

— Господин подполковник, — заговорил Тлу Тлувич, успокоительно поводя ветвипальцами, — отпустите детей, оставьте в заложниках преподавательский состав.

— Кому вы нужны… негуманоиды… — проговорил террорист.

— Угрожать жизни детей нельзя даже ради самой святой идеи… Вспомните Достоевского…

Андрей подскочил к нему, задыхаясь от ярости.

— Ах ты, чертов репейник! Достоевского вспомнил… Да я тебя…

— Внимание подполковника Буревого! — вдруг раздался усиленный мегафоном голос. — Я майор полиции Сергеев Аскольд Федорович! Уполномочен районным представительством Федерации вести с вами переговоры. Предлагаю установить способ общения.

— Ну вот, давно бы так…

Террорист отпихнул директора и осторожно, бочком, двинулся к окну. И в этот миг Кмыф Лгович с влажным треском раздвинул четырехугольный панцирь — только костюм полетел клочьями — и выпустил из-под него веера серповидных жал. Заслышав подозрительный шум, Андрей обернулся, но был стремительно сбит с ног преподавателем языков сириусянской группы. Серпы Кмыфа Лговича пригвоздили террориста к полу. Бывший подполковник захрипел, забился, а затем обмяк, словно примирившись с поражением.

— Наш мир добрый, да, — процедил он слабым голосом, — но только для своих.

А потом Андрей изо всех сил вдавил смертоносную кнопку.

6

Детеныши квадрогадов смотрели на меня, завороженно приоткрыв жвала. По свету в крохотных рубиновых глазках своих учеников я понимал, что они все еще там, в жарком сентябрьском дне моего далекого детства. За стенами школы уныло шумел тропический ливень, капли дробно барабанили по кожистой листве деревьев-исполинов, гремел гром. Дождь был идеальной завесой, за которой скрывались другие звуки. В эти мгновения из джунглей на школу смотрели сотни глаз, а спецназ наверняка уже был под стенами.

Я присел на край стола, перевел дух.

— А бомба взорвалась? — прозвучал наконец нерешительный вопрос.

Во рту пересохло. Я с трудом сглотнул. Сказал:

— Нет… Андрей был хорошим пилотом, но плохим террористом.

— А что с ним стало?

— Тяжелораненого Андрея забрала «Скорая» и в сопровождении полиции отвезла в райцентр. С подполковником Буревым я больше не встречался, хотя в новостях сообщали, что он выжил. — Я помолчал, потом сухо продолжил: — Разразился грандиозный скандал. На всей Земле поднялась шумиха. Политиканы из ксенопарламента попытались показать ситуацию в выгодном для себя свете. Это положило начало беспорядкам, — я махнул рукой. — В итоге ксенопарламент распустили. Была пересмотрена внутренняя и внешняя политика Земли. Снова ожили некогда замороженные программы по освоению космоса. В том числе — по межпланетному сотрудничеству в области колонизации необитаемых миров. Поймите, Земля напоминала в те годы кипящий котел, который грозил обернуться кровопролитной войной и геноцидом. Однако избыток энергии удалось перенаправить вовне. Тем, кто помнил прежние времена, пришлось приучать себя к мысли, что космос — не бесчеловечен, как нам внушали учителя-пришлецы. Космос — опасная среда, но у нас были знания и техника, чтобы его покорить. И космос покорился. Мы покинули Землю вместе с пришлецами. Рука об псевдоподию, псевдоподия об щупальце, мы отправились в другие звездные системы. Мы нашли новый дом для триподов с Шиала, мы возродили биосферу на планете кни, мы излечили мир втуков от эпидемии, вызванной иногалактическим вирусом…

— Довольно!

Этот окрик заставил детей вздрогнуть. Обросший ложнощупальцами партизан, ополоумевший боец повстанческой армии Колосса, отвалился от стены, которую он подпирал, саркастически пощелкивая жвалами на протяжении всего моего рассказа. Повстанец тяжело поднял и навел на меня излучатель.

— Вранье, снова вранье. Чего еще ждать от человека? Ты выдумал эту нелепую историю прямо здесь и сейчас, находясь в отчаянии. Твой единственный шанс уцелеть — попытаться убедить всех, будто человечишки принесли в Галактику добро и мир. Дескать, это не нашествие, а освоение космоса. И будто действуете вы в союзе с другими расами. Это — небылицы. На самом же деле сюда никто вас не звал. Ни вас, ни ваших союзников. На нашу планету свалилось много напастей, но худшая — это люди.

— Разве не квадрогады жили долгое время на Земле, поскольку на Колоссе изменился климат? — Я очень устал, этот урок слишком затянулся.

— Кто-то из наших бежал! — сердито проклацал жвалами партизан. — А кто-то остался на Колоссе, чтобы возродить наш мир из пепла.

— Теперь Колосс вновь обитаем, — сказал я.

— И ты снова хочешь сказать, что так вышло благодаря людям? — Дуло излучателя смотрело мне в лицо. — И кто тебе поверит?

— Мы верим учителю! — пискнули с одной из последних парт; дуло изменило направление взгляда. Но детенышей это не испугало: — Мы верим учителю! Учитель прав! Учитель хороший! — наперебой твердили детеныши.

— Убери оружие, — устало потребовал я, но добился лишь того, что дуло снова уставилось мне в переносицу.

— Но почему? — проскрипел партизан, обращаясь к классу. — Ведь он — чужак. А мы — одной крови. Почему вы верите ему? В то, что было наверняка выдумано! Почему вы — верите…

— Как и мы в свое время не встали на сторону дважды героя Земной Федерации, хотя вещал он вроде дельные вещи, — ответил я за детенышей. — Тому, кто грозит оружием детям, веры нет и быть не может. От того отвернутся и свои и чужие. Я ничего не выдумал, моя история продолжается. Ты можешь застрелить меня, но в глазах детенышей я останусь своим, ты же будешь врагом и отверженным.

— В одном ты прав: я могу тебя убить, — проговорил повстанец, но по его глазам я понял, что стрелять он не будет. Он тоже пережил со мной и с детенышами тот сентябрьский день, и он разделил с нами эмоции, как делят хлеб путники, которых непогода собрала в одном убежище.

Я отошел к окну. В ливневом сумраке, озаряемом вспышками молний, мне казалось, что под стенами школы мечутся тени велоцирапторов и гипсилофодонов, а дождь говорит со мной голосами из прошлого — Андрея Буревого, Кмыфа Лговича, Кольки Коврова, Сву, матери.

С треском распахнулась дверь. А вот и пожаловал спецназ…

«Именем Федерации вы арестованы!»

И снова мальчишка в линялой футболке и шортах оказался на скрещении лазерных лучей. За триста парсеков от своего дома и сорок лет спустя…

Не стоит величать меня героем. Я лишь звено в цепи событий, начатой Андреем Буревым. Мир добр только для своих. Это он верно сказал. Но граница, отделяющая «своих» от «чужих», находится в непрерывном движении, подчиняясь принципу развития, определяющему течение нашей жизни. Меньше месяца понадобилось, чтобы опушкинские пацаны стали друзьями мирновских мальчишек, около года — чтобы Сву окончательно приняли в семье Казаровых, долгие десятилетия — чтобы Федерация вернулась в космос и утвердилась в спиральном рукаве Галактики.

— Урок окончен, — объявил я классу, когда скованного наручниками партизана выволокли в коридор. — Вы — молодцы, квадрики. Не опаздывайте завтра. Первым по расписанию — русский язык.

Content

Игорь Минаков, Максим Хорсун
Урок мира

1

2

3

4

5

6