Светлана Анатольевна Багдерина

Люди и монстры

Цикл «Герои не умирают»

Книга вторая

Всю ночь дождь хлестал не как из ведра — как из прохудившегося дна океана. Струи вгрызались землю, лупили по крыше гостиницы и бились в стекла так, что те дребезжали, из последних сил сдерживая напор взбесившейся воды вперемешку с ветром. Казалось, еще чуть-чуть — и небо, отбросив такие предрассудки, как капли, разом выплеснет все запасы, и случится всемирный потоп, наказание за грехи, как предрекали Дети Радетеля в храмах.

Найз в свои тринадцать лет грешником себя не чувствовал, идти ко дну не хотел, и поэтому, не в силах заснуть, проворочался под грохот ливня ночь напролет: уроженцу засушливого побережья среди такого количества воды с небес было не по себе. То и дело вставал он и на цыпочках, чтобы не разбудить Фалько, своего наставника, подходил к окошку и выглядывал во двор. Не надо ли спасать лошадей? Не подмыло ли гостиницу? Не затопило ли первый этаж, где спали торговцы их каравана? Хотя единственным его настоящим стремлением было увидеть посветлевший край неба, означавший конец дождю.

Ближе к утру его желание сбылось. Ливень прекратился так же внезапно, как начался вечером. Ветер стих, умаявшись дуть, тучи, излившись до последней капли, пропали, и горизонт засветился близким восходом. В свете пробуждавшегося солнца мальчик разглядел двор, покрытый слоем мутной воды с плавающим мусором, представил завалы из упавших деревьев, веток и грязи на дороге, и понял, что сегодня они никуда не поедут. А самое главное — тренировки с утра пораньше не будет тоже. Если весь день впереди, к чему подниматься ни свет, ни заря? А значит, наконец-то, можно спокойно поспать.

Спокойно поспать ему удалось ровно тридцать минут. На тридцать первой не хуже любого грома прозвучал голос Фалько:

— Эй, на корабле! — и перед носом в раму кровати воткнулся метательный нож.

Найз вскочил, не открывая глаз, отбросил одеяло, и обиженно промычал:

— Ну никуда ведь не едем!.. Ну зачем?..

— Если ты никуда не едешь — давай попрощаемся, потому что остальной караван и я с ним выступаем через полтора часа.

Глаза мальчишки моментально распахнулись:

— Но дождь?.. Дороги?..

— Караванщик говорит, что торопится до молодой луны проскочить одно нехорошее место. А точнее, нехорошее оно три дня до и три после.

Фалько стоял у открытой двери умытый, побритый и одетый для спарринга в черные кожаные штаны, коричневую рубаху с закатанными до локтей рукавами и сапоги. Высокий, мускулистый, но поджарый, он выглядел на свои сорок пять и ни днем старше даже после тех испытаний, что выпали на его долю. С зачесанными назад не по моде короткими черными с проседью волосами, с лицом, пересеченным двумя шрамами — через лоб к правому уху и параллельным — через правую щеку, давшими ему кличку «Тигр», он всегда обращал на себя внимание окружающих. Почему-то особенно женщин. Вот и сейчас из-за угла коридора на него глазели служанки, толкаясь, перешептываясь и хихикая, будто на всём постоялом дворе больше нечем стало заняться. Словно не замечая столпотворения за его спиной, гардекор невозмутимо продолжил:

— …Так что если мы задержимся сейчас, в ожидании, пока крестьяне местного графа расчистят завалы…

— Что это за место? — любопытство согнало с мальчишки остатки сна.

— Почему бы тебе не расспросить об этом самого мастера Виклеа́на по дороге? — предложил Фалько и мотнул головой в сторону лестницы: — Давай, бегом, пока не утекли эти чудесные лужи и не высохла эта изумительная грязь! Тебя ждут шестьдесят минут непередаваемого удовольствия!

* * *

Как выяснилось через час, удовольствие оказалось не только непередаваемым, но и плохо отмываемым, и поэтому завтрак Найзу пришлось прихватить с собой. Доедал он баранье рагу, завернутое в лепешку, уже на муле, под сочувственными взглядами караванных кумушек и завистливыми — псов. Впрочем, в своем запоздалом принятии пищи он был не одинок: мастер Виклеан, маленький полноватый человечек лет пятидесяти в зеленом костюме и прочном дорожном плаще из шкуры виверны, тоже уплетал свою порцию верхом. Хлопоты по подготовке трех с половиной десятков фургонов в путь по непредсказуемой дороге не оставили времени посидеть за столом и ему.

Встретившись взглядами и увидев если не родственные души, то товарищей по неудобству, оруженосец и караванщик улыбнулись друг другу и направили своих скакунов бок о бок.

За утро вода с дороги ушла, оставив толстый слой грязи вперемешку с ветками, камнями и кусками дерна, собранными ураганом со всех окрестностей. Более крупных препятствий, к счастью, пока не попадалось, и торговцы спокойно сидели на козлах фургонов, любуясь умытым перелеском и небом в пуховках облаков.

— Мастер Виклеан, — дожевав последние крошки и запив водой из фляжки, Найз обратился к попутчику. — Я слышал, мы торопимся, потому что на пути есть какое-то странное место. Это правда?

— Более чем, — улыбчивое лицо купца посерьезнело. Словно потеряв аппетит, он бросил остатки лепешки увязавшейся за ним собаке и вытер ладони о штаны. — Посмотри по сторонам, парень. Видишь?

Найз огляделся. Конечно, он видел — и чахлый лесок с проблесками полян вдалеке, и проплешины глины на крутых обочинах, где потоком был вымыт дерн. И кривые стволы деревьев приметил — столько уродцев в одном месте он не встречал раньше нигде. Но что конкретно он должен был увидеть — или не увидеть?

Не дожидаясь вопроса, караванщик продолжил:

— А теперь вспомни места, по которым мы ехали… ну, хотя бы вчера.

Мальчик наморщил лоб, припоминая — и понял:

— Тут всё вокруг как будто больное!

— Верно, — кивнул Виклеан. — Даже вода в здешних ручьях какая-то нездоровая. Безвкусная. Никто не знает, почему. И так — на три дня пути. И люди тут не живут: ни гостиниц, ни трактиров не встретишь, не говоря уж про фермы. Только замок графа в стороне от дороги, ну да ему за стенами в окружении гвардейцев да стражи не всё ли равно… Но всё бы ничего было — мало ли странных мест по дороге нашему брату попадается, и постраннее видали, но дело в том…

Купец смолк и настороженно оглянулся, словно опасался, что его подслушивают. Мальчик тоже посмотрел на обочину, потом на караван, но кроме Эмирабель и ее дядьки Лунги, пристроившихся на козлах одного из фургонов, никто не проявлял к нему интереса. Эмирабель Ронди, для друзей — Белка, землячка Найза, ехала за границу продолжать изучение алхимии. По крайней мере, так она всем говорила. О настоящей цели знали лишь пять человек: Лунга — ее старый слуга, Фалько, Найз, капитан королевской гвардии Дагон и Дечебал Второй, король Эрегора.

Паренек обменялся улыбками с друзьями и перевел вопросительный взгляд на Виклеана:

— Дело в чем?

— Дело в том, парень, что иногда на молодую луну здесь появляются всякие твари, — тихо проговорил купец.

— Твари?! — возбужденно округлив глаза, выдохнул Найз. — Какие? Откуда?

— Всякие, — исчерпывающе ответил Виклеан на первый вопрос, а на второй лишь пожал плечами: — И никто не знает, откуда. И куда деваются потом — тоже. Сколько граф Мугур ни пытался сыскать — не нашли ничего. Даже королевских солдат присылали из Рэйтады пару раз. Всё прочесали — без толку. Ни следов, ни нор, ни лёжек, ни логовищ… Как сквозь землю проваливаются.

— А может, это магия? — в голову мальчику пришло первое и единственное логическое объяснение.

— Святой Радетель упаси! — караванщик истово сделал знак от беды. — Хотя на моей памяти до Симарона, жри его Долдык сырого каждый день, и впрямь ничего такого не было. Так ведь можно и подумать, что дух проклятого колдуна здесь ходит, воду мутит.

Не знакомый с премудростью лунных фаз, Найз задал вопрос, мучавший его целое утро:

— А когда появится молодая луна?

— Через пять дней, — Виклеан успокаивающе махнул рукой. — Как раз проскочить успеваем.

И тут из головы каравана донесся пронзительный крик.

* * *

Найз не поверил своим глазам: клозах в трех от него кусок дерна на обочине внезапно ожил, обрел длинное мощное тело с острой мордой, лапами и хвостом — и бросился к ним через канаву. А за ним еще один. И еще.

Паренек метнул растерянный взгляд вперед, назад: повсюду гибкие зеленые твари со змеиными шипастыми хвостами перепрыгивали через канаву и кидались на лошадей. Первый крик слился с какофонией воплей — человеческих и лошадиных — и низким рокотом рыка зеленых чудовищ. Пара собак выскочила из-за соседнего фургона и налетела на ближайшего зверя. Тот ощерился, стеганул их хвостом как кнутом, и псы со страшными ранами, хрипя, покатились по грязи. Краем глаза Найз увидел, как кони из соседней упряжки, свернувшие в канаву в попытке спастись, беспомощно бились в постромках у перевернутого фургона, а рядом съежилась их хозяйка, закрыв руками голову, и кричала — хрипло, без слов, на одной жуткой рвущейся ноте.

И только тогда мальчик испугался.

Купец, белый как полотно, выхватил из-за пояса кинжал и приготовился защищаться, но все три твари, как одна, с рычанием, похожим на рокот отдаленного грома, налетели на его жеребца. Размером с волка, они повалили бы бедное животное в мгновение ока, но Гри встал на дыбы, яростно замолотил копытами — и два неудачливых чудища отскочили, едва успев увернуться. Третье повисло на шее коня, вцепившись не только зубами, но и когтями передних и задних лап. Виклеан подался вперед, целя кинжалом в глаз твари, но в этот момент хвост ее хлестанул плечо скакуна. Тот завизжал от боли совсем как человек, шарахнулся — и караванщик полетел на землю, запутываясь в плаще. Два зверя, избежавшие копыт, набросились на него, вцепились в виверновую шкуру и исступленно замотали башками, пытаясь ее разорвать.

— Да провались земля и небо!.. — очнувшись от шока, парнишка выхватил меч и ударил пятками мула, направляя к купцу. Жок в ужасе вздыбился, сбросил седока и помчался прочь. Две недели назад такое падение его бы оглушило, если не оставило со сломанной рукой или шеей — но не теперь. Не выпустив оружия, он прокатился по мостовой, вскочил и рванулся к куче-мале с отчаянным «А-а-а!!!..».

Три прыжка, замах… Меч соскользнул по странной длинной шерсти чудовища. Новый взмах и удар — клинок отскочил. И еще раз, и еще, и еще — шея, бок, голова… Куда бы ни опускалась сталь, шерсть чудовищ не поддавалась. Рык тварей, ржание коней, вопли людей, вой собак всего каравана смешались вокруг в жуткую какофонию. Найз, тоже вопя бессвязно, но отчаянно, ухватил рукоять меча обеими руками и принялся рубить гибкие сильные тела, едва уворачиваясь от ударов хвостов.

Внезапно до одного из зверей дошло, что рядом стоит добыча полегче, он развернулся — и ринулся на паренька. Тот отскочил, увидел несущееся в полете мохнатое тело, оскаленную пасть, взмахнул мечом…

Чудовище ударило его лапами в плечи и приземлилось на грудь, впечатав затылком в дорогу. Оно бы вырвало мальчику горло в ту же секунду — если бы не меч, попавший между челюстей. Зубы его рефлекторно сомкнулись на клинке, как на добыче, и из оружия у твари остались лишь когти и хвост, хотя и одного из них хватало, чтобы убить человека. Мальчик, что было мочи, вцепился чудищу в шею, но с тем же успехом он мог попытаться душить бревно. Обдавая смрадным дыханием и слюнями, зверь выпустил когти — и Найз закричал. Пальцы его впились в рукоять меча, тщетно силясь вырвать из железных тисков… И вдруг перед глазами мелькнула сталь.

Голова чудовища дернулась, из глотки вырвался визг, и на лицо мальчика хлынуло что-то черное и горячее. Почти захлебываясь, он вывернулся из-под обмякшей туши, попытался подняться, упал на колени, лихорадочно вытирая глаза рукавом и борясь с тошнотой, нащупал кинжал…

— Спокойно, парень! Перерыв между раундами! — прозвучал голос Фалько.

— Мастер Виклеан!.. Звери!..

— Жив. Разберемся. Сиди тут.

Сзади донесся рык твари, собачий визг… Тень жеребца Фалько накрыла мальчишку и пропала — и тут же за спиной раздался свист стали, рев, вой, топот копыт, новые крики и рык…

Найз встал. Выставив кинжал перед собой и чувствуя, как желудок рвется к горлу, он принялся вытирать с лица смрадную черную кровь. Каждое движение разодранных плеч отзывалось болью. В попытке избавиться от мерзкого вкуса во рту, он сплюнул раз, другой, но едкая кровь всё равно обжигала, заставляя давиться дыханием.

Сзади, сыпля проклятьями и уговорами для успокоения то ли лошадей, то ли самих себя, торговцы тщились высвободить запутавшуюся в постромках пару. Мальчик зашарил глазами по дороге, готовый сражаться, но чудищам было не до него. Повсюду верховые охранники каравана скакали от одной твари к другой — если те не находили их раньше — и рубили, рубили, рубили… А зеленые волки, точно обезумевшие, вместо того, чтоб бежать, всё метались по дороге, разрывая и кромсая своими жуткими клыками, когтями и хвостами живых и мертвых.

Последняя тварь с отсеченной охранником лапой бросилась на его коня и вцепилась в горло оставшимися конечностями и зубами. Тот повалился, придавливая всадника. Оказавшийся неподалеку Фалько пришпорил Армасара и на всем скаку рассёк чудовище надвое. Лапы его обмякли, но голова в агонии продолжала работать челюстями, пока второй удар не раскроил и ее.

Не в силах смотреть, Найз добрел до обочины и упал на колени, извергая остатка завтрака. Чувствуя себя так, словно зеленая тварь вырвала горло ему, он застыл, уронив голову и упершись ладонями в грязь.

Чьи-то сильные руки неожиданно подхватили его подмышки и поставили на ноги. Грубая ладонь коснулась лица, стирая грязь и кровь.

— Идти можешь? — прозвучал голос гардекора.

— Я помогу! Сейчас! — раздался взволнованный выкрик, и мальчик увидел, как Белка выбирается из перевернутого фургона, зажимая подмышкой мешок со снадобьям, корпией и чистыми полотняными лентами. Ее волнистые темные волосы до плеч, и в лучшие времена отказывавшиеся укладываться в прическу, торчали в разные стороны, а на локте дорожного платья зияла дыра. — Лунга, скорей!

— Иду-бегу! — донеся скрипучий голос ее дядьки из-за порванной парусины тента. — Только выползу вот… Тут такие завалы… и все на мне… или я под ними… Сейчас выберусь и приду, милая!

— Не надо мне помогать! Со мной всё в порядке! — морщась от боли в плечах, мальчик заморгал. Зрение слегка прояснилось, и он огляделся.

Пара торговцев, ругая на чем свет стоит зеленых тварей, молодую луну и своего предводителя, всё еще пыталась успокоить и выпрячь запутавшуюся пару. Конь мастера Виклеана, как и несколько других лошадей, лежал неподвижно. Рядом с ним — и вдоль дороги до головного фургона — валялись зеленые твари, десятка три или больше. Остальной караван, вставший в хаосе фургонов, людей, собак и лошадей, кричал, стонал и метался, как раненое животное. Едкий запах крови — красной и черной, витал над дорогой как радостный падальщик, впитываясь, казалось, в одежду и проникая в поры так, что тошнота вновь подступала к горлу. Но стоило взгляду мальчика упасть на чудище клозах в четырех от него, как всё остальное моментально ушло на задний план.

Зверь, пытавшийся его загрызть, растянулся на боку, подогнув когтистые лапы. Из одной его глазницы торчала рукоятка ножа гардекора. Со странной смесью любопытства, страха и гадливости мальчик подошел и впервые рассмотрел зеленую тварь, как следует.

Размером она и впрямь была с матерого волка. Всё ее тело, кроме чешуйчатой головы, покрывали жесткие веревкообразные выросты, принятые им за шерсть, длиной нолов в десять-пятнадцать. Из открытой пасти торчали клыки толщиной с мизинец. Зелено-бурая шкура, делавшая зверя незаметным на обочине, на глазах принимала цвет грязи, на которой он лежал.

Гардекор выдернул из глаза твари нож, разжал им ее челюсти и вытянул меч Найза. На клинке, еле заметные, виднелись отпечатки зубов.

— Держи. Клейменый, — протянул он оружие мальчику. Тот сомкнул пальцы на рукояти, как завороженный не сводя глаз с мертвого существа.

— Кто это? Откуда? Молодая луна ведь еще не скоро? Или купцы обсчитались?

— Не обсчитались, — возразила подоспевшая Белка, окинула придирчивым взглядом Найза, и ее лицо, слишком скуластое и слишком волевое для девочки, омрачилось еще больше: — Тебя надо срочно перевязать.

— Так пройдет, — дернул плечом паренек и скривился: когти зеленого волка, хоть и короче зубов, в плоть впились глубоко.

— Я осмотрю, обработаю, перевяжу — а потом так пройдет, — непреклонно поджала губы Эмирабель.

— Тут кроме меня раненых хватает! — не сдавался мальчик.

— Медиков тоже, — Фалько бережно подтолкнул его к Белке. — Купеческое дело беспокойное, поэтому у них каждый и сапожник, и пирожник, и картёжник.

Почти убежденный, Найз уже был готов сдаться, как вдруг совсем близко кто-то застонал: безнадежно, тихо, мучительно. Мальчик оглянулся и увидел, как конь мастера Виклеана дернул копытами и чуть приподнял голову. На мгновение приоткрывшиеся глаза глянули на людей, снова закрылись, и голова упала в грязь.

— Я думал, он кончился, — Фалько сочувственно качнул головой, вынул из ножен кинжал и двинулся к коню — но Эмирабель его опередила. Не разбирая, грязь ли, кровь, она с разбегу упала на колени перед крупной серой головой, приложила одну ладонь к виску, вторую к шее, там, где зубы твари разорвали вену, закрыла глаза и замерла. Из-под ладоней ее, точно слабый дымок, заструились крошечные золотистые искорки.

— Палкой в глаз, Белка!!! — прошипел гардекор, наклоняясь, чтобы оторвать ее, утащить, пока магию не заметили посторонние, но вдруг развернулся и бросился к перевернутому фургону.

Найз и Лунга в панике закрутили головами — не видит ли кто-нибудь, что происходит, но к счастью, торговцам было не до них.

Пока.

— Белка, прекрати, — невысокий, гладко выбритый старик с длинными волосами вокруг лысины, делавшими его похожим на одуванчик — дядька Эмирабель — умоляюще сложил руки на груди. — Тебя увидят! Ты же знаешь, чародея можно убить на месте — и никому ничего за это не будет! Королевский эдикт! Пожалуйста, милая! Перестань!

— Белка… а может, вправду не надо? — сердце мальчика разрывалось между жалостью к серому и страхом за Эмирабель. — Он всё равно не жилец.

Но девочка будто не слышала. Неподвижная, как статуя, и такая же бледная, сидела она перед конем. Пару минут ничего не происходило, и паренек подумал было, что серого спасти уже невозможно даже волшебством, как вдруг заметил, что края ран стали медленно стягиваться. Кровь остановилась.

— Готов бедняга?

Голос караванщика прозвучал неожиданно. Найз вздрогнул, крутанулся — и увидел, как с перевязанной наспех рукой, тяжело хромая и опираясь на плечо чернявого возчика, к ним приближался мастер Виклеан. Сердце мальчика прыгнуло в горло, и он кинулся им навстречу.

— Вы живы? А твари все убиты? А много потерь? А собаки их испугались! А тут фургон перевернулся! А… — едва понимая, что говорит, лихорадочно затараторил он, как бы невзначай преграждая дорогу.

— Корявая рожа Долдыка… Ничего не понимаю! До молодой луны пять дней! Какого?!.. — морщась и хмурясь, караванщик попытался его обогнуть, но каким-то таинственным образом худая фигурка неизменно загораживала весь проход.

— Я тоже ничего не понял! Я подумал, что обсчитались! А эти звери точно в Эрегоре не водятся? А может, они в Далайне есть? Ой, смотрите, что-то в траве на обочине зашевелилось! Зеленое! Точно-точно!

— Где?! — подпрыгнули торговцы, не зная, за что им хвататься вперед — за сердце или кинжал.

— Вон там! — мальчик ткнул пальцем наугад и рывками принялся водить им направо и налево: — Нет, вон там! Нет, туда уползло! Или их двое! Трое! Шестеро! Вон-вон-вон-вон-вон! Одни там, другие…

Торговцы, с минуту напряженно следившие за перемещением грязного перста, выдохнули и угрюмо переглянулись:

— Слушай, парень. У тебя что, со зрением что-то случилось? Или с головой? Нет там никого! Ни травинки не шелохнется!

— А я видел, — самые честные во всем Эрегоре серые очи уязвленно воззрились на караванщика. — Они там ползали. Ну значит, показалось… А еще я слышал, будто такие в Ламуртии водятся. Или в Далайне? Может, им там есть нечего стало, и…

— Нет их в Ламуртии! И в Далайне таких выродков не живет! — едва сдерживаясь от выражений покрепче, в том числе в адрес надоедливого мальчишки, рявкнул Виклеан. Но Найз был готов и к худшему, и уже набирал воздух, чтобы спросить еще что-нибудь очевидное и нелепое, потому что ни один умный вопрос, как на грех, не приходил ему в голову, как твердая рука легла ему на плечо и голос Фалько произнес:

— Я слышал, десятка полтора тварей все же сбежали. Охрана отправилась по следам, мастер Виклеан?

— Сразу, как только убедились, что тут остались только дохлые, — угрюмо буркнул купец. Похоже, на успех поиска он не рассчитывал.

— Если они обнаружат неподалеку ручей или озерцо…

— Я первый побегу туда, — хмыкнул купец, кивая на свою одежду, пропитанную грязью и кровью.

Повернувшись к торговцам, все еще пытавшимся выпрячь беглых лошадей, теперь уже с помощью товарищей, он сердито гаркнул:

— Да разрежьте вы всё к Долдыку лысому! До ночи так прокопаетесь! — и снова обернувшись к Фалько, угрюмо проговорил: — Извините, что прерываю беседу, но я бы хотел пройти дальше, эру гардекор.

— Да, конечно, — тот развернул Найза к себе и повлек к обочине.

— Гри жалко… Я его жеребенком купил, вырас… — меланхолично начал было Виклеан, отыскивая взглядом своего коня… и прикусил язык. Глаза его встретились с мутными, но открытыми глазами серого. — Радетель Всемогущий…

Не веря себе, он оттолкнул сопровождавшего его возчика, едва не упал, успел схватиться здоровой рукой за его плечо и яростно толкнул:

— Да иди же ты скорей! — и заковылял к коню.

Он лежал посреди дороги, едва приподняв голову и судорожно поводя боками. Шея и грудь были плотно завязаны парусиной, сквозь который проступали неровные грязно-бурые пятна. Позади, в канаве, парусиновые борта фургона зияли огромными дырами. А рядом, с ведерком чего-то черно-серого в руке, стояла Эмирабель.

— Пресвятой Радетель… — потрясенно повторил купец. — Когда я уходил, он был мертвый!

— Лошади… тоже могут терять… сознание… — еле слышно, чуть покачиваясь, проговорила девочка.

— Но что?.. Кто?..

— У нас был бальзам. Секретный рецепт Белкиной матушки, — бережно отбирая ведро и поддерживая девочку, проговорил Лунга. — Мы наложили его и перевязали. Повязку нельзя убирать месяц, иначе действия не будет!

— Не уберу! Даже два не уберу! Спасибо! Спасибо вам! — не зная, как и кого благодарить в первую очередь — мать девочки, ее саму или Радетеля, пославшего ему в этот день хоть одну хорошую новость, караванщик бросился к Гри. Упав рядом с ним на колени, он обнял его за шею выше повязки и что-то быстро и ласково зашептал в насторожившееся ухо. Конь слабо фыркнул, словно смеясь, положил голову ему на плечо и умиротворенно затих. Дыхание его стало медленно выравниваться.

— Лунга, отведи хозяйку куда-нибудь. Хоть в соседний фургон. Ей надо поспать, — тихо распорядился гардекор.

Найз подхватил мешок со снадобьями, забытый девочкой на обочине, и хотел было догонять, но Фалько осторожно взял его за плечо:

— Оставь, он нам еще пригодится. Подожди меня здесь. Сейчас возьму тебе чистую одежду и поищем воду. Придется удовлетвориться моими познаниями в медицине.

— Бальзам тоже брать? — мальчик нашел взглядом оставленное Лунгой ведро.

— Какой бальзам? — с недоумением переспросил гардекор — и понял. — А, ты про это… Не стоит. От смеси дегтя и варенья никто еще не выздоравливал.

— Что?! — опешил Найз. — Но зачем тогда?..

— Это первое, что попалось мне в фургоне в лошадиных дозах. Так сказать.

— И под парусиной?..

— Чистая ровная серая в яблоках шкура. Ну и месячный запас дегтя и варенья, конечно.

* * *

Как торговцы и полагали, выследить тварей не удалось: капли черной крови вели к ближайшему болоту и там терялись. Проходимое в обычное время, после ночного ливня оно превратилось в непреодолимую преграду для людей, и в убежище — для чудищ. Побродив по краю и не найдя следов, ведущих из трясины, охранники истово пожелали зеленым гадам утонуть, плюнули и пошли к каравану. Дел и без пустого ожидания было еще преизрядно: ловить разбежавшихся запасных лошадей, переворачивать опрокинутые фургоны, собирать рассыпанный товар, перевязывать раны и копать могилы для четверки неудачливых купцов и троих охранников, чьи странствия по городам и весям закончились этим утром.

Фалько с Найзом отыскали ручей по другую сторону от дороги и потратили немало времени, чтобы отмыть оруженосца, перевязать его а, самое главное, отстирать его одежду. Впрочем, это оказалось единственным делом, закончившимся полной неудачей.

После двадцати минут усилий дорожный костюм, напоминавший теперь человеческую одежду покроем, но не цветом и запахом, был заброшен в кусты с прощальным: «Зато мешок будет легче». На возражения Найза, что его мешок теперь будет не просто легким, а вообще пустым, Фалько усмехнулся:

— Сдается мне, парень, что пока не кончится третий день после молодой луны, вес мешка должен заботить тебя в последнюю очередь. В конце концов, ты не девчонка, чтобы думать целыми днями про наряды!

— Я не думаю про наряды целыми днями! Я думаю про них только когда мне не во что переодеться! — насупился Найз, пробывший обладателем двух пар курток, рубах и штанов всего три недели — первый раз в жизни. Но гардекор от его огорчения лишь отмахнулся, и его зеленые глаза озорно сверкнули:

— В ближайшем городе купим новые и побольше. На будущее. И кстати, о девчонках, — он посерьезнел. — Мне кажется, Эмирабель упоминала, что ее мать была ведьмой?

— И прабабка тоже. И дальше по роду, — кивнул мальчик, воспоминая единственный их с Белкой разговор на эту тему вскоре после того, как она вытащила Фалько почти из-за грани смерти. Девочка не любила говорить о внезапно открывшемся даре, отделываясь взглядом исподлобья и скупыми «да», «нет» и «не знаю», и Найз понимал ее. После Симарона в королевстве остатки магии, и без того редкой, быстро искоренили — вместе с магами, а эрегорцев с детства стали учить бояться и ненавидеть чародеев. Но как бояться и ненавидеть собственную мать, а теперь еще и себя?

— Мать ее обучала?

— Нет. Тетя Ануш никому не говорила, что у нее есть дар. Белка несколько лет назад как-то сама догадалась, и с неделю потом ревела и пряталась от нее. Но тетя Ануш никогда не хотела быть ведьмой. Она и в город-то из своей деревни перебралась, чтобы никто об этом не знал. А когда после смерти Симарона объявили охоту на чародеев…

— Ее… нашли?

— Нет, — покачал головой Найз, понимая, что имел в виду его наставник: стать свидетелем расправ над последними магами он успел. — Она была знахаркой и умерла во время эпидемии сухой лихорадки. Заразилась в пристанищах для больных, куда ухаживать за ними ходила.

— Значит, никто не подозревает, что Белка — маг, — то ли спрашивая, то ли утверждая, пробормотал Фалько.

— Нет. А что? — в его недоговоренности Найз почуял недоброе.

— Мне не понравилось, как на нее глядел черноволосый возчик, на которого опирался наш добрый купец, — гардекор задумчиво потер горбинку носа. — Он эрегорец, присоединился к каравану в Рэйтаде, а в Эрегоре с магами разговор особый. В Далайне или Гельтании они еще могут рассчитывать на изгнание или каторгу. Здесь же… Короче, приглядывай за ним, если будет возможность. Ну и за ней, конечно, тоже.

* * *

В тот день караван прошел еще пару десятков дистантов, прежде чем начало темнеть и мастер Виклеан дал команду на привал. Съехав с дороги на небольшой луг, под копытами мгновенно превратившийся в месиво из грязи и травы, торговцы поставили фургоны кольцом, загнали коней внутрь и развели костры. Всё это проделывалось сноровисто, но угрюмо, без обычных разговоров и дружеских подначек: неурочное появление чудищ, а самое главное, их бегство накрыло лагерь торговцев безмолвной тенью дурных предчувствий.

Традиционно охрана выходила за круг и бродила ночь напролет, приглядывая заодно за стреноженными лошадями на выпасе — но не сегодня. Опустив борта фургонов так, чтобы под колесами невозможно было пробраться, караульные взобрались на фургоны побогаче, те, что с дощатыми стенками, уселись на крыши, поджав ноги, и приготовили луки и стрелы. Второй рукопашной с зелеными волками люди отнюдь не хотели.

Фалько, Найз, Эмирабель и Лунга поужинали у костра мастера Виклеана в такой же напряженной тишине, как остальные торговцы и, коротко поблагодарив, отправились спать. Гри, выглядевший подозрительно бодро для чуть не съеденного полдня назад, попрощался с ними тихим ржанием. Из-за его спины, от соседнего костра, во тьму их проводил холодный задумчивый взгляд чернявого возчика.

В эту ночь торговцы не разбивали шатров и палаток: ме́ста для них в кругу плотно составленных возов было слишком мало, и людям приходилось устраиваться на голой земле, подложив доски и одеяла, или располагаться среди товаров внутри фургонов. Фалько сказал, что спать не хочет, а лучше посидит на крыше с караульными, подышит свежим воздухом. Найз тут же сообщил, что сон пропал и у него, но гардекор легким движением руки отправил мальчика вслед за спутниками к торговцам, с которыми Белка и ее дядька ехали днем. Он попробовал было заикнуться, что свежий воздух — то, что раненому ночью нужно больше всего, но девочка коварно открыла второй фронт, заявив, что раненому ночью больше всего нужен покой. Верный Лунга тут же поддержал ее примерами из жизни алхимиков, пострадавших от экспериментов, чье выздоровление или его отсутствие зависело от полноценного ночного отдыха. Против такого напора Найз поделать уже ничего не смог. Вздохнув, он влез в темную душную утробу фургона, на ощупь отыскал незанятый уголок и осторожно растянулся на спине, стараясь не потревожить ни соседей, ни разнывшиеся плечи.

Найз думал, что после дня, полного тревог и опасностей, ему долго будет не заснуть, но стоило глазам закрыться, а мускулам расслабиться, как он провалился в темную бездну без грез… из которой его не сразу смогли вырвать даже крики, истеричный лай собак и ржание лошадей — совсем рядом.

Лихорадочно пытаясь сообразить, что происходит и куда бежать, мальчик вскочил, сбивая кого-то и, кажется, роняя на другого кого-то — в кромешной тьме фургона было не разглядеть и собственного носа — наугад повернулся, и увидел светлую полоску там, где полог неплотно прилегал ко входу. Он рванулся туда, отдернул парусину — и оказался нос к носу с зеленым волком. Из спины его торчало две стрелы, пригвоздивших зверя к торцу фургона, глаза были закрыты, но выпущенные когти еще скребли по дереву.

— П-палкой в глаз… — выдохнул Найз, механически нащупывая у пояса отсутствующий кинжал, оглянулся, каждое мгновение ожидая увидеть новое чудовище, несущееся к нему — и только теперь услышал резкий крик мастера Виклеана откуда-то сверху:

— …не выходить! Не выходить, я сказал! Всем оставаться в фургонах!!!..

В центре лагеря носились кони, раскидывая остатки костров и постелей, а между ними, то ли ловя, то ли уворачиваясь, бегали люди. Под возами, забившись в самые дальние углы, глухо выли псы. Зеленых тварей видно не было. Но не успел мальчик понять, миновала угроза или затаилась, как парусина их убежища затрещала, и с крыши вниз бросилась одна звериная фигура, вторая, третья… С рыком чудовища помчалась к коням. Взбесившиеся от ужаса животные исступленно заржали, заметались, люди внизу закричали, падая под копыта, и голос караванщика, отчаянно завопивший «Не стрелять!», потонул в какофонии рева, ора и рычания.

К их фургону, мотая головой и яростно скаля зубы, выскочил Гри, приметный даже во тьме своей парусиновой повязкой — и тут же с крыши соседнего воза на спину его сигануло что-то темное. «Зверь?!» — испугался мальчик, но в свете луны и догоравших костров блеснул длинный клинок. Человек изогнулся, меч свистнул, одним ударом рассекая путы на ногах коня, и шальной клич «А провались земля и небо!..» на пару секунд заглушил дикий гвалт, проливаясь бальзамом на сердце мальчишки. Фалько ударил пятками в бока, посылая скакуна к безумной круговерти людских и конских тел. Гри взвился, протестуя, но, признав умелого всадника, сдался.

В ту же секунду мрак у земли в пяти клозах от них ожил и слепился в зеленую тварь. Оттолкнувшись задними лапами, она бросилась к шее коня — но Гри отступил, свистнул клинок, и зверь рухнул в грязь, рассеченный надвое.

От крика «Е-есть!!!» под ухом мальчик едва не свалился на землю, а когда секунду спустя вновь поднял взгляд, то всадник и жеребец уже смешались с хаосом в центре лагеря.

Как ни силился Найз разобрать хоть что-то в этой сумятице, ничего не удавалось. Кони, твари, люди пешие, люди верхом — или один человек? — всё слилось в полумраке в единую непрерывно мечущуюся массу, и когда минут пять спустя этот безумный хоровод стал замедляться и успокаиваться, мальчик соскочил на землю и кинулся в самую гущу, сжимая кинжал.

Несколько раз ему приходилось натыкаться на растянувшиеся в грязи темные фигуры, и он с трепетом склонялся над ними: человек? знакомый? кто?.. Но каждый раз выяснялось, что это была зеленая тварь, одним куском или несколькими. И тогда он выпрямлялся, улыбаясь, точно получил привет от друга, и бежал дальше.

Гри он увидел на другом конце лагеря. Без всадника, со сбившейся повязкой, он стоял у стенки пестро разукрашенного деревянного фургона и устало поводил боками. Сердца мальчика сжалось: где Фалько? Он остановился, тревожно озираясь — и увидел, как из-под соседнего фургона на четвереньках вылез человек с масляной лампой в руке. Оглянувшись и не увидев опасности, он поднялся, зажег свой фонарь и направился к Гри. Тусклый свет упал на лицо торговца, и Найз моментально насторожился. Эрегорец из Рэйтады! Тот самый!

Паренек шагнул к стоявшей рядом кобыле и прижался к ней, сливаясь в темноте в единое целое. Дойдя до Гри, рэйтадец снова огляделся, поставил лампу на землю и принялся торопливо развязывать узел повязки.

Мальчик задохнулся от возмущения и шагнул вперед, стискивая кинжал. Чернявый, заметив движение, резко повернулся:

— Чего тебе?

— Я… я… — заметались мысли Найза, застигнутого врасплох. — Я… это. Вас искал.

— Зачем? — враждебно уставился на него рэйтадец.

— Меня… это. Мастер Виклеан отправил, — с облегчением придумал мальчишка. — Чтобы я вас нашел. Чтобы к нему прислал. Потому что надо.

— Зачем?

— Не знаю.

Чернявый тяжело прищурился, не веря ни единому слову пацана:

— Иди, скажи ему, что сейчас буду.

Тот не сдвинулся с места.

— Ну? Чего еще?

— Мастер Виклеан сказал, что если я приведу вас быстро, то он мне даст пятьдесят башен! — осенило Найза. Парня, которого караванщик прислал с поручением, прогнать было можно. Но парня, которому за это же поручение была обещана половина серебряной монеты…

По лицу возчика было видно, что он мучительно размышляет, не предложить ли назойливому сопляку в два раза больше, лишь бы отстал. Но ничего надумать он не успел: из-за спины Найза, задыхаясь от быстрой ходьбы и волнения, выскочили Эмирабель и Лунга.

— …Я ж говорил, нельзя было разрешать этому вояке садиться на него! Он слишком слаб! Копыта протянет — а кто виноват будет? Тебя же и обвинят, мол, залечила, или недоглядела! — сварливо причитая, дядька тыкал пальцем в Гри. — А ведь слухами земля полнится! Кто к тебе после этого на прием пойдет? Вот! Гляди! Едва на ногах стоит! И повязка сползла! И развязалось наполовину всё! И кто так завязывает?! Если бы он был человеком, ему вообще надо было бы прописать постельный режим!

Возчик, отдернув руки от парусины, зыркнул на подходивших земляков, поднял фонарь и зашагал прочь. Белка, бледная, как лунный свет, со сжатыми в ниточку губами и расширенными глазами, молча проводила его взглядом, и Найз понял, что впервые за день ей стало по-настоящему страшно. «Место колдунам — в сказке, истории или могиле», — эрегорское присловье гласило не просто так.

* * *

Утро следующего дня началось рано. Край неба едва заалел, а лагерь уже шевелился и гудел, разбуженный обеспокоенным караванщиком затемно. Торговцы на ходу завтракали остатками ужина, запрягали коней, разворачивали фургоны и спешно долатывали парусину, порванную вчера когтями предприимчивых тварей, догадавшихся лезть не под фургонами, а через них. Мастер Виклеан, хмурый и злой, как сто зеленых волков, бросался на всех, кто попадал ему под горячую руку, торопя с поводом и без и проклиная каждую секунду задержки. Его усилиями или вопреки им, но через двадцать минут после пробуждения караван выступил в путь.

Разведчики разъехались во все стороны с первыми лучами солнца, но караван тронулся, не дожидаясь их возвращения. Виклеан рассудил, что если плохие новости впереди, то он к ним готов и без предварительного оповещения, а если сзади — то тем более надо скорее убираться.

Надрывно скрипя осями и дугами, обоз выбрался из грязи на дорогу и загромыхал по булыжнику на восток, навстречу солнцу, еле видному из-за тяжелых низких туч.

Найз, к стыду своему проспавший отбытие Фалько в числе разведчиков, ехал рядом с фургоном Белки и Лунги, зорко оглядывая обочины, готовый при первых же признаках нападения защищаться и защищать. Но бдительность его пока пропадала втуне: ничто не нарушало покой придорожных трав, коршуны, вечно кружащие над холмами и перелесками, будто вымерли, и даже ветер не трогал бурьян шаловливой рукой. Мир этим утром словно забыл проснуться. Но лишь минут через сорок пути мальчик понял, что́ его настораживало больше всего: мертвое молчание обочин. Не стрекотали кузнечики, не жужжали шмели, не гудели оводы, комары, воспрянувшие после давешнего дождя, исчезли без следа. Единственные звуки, оглашавшие дорогу и ее окрестности, исходили от каравана: стук копыт и колес по булыжнику, скрип фургонов и редкие приглушенные голоса людей, точно поддавшихся настрою природы. Мальчику пришло в голову, что именно так он представлял себе засады: тишина затаившегося — и оглушительная, как стук по крышке гроба, поступь жертвы.

Солнце выглянуло ненадолго и снова спряталось в тучи, не успев поднять путникам настроение, а после его ухода вокруг даже стало как будто темнее, чем час назад. Впрочем, долго раздумывать над этим мальчику не удалось: вернулась пара разведчиков из тыла. Не сбавляя хода, они пронеслись мимо фургонов, оставляя за собой волну дурных предчувствий и тишины. Короткий доклад мастеру Виклеану — и тот обернулся на караван, привстал на стременах и коротко свистнул три раза. И тут же по всей дороге засвистели кнуты и зацокали языками возчики, торопя лошадей. Найз схватился за меч, выглядывая опасность, но кругом, насколько хватало глаз, было тихо.

Неестественно тихо.

— Что случилось? — Лунга глянул на хозяина фургона — рябого детину с крюком вместо левой руки, нащелкивавшего кнутом над крупами упряжки.

— Не знаю, — пробурчал однорукий. — Но похоже, сзади нашли какую-то дрянь. Старый Лис приказал спешить, что есть сил.

— Кто? — не поняла Эмирабель.

— Виклеан.

Найз бросил взгляд в сторону первого фургона — караванщик все еще был там и даже не смотрел в их сторону.

— Как приказал?

— Свистом, конечно. Три длинных — прибавить шагу, три коротких — поднять все паруса и дуть в них, пока не лопнете, как говорил наш боцман, — пояснил торговец.

— Зачем дуть? — недоуменно моргнул Лунга.

— Чтобы судно шло быстрее. Шутка такая, — ворчливо буркнул однорукий. — Теперь прояснилось?

Найз кивнул и настороженно обернулся: а вдруг тот, на кого наткнулись разведчики, увязался за ними? И реальна ли новая опасность, или караванщик, как укушенный гадюкой в той поговорке, шарахается от ужа? Но выяснить это можно было лишь одним способом, и он пришпорил Жока, направляя к мастеру Виклеану. Может, получится разузнать хоть что-нибудь: ждать в безвестности у него уже не хватало терпения. Но не успел он доехать и до середины колонны, как слева показался всадник. Еще не разглядев ни коня, ни лица, мальчик узнал Фалько и Армасара: посадку гардекора в седле — точно конь и всадник были единым целым — не спутать. Легко перемахивая через буераки и кусты, не разбирая дороги, гнедой такканский жеребец несся прямо к первому фургону. Что-то точно случилось!

Как ни подгонял мальчик толстого Жока, гардекор успел к караванщику первым, и когда Найз подъехал, изо всех сил лупя пятками по бокам невозмутимо трусящего мула, Фалько уже заканчивал свой доклад:

— …минут через десять выйдут на дорогу. Если караван их заинтересует… в смысле, если окажутся голодными, по мостовой пойдут быстрее, и тогда упряжкам с ними не тягаться. Надо или срочно разбивать лагерь и готовиться к обороне, или…

— Палкой в глаз! — выругался сквозь зубы Виклеан, не дослушав, ибо альтернатива была и так слишком ясна. — Мы не можем остановиться, потому что у нас нет времени! Молодая луна скоро! И против такого количества этих… тварей… мы не выдюжим! Это тебе не зеленые волки! Такие на фургон не полезут — они его просто перевернут!

— Охрана должна справиться, если с умом взяться. Там их не особенно много, — с сомнением заметил гардекор.

— Там — да, но с десяток таких же видели сзади!

Фалько присвистнул:

— А это уже хуже.

— Хуже — это когда вернется разъезд с севера и доложит, что и оттуда… кабы не сглазить… — караванщик старательно щелкнул пальцами четыре раза, отгоняя дурное.

Остановив рыжего мерина, заменявшего Гри, он вытянул карту из тубуса на ремне через плечо, раскатал на холке и принялся водить по ней пальцем, бормоча: «Три дистанта… поворот… Семьсот клозов… Пятьдесят восемь дистантов… Холера им в брюхо… день… Шесть дистантов… и тут еще… Два дня…» Фалько пристроился рядом, хмуро следя за перемещениями пальца и время от времени задавая вопросы про названия и расстояния. Найз, ничего не понимавший ни в картах, ни в местной географии, остановил мула рядом и принялся вглядываться в холмистую равнину в островках перелесков, угрюмую под тяжелым небом, точно налитым свинцом. Зверей, обнаруженных разъездами, видно не было — пока.

«Больше зеленых волков»? «Перевернут фургон»?

Мальчик не был уверен, что хотел их видеть вообще.

— Гроза, похоже, собирается. Еще не хватало… для полного счастья-то…

Найз оглянулся: охранник, крепкий светлобородый мужчина, прибывший чуть ранее из разъезда, с беспокойством щурился на тучи. Боясь показаться смешным, мальчик, тем не менее, решился поделиться своим наблюдением, тревожившим его уже минут десять:

— Мне кажется… всё время темнее становится. Как будто вечер наступает.

Охранник фыркнул:

— Ночь, еще скажи… Чуешь — тишина? Ни насекомых, ни птиц, все рты позакрывали и попрятались. Перед грозой так бывает.

Гардекор резко обернулся, хотя казалось, что он был полностью занят разговором с караванщиком:

— Перед грозой — да. Но не за несколько часов до нее. Мы их с рассвета еще не слышали, если ты заметил.

— И что ты хочешь сказать? — ревниво прищурился светлобородый.

— Что чем скорее мы проедем эти места, тем лучше. Если к обеду становится темнее, чем утром, а грозы нет…

И тут из хвоста каравана донеслись крики:

— Там!

— За нами!

— Кто-то идет!..

— …бежит!

— Их много!

Виклеан яростно скомкал карту:

— Вонючие лапы Долдыка!!! Прибавить ходу! Охрана — все в конец!.. Нет, пара тут останьтесь! Глядите в оба!

И, пришпорив рыжего, поскакал к последнему фургону — догоняя Фалько и Найза.

* * *

Преследователей мальчик увидел сразу, как только поравнялся с последним фургоном. В сгущавшемся сумраке сперва показалось, что из-за поворота вдалеке вывернули люди, хоть и массивные и огромного роста, но когда они опустились на четвереньки и вперевалку потрусили вслед за караваном, не сводя с него желтые светящиеся точки глаз, сердце мальчика пропустило такт.

— Кто это? — вскинул он взгляд на Фалько, машинально хватаясь за рукоять меча.

— Долдык их знает… — поморщился гардекор. — Но вблизи они похожи… даже не знаю, как объяснить. Если бы медведя скрестили с гориллой, увеличили раза в полтора, а шкуру покрыли чешуей, похожей на камни, и выкрасили в зеленые и бурые пятна… Хотя морды у них больше похожи на крысиные.

Найз представил — и поежился.

— Они хищные?

Начальник охраны каравана, старый вояка с перебитым носом и висячими усами, фыркнул:

— Нет, они идут за нами, чтобы поболтать о погоде!

— И минут через десять нам придется поддержать разговор, — пробормотал Фалько.

Парнишка с холодком в груди оглянулся на караван, мчавшийся прочь из последних конских сил, на небо, на монстров, приближавшихся с обманчивой неторопливостью, на пятерку охранников, снова на небо…

Подоспевший Виклеан перехватил его взгляд и выругался:

— Палкой в глаз… А ведь и верно, еще темнее становится! Проклятая гроза…

— Да какая гроза! Похоже, Долдык полдня из-под нашего носа выхватил и в задницу себе засунул! На вечер настоящий это смахивает, вот на что, провалиться мне на месте, — процедил сквозь зубы начальник охраны, не сводя взора с приближавшихся тварей.

— А если вообще стемнеет? — нервно заерзал в седле рыжий скуластый громила в виверновом нагруднике. — А тут эта мразь на подходе! В темноте они вмиг нас всех задерут! Пикнуть не успеем!

— Если раньше по канавам шеи не переломаем в потемках, — его старший брат, такой же рыжий и бледный, воззрился на небо, темнеющее медленно, но неуклонно, точно кто-то над ними закрывал крышку огромного гроба.

— А отчего темнеет-то? Неужто солнце гаснет? — третий брат с растерянностью уставился на низкие бугры туч, наливавшихся тьмой, как черной кровью. — А если навсегда? Конец света пришел, не иначе! Ох, прости, Радетель, души наши грешные…

— Опять запричитал, как баба, блаженненький… — неприязненно зыркнул на него старший брат, но в этот раз за раздражением прятался страх.

— Гадины… — тоскливо прошептал молодой узколицый охранник, вытягивая из колчана лук и накладывая стрелу. Мальчик заметил, что его руки дрожали. — Да еще эта тьма… Радетель нас прости и спаси…

— Бить их надо только в глаз, иначе не возьмет, — покосившись на его приготовления, заметил Фалько.

— Пробовал уже, что ли? — огрызнулся охранник.

— Пробовал, — коротко кивнул гардекор. — Не знаю, как они устроены… Я в горло ему попал, но всё равно, что зубочисткой в зад ткнул — столько же пользы.

— Пока еще хоть немного светло, можно их встретить, дать им бой, задержать!.. — с губ Найза слетели уже давно рвущиеся слова.

Мастер Виклеан зыркнул на него, как на сумасшедшего:

— Шестеро против десятка этих непробиваемых, да в полутьме? Не будь дурачиной, парень. Они пройдут по вам и не заметят. А потом подоспеют их приятели с юга…

— Ну а что еще делать, Лис?! Или мы их тут сейчас положим, или они нас позже, причем всех, когда будет темно, как в брюхе Долдыка! — старый охранник рубанул воздух ребром ладони. — Посмотри на небо, что творится! Конец света натуральный, локоть ему в глотку!

Мастер Виклеан болезненно скривился:

— Вижу. Выход один, Ве́кчи. Сворачивать к замку и просить у графа убежища. Если успеем, — и, словно принятое решение придало новые силы, он расправил плечи: — Ве́кчи, Ти́нери, остальные — отступайте за караваном, следите за тварями, не давайте приблизиться! Я — вперед, проситься за стены! Только бы мост опущен был и ворота открыты… Да поможет нам Святой Радетель!

Свистнула плетка — и рыжий мерин развернулся и взял с места в карьер, выбрасывая из-под копыт комья грязи.

Мальчик оглянулся, попробовал отыскать замок в почти вечернем сумраке, но взор его, точно прикованный, постоянно возвращался на дорогу, туда, где, не сводя с добычи ядовито-желтых огоньков глаз, неуклюжей стаей бежали чешуйчатые твари. Лошади, почуяв приближение опасности, тревожно запереминались, заржали — и голоса их точно подстегнули монстров.

— Хорош пялиться! Отступаем! Глядим в оба! — скомандовал старик, и четверо охранников и Фалько поскакали вслед каравану, то и дело оборачиваясь на преследователей.

— Тигр, замок далеко? — Найз окликнул гардекора.

Тот наморщил лоб, вызывая в памяти карту:

— Сейчас дистанта два до поворота… и еще дистанта с полтора от дороги до ворот.

— Мы успеем?

— А ты как думаешь? — Фалько насмешливо приподнял бровь.

Мальчик глянул на монстров, на караван, снова на монстров…

— Не успеем, — тоскливо разлилось по груди.

* * *

Пятнистые твари, почуяв убегавшую добычу, прибавили ходу. Минут двадцать назад купцы бросили на дорогу баранью тушу, надеясь, что чудовища остановятся или хотя бы задержатся, но ожидания не оправдались. То ли они не любили баранину, то ли считали живую еду лучше мертвой, но на приманку не отвлекся ни один. Охранники пробовали швырять перед ними горящие тряпки и факелы, чтоб отпугнуть, но монстры огибали их, даже не замедляясь.

Найз оглянулся: звери, едва различимые в сгущавшихся сумерках, нелепо косолапили, точно прихрамывая, и казалось, даже бегущий человек с легкостью оставит их позади, но расстояние всё сокращалось и сокращалось. Люди и лошади уставали, а пятнистые монстры — нет.

Даже не оборачиваясь, мальчик затылком чувствовал, как твари уже пожирали его — взглядами. Возчики свистели, угрожали, умоляли, исступленно орудовали кнутами — но долго скакать впряженной в огромный фургон, доверху набитый товарами, не могла ни одна лошадь.

— Мост! Замок близко! Прибавили ходу, бродяги, Долдык забери ваши ленивые душонки!!! — пролетел над дорогой рев караванщика, и до Найза донесся грохот копыт и колес по деревянному настилу — далеко, слишком далеко впереди!.. В сердце его вспыхнула искра надежды, что всё обойдется, что они успеют — но единственный взгляд на угрюмое лицо Фалько загасил ее, как ведро холодной воды. Три с половиной десятка фургонов в темноте не сумеют быстро заехать во двор замка, если поместятся там вообще!

— Найз! — властный голос наставника вернул мальчика от будущих бед к настоящим: — Быстро к мосту! Посмотри, не видно ли тварей, что были на севере!

Горя желанием быть полезным хоть в чём-то, он ударил пятками Жока, и тот мгновенно перешел на карьер, с радостью уносясь от неведомых хищников.

Необъяснимая тьма уже почти поглотила холмы и обочины, и мальчик с отчаянием подумал, что новых монстров ему не рассмотреть, пока они не выпрыгнут на него… И вдруг бешеный стук копыт и колес впереди взорвался грохотом, треском, ржанием и проклятиями. Защелкали кнуты, завопили возчики, лихорадочно останавливая упряжки, оказавшиеся позади затора, заголосили женщины…

— Охрана, в хвост все!!! — оглушительный рев Виклеана заглушил на секунду даже жуткую какофонию.

«Фургоны!» — замерло сердце Найза. — «Перевернулись или столкнулись! Теперь нас точно догонят!..»

И тут же другая мысль заставила его схватиться за меч:

«Теперь охранникам придется напасть на тварей, чтобы задержать! Фалько специально отправил меня!»

— Разворачивайся! — мальчик яростно дернул повод, но обезумевший от шума и страха мул подбросил зад, скинул седока, и умчался во мрак.

Мостовая выбила из него дыхание, высекла искры из глаз, и Найз покатился, не имея воздуха даже чтобы заскулить от боли в плечах. Судорожно втягивая воздух сквозь зубы, он вскочил на ноги — и уткнулся в обмотанную парусиной конскую грудь. Гри!

Не раздумывая, он сдернул поводья с крюка в корме фургона, вскарабкался на спину жеребца и ударил пятками в бока, разворачивая в сторону преследователей.

Предчувствуя, что увидит, когда доберется до арьергарда, Найз всё же охнул и до крови прикусил губу: одинокий всадник с мечами наголо гарцевал среди монстров, чудом уворачиваясь от наскоков со всех сторон. Если бы звери были проворнее, растерзанные тела гардекора и его такканца уже валялись бы в грязи, но медленные движения хищников пока дарили им жизнь. Мечи сверкали в тусклом свете позднего вечера, находя цель с каждым ударом, но твари точно были неуязвимы или не чувствовали боли: неуклюже, но без устали они огрызались, то поднимаясь на дыбы, то выбрасывая в ударах передние лапы, похожие на руки, то норовя свалить коня выпадами головы. Пока Фалько и Армасару везло, но Найз понимал, что удача не может быть бесконечной, и первый же пропущенный удар станет для них последним.

Мальчик сжал коленями бока Гри, лег на шею, неосознанно посылая вперед — но широкая лапа начальника охраны схватила поводья:

— Стоять!

— Мы должны ему помочь! Отвлечь их! — мальчик яростно рванул повод Гри из его руки.

— Именно этим твой рыцарь и занимается — отвлекает, — хмуро ответил Векчи.

— Но они его сожрут!

— Подавятся, — хмыкнул стражник, и в голосе его прозвучало невольное уважение.

— Пустите!!! — едва не рыча, паренек дернул поводья, снова, и снова… И пропустил момент, когда Фалько пришпорил коня, заставляя перепрыгнуть через крайнего монстра, и оказался в канаве, в нескольких клозах от мостовой. Армасар неистово заработал копытами, выбираясь по глинистому склону обочины, скользкому после вчерашнего ливня — и несколько тварей повернули за ним. Передняя выбросила лапу-руку, хватая Армасара за хвост, но тот лягнул ее в морду, рванулся, выбираясь на ровное место — и выскочил. Пятерка чудовищ, подвывая, изо всех сил рванулась вслед. Жеребец хотел умчаться прочь, но Фалько, дав пробежать лишь с десяток клозов, поставил его на дыбы и снова заставил гарцевать, не переставая подбадривать монстров, буксовавших в промоинах. Дождавшись, когда они выберутся из канавы, гардекор обернулся к дороге и задорно помахал охранникам шляпой:

— Остальные — ваши! — выкрикнул он и послал Армасара рысью к холмам.

Твари припустили за ним.

— Остальные — наши! — Векчи вырвал из седельного кольца пугающего вида топор и пришпорил коня. Десяток охранников — все, кто был в караване — тоже взмахнули оружием и с ревом «Наши! Наши!» поскакали навстречу пятерке тварей, оставшихся на дороге.

— Наши! Наши! — азартно завопил Найз, выхватил меч, пришпорил Гри…

Движение слева случайно привлекло его внимание, и мальчик подавился воинственным кличем. В придорожных кустах внезапно засветились лимонно-желтые огоньки, ветки зашевелились, раздвигаясь… Сердце паренька пропустило такт. Трое чешуйчатых монстров, неловко скользя по глине, двинулись к дороге. Из горла одного из них торчала стрела.

Найз метнул лихорадочный взгляд на битву клозах в пятидесяти от него, на последний фургон, беспомощно остановившийся в череде таких же, услышал пронзительный женский визг совсем рядом — кто-то заметил новых гостей… Единственно верное решение пришло ему в голову в то же мгновение — и горло перехватило от страха. Не давая себе ни секунды на раздумья, чтобы мысль о том, какой он дурак, не заставила пуститься наутек, он ударил пятками Гри, посылая наперерез чудовищам. Конь, пробежав пару клозов, почуял зверей, взвился, забил копытами, истерично заржал — и первая тварь, уже косолапившая к упряжке, остановилась и обратила морду в его сторону.

— Урод! Пугало огородное! — срывающимся голосом заорал Найз, с оскорблениями выпуская и капельку страха. — Иди сюда! Я тебе уши отрежу! Шкуру сниму! Рыбочисткой почищу!

Точно обидевшись, чудовище со стрелой утробно зарычало и повернуло к мальчишке. Конь всхрапнул, развернулся и, не слушаясь поводьев, рванулся прочь. В несколько скачков он достиг дальнего склона и неистово заработал копытами, выбираясь на обочину. Найз оглянулся, едва не падая в канаву, и увидел, что все три монстра свернули им вдогонку — и что ближайший разевал пасть клозах в двух от крупа жеребца.

— Давай, Гри!.. — взвыл мальчик.

Челюсти твари с лязгом гильотины сомкнулись на конском хвосте. Ужас придал жеребцу энергии. Он панически заржал, оттолкнулся задними ногами и одним прыжком вылетел на ровное место. В пасти преследователя, точно отрубленный топором, остался пук конского волоса — но ни Найз, ни Гри этого не знали: слившись в одно существо, испуганное до полусмерти, с парой бешено молотящих сердец, они уносились в холмы. И если бы мальчик сейчас увидел, что все три зверя увязались за ними, позабыв про караван, он бы еще долго размышлял, испытывать ему радость или трепет.

* * *

Минуты через две бешеной скачки он понял, отчего в темноте люди предпочитают ездить шагом, а еще лучше — сидеть дома. Гри, подгоняемый страхом, несся не разбирая дороги, перемахивая через кусты и ложбинки, спотыкаясь и чудом сохраняя равновесие, когда падение казалось неминуемым. Найз уже не пытался держаться, как учил его Фалько. Он просто вцепился в гриву, прижался к шее, стиснул ногами тяжело вздымавшиеся бока и застыл, с каждым прыжком ощущая, что еще немного — и окажется на земле.

Опасения его подтвердились скоро и самым худшим способом: конь, не разглядев ямы, запнулся и покатился кувырком, с треском ломая кустарник и чахлые деревца. Мальчик, выброшенный из седла, полетел головой вперед и врезался в низкую жесткую поросль в нескольких клозах от места падения. Оглушенный, едва понимая, что произошло и где он, Найз попытался встать — и увидел, как на него с топотом несется нечто большое и серое. Он кинулся наземь — и жеребец перескочил через него и растаял во тьме.

— Гри, Гри!!! — сжимая кулаки, закричал парнишка. — Вернись!!! Гри! Сюда! Ко мне! Гри!!!..

В ответ — совсем недалеко — раздался треск ломаемого кустарника и тяжелое дыхание. На мгновение сердце Найза подпрыгнуло от радости — Гри возвращается! — и вдруг он понял, что звуки доносятся с той стороны, откуда они прискакали. Это были звери!

Мальчик повернулся и бросился бежать.

Студеная тьма к этому времени опустилась на землю, точно проклятие, окутывая ее, заливая каждую ложбину и овраг, пряча холмы и деревья от человеческих взглядов, проникая в самые кости и плоть влажным холодом — но Найзу стало жарко. Чувствуя, как рубаха липнет к вспотевшей спине, он помчался, что было мочи, и испуганная до полусмерти душа его устремилась к Радетелю со знакомой с детства молитвой, от которой через несколько секунд осталось лишь одно слово: «Помоги». Он спотыкался, падал, ушибал колени и локти, рвал одежду и кожу о колючки, но не останавливался ни на миг, потому что сзади, приближаясь неспешно, но быстрее, чем он бежал, доносились тяжелые шаги и сиплое дыхание пятнистых монстров.

— Помоги… помоги… помоги… — Найз не заметил, как стал кричать, будто так покровитель мира мог услышать его вернее. — Помоги!!!..

С неба, как слезы доброго бога, стал накрапывать теплый мелкий дождик.

— Помоги-и-и-и!!!..

Полегшая трава оказалась под ногой неожиданно, и мальчик шлепнулся плашмя, ударился лбом о камень и на насколько секунд потерял сознание. А когда очнулся, влажная зловонная волна накрыла его, заставляя задохнуться.

Твари!

Найз перекатился на спину, рука его метнулась к поясу, где висели меч и кинжал — и почувствовал, что запястье его ухватило нечто кожистое и твердое. Взгляд его встретился с сияющим золотом взглядом чешуйчатой твари. Мальчик отчаянно закричал, рванулся — и вдруг под спиной задрожала земля. В следующий миг над головой его свистнула сталь, и что-то упало ему на грудь. Раздался оглушительный рев боли и ярости, хлынула горячая жидкость, и хватка монстра ослабла. Найз, не дожидаясь развития событий и не прекращая кричать, извернулся и вскочил на ноги, готовый бежать во весь дух. Чья-то сильная рука ухватила его за шкирку, бросила поперек седла, вышибая дыхание, и вновь засвистела сталь, заревели чудища, конь взвился на дыбы, молотя копытами…

— Хоп, хоп! — выкрикнул голос Фалько — и Армасар прыгнул вбок и понесся прочь, оставляя позади воющих чудищ.

* * *

Пока они ехали через холмы, Найз заметил, что начало светлеть. Еле различимо, постепенно, беспроглядная тьма стала сменяться глубокими сумерками, а очертания холмов и деревьев — проступать, как под кистью художника, рисующего ночь. Фалько тоже заметил это и досадливо сплюнул:

— Затмение, забери его Долдык…

— Что? — не понял мальчик.

— Затмение солнца, говорю. Бывает очень редко… Но бывает. Мог бы догадаться.

— Я не знал, — уныло выдавил парнишка.

— Я про себя, — не слишком охотно пробурчал гардекор. — Это всё объясняет. Кроме того, что объяснению не поддается, конечно.

— Звери?

Фалько кивнул.

— Виклеан рассказывал, что Мугу́р пеняет на колдовство и извел всех в своем графстве, кто хотя бы погоду мог предсказывать — пусть и посредством собственного ревматизма.

— Но чудища все равно появляются!

Гардекор снова кивнул:

— А это значит, что либо мы имеем дело не с колдовством… во что поверить очень сложно… либо что не был изведен тот… или та… кто устраивает тут цирк с медведями на молодую луну.

— И на затмение, — дотошно подсказал Найз, с удовольствием выговаривая новое слово.

— Самое главное, — хмыкнул Фалько и пришпорил Армасара.

Первым, кого они увидели у моста, был Гри. Он стоял на обочине у полузасыпанного рва, опустив голову и тяжело дыша. Грязь, трава и листья налипли на потные бока и забились под повязку, а в гриве и хвосте запутались колючки. Завидев людей, он отвернулся и заржал — тихо, устало и, как показалось, пристыженно. Найз с радостью принял извинения — истинные или воображенные — и забыл всё горько-кислое, что по дороге успел передумать про скакуна мастера Виклеана. Не слезая с Армасара, Фалько подхватил поводья Гри и все четверо двинулись к воротам.

В полумраке, поредевшем, но всё еще назойливо липнувшем к земле, сложно было различить что-то в деталях, но с расстояния в десяток клозов привратную башню рассмотреть уже было возможно. Высунувшись из-за спины гардекора, мальчик с любопытством взирал на выщербленную временем кладку, на щелястые створки ворот, задребезжавшие под ударами кулака его наставника, на тускло светившиеся бойницы над головами, на герб — ветер с головой и передними лапами волка, изогнувшийся, будто запятая — единственное аккуратное красочное пятно на старых камнях…

Блуждающий взор перешел на толстые штыри справа и слева от герба, чуть согнувшиеся от веса больших клеток. Найз недоуменно прищурился: что за странные неподвижные птицы сидели внутри, выставив наружу тонкие длинные хвосты, похожие на…

И прикусил язык.

Ноги. Не хвосты. И в клетках находились не птицы, а скелеты. Останки людей.

Найз попытался выдохнуть — и вспомнил, что забыл дышать с минуту назад.

— Фалько… — сипло шепнул он.

— Что? — полуобернулся гардекор, прислушиваясь к скрежету поднимаемого изнутри засова.

— Там… люди!

Он проследил за направлением дрожащего пальца мальчишки и скривился:

— Похоже, именно так граф Мугур лечит ревматизм у своих подданных.

— Но это… это же!.. — возмущенно начал было Найз — и смолк. По закону королевства, каждый правитель провинции мог расправляться с обвиненными в колдовстве, как хотел.

— Они… были мертвы до того… как их?.. — в глубине души зная ответ, всё же спросил паренек.

— Хотелось бы надеяться, — уклончиво ответил Фалько и тронул коня навстречу открывавшейся створке.

* * *

Первое, что бросилось им в глаза во дворе замка — фургоны. Расставленные беспорядочно, как рассыпанные ребенком кубики, они упирались оглоблями в грязь, а вокруг них суетились торговцы с факелами, осматривая колеса, оси и борта. Кое-где, разложив на земле инструменты, работали кузнецы с подмастерьями — знакомые и незнакомые. Не занятые осмотром торговцы выпрягали лошадей и уводили на задний двор. Посреди суматохи стоял, скрестив руки на груди и нахмурившись, как все грозовые тучи вместе взятые, мастер Виклеан.

При виде Фалько и Найза, а может, главным образом, Гри, морщины на его лбу разгладились.

— Живые! Хвала Радетелю!

— Возвращаем в целости и сохранности, — гардекор соскочил с коня и протянул хозяину поводья Гри. — Правда, репьи придется вычесывать с неделю…

— Ерунда, — отмахнулся караванщик и бережно похлопал жеребца по грязной шее. — Эту дорогу ты надолго запомнишь, бродяга.

— Как и мы все, — усмехнулся Фалько.

— Врагу не пожелаешь, да… — покачал головой Виклеан и закрутил головой в поисках кого-то: — Эй, Барбат! Ты где? Иди сюда!

Из-за дальнего фургона с молотком в руке вынырнул чернявый эрегорец.

— Чего изволите, мастер Виклеан?

— Бросай возиться с колесами, без тебя там закончат. Почисти лучше Гри. Да осторожно, не сорви повязку!

— С нашим удовольствием, хозяин! — просиял Барбат, будто ему предложили кошелек, набитый золотом, и поспешил к жеребцу.

Найза бросило в жар.

— Я сам! Я сам его почищу! — он вцепился в поводья и едва удерживался, чтобы не загородить коня собой. — Это я виноват — я на нем ускакал, я с ним упал, я всё исправлю! Сам!

— Ты, парень, у нас сегодня герой, — Виклеан ласково потрепал его по грязным вихрам, — а героям после подвигов положено отдыхать.

— Нет! Я… я не могу так! — Найз уперся, точно речь шла не об отдыхе, а о прогулке среди стаи чешуйчатых тварей. — Эру Тигр учит, что человек никогда не должен сваливать на других последствия своего поступка — никакие!

«Я так учу?» — промелькнуло по физиономии Фалько — и пропало, не замеченное никем.

— Ну хорошо, хорошо, если тебе так хочется… — в удивлении качая головой, согласился караванщик и взмахом руки отправил Барбата продолжать незаконченное дело. Он повернул назад с таким видом, будто выпил касторки, не переставая мрачно коситься через плечо.

— Вижу, на сегодня путь завершен? — Фалько обвел взглядом приготовления вокруг.

Виклеан угрюмо кивнул:

— Его сиятельство любезно разрешил воспользоваться его конюшнями и мастерскими, и даже направил своих кузнецов на подмогу нашим. В спешке и темноте повредили несколько фургонов: одни сцепились ступицами, половина спиц вдрызг… другой задел ограду моста, ось сломал… Да еще тройка осей с трещинами обнаружилась. Пока ремонтируем, всё равно дело к вечеру пойдет.

— А наутро — в дорогу?

— Хотелось бы, — подтвердил караванщик. — Теперь понятно, откуда эти твари брались… вернее, отчего. Сейчас посветлеет, и вышлю разъезды. Если всё будет спокойно — завтра спозаранку выступаем. Молодую луну тоже никто еще не отменял. Гнилые края…

Виклеан нервно оглянулся, выбранил нерадивого торговца, болтавшего с женой вместо помощи соседу, сплюнул досадливо и повернулся к гардекору.

— А еще поблагодарить вас хочу, эру Тигр, и юного Найза тоже, — проговорил он, снимая шляпу и кланяясь. — Если бы не вы, недосчитались бы мы немало народу. Что вчера, что сегодня. Про лошадей молчу даже.

— Всегда к вашим услугам, мастер Виклеан, — галантно склонил голову Фалько.

— Всегда к вашим услугам, — мальчик неуклюже, но с достоинством скопировал наставника.

— Если что-то нужно будет вам или вашему мальцу, — караванщик кивнул на Найза, — не задумываясь просите. Не откажем. Ни в чем и никогда. Караван Виклеана добро помнит.

Найз посмотрел на свою рубаху, куртку и штаны, стоявшие коробом от засохшей черной крови, вспомнил о пустом мешке в багаже — и робко воззрился на караванщика:

— А мыло можно попросить? Большой кусок? Но если нету или слишком дорого, то хотя бы маленький? А то у меня это последнее…

Виклеан окинул парнишку оценивающим взглядом и хмыкнул:

— Два средних сойдет?

— Ага! — обрадовался Найз.

— Прихвати Армасара, — гардекор вложил ему в руку поводья, и Найз потянул коней в сторону прохода между замком и стеной, куда, как он видел, торговцы и конюхи уводили лошадей из упряжек.

— Найдешь конюшню-то? — спохватился вслед Виклеан.

— Я провожу, — из-за ближнего фургона выступила Эмирабель, будто дожидалась подходящего момента. — Я там уже была.

Лицо девочки было бледным и чумазым, а на прикушенной нижней губе засыхали капельки крови.

— С тобой и дядей Лунгой всё в порядке? — забеспокоился мальчишка.

— Всё нормально, — скупо кивнула Белка, стискивая пальцы перед собой. — Мы ж в середине были, и даже не поняли, что грозило, пока уже тут нам не рассказали.

— А мы вот приотстали маленько, — улыбаясь, как именинник, проговорил Найз: адреналин скачки и сражения только сейчас полился в кровь, и чувство всесильности и непобедимости, как молодое вино, в первый раз дурманило голову. — А мастер Виклеан назвал нас героями!

— Я знаю, — произнесла Белка и опустила глаза, будто нужные слова лежали где-то под ногами в грязи.

Найз ожидал услышать дальше, что они с дядькой Лунгой волновались за них, или наоборот, были уверены, что если Фалько там, то ничего плохого случиться не может, или что она рада их видеть живыми и здоровыми, но девочка лишь протянула руку:

— Давай, я Гри поведу. И кстати, Жок уже в конюшне. И вы… молодцы.

— А это уже знаю я, — хмыкнул мальчик, привыкший к немногословной сдержанности юного алхимика, и вложил ей в ладонь поводья серого. — Пойдем.

* * *

Когда Найз закончил чистить Гри и оставалось лишь подтянуть повязку — так, на всякий случай — дверца стойла за его спиной заскрипела. Мальчик обернулся и увидел мастера Виклеана с мешком в руках.

— Это тебе, — караванщик без предисловий протянул свою ношу парнишке.

— Что это? — недоуменно воззрился он, откладывая щетку на полку.

— Мыло, — подмигнул Виклеан и сунул мешок в руки растерявшегося Найза.

— Столько?!.. — он вытаращил глаза, распустил шнуры, стягивавшие горловину мешка — и заморгал: — Но… тут какие-то… какая-то… одежда?..

— Я и говорю — мыло, — невозмутимо подтвердил купец. — Ибо у нас в Далайне всем известно, что самая чисто отстиранная рубаха — новая.

— Это — новая рубаха?! — все еще не веря ни глазам, ни объему мешка, вопросил Найз.

— Два новых рубахи, двое новых штанов и две новых куртки, — дотошно, как на базаре, перечислил Виклеан.

— Но я… у меня… Эру Тигр заплатит!.. наверное…

— Не обижай меня, малый, — караванщик качнул головой. — Сегодня ты сделал для нас всё, что мог. И мы тоже хотим сделать для тебя всё, что можем. Хотя я понимаю, что жизнь на штаны — обмен неравный…

— Жизнь без штанов невозможна, — уже не сдерживая довольную улыбку, проговорил мальчик. Торговец расхохотался и хлопнул его по плечу:

— А ты хороший ученик своего рыцаря, во всех отношениях!

— Я стараюсь, — скромно потупился Найз.

— Старайся, — одобрил Виклеан. — Быть воином — замечательно! Лучше — только торговля, но не каждому по силам такое непростое занятие.

— Я бы сказал наоборот, — вежливо, но твердо проговорил мальчик — и встретился с лукавым взглядом караванщика.

— Ну ладно, не буду тебе мешать, — улыбнулся он. — Или ты уже закончил?

Найз метнул взгляд на парусину, на купца, и уклончиво ответил:

— Почти.

— Нужна помощь?

— Нет, спасибо. Я всё сам.

— Ты ведь хотел повязку подтянуть? — цепко взглянул на него караванщик.

Найз моментально насторожился.

— Н-нет. Она нормально держится. Я уже всё. Сейчас пойду.

— Просто я волнуюсь за старину Гри: вчера его чуть не съели — а сегодня уже едва не загнали. И кто видел, говорят, что он скакал по оврагам как жеребенок.

Не отвечая и не задавая вопросов — ибо не знал, как и о чем — паренек в молчаливом напряжении уставился на Виклеана, готовый врать, изворачиваться, даже сражаться!..

— Нет, я ни в коем случае не обвиняю тебя — ты схватил первого коня, что попался под руку, и если бы не Гри… Но… — купец замолчал, будто не находя больше слов, выдохнул резко и взмахнул рукой. — Палкой в глаз…

Он подошел вплотную к Найзу, наклонился к его уху и прошептал:

— Я могу посмотреть на раны Гри?

Мальчик поднял голову и твердо глянул ему в глаза:

— Нет.

— Почему?

— Потому что… потому что… — Найз метнул растерянный взор на коня, на караванщика, на проход между стойлами, где суетились торговцы Виклеана и конюхи графа…

Купец знал! А если не знал, то догадывался, сомнений почти не оставалось, иначе зачем спрашивать, зачем шептать?.. А если он догадался про Белку… Если он расскажет графу…

В памяти Найза моментально возникли клетки над аркой, человеческие остовы в них, и в груди его захолодело.

Было похоже, что караванщик прочитал эмоции, разбушевавшиеся на лице мальчишки, потому что он выпрямился, положил руку на его плечо и кивнул:

— Наверное, потому что мне их лучше не видеть. Еще месяц. Зрелище не для слабонервных впечатлительных коммерсантов, я полагаю. Да?

Мальчик снова встретился с ним взглядом и медленно кивнул:

— Да. Пожалуйста.

Торговец сжал плечо Найза:

— Караван Виклеана добро помнит. Не бойся. А для поддержания образа чудом выжившего больного коняки было бы хорошо, если бы ты со своим рыцарем с этого момента обходил Гри стороной.

— Хорошо, — снова кивнул мальчик, не веря, что всё кончилось так замечательно и так быстро.

— Ну вот и славненько, — караванщик отступил на шаг и распустил морщинки в улыбке: — Давай, наводи тут порядок, умывайся и приходи в нижний зал графского дома. Его сиятельство нам грозился если не сказочным пиром, то очень сытным и вкусным обедом. Самым сытным и самым вкусным, какой только удастся приготовить нашим поварам из наших припасов на его огне.

* * *

Только возвращаясь из конюшен, мальчик немного рассмотрел замок.

Крепостные стены — куртины, увенчанные квадратными зубцами, возвышались клозов на двадцать и издали казались неприступными. Но если снаружи кладка крошилась лишь местами, то изнутри осыпь приняла катастрофический размах. Теперь Найз понимал, откуда на заднем дворе взялась странная мостовая из редкого, вдавленного в грязь битого камня: упавшие обломки не выбрасывались, а укладывались на землю, делая непролазную грязь после дождя просто непроходимой.

Стены графского дома, хозяйственных построек, башен — все были тронуты оспинами выпавших камней, оставивших на сером фоне неровные черные тени. Узкие окна замка и донжона в глубине двора больше походили на бойницы и наводили мальчишку, невзлюбившего этот место с первого взгляда, на мысль об укрывшихся за ними лучниках и соглядатаях. Мысли о шпионах вызывали и графские слуги, угрюмыми, плохо одетыми тенями сновавшие по двору. Ни одного открытого взгляда, ни одной улыбки, точно видели в торговцах неприятельский отряд, захвативший их безрадостную обитель.

Оставив надежду поговорить хоть с кем-нибудь из местных, Найз просто нашел колодец, налил воды в корыто, откуда поили скотину, стянул с себя заскорузлую вонючую одежду и быстро помылся: среди подарков мастера Виклеана сыскались и обещанные два куска мыла. Дрожа от холодного ветерка, мальчик натянул новый наряд и задумался, куда девать старый. Отстирать его в водопойном корыте он не желал даже пробовать: опыт подобной стирки в ручье был еще слишком свеж в памяти. Класть грязные вещи с обновками ему не хотелось тоже. Подумав с минуту, он махнул рукой, свернул грязное в узел и направился в конюшню. Пусть полежит там, пока он поищет в замке какую-нибудь добрую женщину, согласную за несколько башен сразиться с половиной грязи этого графства.

Оставив одежду под бдительным присмотром Армасара, Найз поспешил в дом, где, судя по словам караванщика, а теперь еще и по разносившимся ароматам, торговцев поджидал сказочный пир.

Когда он вошел, в зале на первом этаже уже стояли столы в пять рядов и скамьи, кое-где замененные чурбаками с брошенными на них досками. Женщины каравана суетились вокруг, расставляя посуду, извлеченную из багажа. У пяти очагов, лениво крутя вертела с бараньими тушами, сидели возчики. В шестом в огромном котле булькало что-то наваристое, красновато-прозрачное. Бульон из вяленых бычьих хвостов и овощей, сразу понял парнишка, за время пути успевший познакомиться со всеми изысками полевой далайнской кухни.

Даже после серого света дня полумрак зала, разрываемый лишь оранжевым пламенем факелов, показался темнотой. Но стоило глазам привыкнуть, как взгляд мальчика забегал по залу с завороженным отвращением, с каким рассматривают диковинного паука или мокрицу: какой он, дом человека, сажающего в клетки других людей? Выщербленный пол, стены, украшенные десятком голов неизвестных чудовищ, ветхими знаменами, алебардами, щитами и мечами, голые узкие окна, некоторые без стекол, закопченные дочерна балки, давно не скобленные столешницы… Можно было подумать, что замок заброшен или достался нерадивому управителю: следы запущенности и бедности отпечатались повсюду. Но не это занозой сидело в подсознании и не давало расслабиться, опуститься на скамью и насладиться покоем и теплом. Не понимая, что его могло насторожить, Найз снова обежал взглядом всё вокруг клоз за клозом — и осознал. Редким островком ухоженности на общем фоне запустения было лишь оружие, отполированное до блеска, будто только что от кузнеца. А над высоким дверным проемом в дальнем конце зала единственным во всем зале ярким пятном сиял герб.

«Точно как снаружи», — с холодком в груди вспомнил мальчик ворота, клетки и людей в них.

— Ты тоже это заметил… — на плечо Найза легла рука гардекора. — Похоже, его сиятельство имеет два достоинства: родовитость и воинственность. Или два недостатка?

— Три, если речь зашла о них, — незаметно присоединился к ним караванщик.

— И каков третий? Незнание адреса хотя бы одного стекольщика? — хмыкнул Фалько, чуть поеживаясь от разгулявшегося по залу сквозняка.

— Сын, — не принимая шутливого тона, ответил Виклеан.

— Разочарование отца-сноба?

— Полное и окончательное, чтобы не сказать, позор, — поджал губы купец, воровато оглянулся и прошептал: — Говорят, он дурачок.

Брови Фалько вопросительно приподнялись, и торговец кивнул:

— Да, именно в этом смысле. Радетель обделил его разумом. Других детей нет и не было. Жена умерла месяцев пять назад. Слухи ходят, что забил до смерти, когда узнал, что понесла от волка…

— Что?!

Караванщик недоуменно глянул на собеседника — и спохватился:

— Ах, да, вы же не знаете! Волками он называет свою личную гвардию. Головорезы, один паршивее другого, между нами говоря, откуда только таких набирает…

Гардекор неопределенно хмыкнул, давая понять, что личная гвардия из пай-мальчиков — гораздо хуже, а торговец меж тем продолжал:

— …похоже, Радетель ему не давал детей, а не ей. И теперь у него мысль продолжить свой род — как зуб в глазу, причем постоянно болящий. Я слышал, он уже сватал сынка к нескольким девицам и даже вдовушкам благородного происхождения, но везде получил отказ.

— По-моему, их благородности хватит на двоих, — Фалько глянул на герб. — Са Флуэры — одна из самых древних фамилий Эрегора. Он мог сосватать дочку знатного горожанина, к примеру… или простого… Крестьянку, наконец, если на кону продолжение рода. Не может быть, чтобы никто не польстился если не на титул, то на деньги и земли.

— Поговаривают, он забрасывал удочки и в это озеро, но знатные горожанки отчего-то не захотели стать виконтессами, — не без тайного злорадства поведал Виклеан. — Денег у него в мошне не больше, чем у воробья под крылом, а земли гнилые. А простолюдинка в жены са Флуэру… хоть и такому… Да скорее Эрегор с Далайной местами поменяются!

Фалько пожал плечами и заинтересованно воззрился на женщин с котлом, черпаками и блюдами с мясом и хлебом, обходивших столы:

— Их проблемы. И кажется, кушать подано.

— Да, конечно, — торопливо согласился мастер Виклеан с обоими утверждениями и добавил: — Я просто хочу, чтобы вы ненароком не заговорили про блаженненьких в его присутствии, если он почтит им низких торгашей. Очень болезненный вопрос.

— Для него? — уточнил Найз и получил в ответ кисловатую усмешку караванщика:

— Скорее, для тех, кто не знает, о чем при его сиятельстве можно говорить, а о чем нельзя.

Гардекор покривил губы в пренебрежительной улыбке.

— Мое дело предупредить, — развел руками мастер Виклеан и двинулся к голове среднего стола, лавируя между людьми, устремившимися к столам со всех концов зала.

Найз спохватился, закрутил головой, отыскивая Эмирабель, Лунгу и свободные места — желательно всё сразу, и понял, отчего столов было так много. Половину мест занимали люди графа. Челядь, стражники и еще какие-то здоровяки, вооруженные, но не похожие на стражников ни одеждой, ни поведением, садились вперемешку с торговцами. Он радостно замахал рукой девочке, сидевшей через стол лицом к ним, приняв за Белку, но та лишь нервно втянула голову в плечи и отвернулась.

— Скромный, добрый, бескорыстный… Не понимаю, отчего невесты носы воротят от такого свёкра… — пробормотал гардекор и подтолкнул мальчика к ближайшей скамье: — Они с Лунгой за дальним столом, и там всё занято. Пойдем пристраиваться, куда есть. И пока есть куда.

— Но хотя бы рядом с мастером Виклеаном…

— Рядом с мастером Виклеаном места не для нас. Если, конечно, тебе не хочется поглядеть на графа Мугура поближе.

— Лучше я на чешуйчатую тварь поближе погляжу, — мальчик зыркнул на пустующее место во главе среднего стола как на самого графа и поспешил за Фалько.

* * *

Поздний обед — или ранний ужин, так и не понял Найз — прошел в неуютном молчании. Торговцы, обычно говорливые и смешливые, в этот раз тихо поедали поданное на стол, хотя поговорить после такого дня им было о чем. Но в окружении прислуги са Флуэра, хмурой и настороженной, они чувствовали себя как в стане противника, и языки, не знавшие бы покоя в иное время, сейчас благоразумно держались за зубами. Привольно себя за ужином чувствовали только волки — личная гвардия графа. Они хохотали, обмениваясь грубыми шутками и сплетнями об общих знакомых, без меры пили вино Виклеана — правда, разбавленное водой, тоже без меры, и многозначительно подмигивали женщинам, всем без разбора. Затихли и приосанились они лишь раз, когда сам граф Мугур осчастливил гостей своим присутствием. Чопорно поприветствовав торговцев, он выразил надежду, что впредь они будут более удачливыми, что на следующее утро ему с гвардейцами удастся отыскать зверей, напавших на караван, и что свой путь по его землям они завершат без новых злоключений. Выслушав благодарственную речь мастера Виклеана, граф сдержанно откушал от его щедрот и, наказав оставшимся веселиться и развлекаться, удалился.

Веселье и развлечение для купцов ограничилось неспешным доеданием ужина и мытьем посуды — правда, вместе с кучкой графских служанок. Найз, решив помочь, оставил кинжал и меч гардекору и присоединился к женщинам на кухне — длинном полутемном помещении в глубине дома, пропитанном запахами горелого жира, кислой капусты и утреннего хлеба. Орудуя пучком травы, обмакнутым в золу, он провел полчаса, вспоминая родную Песчаную слободу, мать и сестру, отчего-то всегда поручавших мытье посуды единственному мужчине в доме — ему.

С рассеянной улыбкой он поднял голову от мыльного чана и встретился взглядом с худой костистой женщиной из графских. Неожиданно та улыбнулась ему в ответ и смахнула со лба прядь красной обветренной рукой. «Как у прачки», — подумал парнишка и вспомнил о грязном свертке в конюшне. Сконфуженно моргнув, он подошел к ней.

— Феме, извините… — мучительно краснея и спотыкаясь в поисках нужных слов, проговорил он, — но… у меня есть запачканная одежда… и пять башен. Не могли бы вы до утра?.. Или подсказать, кто у вас мог бы за пять башен…

— Пять медяков против огромной кучи грязного белья? — нахмурилась служанка.

— Нет, она не огромная! — Найз торопливо замотал головой. — Только рубашка, штаны и куртка! И я бы больше дал… но у меня… но эру Тигр, мой наставник…

— Понятно, — кивнула женщина и ободряюще похлопала мальчика по спине. — Пять башен за такую ерунду даже много будет, но если тебе так хочется с ними расстаться, возражать не буду. Неси, парень. До утра постираю. Правда, сушить их тебе придется, растянув веревку между ребер фургона.

— Ничего, растяну! — обрадованно отмахнулся он. — Я сейчас! Вы здесь будете?

— А куда ж я денусь, — хмыкнула служанка. — Я на кухне работаю. Тут меня и застанешь. Не увидишь — спросишь, как найти феме Букатар. А где у тебя стирка? В обозе?

— Нет, в конюшне оставил.

— Тогда тебе ближе не через общий зал, а через задний ход, — женщина указала на дверь в дальнем конце кухни, почти не видимую в полумраке. — Выйдешь сейчас — и направо. Там по коридору шагай, никуда не сворачивай, прямо в выход упрешься, на задний двор. А где конюшни…

— Я знаю! — радостно договорил за нее мальчик и поспешил во тьму.

* * *

Очутившись во дворе, казавшемся еще более огромным под покровом сумерек, Найз направился в правый дальний угол, туда, где в блеклом свете звезд виднелось длинное приземистое строение, покрытое соломой — конюшня.

У двери он снял с полки одну из ручных ламп, зажег от большого фонаря и ступил вовнутрь. Клетушка дежурного конюха у входа была пуста. «Вышел погулять. Или, может, у них вообще не принято по ночам тут сидеть. За стеной ведь. Что может случиться?» — рассеянно подумал паренек и заспешил по проходу, казавшемуся почти бесконечным в темноте. Слева и справа переминались с ноги на ногу и укоризненно вздыхали побеспокоенные светом кони. Мальчик уже было почувствовал себя виноватым, что перебудил всю конюшню, как вдруг до его слуха донеслись голоса откуда-то спереди. Приглядевшись, он увидел, как тусклый свет ручной лампы проливался на землю почти в конце долгой череды денников. Совесть его слегка успокоилась: значит, это не он растревожил натерпевшихся за день лошадей. Но кто тогда? Конюхи? Что-то случилось? Может, нужна помощь?

Ноги его по земляному полу ступали бесшумно, и с каждым шагом долетавшие голоса становилось различить всё легче и легче. Их было два. Мужской и женский. Агрессивный и испуганный.

— …знаешь, что будет… ты видела…

— …не посмеешь!

— …проверим!

— …не мои деньги!

— …не моё дело! Или ты мне отдаёшь всё, или…

— …отдам, а ты всё равно расскажешь са Флуэру…

— …только надеяться и верить мне.

— …Да я скорее зеленому волку…

Найз едва не споткнулся. Женский голос принадлежал Белке! А мужской…

— …тогда будешь кормить воро́н в клетке. Ненавижу ведьм!

Леденящее душу подозрение в единый миг превратилось в уверенность. Барбат! Чернявый возчик из Рэйтады!

Забыв про всё, мальчик кинулся на голоса.

Задыхаясь от возмущения, он появился в проеме стойла, и картина, представшая перед ним, впечаталась в память: Гри с наполовину развязанной повязкой, бледная как смерь Белка, прижавшаяся к стене, и победно ухмылявшийся Барбат, склонившийся на ней, упершись на одну вытянутую руку. Во второй он держал нож.

При виде оружия глаза Найлза вспыхнули, как гремучий порошок алхимиков. Три недели тренировок не прошли даром — не задумываясь, он прыгнул к рэйтадцу и со всей силы рубанул рукой по запястью. Барбат выронил нож, но уже через секунду его кулак опустился на скулу парнишки, и тот кубарем покатился по полу. Носок сапога яростно врезался в его ребра — раз, другой, третий…

Гри жалобно заржал, шарахнулся, загарцевал, ударил копытами в стенку стойла — и грохот словно вывел Белку из оцепенения. Она набросилась на рэйтадца и вцепилась ногтями ему в лицо. Взбешенный, он ударил ее наотмашь, и девочка отлетела к стене. Но остервеневшему возчику было этого мало. Сипя проклятия, он принялся ее пинать.

— Ненавижу… ведьм… убью… тварь… — хрипел он с каждым ударом под истеричное ржание Гри.

Найз очнулся, ухватил Барбата за ногу, пытаясь уронить — и тот, забыв про Белку, снова обрушил всю ярость на паренька. Белка закричала, Гри поднялся на дыбы, молотя копытами в воздухе… и опустил их на голову возчика. Тот полетел ничком на настил и рухнул рядом с Эмирабель.

У дверей конюшни раздался встревоженный крик и топот конюха, со всех ног мчавшегося на шум.

— Повязку поправить… Задержи… — Найз вскочил, едва не упал от предательски качнувшейся земли, и бросился к коню.

Эмирабель схватилась за дверь денника, рывком поднялась и, раскачиваясь, будто пьяная, вышла на середину прохода. Сделав несколько шагов навстречу бежавшему, она картинно осела и повалилась на бок.

* * *

Холодные синие глаза графа Мугура буравили представленных перед ним ребят, точно силясь разглядеть их души и всё, что творилось в них теперь. Найз одним взглядом окинул высокую худощавую фигуру, черный наряд с единственным светлым пятном — золотой цепью с гербом, жесткое лицо, поджатые тонкие губы и понял, что если у этого человека зародится хоть крошечное подозрение в адрес Белки, то в клетку над воротами она отправится без всяких доказательств.

Эмирабель стояла рядом, опустив глаза и сплетя в замок дрожащие пальцы. Отблески пламени камина зловеще играли на бледном лице, наливавшемся синяками. Казалось, от ее бунтарского духа и несгибаемой уверенности в себе не осталось и следа, но мальчик знал, что это впечатление обманчиво, и стоило паре волков, молчаливо застывших у письменного стола за спиной хозяина замка, попытаться схватить ее…

Впрочем, что произойдет в графском кабинете, если са Флуэр приговорит Белку к смерти, мальчик представлял очень хорошо, потому что сзади него, с безучастным видом скрестив руки на груди, стоял Фалько. И, судя по тому, с какой легкостью он отдал свои мечи волку при входе, на персоне его наставника оставалось достаточно оружия, чтобы противостоять всему гарнизону замка. Хотя, как успел понять мальчик в первый же день их знакомства полтора месяца назад, везде и всегда главным оружием Фалько был он сам.

— Прошу ваше сиятельство простить за прерванный сон… и что пришлось из покоев… идти… из-за каких-то… какого-то… коня, — нервно крутя печатку на пальце, заговорил мастер Виклеан, но смолк под пренебрежительным взглядом хозяина замка.

— Я никогда не ложусь раньше полуночи, торговец, и после смерти жены почти всегда сплю здесь. А как правитель этих земель, я обязан во всём разобраться, беспристрастно и тщательно, как это делали до меня с незапамятных времен все главы дома са Флуэров, ибо мелочей в деле правосудия не бывает. Справедливость — вежливость правителя, как говорил мой дед, а сила наказания не в его жестокости, а в его неотвратимости. Хотя одно не исключает другое, в зависимости от рода злодеяния, — граф сделал паузу, пронзив Найза безжалостным взором, и мальчик сразу почувствовал себя виновным во всех преступлениях мира.

Презрительно скривив губы, Мугур продолжил:

— Сейчас я должен вынести решение по смерти возчика Барбата, являвшегося подданным его величества Дечебала Второго, хоть и служил он в караване из Далайны. А для этого я обязан знать, не было ли в его смерти недоброго умысла.

— Святой Радетель направил копыта жеребца, — Фалько с постной физиономией воздел ладони к потолку. — На всё воля Радетеля.

— Какой может быть спрос с детишек? — поддержал его мастер Виклеан.

— Детишки сидят у мамок на руках! — оборвал его граф и мрачно перевел взгляд на Фалько. — И если вы оба не хотите, чтобы вас вышвырнули за дверь, то будете молчать, пока не спрошу. Ясно?

— Ясно, как светлый день, — пробормотал гардекор. Караванщик просто закивал — молча, на всякий случай.

— Это происшествие кажется мне в высшей степени подозрительным, — не сводя теперь взора с ребят, проговорил Мугур. — Потому что, сдается мне, если бы эта… девица… не уединилась со своим воздыхателем, а другой поклонник не застал их…

— Он не мой воздыхатель!

— Я не ее поклонник!

Граф брезгливо поморщился под возмущенными взорами двух пар глаз:

— Когда на кону стоит чья-то шкура, наплести можно всё, что угодно. Тем более, на месте гибели возчика нашли нож. Чей он?

— Барбата! — в голос ответили ребята.

— Естественно, — хмыкнул са Флуэр. — На кого еще всё свалить, как не на покойника… Ну хорошо. Я слышал, что произошло. А теперь хочу знать, как. Ты… — палец графа ткнулся в грудь мальчика, — сейчас расскажешь мне, что знаешь. Зачем ты пошел в конюшню, если не шпионил за своей подружкой?

Мысли Найза в который раз за последние полчаса метнулись в поисках варианта, который спас бы Белку — и не нашли.

— Ну? — нетерпеливо бросил граф.

— Я… у меня в одном из стойл лежала грязная одежда, — обреченно решив рассказывать правду, и ничего кроме правды, пока не придумается, что бы такого соврать, медленно заговорил Найз. — И одна из ваших служанок согласилась ее выстирать. За плату. И я пошел, чтобы принести. Одежду, значит. Прямо сейчас. То есть прямо тогда. Когда мы договорились. То есть мы договорились, и я пошел. Сразу. Потому что утром мы уезжаем. А мы с ней договори…

Под убийственным взглядом графа Найз, только что собиравшийся в третий раз поведать, о чем именно они договорились со служанкой, прикусил язык и поспешил перейти к следующей части своего повествования:

— А когда я вошел в конюшню… и дошел до середины… почти… то услышал…

— Да? — синие глаза са Флуэра кольнули его ледяной иглой. — Что ты услышал? Как эти двое развлекались? Ссорились?

Щеки Белки гневно вспыхнули, но непреходящая угроза мучительной смерти не дала негодованию вылиться в слова. Чувствуя, что готов возмущаться за двоих, парень хватанул полную грудь воздуха… и внезапно понял, что должен говорить. И тут же новый страх высыпал на лбу холодным потом. Сможет ли он? А если не получится? Запутается?.. Сердце его моментально подпрыгнуло к горлу, пальцы захолодели и задрожали так, что он торопливо сжал их в кулаки.

— Я услышал… как возчик угрожал Белке, — чувствуя, как с каждым словом в горле его пересыхает всё больше, заговорил мальчик, — а она просила его отпустить. И говорила, что никому не расскажет.

— Что не расскажет? — граф хищно подался вперед.

— Не знаю, — Найз пожал плечами. — Может, о том, что он к ней приставал?

— И что ты сделал?

— Побежал ей на помощь.

— И?

— И когда вбежал в денник, то увидел, что он притиснул Белку к стене, а в руке у него был нож. Я попытался его отобрать, а Барбат стал меня бить. Белка за меня заступилась, и тогда он стал бить ее тоже. А потом Гри его лягнул.

— Всё? — требовательно прищурился са Флуэр, не дождавшись продолжения.

— Всё, — кивнул Найз.

— А как ты считаешь, зачем эта парочка вообще пробралась туда, где их никто не увидит? — граф Мугур наклонил голову, заглядывая Найзу в глаза. — Какова репутация в караване у этой девицы?

Найз вздрогнул: вот он, момент! — и будто не понимая, о чем вопрос, воззрился на графа чистым серым взглядом:

— Они были в стойле Гри. И я не думаю, что они туда пробирались. Мне кажется, они туда просто пришли. Гри по дороге искусали твари, и Белка лечила его. А Барбат с самой Рэйтады не давал ей прохода, а она на него не обращала внимания. И сейчас он мог сказать, что Гри стало плохо, и заманить ее в конюшню. А что такое… репа… тация… я не знаю. Но если вы имеете в виду, блюдет ли она себя, то по-другому быть не может, ведь Эмирабель Ронди — внучка покойного главы гильдии алхимиков Рэйтады домна Горату Ронди.

Мальчик договорил и замер в ожидании реакции на свои слова. Ну теперь-то граф просто обязан им поверить: внучка такого человека, как глава столичной гильдии, особенно если это гильдия придворных алхимиков, выше всяких подозрений!

— Внучка главы гильдии?! — взгляд са Флуэра метнулся на растрепанные волосы девочки, ощетинившиеся сеном и соломинами, на грязное дорожное платье простого кроя, на лицо, изукрашенное ссадинами и синяками…

— Да, — сухо подтвердила она.

— Это правда? Караванщик, тебя сейчас спрашиваю!

— Истинная правда, правдивей некуда! — горячо закивал мастер Виклеан. — Присоединилась к нам в Рэйтаде со слугой, багажом и пони! Заплатила за проезд чистым серебром!

— Так значит, Белка — это сокращенно от Эмирабель? — всё еще не в состоянии совместить услышанное и увиденное, повторил граф Мугур.

— Для друзей, — процедила сквозь зубы девочка с таким видом, будто к ней в приятели набивался пятнистый монстр.

Взор са Флуэра снова перебежал на Виклеана:

— Подтверждаешь ли ты, что возчик Брабат… Барат… Бабарат… по дороге оказывал нежелательные знаки внимания этой достойной девушке?

— Подтверждаю, — убежденно кивнул торговец. — Исподтишка только этим и занимался. Я делал ему предупреждение, и он, вроде, даже понял… Но, видать, не до конца.

— Есть ли у вас что добавить к рассказу мальчика о событиях в конюшне, доамна Эмирабель?

Белка помолчала немного и медленно повела головой:

— Нет. Он всё верно описал.

— Ну что ж… — са Флуэр повернулся, потирая руки, прошелся по кабинету и снова остановился перед путниками, замершими в ожидании вердикта. — Кажется, мое расследование завершено. В смерти возчика… как там его… я не нашел человеческого умысла, а один лишь промысел Радетеля, покаравшего его за недостойное поведение. Все могут идти отдыхать по своим комнатам. Доамна Эмирабель, я пришлю вам служанок с горячей водой, полотенцами и щётками. Девушке вашего положения не пристало выглядеть как… как… — граф поискал подходящий эпитет, но, не найдя, договорил: — …как вы сейчас выглядите.

— Благодарю, ваше сиятельство, — девочка склонила голову то ли серьезно, то ли с иронией, — но у нас нет комнат. Мы спим в общем зале на полу. А после ночи на охапке соломы я вряд ли буду выглядеть лучше.

— Ерунда, — отмахнулся са Флуэр и оглянулся на гвардейцев. — Дрепта, Станга. Проводите гостей в комнаты. Третий этаж, окна на передний двор.

— Всех в одну? — уточнил Станга.

— Всех в три, — раздраженно фыркнул граф.

— Но на третьем этаже для гостей готовы только две, — напомнил Дрепта.

— Тогда отведи доамну Эмирабель со слугой на второй, в двойную.

— Будет исполнено, ваше сиятельство, — волки резко кивнули, роняя подбородки на грудь, и шагнули к двери. — За нами следуйте, пожалуйста.

«А этот граф, оказывается, не такой уж плохой человек», — думал мальчик на бегу к конюшне: узел с грязной одеждой так и остался в стойле Армасара. — «Если забыть про клетки… и про жадность… и про убитую жену… Интересно, получится у кого-нибудь забыть столько всего сразу?»

* * *

Грохот чего-то большого, пустого и падающего выдернул Найза из теплого сна и подбросил на кровати.

— Где?.. что?.. — пробормотал он, с усилием разлепляя глаза и пытаясь рассмотреть в густом холодном мраке, что случилось. Но в комнате было всё спокойно и неподвижно, и даже монотонное журчание сверчковой песни не прервалось ни на миг.

— Во дворе что-то уронили. Бочки, похоже, — донесся голос Фалько, и тут же его фигура серой тенью скользнула к окну.

Не удержавшись, мальчик тоже вскочил с постели, подбежал к окошку и выглянул, ежась от холода.

Свет близкого утра уже разбавлял ночную тьму, вырисовывая всеми оттенками темно-серого формы и силуэты под окном.

От переднего двора, заставленного фургонами, оставался свободным лишь проезд от дома до ворот да небольшой пятачок, на котором едва могли разминуться несколько всадников. На него-то какой-то умник вечером и додумался притащить с полтора десятка пустых бочек — валявшихся теперь повсюду. А между ними, лавируя и громко бранясь, пробирались двое всадников в одинаковых плащах с поднятыми капюшонами. Под ногами их коней суетились слуги, неуклюже раскатывая бочки по углам. Еще двое с поднятыми от ночной прохлады капюшонами ждали у полуоткрытых ворот, и факелы в руках стражников отбрасывали на них рваные оранжевые отблески. Вдруг один из уезжавших откинул капюшон, оглянулся на дом и помахал кому-то рукой.

Найз недоуменно нахмурился: кому бы это?.. — и охнул.

Эмирабель!

Это же была она — с дядькой Лунгой! Их белые пони, их плащи, их кожаные с белыми узорами дорожные мешки, распределенные теперь между двумя всадниками, преодолевшими, наконец, препятствия из бочек и подъехавшими к воротам. Она уезжала! Но куда?! Зачем?! Внезапно! Не сказав ничего!..

Стражники воткнули факелы в кольца, уперлись ногами в землю, и потянули створки ворот на себя, открывая. Показалось ему или нет, но глаза девочки встретились с его глазами, она улыбнулась и замахала рукой с удвоенной энергией:

— До свидания! Записка! Спасибо! — достигли его слуха прощальные слова, и маленький отряд под стук копыт исчез за воротами.

— Белка! Это была Белка! — Найз обернулся на своего наставника, но того уже и след простыл. Грохот подкованных сапог по камню долетел из коридора и пропал на лестнице.

Не теряя ни секунды, Найз натянул штаны, рубаху, сапоги, подхватил меч и кинжал и выскочил в коридор. Куда теперь? Вверх, к кабинету графа? Вниз, в общий зал? В комнату мастера Виклеана? В конюшню?..

В это время с лестницы донеслись голоса, и мальчик помчался туда.

— …не хотела вас будить, сказала, что прошлую ночь вы не спали, и днем пришлось потрудиться, — говорил бесстрастный, чуть скучающий голос са Флуэра.

— Она крикнула «Записка!» — Найз выскочил на лестницу и закрутил головой.

Снизу поднимались двое. Один с лампой, второй с мечом в руке, вложенным в ножны — са Флуэр и гардекор.

— Записка у меня, — хмуро кивнул Фалько, и Найз заметил в его руке белый квадрат бумаги. — Если ваше сиятельство соблаговолит подержать лампу вот так…

Не дожидаясь согласия графа, Фалько взял его за руку, приподнял ее на нужную высоту и поощрительно кивнул:

— Очень хорошо. Если вас не затруднит, конечно.

Взглядом са Флуэра можно было вымораживать бородавки, но гардекор, миролюбиво улыбаясь и не обращая внимания на хозяина замка, уже разворачивал сложенный вчетверо лист.

Строчек на нем было мало и, дай немного (а лучше — много) времени, Найз теперь и сам смог бы разобрать, что написано, но Фалько, пробежав глазами по тексту, уже читал его вслух:

— «Мои друзья! Из Рэйтады за мной приехали гонцы от гильдии. Нужно срочно, не теряя ни минуты, возвращаться в столицу. Это касается незавершенных исследований деда — что-то пошло не так, а записей не сохранилось. Я была его единственным ассистентом. Потом они хотели бы начать заново, потому что, похоже, это — настоящий переворот в науке! Я желаю присутствовать тоже, поэтому задержусь в Рэйтаде минимум на месяц, но потом возобновлю свой путь. Не хотела вас будить, ведь мы не навсегда расстаемся. Мир тесен, обязательно увидимся снова! Спасибо вам за всё! Искренне — Эмирабель Ронди».

Мальчик уязвленно насупился и глянул на Фалько:

— Могла бы и разбудить…

— Значит, не сочла нужным, — с холодной желчностью прокомментировал граф и зашагал вверх, оставляя гостей в темноте.

* * *

День мирно клонился к вечеру. Под ритмичную поступь мула Найз дремал в седле: третья подряд бессонная ночь просто так не проходила даже в его бесконечно-энергичном возрасте. Но и в состоянии полусна мысли его не переставали крутиться вокруг внезапного отъезда Белки, и с каждым новым воспоминанием в душе его поднималась то обида на то, что не разбудила, то гордость за нее: человек, за которым специально прислали курьеров, потому что не могли без него обходится ни минуты дольше, автоматически возносился в его глазах до королевских высот.

Гардекора сегодня он почти не видел: на всякий случай Виклеан решил патрулировать окрестности, и Фалько весь день проводил в разъездах с охраной каравана или в одиночку, возвращаясь лишь изредка — доложить или перекусить. И весь день, насколько мальчик мог замечать, недовольство не сходило с лица его наставника, а раздражительность и резкость обжигали, как удары бича.

Когда начало темнеть и мастер Виклеан объявил привал, охранники вернулись, каждый, как обычно, с охапкой сушняка или просто нарубленных веток. По всему лагерю стали разгораться костры.

Фалько подъехал к Найзу и чете торговцев, в чьем фургоне они ночевали, молча бросил вязанку хвороста рядом с котелком и соскочил на землю.

— Я почищу Армасара! — мальчик перехватил поводья. Гардекор, скользнув по нему хмурым взглядом, так же молча кивнул и отправился к ручью, протекавшему рядом с лагерем. Сняв куртку и рубаху, он долго умывался, точно надеялся, что ледяная вода смоет камень с его души, потом так же долго сидел на берегу, нахмурившись и угрюмо поджав губы.

Закончив вечерний туалет Армасара, мальчик подошел к его хозяину и присел рядом.

— Ты… из-за Белки?.. — спросил он, несмело заглядывая Фалько в лицо.

Гардекор промолчал, поигрывая единственным своим украшением — перстнем из черно-оранжевого камня в виде головы тигра, то ли не желая говорить, то ли собираясь с мыслями. И тогда паренек сам продолжил их однобокую беседу, выкладывая всё, что передумал за день:

— Белка… она ведь сама по себе такая. Чувства как купила, как моя мама говорит. В смысле, расходует экономно. Правда, она не про нее это говорила, а про соседку нашу, которая… Ну, неважно. То есть, я хочу сказать, что я тоже на нее обиделся. Но если она такая, какая есть, то… что она уехала среди ночи, не попрощавшись… вовсе не значит, что мы для нее никто. Наверное. Она, вон, и от ворот помахала. И крикнула. И улыбалась… Чем улыбаться, лучше бы заскочила хоть на полминутки, конечно… Но зато она записку нам оставила. Ведь это был ее почерк? Ты его знаешь? — забеспокоился Найз, перехватив сумрачный взгляд Фалько.

— Палкой в глаз, парень! — гардекор вскочил на ноги. — Это был ее почерк! Это была она у ворот! И история в записке гладкая, как беременная свинья! И торговцы, спавшие в общем зале, в голос твердят, что приехали двое посыльных, граф спустился полуодетый, пригласил их в кабинет, потом они вернулись, поели, пока они с Лунгой собирались, и ускакали! И всё равно я не верю! Не верю, локоть ему в глотку!!!

— Кому? — не понял Найз.

— Не знаю, — выдохнул его наставник и опустил сжатые кулаки. — Но кажется, его флуэрскому сиятельству. Всё хорошо, всё правильно, но что-то не дает мне покоя, как гвоздь в сапоге. Что-то здесь не так.

* * *

Кто-то тронул его за плечо, и Найз сонно приоткрыл один глаз. В фургоне было темно, и лишь дырки в парусине маячили серыми пятнами на черном фоне. Значит, солнце пока не встало, но скоро уже. Сколько может быть времени? Часов шесть? Семь? И что случилось?

— Если ты со мной — пойдем, — шепнул ему в затылок голос Фалько. — Я уезжаю.

Не задавая вопросов, мальчик откинул одеяло, быстро оделся, стараясь не разбудить хозяев, отыскал на ощупь оружие и выскользнул наружу. Гардекор ждал его у импровизированного выхода из кольца фургонов, поводья Армасара и Жока в одной руке, мясо с хлебом — в другой. Рядом стоял мастер Виклеан — хмурый и заспанный. Не замечая приближения Найза, они продолжали свой разговор:

— …мне тоже всё это кажется странным, но мало ли странностей бывает в жизни — совершенно обычных, если разобраться.

— Может быть, — не поднимая глаз, проговорил Фалько. — Может быть, по чисто случайному совпадению за ней и впрямь приехали посыльные ее гильдии из столицы, и сейчас они благополучно спят в гостинице в сутках пути от замка, а еще через две недели будут в Рэйтаде и продолжат свой эксперимент, в чем бы он там ни заключался. Но поверю этому я только когда догоню их и лично удостоверюсь, что всё обстоит именно так. Пока же моя пятая точка… шестое чувство, то бишь… неустанно шепчет мне, что если я не вижу в этой истории дыр, это не значит, что их нет. Я не великий мыслитель, я простой гардекор, и методы у меня тоже простые. Догнать, проверить, развернуться и продолжить путь, чувствуя себя последним болваном.

— И всё равно не понимаю я ваших подозрений, эру Тигр, — упрямо мотнул головой караванщик. — Она уехала добровольно. В хорошем настроении. Улыбаться-то ее никто не заставлял! С ней были двое сопровождающих. Значит, и по дороге ей ничего не грозит.

— А по прибытию?

— Куда?

— А вот это и я хотел бы выяснить.

— Хорошо, воля ваша, — сдаваясь, купец развел руками. — Но если всё в порядке…

— Мы продолжим путь в Гельтанию. Кстати, наш багаж мы оставляем у вас, и если до первого постоялого двора мы вас не догоним…

— …то я передам его на хранение хозяину. Деревня Апус, кстати, ближняя. Постоялый двор там один, на главной улице. Мимо не проедете. Хозяин — мужичок честный, не первый год знакомы, так что за вещи свои не волнуйтесь, — сообщил Виклеан, помялся, будто хотел сказать еще что-то — но промолчал.

— Запомним, — пообещал гардекор и кивнул парнишке: — Садись. Завтрак съешь по дороге. Мы возвращаемся до Плекаты и дальше, пока не догоним Белку и Лунгу.

— Они впереди нас на два дня, — прикинул мальчик, забираясь в седло печально вздохнувшего Жока. — Придется спешить.

— Поспешим, — хмыкнул Фалько, вскочил на Армасара и приложил кулак к плечу по эрегорскому обычаю: — Спасибо за всё, домн Виклеан. Радетель вам в попутчики.

— А-а-а-а, палкой в глаз!.. — к изумлению обоих воскликнул купец, сорвался с места и рысью побежал в темноту.

— Как ты думаешь, это было «И вам Радетель в попутчики» или простое «До свидания»? — проводив взглядом караванщика, гардекор посмотрел на Найза. Тот озадаченно пожал плечами:

— Может, он что-то забыл?

— Или кого-то? — уточнил его наставник, глядя вправо.

Мальчик повернулся и увидел, что Виклеан возвращается так же вприпрыжку, как и удалился, а за ним в поводу бежит Гри.

— Вот… забирайте… — отдуваясь и пыхтя, проговорил торговец, протягивая Фалько поводья.

— У нас нет таких денег, — покачал головой гардекор.

— Я не за деньги. На обмен. Возьму Жока. Он вас только задерживать будет. А на этого парнягу мои ребята стали коситься нехорошо. На парусину его, если быть совсем точным, ну и на меня за компанию. Мол, или дурак наш Старый Лис, или колдунью покрывает. И то и другое для репутации караванщика — могила. Так что, баш на баш. Мою будущую неприятность на вашу, и да будет нам счастье.

— Спасибо большое, домн Виклеан, — Фалько соскочил на землю и махнул Найзу слезать и расседлывать недовольного мула. — Мир тесен. Даст Радетель — встретимся еще.

— Мир тесен, — эхом повторил караванщик и принялся сдирать с Гри не нужную больше повязку.

* * *

Никогда еще Найзу не было так плохо.

Проделать в седле двухдневный путь за день, останавливаясь лишь потому, что кони не могли дальше скакать, было гораздо хуже, чем быть изгрызенным зеленым волком или разодранным чешуйчатым монстром, понял мальчик к концу первого дня. Ведь грызли и раздирали тебя быстро и за один раз, а мчаться на пределе возможностей — своих и лошадиных — пришлось десять часов кряду. После этого, когда тьма окончательно накрыла землю и Фалько объявил привал, паренек смог лишь свалиться с коня и замереть у его копыт, пока гардекор расседлывал и чистил обоих скакунов, умывался, разжигал костер и резал хлеб, колбасу и сыр. Впрочем, к последнему этапу Найз слегка ожил и даже самостоятельно добрался до ручья, чтобы смыть дневную грязь.

После ужина он рухнул на свернутый потник, накрылся плащом — и моментально провалился в сон: пустой, черный, без сновидений.

На следующий день всё повторилось заново, только останавливались они почаще. Теперь дорогу то и дело пересекали проселки, и на каждом перекрестке Фалько спешивался и долго и тщательно изучал следы, иногда проезжая вглубь сельских дорог по полдистанта и более. Несколько раз в этот день им встречались люди — тройка крестьян на повозках, путники с узлами, лечуха с ученицей, спешившие из деревни в лес за кореньями — и у каждого из них гардекор выспрашивал, не видали ли они или не слышали про четырех верховых, из которых двое — на белых пони. Люди думали, вспоминали, морща лбы и почесывая в затылках, или говорили, не задумываясь — но ответы их были всегда одни и те же: не видели, не слышали, не помним.

С каждым прошедшим часом Фалько мрачнел всё больше, хотя Найз позавчера еще думал, что такое было едва ли возможно. Когда мальчик уже решил, что ночевать им снова придется под открытым небом, на горизонте показались дома. Двухэтажные, с красными кирпичными боками первого этажа и белеными — второго, видные чуть ли не за дистант даже в подступающей темноте, больше всего они напоминали ему о Плекате, оставленной четыре дня назад. Но это ведь не могла быть?..

— Плеката, палкой в глаз! — подтвердил его мысли Фалько и присвистнул, подгоняя Армасара. Гри, не желая отстать от товарища, тоже наддал ходу, и на площадь собраний, где располагалась единственная гостиница деревни, всадники вылетели как вихрь, распугивая кур, детей и кумушек у фонтана. Правда, драматизм их появления был слегка испорчен самим Найзом, свалившимся с жеребца под ноги переполошенным женщинам — но с этим мальчик ничего поделать не смог при всем желании.

Пока он поднимался, стиснув зубы и делая вид, что ему отнюдь не хочется остаться ночевать на том месте и в той позе, в которой его приняла мостовая, Фалько вернулся из гостиницы. Пешком. Вид его был угрюмым донельзя.

Увидев мужественные потуги своего подопечного, он молча взвалил его на плечо, взял под уздцы утомленного Гри и зашагал обратно.

— Что с Белкой?

— Не было. Ни ее, ни Лунги, ни посыльных.

— И что теперь делать? — Найз завозился, пытаясь вернуться на землю. Фалько бросил поводья конюху и бережно опустил мальчика на крыльце «Вечнозеленой».

— Заходи. Позже поговорим, — скупо произнес он.

* * *

«Позже» настало утром.

Разбуженный первыми лучами солнца, Найз открыл глаза и увидел, что выбритый и одетый гардекор стоит у двери с дорожной сумкой в руке.

— Отдыхай, восстанавливайся, — слегка натужно улыбнулся он оруженосцу. — Я скоро вернусь.

— Ты куда?! — Найза подбросило, как пружиной.

Фалько помялся, точно сомневаясь, говорить ли — но сказал:

— В замок.

— Белка?..

— Думаю, она там, — улыбка медленно сползла с лица Фалько. — Они выехали. Они никуда не приехали. Они не сворачивали с дороги. Их не съели очередные монстры…

— Откуда ты знаешь?

— Сбруя осталась бы. И копыта, — съязвил гардекор.

Найз сконфуженно хмыкнул и принялся одеваться. Одеревеневшее за ночь усталое тело не желало повиноваться, вопя всеми мышцами и суставами при малейшем движении, но паренек, стиснув зубы, не давал ему поблажки.

— Но может, произошло что-то еще? — не желая признавать, что все варианты исчерпаны, предположил он.

— Что? Радетель забрал их живыми на небо? Вместе с посыльными и конями?

— Посыльных не взял бы, — губы мальчишки покривились в невольной улыбке.

— Я тоже так полагаю. И это оставляет нам только одно. Они вернулись в замок, когда караван ушел.

— С ними что-то случилось?

— Случилось, — подтвердил Фалько. — Только не с ними, а с нами.

И вдруг грохнул кулаком об косяк:

— Провели идиотов, вот что случилось! Палкой тебе в глаз и локоть в глотку, са Флуэр! — рявкнул он и выбежал в коридор.

Найз сунул подмышку куртку, сорвал с гвоздя пояс с мечом и кинжалом и бросился вслед:

— Подожди! Я с тобой!

* * *

Белка остановилась на пороге и окинула придирчивым взглядом предоставленные им с Лунгой покои. Что бы граф ни говорил, а для гостей они были бы готовы лишь через день интенсивного отмывания, протирания, выбивания и проветривания. Пыль — вездесущая хозяйка этих двух унылых комнат — не лежала только у них под ногами и лишь потому, что сквозняк, поднявшийся при открытой двери, вынес ее в коридор.

— Вам была оказана большая честь. Это апартаменты покойной супруги его сиятельства, — прочитав в молчании неодобрение, с упреком проговорил за ее спиной один из волков. Дрепта или Станга — она не успела и не захотела запомнить.

Если гвардеец надеялся воодушевить этим гостью или внушить благодарность к его сиятельству, то попытка не удалась.

— Пахнет так, будто ее тело забыли отсюда убрать, — еле слышно пробормотала девочка.

— Белка, это грубо и не достойно тебя, — укоризненно прошептал ей на ухо Лунга. — К тому же в дареном кошельке деньги не считают. На полу в общем зале — не лучше.

— Я всё знаю, Лунга, миленький, — шепнула в ответ девочка и нервно стиснула холодные пальцы старика. — Но просто…

— Просто пойдем, — ободряюще пожал он в ответ ее руку, и его подопечная, вздохнув, сделала неохотный шаг вперед.

Дверь за сопровождающим закрылась. В свете ночника, тяжелого и вычурного, как мебель и украшения на стенах, гости огляделись в поисках мест для ночлега. Кровать с балдахином и узкий диванчик в комнате дальней, коротконогая кушетка — в ближней. Не задумываясь, девочка подошла к дивану и, брезгливо стряхнув пыль, опустилась на розовые подушки.

— Пожалуй, на соломе было бы чище, — буркнула она и глянула на старика, пристроившегося на кушетке у дверей: — Лунга! Когда придут обещанные служанки с водой, разбуди, хорошо?

Но не успел дядька ответить, как в дверь постучали чем-то гулким и, не дожидаясь ответа, открыли. На пороге предстали пятеро слуг с ведрами, наполненными горячей водой, женщина с полотенцами, мылом и бутылкой с прозрачной жидкостью, и двое мальчишек с огромным пустым корытом.

— Мыться, доамна, — точно сомневаясь, что гостья поняла цель их визита, служанка — высокая, плосколицая, с настороженными карими глазами — указала на своих спутников и подняла руку с флаконом: — А это — розовое масло.

Физиономия Эмирабель расплылась в блаженной улыбке:

— Граф са Флуэр — святой человек!..

* * *

Когда плосколицая служанка позвала мальчишек и те, приседая под тяжестью корыта с грязной водой, удалились, в комнату вошла девушка в сером платье горничной, невысокая и миловидная. В руках у нее было нечто, при виде чего Эмирабель скривилась и отступила на шаг.

— Его сиятельство платье вам дарят, — с неуклюжим книксеном протянула она Белке воздушное изделие из темно-розовой тафты и кружев.

Девочка снова попятилась, точно наряд мог ожить, наброситься на нее и задушить в своих пунцовых объятьях.

— Я… спасибо… — замялась она в поисках слов. — Но я такое не ношу.

— Его сиятельство дарят, — повторила плосколицая служанка, будто Белка не поняла в первый раз.

— Но мне не надо! У меня есть платья! И я ненавижу розовый!

Эмирабель в поисках поддержки глянула на Лунгу, скромно расположившегося за спинами прислуги, но тот истово закивал, беззвучно шепча: «Прими, прими!» Не желая спорить с ним при чужаках, Эмирабель насупилась, но сдалась.

— С-спасибо, — натужно, будто читая по губам суфлера, проговорила она. — Передайте его сиятельству мою благодарность.

Горничная с облегчением выдохнула:

— Это вам спасибо, доамна. Его сиятельство серчали бы шибко на нас.

— А на вас-то за что? — удивилась Эмирабель, но, не давая товарке ответить, служанка сделала шаг вперед:

— А теперь нам нужно помочь вам переодеться.

— Я должна в нем лечь спать?! — ошарашенно уставилась на нее Белка.

— Нет, что вы, доамна! Его сиятельство собирались придтить и велели, чтоб вы были готовы.

— Я готова к визиту графа и без его дурацкого платья! — растеряв остатки дипломатии от неожиданности и заново всколыхнувшегося страха, выпалила девочка.

Служанки испуганно глянули на нее, но, встретившись с точно таким же взглядом — растерянным и испуганным — быстро поклонились и выскользнули за дверь, оставив наряд на кровати — неестественно яркое и чистое пятно, чужеродное в затхлом пыльном полумраке.

— Лунга, что они хотели? Что он хочет? Может, он подозревает, что я?.. Может, ему кто-то рассказал? Весь караван видел, что Гри скакал, как жеребенок! Ни один бальзам в мире не мог… не может… Радетель Пресвятой, они же не дураки, они все всё поняли, не только этот мерзавец Барбат!.. — дрожа, Белка кинулась к старику, потом к двери, но, заслышав шаги в коридоре, метнулась обратно. — Может, разбудить эру Тигра? Сходи, пожалуйста!.. Нет, пойдем вместе! Я не хочу тут оставаться одна!

— Девочка, милая, успокойся, — старик обнял ее, точно мог так защитить любимую малышку от всех бед на свете, и улыбнулся: — Всё будет хорошо. Если этот са Флуэр посмеет тебя обидеть, ты бросишь в него огненным мячом и прожжешь ему любимый плащ.

Эмирабель вскинула голову: на белом осунувшемся лице, как два провала, зияли расширенные от недобрых предчувствий серые глаза, окруженные тенями бессонницы. Если бы рядом был еще кто-то — пусть даже Найз или Фалько, ее друзья, она стояла бы с гордо выпрямленной спиной и поднятой головой, с вызовом в глазах. Или пыталась бы. Но перед Лунгой она могла быть тем, кем чувствовала себя в эту минуту — беспомощной девочкой, которой грозила страшная смерть только за то, что она родилась не такой, как все.

Напряженно прислушиваясь к поступи подкованных сапог по камням, Белка дождалась, пока шаги стихнут на лестнице, и заговорила — еле слышно, точно опасаясь, что их подслушивают:

— Лунга, я не могу. Ты же знаешь, — без тени юмора прошептала она, чувствуя, что вся усталость последних дней исподволь наваливается на нее, давя и душа безысходностью. — Я пробовала. Я старалась. Я не старалась так никогда в жизни, а ты знаешь, какие требования предъявляли к ученикам папа и дедушка, и мама тоже — когда учила меня врачеванию, и как мне приходилось корпеть ночами над книгами и в мастерских… Но я не понимаю, как работает магия. Когда я вижу чью-то боль, магия приходит сама, и я… я не знаю, делаю ли я всё правильно… потому что после каждого лечения я чувствую себя полутрупом… но у меня получается. А остальное… Я перепробовала всё, о чем читала или слышала, в истории или в сказках — но у меня не вышло ничего!

— Для этого ты и едешь по свету, милая. Чтобы отыскать мага и научиться у него, — проговорил старик, ласково поглаживая ее влажные темные кудри.

— Но магов не осталось! После Симарона их всех уничтожили, и в Эрегоре — в первую очередь! Мы ищем прошлогодний ветер!

— Эрегор — это еще не весь мир. Мы доедем до Гельтании. Объедем всю Креаду и Ламуртию. Будем жить среди такканцев на Буревых Равнинах. Да хоть на Барзоанские острова уплывем, если будет нужно!

— Если мы отсюда выберемся, ты хотел сказать… — прошептала Белка. — Лунга, я видела клетки у ворот. Достаточно крошечного намека со стороны торговцев, и…

— Никто тебя не предаст, милая. Караван Виклеана помнит добро.

Белка натянуто улыбнулась:

— Будем надеяться, что тот, кто добро не помнил, водился у них в единственном…

В коридоре послышались быстрые тяжелые шаги нескольких человек. Девочка насторожилась.

— Граф?.. — рука старого слуги нервно стиснула плечо Эмирабель.

Створка мореного дуба, массивная, как стена, отворилась. Яркий свет фонарей озарил комнату, и на порог ступил хозяин замка в сопровождении пяти волков.

— Подождите за дверью, — коротко мотнул он головой, и трое гвардейцев послушно вышли в коридор. Двое — Станга и Дрепта, узнала Белка — молча поставили фонари на стол посреди комнаты, встали у входа, утонув в полутени, и замерли, точно статуи.

Граф остановил взгляд на Лунге и повелительно мотнул головой в сторону двери:

— Выйди. Нам с твоей хозяйкой нужно поговорить.

— Лунга останется здесь, — набычилась Эмирабель.

— Он останется здесь, только в коридоре, — согласился са Флуэр и обернулся к волкам: — Выведите его.

— Сам как-нибудь дойду. Благодарствуйте за заботу, ваше сиятельство, — не скрывая издевку, проговорил старик, сжал в последний раз плечо девочки, шепнул: «Всё будет хорошо», — и вышел.

— Доамне Эмирабель не понравился мой подарок? — дождавшись, пока за слугой закроется дверь, граф осмотрел дорожный наряд девочки с нейтральным выражением лица.

— Я… Я не ношу розовое, — чувствуя, как во рту у нее пересыхает, проговорила Белка.

— Моя покойная жена любила этот цвет, — так же безразлично сообщил са Флуэр.

— Примите мои сожаления, — спохватившись, девочка вспомнила о правилах светских бесед. — Я понимаю, что ваше горе…

— Она умерла полгода назад, — граф недоуменно приподнял брови, будто удивляясь, что такая мелочь могла кого-то заботить спустя столько времени.

— Д-да. Конечно. Полгода назад. Я поняла, — Эмирабель замолчала, не зная больше, о чем говорить и изо всех сил желая, чтобы этот визит завершился как можно скорее. После чего — пусть над ней смеются, как хотят и кто хочет — она опрометью бросится на поиски Фалько и Найза и проведет остатки ночи в их комнате, хоть на коврике под дверью, хоть на подоконнике, лишь бы подальше от синего взгляда этих холодных и страшных своей холодностью глаз.

Мугур кивнул, то ли своим мыслям, то ли одобряя понятливость гостьи, и опустился на кушетку.

— Садитесь, доамна, — указал он на кресло.

Белка опустилась на самый краешек, точно готова была вскочить и бежать в любую секунду, и вперилась в собеседника настороженным взглядом.

— Я знаю, что с женщинами надо изъясняться по-особому, — подняв на нее глаза, негромко и ровно заговорил са Флуэр, — но мне никогда не давалось это искусство. Поэтому я буду краток и прост. Я пришел, чтобы предложить вам выйти замуж…

Граф закашлялся, Эмирабель задохнулась от изумления и отвращения…

— …за виконта Рамая са Флуэра, — договорил Мугур, и его синий взор, без труда прочитавший на ее лице всю какофонию эмоций, пригвоздил ее к месту.

— Что?.. — только и смогла выдавить девочка.

— Замуж. За моего сына, — раздраженно повторил хозяин замка.

— Но… я не знаю… я не хочу… мы не знакомы…

— Не знакомы — познакомитесь, — пожал плечами са Флуэр-старший и щелкнул пальцами. Волки-статуи в тени у входа ожили. Один из них приоткрыл дверь и что-то тихо сказал тем, кто снаружи. Эмирабель думала, что оставшиеся кинутся на поиски сына графа, но вместо этого дверь распахнулась шире, и на порог ступил молодой человек, которого она сперва приняла за одного из гвардейцев. Такой же черный камзол с вышитым на груди странным гербом са Флуэров — полуветром-полуволком, черные штаны, сапоги — но только теперь она обратила внимание, что он был полностью безоружен. Не имелось даже ремня, на котором у волков висели мечи и кинжалы.

Граф встал, и его сын замер рядом, не поднимая головы.

Схожи са Флуэры были только ростом, в остальном же виконт являл собой полную противоположность отцу. Юношеская худоба казалась болезненной рядом с силой бойца, а кудрявые светлые волосы до плеч резко контрастировали с отцовскими темными, едва прикрывавшими скальп. Тонкие пальцы виконта безотчетно отрывали пуговицу на рукаве, а голова была опущена так низко, что казалось, будто Рамай специально втянул ее в плечи и ссутулился.

— Выпрямись! Не рви одежду! — голос старшего са Флуэра прозвучал в воцарившейся тишине как удар кнута. Рамай вздрогнул, рывком спрятал руки за спину и вскинул на отца испуганный взгляд.

— Это, — граф резко кивнул в сторону гостьи, — доамна Эмирабель Ронди. Внучка главы гильдии алхимиков Рэйтады. Твоя будущая жена.

— Ты ее уже отлупил? — еле слышно пробормотал виконт, чуть приподнимая голову. Белка вскочила, кипя от негодования — и два взгляда случайно встретились. Пылающий гневом, замешанным на страхе — и жалкий, бегающий, затравленный.

Абсолютно безумный.

— Да вы все тут с ума посходили! — выкрикнула она, чувствуя себя героем дурного сна, нелепого до жути, и прежде, чем граф успел среагировать, метнулась к двери — в руки волкам.

— Пустите меня! Пустите! Пустите! — она вырывалась, рычала, пиналась и даже пробовала укусить, но кто-то из гвардейцев заломил ей руку за спину, и Белка согнулась от боли, упала на колени, всхлипывая от страха, унижения и бессильной злости.

По голому каменному полу застучали подковки сапог графа — неспешно, мерно, будто на прогулке. Шаги остановились перед пленницей. Сильные пальцы взяли ее за подбородок и осторожно подняли опущенную голову.

— Ты сама не понимаешь своего счастья, глупая девочка, — тихо проговорил хозяин замка, не сводя с нее немигающего синего взора. — Ты станешь виконтессой са Флуэр. Для простолюдинки, предел мечтаний которой — союз с десятым сыном какого-нибудь безземельного рыцаря, это прыжок в небо.

— Да лучше я прыгну с крыши! — яростно прошипела Эмирабель.

— Такая возможность тебе представится не скоро, — холодно проговорил граф.

— Если я пропаду, меня будут искать!..

— Не будут, — тонкие губы Мугура искривила улыбка. — Я позабочусь об этом.

— …А когда найдут, ты пожале…

Пощечина — быстрая, жалящая — не дали Белке договорить.

— Не «ты», а «вы», — синие глаза хозяина замка сверкнули сталью. — А еще тебе мой первый совет, как будущего свёкра. Никогда не разбрасывайся угрозами, которые не можешь привести в исполнение.

— Приводить в исполнение их буду не я!

— Приводить в исполнение их не будет никто, — усмехаясь, граф повернулся и направился к столу, на котором, как с удивлением заметила Эмирабель, успели появиться бумага и чернила. — Потому что ты сейчас сядешь и напишешь то, что я тебе продиктую.

— Да скорее я… — яростно выдохнула она — и услышала за спиной шум, будто несколько человек волокли что-то тяжелое. Чувствуя, как страх заново взорвался в груди холодной волной, она оглянулась — и увидела двух волков, тащивших под руки связанного Лунгу. Во рту у него был кляп, лицо и волосы в крови, а глаза закрыты. Один из волков держал у его горла длинный кинжал. И хоть на лице гвардейца беглой тенью мелькнула и пропала жалость, рука его не дрогнула ни на миг.

— Сопротивлялся, пытался сбежать, — коротко доложил он хозяину.

Граф равнодушно кивнул и снова обратил на пленницу пронизывающий взгляд.

— Есть много способов убедить человека совершить что-либо, и все они мне довольно несимпатичны. Но если ты откажешься, у меня не будет выбора. Я всегда делаю то, что должно быть сделано.

— Я… ты… вы… вы… — глаза Белки распахнулись, заметались панически от старика к са Флуэру и обратно. — Он живой?! Я…

— Ты сейчас напишешь письмо своим попутчикам, — договорил за нее Мугур. — Ты это хотела сказать? И да. Он живой. Но сколь долго он пробудет среди нас — зависит от твоего поведения. И еще подумай над тем, что есть участи гораздо хуже, чем женитьба на моем сыне-идиоте. А продолжаться они могут гора-а-а-аздо дольше. Ты мне веришь?

Ледяной взгляд Мугура встретился с ее — и она поверила. Мгновенно и без сомнений.

— Хоро…шо… Я… я… напишу… — прошевелила девочка непослушными губами, чувствуя, что пол уходит у нее из-под ног, перед глазами всё плывет, в ушах звенит, а голова кружится пустотой и холодом отчаяния. — Но они захотят меня видеть…

— Они тебя увидят, — усмехнулся Мугур. — У меня есть очень похожая на тебя служанка, хотя среди ночи с расстояния почти в сотню клозов одну юбку и так не отличить от другой. Правда, придется их для этого разбудить… Ну да что-нибудь придумаю. Еще вопросы есть?

Белка обреченно повела головой.

— Нет. Но как только меня отпустят… я убью себя… и его.

— Его и себя, ты хотела сказать? — уточнил граф и пренебрежительно хмыкнул: — Это тебе сейчас так кажется. Но до свадьбы у тебя будет время передумать.

— Свадьбы?.. свадьбы?.. — только сейчас это слово дошло до сознания Эмирабель, и в душе ее вспыхнула надежда. — Но Дети Радетеля не будут сочетать, если я…

— У нас нет Детей Радетеля. Все обряды в замке и на сотню дистантов вокруг, как граф, совершаю я. И советую тебе свыкнуться с новым положением. Волки не выпускают того, что попало им в зубы, — са Флуэр надменно кивнул на герб между окнами: на геральдическом щите изгибался, как запятая, ветер, каким обычно его изображали художники и картографы — но с головой и передними лапами волка. — Добро пожаловать в новую семью, доамна Эмирабель.

* * *

Белка открыла глаза, но ничего не изменилось: непроглядный мрак как окружал ее в мире забытья, так остался и после пробуждения. «Ослепла!» — руки девочки метнулись к глазам, принялись тереть их изо всех сил, но не было ни боли, ни света. Боль появилась чуть позже, а вместе с ней, как бочка ледяной воды на голову, обрушились воспоминания. Визит графа с сыном, избитый Лунга, записка под диктовку — и попытка побега, когда ее, присмиревшую и покорную с виду, вывели в коридор. Она успела закричать и пробежать несколько шагов, прежде чем кто-то из волков догнал ее и схватил. Она вывернулась, не переставая кричать, граф попытался закрыть ей рот, она укусила его за руку, он ее отшвырнул… и она покатилась с лестницы — прямо во тьму.

Тьма.

За́мок.

Какой-нибудь подвал или погреб…

Для погребения.

Белка поежилась, впервые ощущая, как подземные холод и сырость, точно очнувшиеся при ее пробуждении, стали выползать из камней и просачиваться под одежду.

Внезапно она увидела себя куклой, марионеткой на ниточках-лучиках, которые давали ей силу и желание жить, разгоняя тьму, пришедшую после смерти отца и деда. Ниточка-Лунга, ниточка-Фалько, ниточка-Найз, ниточка-Рэйтада, ниточка-алхимия, совсем тонкая, непривычная еще ниточка-магия… и вдруг мелькнуло полотно косы. Вжик! Вжик! Вжик!.. — и обрубленные нити гасли одна за другой, лишая куклу движения — и жизни. Кончилось всё. Караван ушел. Фалько с Найзом тоже. Они видели, как она уехала. И записку прочли… А это значило, что теперь никто не знал, где она, и могла она жить пленницей сумасшедших са Флуэров до старости, или умереть через час — и никто не вспомнит, никто не спохватится… Оставался один Лунга, ее милый старый ворчун, мудрый и заботливый, светлый и теплый, как еще один дед, каковым она его всегда и считала. Последняя ниточка. Последний луч… Где он сейчас? Что с ним?

Перед мысленным взором Эмирабель в багряном мареве вспыхнуло воспоминание: разбитое лицо, кровь, ссадины, голова, упавшая на грудь, закрытые глаза, обвисшее тело… Сердце ее сжалось от боли, и тут же нечто маленькое в глубине души подняло голову и тихо шепнуло: «Плакать?» Но Белка гневно погнала его — и оно пропало.

Она провела руками вокруг себя: под ней лежала шкура с густым жестким мехом, облысевшим местами. Мысль о том, сколько человек лежало — и может, умирало — на этой шкуре до нее вызвала приступ тошноты. Движимая желанием как можно скорее убраться с нее, Белка отправилась на разведку. Стиснув зубы и кряхтя, она поднялась на ноги, вытянула руки и сделала осторожный шаг вперед. И еще. И еще…

Шкура кончилась быстро, и начались крупные гладкие камни. Чувствуя, как каждое движение отзывается болью в боку, голове, колене и правом плече, она медленно двигалась вперед.

Через двенадцать шагов Белка нащупала стену. Скользя по ней руками, пленница свернула налево, дохромала до угла — еще двадцать четыре шажка, повернула — двадцать один шаг, снова повернула…

У дальней стены она едва не упала в неглубокий желоб, по которому, пересекая ее камеру, бежал ручеек. Наткнувшись на желоб во второй раз — там, где ручей вытекал — она опустилась на колени и брезгливо понюхала его, но ни люди, ни животные не оставили в нем запаха. Тогда девочка стала набирать воду в пригоршни и умываться, осторожно касаясь синяков и ссадин на распухшем лице, а после — пить. Ледяная вода ломила зубы, вымораживала горло, вымывала остатки тепла из продрогшего тела и пробуждала голод. В последний раз она ела и пила… когда? Сегодня? Вчера? Позавчера? Сколько времени она пролежала без сознания? И никто не позаботился принести еду…

А может, никто и не позаботится. Кто знает, что в этом замке случается с гостями, прогневившими графа или его полоумного сына? И вполне могло статься, что сегодня — или вчера — она на самом деле ела в последний раз. Ведь никаких тарелок или других признаков съестного она пока не обнаружила.

В груди девочки шевельнулся предательский холодок страха. «Плакать?» — робко вопросило маленькое нечто, но Эмирабель яростно прошипела: «Не дождутся!» — и оно снова растаяло.

Надеясь успокоить страдальчески нывший желудок, пленница сделала еще несколько глотков и решительно поднялась. Надо было идти дальше. Осмотр — или ощупывание? — ее места заключения еще не было завершено.

До следующего угла оказалось тридцать три шажка, последние двенадцать из которых прошли по шкуре. Потом поворот, еще девять шагов… дверь, шириной в три шага…

Чувствуя в глубине души, что ответа не будет, она всё же ударила кулаками в доски, даже не дрогнувшие под ее напором:

— Выпустите меня! Эй, кто там! Позовите графа Мугура! Позовите караванщика Виклеана! Позовите хоть кого-нибудь!

Но даже для ее слуха слова прозвучали тускло, точно тьма растворяла их силу, едва они срывались с губ. Ни эха, ни отзвука…

«Как в могиле», — всплыло некстати сравнение.

Или кстати?..

Она навалилась спиною на дверь и исступленно затарабанила пяткой, выкрикивая: «Позовите графа Мугура!!! Выпустите меня отсюда!!! Я требую!!! Немедленно!!!» — ни на что ни рассчитывая, просто, чтобы слышать голос и звуки, хоть какие-то, кроме своего дыхания и шарканья подошв о пол. Но стоило ей замолчать, как в ту же секунду в подвал возвращалась холодная черная тишь, сжимавшая душу безысходностью.

Эмирабель приложила ухо к двери, тщась различить хоть что-нибудь — но снаружи не доносилось ни единого звука, будто не было никакого «снаружи», растворилось во мраке, а остался во всем мире лишь этот подвал, ручей, шкура — и липкий, пробиравший до костей холод, лишавший желания двигаться. Сесть, прислониться к стене, и застыть, не спеша пропадая во тьме, как всё вокруг… Но надо было идти дальше. Оставалось сделать девять шагов до последнего угла и еще девять влево, до того места, где она впервые коснулась стены — и круг будет замкнут.

Понимая, что в оставшихся клозах нет ничего, что могло принести ей спасение, она всё же тронулась вперед — и упала, споткнувшись обо что-то тяжелое и мягкое. Сердце ее подпрыгнуло и застряло в горле: человек!!!..

Забыв про разбитые колени и локти, она бросилась к находке, дрожа от страха и вспыхнувшей надежды, и принялась лихорадочно ощупывать всё, что попадало под руки. Колени, куртка, грудь, плечи, лицо… щетина на щеках… морщины… закрытые глаза…

Сердце ее бешено колотилось, предчувствие кричало что-то ужасное, а руки металась от запястий человека к груди, от груди к шее, от шеи — ко лбу… Неподвижным и почти теплым.

Почти.

Пальцы ее нечаянно дотронулись до виска, попали во что-то густое и липкое, метнулись выше, запутались в волосах человека — длинных, редких, слипшихся… Делавших при жизни его голову похожей на одуванчик.

Понимая, что слишком поздно, что из мертвых воскресить не может даже магия, тем более такая несовершенная, как ее, девочка упала на грудь Лунги, прижала ладони к его вискам, потянулась всем своим существом в поисках искры жизни, за которую можно было бы ухватиться и раздуть в новое пламя… но тщетно. Там, где должна была тлеть эта искра, ее встретила лишь холодная тьма, заполнявшая бездонное и бесконечное Ничто.

Не желая сдаваться, она кинулась в эту тьму, глубже, погружаясь без страха, давно задавленного отчаянием. Но чем дальше она тянулась, тем плотнее становилась тьма — как густая патока… потом как застывающий раствор каменщика… затем как смола… «Дальше, дальше, он там!..» — кричала ее душа. Белка, собрав все силы, набросилась на неподатливый сгусток мрака — и вдруг почувствовала, что тот движется ей навстречу, обтекает, смыкается за спиной… Еще секунда-другая — и вернуться будет невозможно, как и идти вперед. И тут же усталость и безнадежность предательски-нежно охватили ее, исподволь туманя рассудок.

Последний лучик погас…. Темно… пусто… холодно… К чему теперь жить? Остаться здесь… успокоиться… нет смысла… ни в чем… Прости, Лунга… прости меня, миленький… если сможешь… ты так долго заботился обо мне… а я не смогла тебя выручить единственный раз, когда было нужно… Если бы я очнулась чуть раньше… если бы я пошла в другую сторону… пока ты был еще жив… я бы смогла… я бы обязательно смогла… я знаю… Я должна была быть с тобой рядом… но не пришла… Я виновата… и не будет мне прощения… не от людей… от себя… Если бы всё было не так, как было… глупо… напрасно… Если бы… если бы я… Прости, Радетель… я не хотела… но так получилось… я виновата… и я должна умереть за это… как ты… Пусть придут и обнаружат мое тело рядом с твоим… подавитесь, са Флуэры… получите, что хотели… порадуйтесь…

Порадоваться?!

Им?!

Ну, уж нет!

Палкой им в глаз и локтем в глотку!!!

Яростная вспышка гнева вышвырнула ее из обволакивавшего забытья — и из Ничто.

Не будет вам радости! Никогда! Клянусь Пресвятым Радетелем и всем горним воинством его! Подавитесь, са Флуэры, и мной, и Лунгой! Пожалеете тысячу раз! Ненавижу, ненавижу, ненавижу вас всех, и проклинаю! Жизнью моей, смертью моей, кровью моей, болью моей — проклинаю вас, проклинаю, проклинаю!!! Не будет вам жизни! И смерти моей не дождетесь, как дождались его! Не будет мне ни мира, ни покоя, пока вы не сдохнете все до единого! Все, все, все!!!..

Странное эхо зародилось глубоко под землей и покатилось к поверхности, проникая в стены, перекрытия, переходы — до самых крыш, и древние камни содрогнулись от ужаса. Но девочка, ничего не слыша, не видя и не понимая, тихо всхлипывала на неподвижной груди старика, заменившего ей семью.

Ах, если бы я пошла в другую сторону… Может, он был бы жив. Какая польза от магии, если ослепший случай толкает тебя не туда? Несколько десятков шагов — и ты уже не можешь спасти того, кто тебе дорог. Ну почему?! Почему так бывает?! Святой Радетель, премудрый и всеведущий, ну почему?!.. Почему умирают Лунги — и почему живут са Флуэры?! Для чего, Радетель, скажи?!.. Ведь он — это всё, что у меня оставалось в жизни… последняя ниточка… последний лучик…

И тут исподволь, будто сидели в засаде, поджидая своего часа, из холодного мрака выползли одиночество и тоскливая обреченность, ледяным копьем пронзая душу, вымораживая надежду, волю и веру в себя.

«Плакать?» — печально шепнуло тихое нечто, и на этот раз Белка села на корточки, прижалась спиною к стене, приложила ладони к лицу и заплакала. Ее слезы смешивались с кровью старика, оставшейся на пальцах, и капали на пол невидимыми во мраке рубинами. И там, где они падали, поднимался и тут же впитывался в камни черно-алый дым.

* * *

Долго ли она проплакала, Эмирабель не помнила: милосердное забытье приняло ее в свои объятья, укрывая туманным покрывалом сна от горя и одиночества. Что ей снилось, запамятовала тоже, но очнулась она от щемящего чувства непоправимого, будто случилось что-то тревожное и важное, а она даже не поняла, что и где.

Девочка подняла голову с колен — она уснула в той же позе, что плакала, открыла глаза, увидела тьму — и моментально вспомнила всё. Похищение, обман, заточение, Лунгу…

Воспоминание о нем заново пронзило сердце бессильной ненавистью и болью так, что она застонала и опять уткнулась в ладони. Во рту было горько, в душе — пусто и страшно.

— Долдык и все его мурги живыми вас жри, са Флуэры… — прошептала она распухшими за ночь разбитыми губами, и тут же почувствовала во рту привкус крови. От совпадения ее передернуло, но угрюмая решимость отомстить быстро воспрянула вновь. Пока она жива, не будет им ни покоя, ни мира!

Но для этого она должна жить.

Неожиданно перед ее внутренним взором появилась знакомая кукла-марионетка с обрезанными нитями. Но, к изумлению девочки, она больше не лежала беспомощно во тьме, а приподнялась на локте. К голове ее тянулась новая ниточка-луч, целая и прочная, точно такая же, какими были погашенные — кроме цвета. Тяжелый, черно-алый, он придавал лучу сходство с копьем, и Белка испугалась бы — если бы кукла не улыбалась. От этой улыбки девочку кинуло в дрожь, сердце ее пропустило такт, заставляя моргнуть — и виденье пропало.

Не понимая пригрезившегося, хоть и чувствуя после него на душе мутную тень, Эмирабель помотала головой и со стоном вытянула руки и ноги, занемевшие и закоченевшие на каменном ложе. Болел бок, ныло плечо и колено, от неосмотрительного движения болью взорвался затылок, а когда еще и желудок напомнил о том, что последняя трапеза случилась слишком давно, Белка искренне пожалела, что проснулась. «Кто спит, тот обедает», — читала она в детстве, не полагая, что этот забавный совет когда-либо ей пригодится. «А еще кто спит, то не думает. И не тратит силы», — прошептала она и неожиданно для себя добавила: — «И не боится».

Но спать ей больше не хотелось, и она решила забыть про голод и раны и заново исследовать камеру. Может, что-то, пропущенное в первый раз, даст ей оружие или огонь?

Белка уперлась в пол здоровой рукой, чтобы встать — и ощутила у кончиков пальцев непонятное нечто. Она замерла, но предмет был неподвижен. Она ощупала его настороженно: что-то округлое, ребристое, чуть дрябловатое. Больше всего оно походило на…

Обхватив находку двумя руками, Эмирабель поднесла ее к лицу — и тут же в нос ей ударил сумасшедший аромат хлеба и колбасы. Развернув задрожавшими вмиг пальцами капустный лист, девочка с жадностью набросилась на еду, стараясь не уронить ни крошки. Мягкий хлеб и кусок чесночной копченой ушли за минуту — а за ними, после недолгого раздумья, и капуста. И только убедившись, что от неожиданного угощения не осталось ни следа, она поняла, что это значило. Кто-то приходил в камеру, пока она спала.

Конечно, вполне могло быть, что еда здесь лежала с того момента, как ее заточили сюда, но тогда бы хлеб зачерствел, хотя бы сверху. И если граф хотел, чтобы она поела, для чего класть обед непонятно куда, где она могла вообще никогда его не найти?

Мысль о том, что враги видели ее спящей сидя и со следами слез бросила девочку в жар стыда и гнева, но тут же другая мысль заставила сердце горестно сжаться.

Она забрали Лунгу!

Скрипя зубами от боли во всем теле сразу, Белка вскочила, будто скорость могла что-то изменить, коснулась стены, сделала два торопливых шага к тому месту, где лежал старик… и едва не упала, запнувшись о тело. Лунга был там, где она его оставила! Но это значило… это значило…

Что именно это значило, девочка так и не смогла придумать — ни сейчас, ни несколько часов спустя, когда она, несколько раз обойдя свою тюрьму по периметру и исползав весь пол клоз за клозом, опустилась на шкуру. Отчаянно жалея, что у нее нет ничего тяжелого, чем можно было бы простукать стены, она ощупала каждый шов между камнями на высоте своего роста, каждый камень в полу — но никаких следов потайного хода не обнаружила. Значит, человек, принесший ей продукты, прошел через дверь. Но кто это мог быть? Люди графа? Но отчего они не взяли Лунгу? Кто-то тайком? Но кто? У нее в замке не было ни друзей, ни сочувствующих, ни просто знакомых. Ни одна живая душа не рискнула бы навлечь на себя гнев са Флуэров, принося еду жертве, обреченной хозяевами на голодную смерть.

И холодную.

Неподвижно сидя на месте, она быстро ощутила промозглый холод подземелья и обняла себя руками за плечи, дрожа и пристукивая зубами. Снова захотелось есть. Глаза закрывались — то ли от усталости, то ли от головной боли, и исподволь желание завернуться в шкуру, согреться и уснуть заглушило даже спазмы опустевшего желудка. И тогда Белка ухватила шкуру, перетащила на другой конец камеры, легла рядом со стариком и положила руку на его холодные пальцы. Если кто-то снова придет, пока она спит, и захочет его унести, они не смогут этого сделать без ее ведома.

Когда она проснулась — как всегда, не имея ни малейшего представления о прошедшем времени, касаясь ее щеки лежал новый капустный сверток. Потянув носом, она сразу поняла, что разбудил ее восхитительный запах — теплого хлеба и чесночной колбасы. Она села, кряхтя и постанывая (боль проснулась одновременно с ней) и поднесла угощение к лицу. Не спеша приступить к трапезе, девочка несколько раз просто вдохнула и выдохнула, наслаждаясь неземным ароматом, но больше — робким, но теплым сознанием того, что в замке есть человек, который о ней заботится.

Спохватившись, Эмирабель обругала себя эгоисткой, протянула руку, убеждаясь, что Лунга на месте, и только тогда, чувствуя себя странно виноватой перед ним за то, что не делится, принялась за еду.

Покончив с трапезой, она завернулась поплотнее в жесткую лысую шкуру, откинулась на стену и задумалась.

Она никогда не спала крепко, но теперь уже два раза подряд дверь открывалась и закрывалась, и человек с фонарем ходил по камере — а она не слышала ни единого звука, не видела даже слабого отблеска света. Может, удар головой при падении был сильнее, чем ей показалось? Или кто-то пробирался босиком и на цыпочках, едва приоткрывая дверь и пригасив светильник? Но снова вставал вопрос — кто.

Белка принялась перебирать в уме виденных в замке людей. Их было много, но до сих пор они сливались в сплошную безликую череду незнакомцев, о большинстве которых она могла лишь сказать, что у них было две руки, две ноги и голова. Слуги, конюхи, кухари, стражники, волки… Кого из них волновало, выживет она или умрет от голода? Никого. Всем было безразлично, и уж тем более негодяям, убившим Лунгу! Но они за это еще поплатятся!

Разъяренная, Белка вскочила, как в лихорадке, и вновь принялась исследовать камеру, нол за нолом, ощупывая, надавливая, ребром монетки проверяя на прочность раствор между камнями, и даже обнюхивая швы — не донесет ли сквозняк через невидимые щели запахи замка… но тщетно. Подземелье не желало отдавать свои секреты — если они у него были.

Когда второй круг по периметру привел ее в дальний конец камеры, снаружи донеслись шаги — глухие, еле слышные из-за толстой, плотно подогнанной двери, и загрохотал засов. Белка застыла, не зная, радоваться ей или пугаться, инстинктивно прижалась к стене… Дверь распахнулась, и по глазам резанул тусклый свет фонаря, показавшийся ей ослепительным. Девочка зажмурилась, вскинула руку к лицу, но тут же выглянула из-под локтя, сжимая кулаки, готовая драться, кусаться, царапаться… Но внимание гостей занимала сейчас не она. Двое, гвардейцы, склонились над Лунгой, а третий — простой стражник — присел перед ним на корточки.

Вердикт его был еще короче осмотра:

— Покойник. Радетель прибрал старикана, облака ему под ноги, — стражник стянул с головы шлем.

— Радетель или Долдык — без тебя разберутся, — раздраженно бросил один из волков и пробормотал, глядя на товарища: — Палкой в глаз… Перестарались мы… Нехорошо. Сидел бы дома, старый пенёк, так нет… Ну что, забирать его, что ли?

— Ну не тут же оставлять, — пожал плечами второй.

— Ладно. За стеной места всем хватит.

— Уноси, — кивнул стражнику первый и подошел к Белке.

— Доамна Эмирабель, — теребя длинные черные усы, волк с жалостью оглядел ее синяки и ссадины, грязное мятое платье, спутанные волосы, и достал из кармана куртки четверть каравая, — его сиятельство велели передать тебе вот это. Растяни на сколько сможешь.

— Когда меня выпустят? — голос вырвался тихим хрипом, и Белка сама испугалась его.

— Когда его сиятельство вернутся с охоты, они собирались навестить тебя и поговорить еще раз, — ответил гвардеец и, помолчав пару секунд, добавил: — Мой тебе совет, доамна Эмирабель. Не делай глупостей, если не хочешь остаться тут навсегда. У его сиятельства честные намерения в отношении тебя, но непокорных он ломает.

Он вложил ей в руку хлеб и, не оглядываясь, вышел в коридор. Вслед удалился второй, не забыв прихватить фонарь. Дверь захлопнулась за ним с тяжелым грохотом могильной плиты, и тут же снаружи загремел засов, возвращаясь в скобы.

Засов!..

В душе девочки вихрем поднялось смятенье. Не слышать, как достается и опускается засов, мог только глухой! Даже спящего как угодно крепко его стук и скрежет в тесных скобах мог разбудить в пару секунд! Но это значит… Это значит…

Значит ли это, что где-то действительно есть потайной ход?!

Засунув краюху за пазуху, Белка решительно выудила из кармана монету и снова двинулась на поиски. Если здесь есть тайный коридор, она должна его найти обязательно!

* * *

Был ли это двадцатый или тридцатый обход ее небольшого узилища, Эмирабель сказать затруднялась, но ей начинало казаться, что она выучила расположение всех швов между камнями, все неровности раствора, все щербины и трещинки на полу. Обходе на третьем за этот раз ей пришла в голову мысль об отверстии в потолке, по которому неизвестный друг мог спускаться сам или спускать еду, и она принялась подбрасывать монету, с замиранием сердца ожидая, что та не встретит преграды, но каждый раз серебряный тигр с нежным звоном находил потолок. Мысль о том, что ее единственный исследовательский инструмент упадет в воду и его унесет за пределы камеры, заставлял Белку бросаться на звук катившейся по полу монеты, не считаясь с темнотой и распухшим коленом.

В конце концов, утомленная бесплодными попытками, она опустилась на шкуру и отломила маленький кусочек черствого хлеба. Она жевала его долго и тщательно, чтобы обмануть желудок — но впустую: голод, растревоженный крошечной порцией, просто так сдаваться не желал. С трудом поборов искушение отломить еще немножко — «Растяни на сколько сможешь» — Белка запила водой скудную трапезу и улеглась, завернувшись в шкуру. Голодной, замерзшей, уставшей, ей казалось, что стоит прилечь в тепле, и она моментально уснет — но сон отчего-то не шел. В полудреме лежала она с закрытыми глазами. Мысли о неизвестном друге, подземных ходах и еде мешались с тихой ненавистью к са Флуэрам, тоской по Лунге, отцу и деду, по Найзу и Фалько, которых больше никогда не увидит, и медленно тонули в омуте безнадежности. Ах, если бы тайный ход нашелся сейчас! Ведь скоро вернется Мугур, и тогда…

Что будет тогда, додумать она не успела. Лицо ее тронул ветерок — не сквозняк, нет, а точно кто-то прошел рядом — и тут же слуха коснулись легчайшие шаги.

«Кто здесь?!» — хотела выкрикнуть Белка, но в горле всё пересохло от волнения. Каким-то неведомым чувством она ощутила, что к лицу ее протягивается рука — и что-то кладет на пол. В ноздри мгновенно ворвался запах теплого хлеба и колбасы.

— Кто?!.. — прохрипела она и закашлялась — и человек в темноте застыл.

— Кто ты? — она попыталась подняться, но настойчивый шепот заставил ее замереть:

— Стой! Не вставай!

— Не буду, не буду! — торопливо забормотала она, так же тихо, как ее визитер. — Только не уходи! Пожалуйста! Не надо!

— Отчего? — удивился гость.

— Я… мне… — Эмирабель запнулась в поисках слов, сказавших бы незнакомцу о том, как ей страшно, не говоря — но не нашла таких и сдалась. — Я… боюсь.

— Кого?

— Са Флуэров, — проговорила она, и стоило этому имени коснуться губ, как черно-алое пламя ненависти вспыхнуло в душе с новой силой, выплескиваясь и впиваясь в камни подвала. — Но еще больше я их ненавижу!

Человек помолчал и едва слышно выдохнул:

— Ты их убьешь.

— Если бы я только смогла!!!..

— Ты сможешь, — долетел до ее слуха удалявшийся шепот.

— Погоди! Постой! — кривясь от боли в измученном теле, Белка принялась выпутываться из шкуры. — Скажи, как тебя зовут!

— Тень…

Когда Белка добралась до дальнего конца камеры, откуда слышала голос в последний раз, там уже никого не было. Она кинулась обследовать пол и стены, выстукивая сначала монетой, потом каблуком башмака, потом просто молотя их кулаками — от досады, отчаяния и бессилия… но напрасно. Камни оставались неподвижными, а голову не покидала мысль, что неизвестный ей всего лишь приснился. И она сдалась бы и согласилась с ней — если бы не еле уловимый аромат свежеиспеченного хлеба.

* * *

Пробудившись, девочка осталась лежать, не желая выбираться из тепла в промозглый холод подземелья. Странная апатия охватила ее, смыкая веки, закутывая плотнее в шкуру, не давая мыслить и действовать, будто из души за время сна утекло что-то, что давало ей волю к жизни и энергию, и осталась она теперь наполовину пустая. Что ей снилось, она не могла вспомнить, как ни пыталась: бесконечная череда мучительных образов, от которых на щеках еще не высохли слезы — и больше ничего. И лишь последняя сцена беспрестанно повторялась перед внутренним взором: незнакомые люди, в ужасе заламывавшие руки и кричавшие — и черно-алая мгла, пожиравшая их. Но последнее лицо, перекошенное в паническом вопле, она успела узнать перед тем, как чернильно-красная муть поглотила и его.

Она много раз видела его в зеркале.

Чувствуя, что дрожит и задыхается от страха, Белка яростно прицыкнула на себя и приказала думать о чем-нибудь другом. Например, о том, что надо вставать. Но тут же новый приступ апатии накатил, как волна угарного газа, притупляя все чувства и придавливая к земле.

Зачем?

В мире существовало всего три человека, которым она была нужна. С двоими из них из-за обмана Мугура она распрощалась навсегда. Третий умер. По ее вине. Так зачем жить дальше? Зачем вставать, зачем выходить, зачем ощупывать в полусотенный раз эту проклятую камеру в поисках непонятно чего? Зачем ползать по полу, отыскивая… опять же, что? Подкидывать монету… зачем? Будто и так мало боли и разочарований… Закрыть бы глаза, умереть — вот Мугур со своим убогим попрыгают, когда заявятся…

Эмирабель вздохнула, почувствовала, как проснувшийся желудок вздохнул вместе с ней, и вяло потянулась к караваю. Коль уж даже умереть не получается… Если сейчас отломить кусок размером с пол-ладони, то останется… останется…

Она ощупала краюшку и поморщилась. Останется еще раза на два. «Растяни, на сколько получится», — она опять вспомнила слова усатого. Вздохнув снова, девочка завернула хлеб в платок и убрала обратно. Голод пока можно терпеть — значит, будет терпеть.

Ощущение чужого присутствия возникло внезапно.

— Тень?.. — приподнялась она на локте.

— Ты не спишь, — констатировал очевидное гость.

— Нет, я не сплю, потому что хочу есть, хочу сбежать, и хочу отомстить этому подонку Мугуру! И неизвестно, чего больше! — яростно воскликнула девочка, забыв про хандру.

— Я принес тебе поесть, — тихо прошептал неизвестный, и Белка почувствовала, как рядом с ее головой опустилось нечто с запахом хлеба и копченой колбасы.

— Спасибо, но лучше бы ты вывел меня отсюда, — с горечью хмыкнула пленница, подбирая угощение. — А уж с местью я тогда разобралась бы сама.

— Мне некуда тебя вести, — подавленно прошептал неизвестный.

— Хоть куда! Где угодно лучше, чем тут! — пылко вскричала она.

— Это не так, — ответил Тень, и не понятно по каким признакам она поняла, что он собрался уходить.

— Стой! Останься! Пожалуйста! — сжимая в руке капустный сверток, она принялась подниматься, игнорируя боль в потревоженном теле.

— Не вставай! — вскрикнул гость громким шепотом, и она замерла.

— Почему?

— Ты захочешь подойти ко мне.

— И что тут такого? — обиженно насупилась девочка.

— Не надо, — упрямо шепнул незнакомец.

— Ну тогда просто покажи мне тот ход, по которому ты появляешься, и я сама погляжу, лучше там, или как, — хитро прищурилась она.

— Ты не сможешь им воспользоваться.

— Это почему?!

— Потому что для тебя его нет.

— Слушай, Тень! Я тоже люблю загадки, но сейчас им не место! — возмущенно нахмурилась Белка.

— Загадкам есть место всегда, — флегматично заметил ее посетитель и тут же добавил с неожиданной безысходностью в голосе: — Если ты будешь спрашивать о пути… я уйду.

Девочка торопливо вскричала:

— Нет, пожалуйста! Не уходи! Я не буду к тебе приближаться! Я не буду тебя больше спрашивать про тайный проход! Пока не буду… — честно добавила она, подумав с пару секунд, но и этого обещания оказалось для Тени достаточно. Шепот его звучал теперь ровно, хоть и всё еще издали:

— Хорошо, я побуду с тобой. Но недолго. Мне правда нужно идти.

— С…спасибо, — Эмирабель ощутила, как горло перехватило от непрошеных слез.

— Пожалуйста, — чуть удивленно шепнул неизвестный и замолчал.

Решив, что молчать она может и в одиночестве, Белка спросила:

— Ты живешь в замке?

— Да.

— А кто ты?

— Тень.

Досадуя на собеседника, похоже, снова собравшегося поиграть в загадки, она прикусила на языке рвущийся ехидный ответ и терпеливо продолжила:

— Я имела в виду, кем ты служишь.

— Тени не служат, — мягко поправил ее визитер.

— А что они делают? — еле сдерживаясь, чтобы не вспылить, спросила она.

— Ходят. Когда их не видят.

Сердито выпустив воздух между зубов, девочка предприняла другой подход:

— Ты знаешь, наверное, всех обитателей замка?

— Наверное, — уклончивым эхом откликнулся незнакомец.

— А самого графа ты знаешь? И сына его?

Ответ удивил ее неожиданной страстностью и убежденностью.

— Его сиятельство справедливый, хоть и суровый. Но так и должно быть, потому что он отец этой земли и своего народа. Отец должен быть суровым и справедливым — для пользы детей. Он делает только то, что должен делать правитель. Без него графство погибнет в разрухе и хаосе. Его сиятельство должен жить как можно дольше, чтобы нести королевский закон своим людям. А в виконте Рамае очень много зла. Он ни на что не годится.

— Много зла?..

Белка вспомнила светловолосого парня с безумными синими глазами, испуг на его лице при взгляде на отца, нервные пальцы, сутулость, своё отвращение при виде него… Она могла сказать немало дурного про юного са Флуэра, но что в нем много зла? Причем очень?..

— Да! — пылко подтвердил неизвестный. — Это известно всем!

— Ты не любишь его, — подытожила девочка, не ожидая объяснений, и уж тем более признаний. Но она их получила.

— Я его ненавижу, — Тень ответил тихо, но так, что мурашки поползли по коже. — И его сиятельство.

— Но отчего тогда ты не хочешь помочь мне?! — Белка вскочила, рванулась на голос — и остановилась. Шестое чувство подсказало ей, что в камере, кроме нее, никого больше не было.

* * *

Съев угощение, Эмирабель скорее по привычке заставила себя подняться и обойти темницу, неохотно ощупывая осточертевшие камни и швы между ними. Закончив первый круг, она остановилась у шкуры, обняла себя руками за плечи и вяло поежилась. Холодно. Лечь бы…

Желания открывать недоступные секреты подземелья у нее больше не было, как не было идей о том, кем мог быть ее пугливый благодетель: апатия, накатившая после пробуждения, становилась всё сильнее. Не хотелось ходить, действовать, мыслить… Завернуться в шкуру, закрыть глаза и лежать в ожидании сна или смерти неожиданно стало пределом ее мечтаний. И хотя она знала совершенно непостижимым образом, что именно ей приснится — снова и снова — даже это казалось ей меньшим злом, чем напрасные блуждания по камере.

Она легла, свернулась клубочком под шкурой, и почти сразу же провалилась в тяжелый сон — тот же самый. Только на этот раз она разглядела, откуда появлялась черно-алая мгла.

Из ее груди.

Она выползала, точно осьминог из норы, увеличиваясь с каждой секундой, распуская повсюду щупальца, которые погружались в камни замка и пропадали, оставляя после себя, как рубцы, чернильно-красные трещины. Девочка шагнула, чтобы рассмотреть раненые камни поближе — и вдруг очутилась на дороге среди холмов под серым безжизненным небом. Настороженная, она зашарила взглядом в поисках мглы, и не нашла. Но не успела она обрадоваться, как воздух перед ее глазами начал темнеть и расползаться, будто ветхая ткань. Над землей стали появляться дыры размерами от монеты до ворот. Некоторые зияли тьмой, другие светились, третьи отблескивали всеми возможными цветами… В глубине же иных что-то шевелилось. Завороженная, она заглянула в одну из них — и едва успела отпрянуть: задев ее лоб кривыми когтями, вырвалась тонкая, как палка, нога. Белка вздрогнула, схватилась за ссадину, оглянулась в поисках то ли помощи, то ли оружия — и не увидела, как рядом с ней вывалилось на землю нечто среднее между слизнем и сороконожкой — только покрытое черным шипастым панцирем и размером с телегу. А за нею — еще одна тварь… и еще… Девочка завизжала, отпрыгнула, стала падать… и оказалась под защитой куртины.

Облегченный выдох: я в безопасности! — прервала мелкая дрожь. Содрогалась земля, содрогались стены, содрогались башни и галереи, точно живое существо билось в предсмертных конвульсиях — а потом посыпались камни. Сначала мелкие камушки как песок соскальзывали по кладке и падали на двор. Потом пришел черед крупных. Они вылетали из стен, будто выбитые щелчками великана, и с гулким грохотом катились, давя всё на своем пути. Люди вокруг нее метались с воплями по двору, сталкиваясь, падая, наступая друг на друга в попытке первыми добраться до выхода… Но выхода не было. Ворота пропали. А потом из-под земли хлынуло что-то алое, и всех накрыла чернильная мгла.

Разбуженная собственным криком, Эмирабель вскочила. Кашляя и задыхаясь, с хрипом хватая воздух ртом, она рванула на груди шнуровку платья — и свет фонаря резанул по едва приоткрывшимся глазам.

— Его сиятельство велели передать.

Над ней стоял усатый гвардеец с четвертью каравая.

— Ты… вы… — не понимая, что хочет сказать, и явь это или всё еще сон, Белка прижала шкуру к груди и вскинула на волка мутный испуганный взгляд.

— Они попозже придут, — хмуро проговорил усатый. — Чудовища сегодня с утра так и прут… Отродья Долдыковы… Сколько помню эти дрянные места, никогда такого не было. Даже в четверть. Словно Долдык свои ворота закрыть позабыл. Его сиятельство снова выехали с отрядом эту погань бить.

— Да. Чудовища, — Белка кивнула, чувствуя, что сердце колотится так, что гулко в ушах, и только сейчас углядела за спиной волка насупленного стражника в обнимку с засовом.

Так вот откуда грохот! Засов! Проклятый сон… Так ведь можно и не проснуться!

Гвардеец уже хотел уходить, но поднял фонарь и нахмурился:

— Ты поранила лоб.

— Что?.. — девочка подняла руку и ощутила под пальцами липкую дорожку крови. Там, где во сне ее царапнула тварь.

— Осторожнее надо быть в темноте, — не обращая внимания — или не замечая — изменившегося выражения ее лица, посоветовал он и пошел, унося с собою свет и тепло. Фонарь в его руке закачался, бросая рваные отсветы, взгляд девочки с тоской и отчаянием устремился вослед… и замер, прикованный к единственной точке, быстро исчезнувшей во мраке.

Была ли это игра теней или отголоски страшного сна, но на мгновение ей показалось, будто все камни пола и стен, попавшие в круг света, оплетены мелкой сеткой чернильно-алых трещин.

* * *

Картина эта, впечатавшись в память, окрашивала всё, не давала Белке покоя бесконечные часы бодрствования — если так можно было назвать ее состояние полузабытья, в котором она металась из галлюцинаций в реальность, не засыпая.

Черно-алое…

То дрожа, то задыхаясь от жары, она заворачивалась в шкуру или распахивала ее, не находя себе места, ворочалась с боку на бок, пыталась встать — но забывала о своем намерении раньше, чем успевала сесть. Она плакала, умоляла Лунгу, Найза и Фалько вернуться, но, не получив ответа, вспоминала, что старик мертв, а друзья далеко, и проваливалась еще глубже в пропасть одиночества и отчаяния. Она ощущала себя то чем-то исполинским, то крошечным, то живым, то умирающим, видела вокруг то чернильную тьму, то алые в ней отблески, то пасмурный день, холмы, охотников, чудовищ и кровь — алую и черную, алую и черную, черную и алую…

Черно-алое…

Несколько раз ей чудилось — или нет? — что из мрака выходил человек, склонялся над ней, что-то печально шептал и прикасался к ее волосам ладонями с теплым запахом свежего хлеба, и тогда ей становилось чуточку легче, кошмар отпускал. Один раз она даже успела схватить его за руку, но он увернулся, пропал и больше не возвращался. Но позже — насколько, Белка не знала — прилетела огромная седая птица, опустилась у изголовья и долго смотрела на нее огромными желтыми глазами величиной с тарелку. Девочка попыталась заговорить с ней, но птица не отвечала. Она лишь провела крылом по ее лицу, тоскливо ухнула и тоже исчезла, оставив после себя в черном мраке алые вихри…

Черно-алое…

Каждую минуту, каждую секунду, каждую долю мгновения своего сна, что был не сон, Эмирабель ощущала, как ее ненависть к са Флуэрам растет — и одновременно что-то очень важное покидает ее душу, впитываясь черно-алым потоком в вековые камни, оставляя ее выгоревшей внутри, как прожженный котел. А еще она чувствовала, как эти камни умирают — медленно, молча, мучительно — и как исчезает она сама, теряет слух, зрение, речь, пока из всех умений не осталось одно — видеть, слышать и обонять черно-алую мглу, зарождавшуюся где-то рядом.

У нее в груди.

Как в том черно-алом сне.

Ощущая, что черно-алый мир затягивает ее всё глубже, подчиняя волю и стирая память, девочка сначала упрямо шептала, как заклинание: «Я не сошла с ума, я не сошла с ума». Но незаметно заклинание превратилось в мольбу, а потом потерялось «не», и осталось тихое и обреченное: «Я сошла с ума…»

Когда загрохотал засов в коридоре, Белка вскинула голову, дико оглядываясь и задыхаясь, готовая видеть птицу, чудовищ, грустного человека, всех сразу, бежать, спасаться, если получится встать… Но вместо этого глаза резанул свет фонаря. Голос — знакомый и омерзительный — ворвался в уши, сметая остатки бреда и швыряя в беспощадную реальность.

Мугур.

Граф, брезгливо поджимая губы и скрестив руки на груди, остановился на пороге камеры в окружении четверки волков: Дрепта и Станга с фонарями ближе, за ними усатый и еще один — на пару шагов позади. За спиной его сиятельства, обняв себя за плечи и опустив голову на грудь, замер виконт. Значит, о предмете разговора сомнений быть не могло.

Девочка отвела с глаз мокрую от пота челку, затянула шнуровку платья и ощутила, что руки ее трясутся, как у больной лихорадкой. Она хотела встать, чтобы встретить убийцу и похитителя с гордо поднятой головой, но почувствовала, что не сможет подняться даже на четвереньки, словно прошла без остановки до замка са Флуэров от самой Рэйтады. И тогда она села, навалилась плечом на стену, и вызывающе глянула на са Флуэров.

— Вы имели возможность отдохнуть от суеты и подумать над моим предложением в уединении, доамна Эмирабель. Перед тем, как вы примете окончательное решение… — бесстрастно заговорил Мугур.

— Какое решение?! Вы убили Лунгу!!! — вскинулась девочка, сжимая кулаки, и боль потери, ненадолго забытой в бреду, заново разорвала ей сердце.

— Это случилось непреднамеренно, — граф приподнял брови. — Я сожалею.

— Вы говорите это так, будто сожалеете о сломанном табурете или пролитом молоке!

Вид са Флуэра сказал, что о табурете или молоке он сожалел бы гораздо больше — и в глазах у нее помутилось. Не понимая, что делает, и откуда вдруг появились силы, она вскочила и бросилась на Мугура, готовая рвать, царапать, кусать, пинать… Тяжелая оплеуха встретила ее, едва пальцы вцепились в графский камзол. Подброшенная ударом, девочка отлетела на шкуру, ударилась головой, из глаз ее брызнули черно-алые искры, впиваясь в камни… и всё на минуту пропало.

Очнулась она от шлепков по щекам и монотонно бормотавшего ругательства голоса. Разлепив веки, Эмирабель увидела склонившегося над ней то ли Дрепту, то ли Стангу.

— Живая! — тут же доложил гвардеец, и на лицо Белки упала тень графа.

— Если ты собираешься стать членом моей семьи, то должна запомнить, что я не люблю неповиновения.

— Я… — Эмирабель приподнялась на локте, несколько раз мотнула головой, чтобы восстановить зрение, и почувствовала, что ее бросает из стороны в сторону с каждым движением. — Я не собираюсь… стать членом вашей… семьи!

Намеренно или нет, но последнее слово вырвалось у нее с таким презрением и брезгливостью, что даже волки скривились в ожидании взрыва. Хлесткая пощечина бросила ее обратно на шкуру. С рычанием граф склонился над девочкой, она вскинула руки к голове, зажмурилась в ожидании нового удара…

И не увидела, как взгляд Мугура нечаянно скользнул мимо нее — и уперся в пол.

— Что это?.. — шепот его вырвался хрипло и неожиданно боязливо.

Эмирабель приоткрыла глаза, недоуменно воззрилась на хозяина замка — но тот безотрывно смотрел куда-то ей за плечо.

— Дрепта, свет сюда! — рявкнул он, не оборачиваясь — и волк подбежал, протягивая фонарь.

— Туда посвети! — са Флуэр мотнул головой, указывая. Гвардеец послушно поставил светильник, куда было велено — и нахмурился тоже.

— Долдык и все его мурги… — сглотнул он. — Что за?..

— Этого только что не было! — нервно подал голос усач. — Я сам видел! То есть не видел!..

Девочка извернулась, глянула туда, куда напряженно смотрели уже все, кто был с графом — и обмерла. От шкуры — то есть от места, где она провела эти дни и где лежала сейчас, тонкими лучиками разбегались по камням во все стороны черные и алые трещины. Они переплетались, тянулись по полу, стенам, змеились по потолку…

Усатый выскочил в коридор и тут же вернулся с расширенными глазами:

— Там тоже везде!

Взгляд графа метнулся на усатого, на пленницу, на пол вокруг шкуры, снова на пленницу… и в глазах погребальным костром вспыхнуло понимание.

— А ведь эта гадость от нее тянется, — губы Мугура сжались в линию, тонкую, как клинок. — Так значит, вот кто колдунья. И чудищ она призывала… Ах ты, тварь!

Сильная пятерня вцепилась в грудь ее платья и подняла рывком, как тряпичную куклу.

— В клетку пойдешь, мерзавка! На дыбу! На костер!

— Я… нет… я… — по лицу Белки вихрем промчались испуг и отрицание, сменившиеся внезапным осознанием, растерянностью, раскаянием… Но последней эмоцией, как черно-алый цветок на могиле, раскрылась и брызнула жгучая ненависть.

— Вы сами не люди, а твари!!! Я проклинаю вас всех…

«…всех…всех…всех…» — эхом прокатился по замку тихий рокот, от которого содрогнулись стены, но Белка его не заметила. Не понимая, откуда берутся в ее голове древние, как сама магия слова, не понимая больше ничего, кроме того, что мир слишком тесен для них с са Флуэрами, она остервенело бросала в лицо обидчику, словно плевала:

— …болью моей! Кровью моей! Жизнью моей! Смертью моей!..

Огоньки в лампах мигнули и снова появились: алое пламя на черных фитилях.

— …телом моим! Дыханием моим! Душо…

— Мразь!!! — опомнившись, взревел са Флуэр и ударил девчонку о стену так, что искры из глаз — раз, другой…

Она вскинула руки, защищаясь, всем существом своим чуя, что должна договорить, чтобы случилось, наконец, то, о чем она в глубине души тайно сама от себя мечтала — но не в силах издать ни звука. Еще удар — и мир перед ее глазами поплыл, воздух полыхнул черно-алым, загорелся, расползаясь на глазах, как прожженное полотно, прикрывавшее картину… и обнажая кусок этой картины: пустошь, холодное серое небо, зеленые валуны, бурый песок — и пятнистые чешуйчатые монстры, какие преследовали их караван.

Время остановилось.

«Я… умерла?..» — полвечности спустя круговерть мыслей, образов и чувств слепилась в два слова.

«Таких, как ты, лишить жизни непросто. И горе тому, у кого не получится сразу», — незнакомый баритон прозвучал неожиданно и совсем рядом.

«Горе са Флуэрам!» — ухватилась девочка за единственную мысль, дававшую ей волю к жизни.

«Горе, — с непонятной усмешкой подтвердил Голос. — Да еще какое. Только они пока об этом не знают. Думают, с маленькой беззащитной девочкой, попавшей им в лапы, можно делать всё, что угодно».

«Если бы я могла!..» — яростно взвыла Эмирабель.

«Хочешь? Значит, сможешь, — убежденно произнес баритон. — Видишь этих зверушек? Прикажи им — они придут. И тогда в этом проклятом замке не останется никого».

Белка глянула на чудищ — огромных, неуязвимых, неумолимых — и угрюмая черно-алая радость загорелась в душе.

«Совсем никого?»

«Ни графа, ни виконта, ни волков, ни камня на камне. Выжженная земля и груда мусора. На сто клозов вокруг и вглубь. Ты ведь хочешь этого?» — вкрадчиво вопросил голос, и девочка вскинулась:

«Да! Тысячу, миллионы раз да!!!»

«Вот и славно. Готова?»

«Я?..» — неясное беспокойство, зудевшее в глубине души, как муха по стеклу, не дало с головой броситься в месть. — «Погоди… А ты кто? И где ты?»

Белка оглянулась по сторонам, но кроме вяло топтавшихся монстров, никого не увидела.

«Я — твой друг, — мягко произнес баритон. — Я тот, кто смотрел за тобой, пока ты томилась в подземелье, и думал только о том, как помочь. А сейчас нам выдался шанс».

«Друг?.. — девочка вспомнила таинственного визитера, запах хлеба, нежданное угощение, их разговоры — и всё недоверие мигом растаяло. — Что надо делать?»

«Пошли их вперед».

«Как?»

«Своей магией».

«Но… я не могу ей воспользоваться… Я перепробовала всё, но у меня не получается! Только целительство — но какой от него прок?!..»

В душе ее снова всколыхнулась волна бессилия, оживляя старую-новую боль от потерь. Лунга… друзья… Ах, если бы она и в самом деле смогла отплатить са Флуэрам и их прихвостням — и к Долдыку корявому цену!

«А вот это по-нашему», — будто подслушав ее мысли, одобрительно хмыкнул голос. — «Отдай им приказ — и наслаждайся результатом».

«Но звери не смогут развалить замок!» — спохватилась девочка.

«Оставим эту приятную задачу тебе лично. Я научу, что надо делать. А теперь расслабься и постарайся получить удовольствие», — хихикнул голос.

В то же мгновение в грудь ей, вышибая дыхание, ударила незримая волна — и налетела на неприступные стены. Они дрогнули, но выстояли, и даже, казалось, стали еще толще и выше. Но волны били, не прекращая натиск ни на мгновение. Белка хватала воздух ртом, задыхаясь, хрипя, чувствуя, что тонет, глохнет, слепнет, немеет, что еще пара секунд, и она захлебнется и никогда не всплывет… и вдруг ощутила, как внутри нее всё взорвалось. Она закричала — но не столько от боли, сколько от невыносимого облегчения, не понимая, как до сих пор она могла жить с непроходимой тяжестью внутри. Запреты, установленные с детства воспитанием, разлетались в пыль. «Это невозможно», «это отвратительно», «это не разрешается», «я не такая», «это постыдно», «это преступление» держали реку проснувшейся магии не хуже любой плотины. Но теперь, словно в бурное половодье, ставни табу сорвало, и мощный мутный поток силы хлынул через потрясенную девочку, заливая все мысли и чувства, кроме одного: «Да, я такая! И теперь я могу всё!..»

«Молодец», — ласково прошептал баритон, точно невесомая рука погладила по голове. — «А теперь отдай приказ своим помощникам».

Эмирабель подняла взгляд на чудовищ, переминавшихся на грязном песке в ожидании, и проговорила голосом холодным и чужим, как весь их мир:

«Идите сюда. Убейте всех».

Угольно-черные тени камеры вокруг нее окрасились алым.

«Выполняйте!» — рявкнул голос, и монстры послушно двинулись вперед.

Время оттаяло, и лапы, похожие на безобразные руки, коснулись пола камеры, исчерченного багряно-чернильными трещинами. Вскрик ужаса разорвал тишину. Граф обернулся, и лицо его, перекошенное от гнева, вытянулось.

— Прыщавая рожа Долдыка… — выдохнул кто-то справа, нарушая ступор. Свистнула сталь мечей, вылетавших из ножен — и всё моментально пришло в движение. Чешуйчатый монстр вывалился из портала у дальней стены и бросился на людей. Волки кинулись ему навстречу с мечами наголо.

— Гадина!!! — взревел Мугур и схватил девочку за горло. Та рефлекторно вцепилась ему в запястья и потянулась к бушевавшей в ней магии. Пальцы ее вспыхнули красно-черным огнем, и са Флуэр выпустил жертву, с воем хватаясь за ожоги.

«Не упусти его!» — взревел голос, и Белка рванулась к своему мучителю. Тот шарахнулся от нее, как от Долдыка и всех его мургов сразу. Оказавшись без поддержки, девочка почувствовала, как ноги ее подогнулись, голова закружилась, и она ухватилась за стену, чтоб не упасть. А голос надрывался в азартных воплях: «Не давай ему уйти! Убей его! Ты столько мечтала об этом! Убей!..» Не понимая, где теперь ее собственные мысли, а где — команды Голоса, Эмирабель повторяла чудовищу хриплым, будто чужим голосом:

— Не давай ему уйти! Убей его! Убей!..

В глубине камеры, залитой теперь тусклым светом чужого мира, волки исступленно рубили монстра. Но с таким же успехом они могли гладить его — клинки соскальзывали с брони, и гвардейцев от его лап и клыков спасало лишь то, что их было четверо: тупая тварь металась между ними, не доводя атаки до конца. У входа, взирая на происходящее странно застывшим взглядом, замер Рамай са Флуэр.

— Проваливай, идиот!!! — рявкнул граф, но тот не двинулся с места. Тогда Мугур вцепился ему в плечи и потащил наружу.

— Графа! Убей графа!!! — снова прокричала Белка — и тварь, наконец, послушалась. Игнорируя других людей, она устремилась к Мугуру.

— Убейте ведьму!!! — проорал тот гвардейцам, заломил упершемуся Рамаю руку за спину, пинком выбросил в коридор и выскочил сам.

Один из волков, Дрепта или Станга — она так и не научилась их различать — оказался к ней ближе других. Развернувшись, он сделал пару шагов, взмахнул мечом, целя в шею… и не видел, как когтистая лапа, похожая на человеческую руку, взметнулась к его голове.

Тело волка рухнуло под ноги девочке, точно поломанная кукла. Мундир и пол стали окрашиваться алым. Несколько теплых багряных капель скатились с руки Белки и упали ей на подол.

Черно и алое, с шокированной отстраненностью подумала Эмирабель.

Если бы они прожгли платье насквозь, пронзили ей ноги и пол под ними, она бы не удивилась.

Алое и черное.

Человек, погибший от руки другого человека, никогда не выглядел бы так.

Черное вперемешку с алым.

Везде.

«Готово!» — возликовал баритон в ее голове. — «Счет открыт! Теперь — другие! И разломай этот проклятый вход, пора впускать других — и выпускать, конечно!»

Белка почувствовала, как пол уходит у нее из-под ног. Покачнувшись, она упала на колени, прижимая руки к желудку, и забилась в мучительных спазмах. Если было бы чем, ее бы вырвало.

«Ничего, девочка, в первый раз иногда бывает», — покровительственно пробормотал Голос, и девочка вздрогнула.

«Но я сожалею», — почуяв ее настроение, поспешно добавил он — и в памяти Эмирабель обжигающей искрой вспыхнули такие же слова — только Мугура, и ее ответ на них.

— Ты говоришь об этом… будто сожалеешь о сломанном табурете… или пролитом молоке… — словно в дурном сне, повторила она.

«О табурете или молоке я сожалел бы больше», — хмыкнул голос и деловито напомнил: «Теперь ты должна увеличить дверной проем».

— Что?.. Зачем? — не понимая ничего, кроме того, что перед ней лежали останки человека, убитого тварью, вызванной ей, прошептала девочка.

«Ты же хотела поквитаться с этим рассадником подлости и его хозяином?» — напомнил баритон.

— Я?.. Это я?.. Я хотел поквитаться… да… но… Но не такой… не таким…

«Цель оправдывает средства», — уже сердитей цыкнул голос. — «А наша цель…»

— Наша цель? Наша?.. Наша цель?.. — не веря себе, несколько раз повторила она, и с каждым повтором словно пелена падала с ее души.

Ее цель? Убивать людей, пусть даже таких, как граф и его приспешники, вызвав чудовищ из других миров — и вправду ее цель? Она ненавидела их за жестокость — но тело Лунги хотя бы можно было похоронить! Она презирала их за лицемерие — а сейчас по ее приказу чужемирные монстры разрывали людей на куски! Она ставила им в вину убийства не причастных к магии — но сможет ли она управлять чудовищами, которые вырвутся в их мир по ее вине? Чем она лучше са Флуэра и его прихвостней?!..

Ничем.

Потому что она хуже. Гораздо хуже.

Опустошенная внезапным прозрением, девочка упала на пол и замерла, содрогаясь от ужаса и отвращения к себе.

«Вставай! Действуй! Время идет! Не будь тряпкой!»

— Нет.

«Ты должна выпустить их! Ты хотела развалить это гнездо…»

— Нет!

«Ты должна!!!» — Голос больше не уговаривал и не убеждал. Ноги и руки ее как будто сами собой принялись поднимать хозяйку, а глаза отыскивать дверь.

— Нет!!!.. — хрипло и страшно прокричала она, изогнулась — и черно-алый шар, разбивший бы стену, с диким шипением врезался в пол.

«Дура!!!»

Она боролась, но тело ее снова выпрямилось, замерло, как гранитное, и следующий шар ударился рядом с косяком. С грохотом брызнули осколки камней и щебенки, рассекая лицо — но она сумела лишь зажмуриться.

«Еще!!!»

— Н…н…не…т!..

Но вновь непослушное тело и новые, пугающие инстинкты сделали не свое дело — и остатки стены разлетелись шрапнелью, обнажая коридор.

«Умница девочка… А теперь давай тряханем этот гадюшник… Видишь трещины?»

— Н…н…н…

Снаружи донесся топот, крики, звон оружия — и в камеру ворвалось четверо волков с топорами. Трое бросились к чудищу на помощь товарищам, один — к ней. Рука ее снова вскинулась сама по себе. Не в силах шевельнуть по своей воле даже мизинцем, Белка почувствовала, как новый шар рождается на ладони. Она закричала — без слов, тонко, жутко — и гвардеец кинулся наземь. Шар пронесся у него над головой, громя коридор, но прежде, чем новая порция смерти успела созреть у нее в руке, из-за разбитого косяка выскочил виконт. Не замедляясь ни на секунду, он налетел на нее всем телом и впечатал в стену.

Сжавшись в ожидании боли, девочка вместо этого ощутила, как камни вокруг смыкаются, точно тяжелые волны. Парень волок ее, прижимая к груди, будто не зная, как еще ее можно было заставить идти — или не имея времени на лишние движения. Внезапно обретя контроль над собой, она хотела бороться, но первый же вздох вымыл из головы сразу и всё.

Запах теплого хлеба.

Кошмары!

Ладонь на ее волосах!

Печальный голос!..

Тень!!! Это он — Тень, а не…

— Да. Это я, — отозвался юноша, будто прочитав ее мысли.

— Рамай?..

— Нет, Тень. Рамая я выгнал. Пусть уходит к его сиятельству, — ответил он, не останавливаясь ни на секунду. — Я мне нужнее.

— Я мне?.. — с недоумением повторила Белка, но отбросила непонятное до спокойных времен — если случится дожить до таких, и оглянулась: узкий проход, давивший на голову и плечи, хватавший, казалось, за ноги, и жадно смыкавшийся за спиной — как могила…

— Где мы? — испуганно спросила она.

— Под землей.

— Я искала этот ход!..

— Это не ход. Мы просто идем под землей. Так быстрее.

— А Голос?!.. — с ужасом вспомнила девочка.

— Сейчас он бессилен. Пока.

— Кто он такой?

— Филин расскажет. Если успеет.

— Кто такой Филин? И почему он может не успеть?

— Ты нас убьешь.

— Я похожа на идио… — возмущенно фыркнула Эмирабель — и сникла. — Да… я похожа на идиотку… Но я не хочу тебя убивать! Больше. Ты — Тень! Ты мой друг!

— От твоего желания ничего теперь не зависит. Твое проклятие — в стенах. Скоро они не смогут нас защитить. И удерживать Голос там — не смогут тоже.

— Моё проклятие?.. — недоуменно переспросила она — и вдруг вспомнила. Горькие, обжигающие, рвущие душу слова, чернильно-алые трещины на стенах, вопросы Голоса про них… Но ведь когда она проклинала, она не могла пользоваться магией по желанию! И думала, что слова — это только слова!..

— Слово мага может и убить, и спасти. Поэтому маг всегда должен думать, что говорит и кому, — без тени упрека заметил Рамай, и от этого пламя стыда вспыхнуло ярче и опалило больнее.

— Я не знала… Прости…

— Я не сержусь, — мягко ответил виконт. — Есть вещи похуже, чем проклятие чужака.

— И какие же? — уязвленная «чужаком» в ответ на «друга», буркнула девочка.

— Любовь родного человека.

— Что?.. — не поняла Белка.

Ответить виконт не успел: стена неожиданно кончилась, и они оказались на полу огромного зала.

* * *

Девочка оглянулась, силясь понять, куда принес ее Тень: яркий одинокий источник света в середине, окраины, терявшиеся во мраке, бока лестниц и галерей, слабо отблескивавших шлифованным камнем — но ни одного окна. Или это был не зал? Но подвалов с таким высоченным потолком ведь не бывает? И с галереями?..

Додумать она не смогла: радостное восклицание Голоса ударило ей в голову, точно стрела, и Белка закричала, прижимая ладони к вискам, чувствуя, что тело перестает слушаться и собственные мысли растворяются в нахлынувшем потоке чужой воли.

— Филин!!! — отчаянно проорал Рамай, прижимая ее к себе, будто мог защитить — и тут же откуда-то сверху на них спикировала огромная птица. Она опустилась на пол, обняла их обоих крылами, сомкнувшимися над головами беглецов точно шатер, и воздух замерцал серебристыми искрами. Голос взорвался ругательствами и угрозами, взвыл — глухо, издалека — и пропал.

Эмирабель, не веря в избавление, еще с полминуты продрожала, всхлипывая и не опуская рук, пока тонкие корявые пальцы — или птичья лапа? — не дернула ее за волосы, и высокий скрипучий голос не проворчал:

— Потом хныкать будешь! Натворила бед — расхлебывай!

Белка отняла ладони от головы, вскинула испуганный взгляд на говорившего — и сразу узнала. Огромные янтарные плошки-глаза, седые крылья, бело-рыжее оперение, клюв, кривой как боевой топор…

— Ты… вы… не галлюцинация?! Вы были у меня! Когда я… мне…

— Видел девочку спящей — обязан жениться! — захихикал филин и взмахнул крыльями. Взметнулось облако пыли, и из него вышагнул тощий старичок с бородой до колен и в коричневом балахоне. Спутанные седые волосы до плеч, крючковатый нос и кустистые брови над желтыми глазами делали его и впрямь похожим на филина.

— Так вы… не птица?! — потрясенная зрелищем, виденным доселе лишь на картинках в книге сказок, Белка вытаращила глаза.

— От курицы слышу! — старикан воинственно выпятил узкую грудку.

— Разрешите вас представить. Это не курица. Это — Эмирабель Ронди, — галантно произнес Рамай, но девочка могла бы поклясться, что в голосе его дрожал смех. — И это не филин. Это Па́саре са Флуэр. Мой дед. И мы в гостях в его донжоне.

Белка изумленно охнула:

— Твой дед?! Но это значит… это значит… что вы — отец Мугура?! Этого… И погодите! Ходы! Ходы между мирами… монстры… как-то связаны?.. Рамай… Кровь рода…

— Одна сорока трещит как сто молочниц на базаре! — сердито фыркнул старик и ткнул в пол пальцем, таким же тонким и кривым, как он сам: — Смотри! Оно уже тут! И сто́ит Сару́ту…

— Кому? — не поняла девочка.

Волшебник возмущенно вскинул руки:

— И эта бестолковая кукушка лезет проклинать?! Не зная, кто такой Сару́т Аста́з Доа́р?! Фу, тьфу, улетай, выбросить не жалко!

— Она не знает его имени, но сущность уже поняла, — вступился Рамай.

— У меня в ее возрасте достало мозгов понять его сущность, не бросая ему под ноги душу! Если они у него вообще есть… — буркнул, поежившись, Пасаре и снова ткнул пальцем в пол. Но Эмирабель уже и без него видела, как из темноты исподволь наползала черно-красная сеть, устилая плиты, будто паутина и пожирая замок мил за милом. Ее тонкие лучики касались еще чистых камней, медленно ветвились, соединяясь друг с другом, и взятые в окружение островки гранита начинали крошиться.

— Твои стараньица! — мрачно зыркнул на нее маг, и Белка почувствовала, как ее желудок сжимается от страха и отвращения. Она проследила взглядом за направлением движения трещин и увидела в центре зала низкое сооружение, напоминавшее деревенский колодец. Но ни крыши, ни во́рота над ним не было, а из недр исходило теплое золотистое сияние, будто за каменной кладкой таились сотни светильников или крошечное солнце.

— Что это? — не в силах отвести взгляда, прошептала девочка.

— Пограничный столб, — так же шепотом произнес старик.

Она оглянулась на него с возмущением — сколько можно издеваться над ее невежеством, она и сама прекрасно знала, что ничего не знает! — но лицо патриарха са Флуэров было серьезно, и даже испугано.

— Пограничный Шар, — напряженным шепотом повторил он, втягивая голову в плечи. — Один из многих когда-то, теперь один из немногих. Они отделяют мир Сарута от нашего. Держат границу в местах силы. Колонны в храмах Радетеля видела? Выбей одну — ничего не случится. Две — ничего не случится. Десять — покачнется! Еще одну — и хрясь-трах-тарарах-бах-тарабах! Это — та самая «еще одна», после которой крыша посыплется. Сгинет эта — и всё. Фу, тьфу, улетай!

— Это… чем-то грозит? — отчего-то Белке стало очень холодно.

— Грозит, грозит, грозит! Мир Сарута присосется к нам, как паук к мухе! Чмок, хлюп, фьють — и нету! Шкурка, лапки, крылышки… пакость! — с отвращением затараторил и замахал руками Филин, будто стряхивая с них что-то липкое и гадкое. — Фу, тьфу, улетай, выбросить не жалко! Гниль! Запустение! Мор! Серое солнце! Серое небо! Серый день! Серое сердце! Серая кровь! Вода — яд! Трава — яд! Еда — яд! Улетай, муха! Улетай! Не мы первые, не мы последние!

Девочка представила пустоши вместо лугов, сухостой там, где были леса, ямы с отравленной водой — бывшие моря, умирающих людей и животных, перевела взгляд на трещины, продвинувшиеся за эту минуту на пару нолов к Столбу…

— Пресвятой Радетель и всё горнее воинство его… — выдохнула она, чувствуя, что дрожит. — Это… что… Что мы должны делать?

Старик кольнул ее острым взглядом из-под нависших бровей и ткнул в грудь пальцем с кривым когтем филина:

— Ты! Ты должна делать!

— Что?!

— Ты целитель. Вылечи замок, — просто ответил Рамай.

— Как?

— Как человека. Очень большого и очень больного.

Озадаченно-недоуменное выражение промелькнуло по лицу девочки, но тут же сменилось решительным:

— Когда лечу, я касаюсь головы или больного места. Где у замка…

— Там, — не дослушав, виконт указал на колодец. — Дотронься до Шара. Это — его сердце. Сердце подойдет?

— Сердце не ходит, глупый мальчишка, поэтому шевели ногами, пигалица! — сердито фыркнул из-за его спины старик, схватил Белку за руку и поволок к колодцу.

Она ожидала увидеть провал, уходящий в землю на клозы, а может, и на дистанты, но так далеко лезть не пришлось. Пограничный Шар, и впрямь похожий на солнышко величиной с арбуз, покоился на каменной чаше-подставке в самой середине огороженного пространства. Эмирабель прищурилась, разглядывая пациента внимательней — и неожиданно почувствовала, как закружилась голова. Всё вокруг покачнулось, поплыло и стало растворяться, сливаясь в одно незначительное мутное пятно. Во всем зале — да что там зале, во всем мире! — осталось лишь это золотое сияние, от которого она не могла бы оторвать взгляда даже под страхом смерти. Пропади всё, пройди века или обрушься замок — какое это имело значение, пока Шар сиял, заливая волшебным светом лицо и глаза, если она могла стоять рядом, покачиваясь, блаженно улыбаясь, утихая, забывая обо всём, улетая, тая, тая, тая…

Она не поняла, что оказалась на полу, пока ушибленное плечо не выстрелило резкой болью, выбивая слезы из глаз, из легких — вскрик, а из головы — морок.

— Палкой в глаз, Рамай… — просипел голос Филина где-то вверху. — Она не может… Бедная куропатка…

— Она не настроена на него. Наверное, надо…

— Надо — не надо, будет — не будет, любит — не любит! — сердито взвился старик, и во все стороны брызнули мелкие бело-рыжие перья. — Время летит, как опоздавшая стая виверн на зимовку, а он тут гадания устраивает!

Сквозь щелочки слезившихся глаз девочка увидела, как виконт нахмурился.

— Времени нет, — эхом повторил он и поднял взгляд на деда: — А ты сам смо…

— Еще один безмозглый тетерев! — яростно вскричал Пасаре. — Это ее проклятие! Причем тут я?!

— Верно, — помрачнел, но не обиделся юноша.

— Пусть попробует снова! — потребовал старый граф. Не дожидаясь согласия, он вцепился тонкими, как веточки, пальцами Белке в запястье и рванул, поднимая.

— Но я даже подойти к нему не могу! — при одном взгляде в сторону Шара рука ее машинально метнулась к глазам. — Я будто теряюсь… слепну… и…

— Теряешься? Слепнешь? — Филин заморгал — и вдруг торжествующе ухнул: — Значит, тебе надо поводыря!

— Что?.. — Рамай недоуменно глянул на старика и просиял: — Точно! Ты прав! Мы должны попытаться!

— Конечно, я прав! Я прав, даже когда я лев! Я всегда прав! Как это скучно! Фу, тьфу, улетай! — дед его взмахнул руками — и они превратились сначала в львиные лапы, а потом в крылья. Белка почувствовала, как незримая сила несет ее под крыло старика, обернувшегося птицей. Под другим крылом уже стоял его внук.

— Готова? Думай о замке! Думай, птичка, вспоминай!!!

Она представила его себе — древние стены с расширенными глазами окон и трагически вскинутыми арками, башни как мускулы, кожа-куртина, ворота как рот, вены-потерны, сердце-донжон с крошечной точечкой-Шаром — душой… и тут же почувствовала его. Не как человека или животное — нечто огромное, безмолвное, безответное, мучительно страдающее, но не умеющее даже застонать. Ощущение немой боли ударило в сердце, как раскаленное копье, вырвав нежданный всхлип.

— Г-готова, — почти беззвучно шепнула она.

— Закрой глаза, — приказал старик, и Эмирабель повиновалась — этому указанию и следующим. Голос Филина звучал сначала четко, потом всё глуше и глуше, пока не стало казаться, будто он зарождался у нее в голове. — Почувствуй меня… Почувствуй Рамая… Откройся… Прими и отдавай… Отдавай и принимай… не закрывайся… мы одно целое… ты, я и этот свиристель… почувствуй это… дай силе протекать без препятствий… отпусти всё… расслабься… всё будет так, как должно быть… Умничка птичка… умничка… Теперь почувствуй замок… Спокойно! Это всего лишь куча камней! Камни болеть не могут! Все так думают! И ты так думай!.. Умничка… Снова почувствуй меня… Рамая… замок… Умничка… Готовься…

Девочка ощутила, как воздух ударил ей в лицо, в глаза через опущенные веки — свет, как всё вокруг закружилось, поплыло, маня в блаженное забвение… и стихло. Перед ее внутренним взором неожиданно предстал амулет, почти так же ясно, как если бы она смотрела на него глазами, но на этот раз не усыпляя и не лишая сознания. Сейчас его свет не казался ослепительно-ярким, и она смогла разглядеть под прозрачной поверхностью нервно клубящиеся сероватые облака.

— Чует… боится, бедняга… Протяни руки, но не касайся. Поприветствуй. Откуда я знаю, что ты говоришь, когда здороваешься! Хоть «не сдохла ли наконец ваша любимая собака», какая разница! Потянись к нему! Да не рука-а-а-ами, воронища!!! И дождить ответа! Дождись!!!.. Вот… Умничка птичка… Теперь коснись его кончиками пальцев…

От сияющего, как солнце, шара, она ожидала тепла или вибрации, но к ощущению, нахлынувшему в то же мгновение, Эмирабель была не готова. Ощущению холода, дрожи, боли и ужаса, стократ превышавшему всё когда-либо изведанное ей во время целительства. Ощущению одного умиравшего существа и другого, испуганного грозящей гибелью. Замка и амулета.

Захлестнутая огромностью и неожиданностью чувства, она хотела отдернуть руки — но было поздно. Точно сами собой, ладони ее легли на мутную поверхность шара…

* * *

Белка упала и застыла, не в силах шевельнуть даже пальцем. Если бы ей сказали сейчас, что она умерла, она бы еще долго думала, огорчиться ей или обрадоваться: настолько полное изнеможение она не испытывала еще ни разу в жизни. Ледяные плиты под ней, холодный влажный воздух, боль своя, боль чужая — она не чувствовала и не помнила ничего. Девочка не понимала даже, открыты у нее глаза или закрыты: она смутно видела колодец и часть галереи, но без объема и цвета, будто нарисованные на мешковине. В ушах звенела на мерзкой комариной ноте тишина.

Отчего она упала? Что происходило после того, как руки коснулись шара? Получилось ли у нее задуманное? И с ней ведь, кажется, был кто-то еще? А задуманное — что?.. Хотя какая разница… Спать… отпустить всё… забыть… уснуть… спать…

Что-то большое и мягкое рухнуло рядом, и в ноздри ударил едкий запах, от которого желудок сжался в комок и прыгнул к горлу. Она застонала, пытаясь отвернуться — и ядовито-зеленая вспышка обожгла сетчатку даже через веки. Или глаза ее были открыты?..

Гром ударил по барабанным перепонкам — и моментально поток звуков обрушился на нее, как река, прорвавшая плотину. Рев, треск, вопли, шипение, грохот, вой, стук, визг!.. Если бы смогла, Белка зажала бы уши — но сил не хватало даже на это.

Комок синего света просвистел над ее головой и с хрустом врезался в нечто рычащее слева. Рык превратился в хрип и пропал. Вспышки слепили, не переставая, летели камни и обломки досок, что-то острое вцепилось в лодыжку и так же неожиданно сгинуло, а сверху вдруг брызнули горячие капли зловонного дождя… И вдруг всё закончилось. Остался лишь запах гари, оплавленного камня, и непонятная едкая вонь, о происхождении которой Эмирабель, алхимик, не могла даже догадываться.

— Ага, склевали каплуны хозяйские гроши! — прозвучал ликующий клич, и тут же упругая волна воздуха обдала ее, бросая в лицо новую порцию смрада, пыли, мелкой щебенки… и бело-рыжих перьев.

— Что?.. — Белка попробовала закрыть глаза и обнаружила, что всё это время они и были закрыты.

— Всё хорошо, — поспешил заверить ее другой знакомый голос, и запах теплого хлеба, смешанный с железистой нотой крови, накатил из-за спины. Сильные руки приподняли ее, усаживая, бережно поддерживая голову, и она одним долгим взглядом окинула открывшуюся перед ней картину: обломки галереи, из которой, будто гнилые зубы, торчали обгоревшие доски… оплавленные кратеры в стенах, остывавшие и истекавшие малиновой лавой… омерзительные останки и ошметки чего-то, что только кошмарам снится в кошмарах…

— От…ку…да?.. — едва понимая и слыша себя, выговорила девочка, но седое крыло, огромное, как флаг на шпиле башни, взметнулось и указало на дальнюю стену. Там, клозах в пятнадцати от пола, дверной проем темнел осыпью камней, а из порога торчал огрызок галереи.

— Нашли дорогу по переходу, — дыхание виконта коснулось ее шеи как ласковый ветерок, успокаивая и вселяя надежду. — Не знаю, что происходит в замке… Но сюда они больше не попадут.

— Петушились петушки, да перышки порастрясли! — радостно хихикнул Пасаре, опустился перед Белкой, и обернулся стариком — жест, адресованный темноте, крыльями показать было бы затруднительно. — Сдохни, Сарут Астаз Доар, как твои крысы!

— Сарут?!.. — в одно мгновение Белка вспомнила всё и почувствовала, как кровь отливает от лица.

— Не волнуйся, — Рамай ободряюще сжал ее плечи. — Он хотел открыть Врата, но здесь это просто так не сделать. Для этого нужно собрать вместе много обитателей его мира, или чтобы его кто-то пригласил. Мы лишили его и того, и другого.

— А проклятие?! — спохватилась Эмирабель.

— Отступает, отступает! — возбужденно округлил глаза старый граф и замахал руками, будто что-то отгоняя: — Фу, тьфу, улетай, выбросить не жалко!

— У нас… у тебя то есть, — поправился юноша, — почти получилось. Если бы не твари — ты бы завершила!

— Сейчас завершит! — самоуверенно изрек патриарх са Флуэров и мотнул головой внуку: — Поддержи! Продолжаем! Полетели!

— Стойте… — Белка страдальчески нахмурилась, силясь ухватить какую-то мысль, невероятно важную, но из-за усталости соображая медленно и туго.

— Чего стоять! Бежать надо! Вставай, лентяйка! Провалялась полвечера! — сердито притопнул старичок.

— Но она устала… — попытался защитить ее Рамай — и получил свою долю ругательств.

— Подождите!.. — яростно мотая головой в надежде хоть так прояснить мысли, промычала Эмирабель.

— Вставай, вставай, никчемуха с мухою! Крылышки топырь! Чай, не в гости прилетела! — прикрикнул Филин, и девочка почувствовала, как и впрямь поднимается в воздух, будто на крыльях — и еще исступленней замотала головой, так, что слезы из глаз вперемежку с искрами:

— Погодите!.. Много обитателей! В одном месте!..

— Чего курлыкаешь?.. — не понял старик — и полет ее прекратился.

— В одном месте! Чтобы открыть Врата! — отчаянно выкрикнула она. — Они обязательно должны быть живыми?

— Что?.. — нахмурился Рамай — но его дед понял.

Уронив Белку на руки внуку, он крутанулся, воинственно озираясь — и встретился взглядом с парой оранжевых шаров величиной с апельсин.

Время застыло.

Тьма вокруг шаров начала рваться, как бумага, выпуская плоскую морду, за ней — покрытую слизью башку, мощные лапы, гребнястую шею, покатые плечи… Рука Пасаре взметнулась, собирая заклинание из воздуха — и время кинулось наверстывать упущенное. Из тьмы в зал, один за другим, с рычанием посыпались твари, большие и мелкие. Рамай обернулся, на пальцах — огненный сгусток в искрах молний… И тут Эмирабель схватилась за голову и закричала — исступленно и беззвучно. А в тишине, на несколько секунд повисшей в донжоне, рокотом надвигавшейся лавины прозвучал добродушный смех Голоса.

* * *

— З-зараза… — поморщился Фалько, вытирая лопухом черную кровь с лезвия топора. Оставь ее хоть на несколько минут — разъест хуже ржавчины, не отчистишь, только стачивать, проверено не раз.

Найз прислушался, обводя настороженным взглядом окрестности.

Солнце катилось за горизонт в фиолетово-багровые тучи. За холмами в конце прямой, словно копье, улицы виднелись шпили башен замка са Флуэров. Давно покинутая деревушка, в центре которой они оказались, снова замерла — беленые стены в потеках, пустые проемы дверей, провалившиеся соломенные крыши, молодые деревца, выглядывавшие из окон как любопытные девчонки, заросшие бурьяном улицы и площадь… Откуда-то издалека донеслись свист и гиканье гвардейцев, выехавших уничтожать монстров, хотя кто кого будет уничтожать, если люди затемно не успеют вернуться в замок, оставалось под большим вопросом.

Армасар и Гри насторожились при звуках отдаленного конского ржания, но не откликнулись. За несколько дней пути по землям са Флуэров жеребцы накрепко усвоили, что шумный конь и мертвый конь зачастую одно и то же.

На всякий случай не выпуская из рук своего топора — поменьше и полегче, чем у наставника, Найз подошел к обезглавленной туше и склонился над ней с брезгливым любопытством. Бугристая шкура цвета болотной грязи, острый, как пила, гребень по хребту, поджарые бока, длинные ноги со шпорами и когтями — и круглая шипастая башка в соседней луже, оскалившаяся в последний раз. Хорошо, что в Плекате они купили топоры. Такую тварь простым мечом не возьмешь, только двуручным — но кто ж с ними двуручным мечом сражается…

— Нравится? — прозвучал сзади голос Фалько, и мальчик оглянулся:

— Таких мы еще не видели.

— Считай, что наша коллекция пополнилась, — хмыкнул гардекор. — Клянусь Радетелем, Мугур за такой экземпляр правую руку отдал бы. Не обязательно свою, естественно…

Найз улыбнулся, но тут же нахмурился, вспоминая ранее сказанное своим наставником.

Мугур… Если они не доберутся до замка к закату, придется лезть на куртину в темноте. Надо торопиться, хотя карабкаться по крепостным стенам среди бела дня тоже сродни самоубийству. О том, чтобы просто явиться к воротам и потребовать отдать Белку и Лунгу, речи не шло. Конечно, это было бы проще всего, но пара стрел — и спасательная операция закончится так же быстро, как началась. Значит, придется изображать скалолазов? По выветренной кладке это будет сделать не так уж сложно… наверное. Небольшая загвоздка состояла в том, что он ни разу в жизни не лазил ни по гладким, ни по выветренным стенам… Но и оставаться в безопасности, пока Фалько будет выручать алхимиков, он не собирался. А ведь прежде, чем выручить, надо будет сначала отыскать, где Мугур их держит! Сделать это в незнакомом громадном замке, полном враждебно настроенных людей, представлялось еще сложнее, чем залезть незамеченным на куртину у всех на виду.

Мальчик досадливо поморщился: как говорится, булыжник мрамора не легче. Вот если бы они могли просто войти через ворота, спокойно осмотреться кругом, и чтобы никто не обращал на них внимания… Жаль, что так не получится.

— Фалько? — он глянул на наставника, рассеянно озиравшего площадь и обступившие ее дома. — Что теперь?

Взгляд гардекора скользнул по выводку юных яблонь, выросших у стены трактира, отправился дальше, остановился… вернулся к деревцам… и лицо его озарилось ухмылкой.

— Ты что-нибудь смыслишь в садоводстве, парень? — зеленые глаза Фалько сверкнули озорством.

— В садоводстве?! При чем тут?.. — опешил было Найз, но по лукавому прищуру наставника догадался, что у того на уме какая-то хитрость, и заговорщицки улыбнулся в ответ:

— Если надо — научусь.

— Учись, — подмигнул гардекор.

* * *

Найз мчался по дороге, согнувшись под тяжестью ноши, пыхтя и задыхаясь. Если бы мог, он бы оглядывался каждые три секунды, а еще лучше — бежал задом наперед, потому что за ними, не сводя голодного взгляда, неслась чешуйчатая тварь, сродни преследовавшим их караван несколько дней назад. Рядом с мальчиком, тоже задыхаясь — но от смеха, трусил гардекор. Его груз был раза в три-четыре больше и объемнее, но это не мешало Фалько время от времени оборачиваться на преследователя, делать отчаянную мину и взывать к небесам с интонациями дрянного актера на сельской сцене:

— Пресвятой Радетель, помоги! Оно нас догоняет! Какие-то сорок клозов — и нам конец!

Каждое такое выступление подстегивало мальчика, словно кнутом — и наконец, не выдержав, он прохрипел сквозь стиснутые зубы:

— Зачем… ты… это… делаешь?

— Репетирую, — невозмутимо отозвался гардекор. — Чтобы стража на воротах открыла сразу.

— Они откроют сразу… как только увидят за нами… это страшилище!

— Конечно. Но должна же у человека быть и артистическая гордость! Тем более это чучело попалось на глаза точно специально. Я не мог пройти мимо!

— Можно… было… попытаться…

— Оно меня оскорбило, — обиженно насупился гардекор.

— Оно… спало!..

— Я и говорю — оскорбило. Не надо было спать, когда я рядом!

— Не надо… было… его… пинать!.. — остался при своем мнении паренек.

— В голову такого не пришло, — пожал свободным плечом Фалько, глянул вперед — и всё его шутовство как ветром сдуло. — Приготовься. До ворот клозов полсотни.

— Готов… хоть сейчас… — закашлялся Найз.

— Герой, — одобрительно кивнул гардекор и устремился к воротам, вопя изо всех сил:

— Помогите! Откройте! Оно нас сожрет! Ради Радетеля! Спасите!!!

Чудище за их спинами, сообразив, что добыча ускользает, прибавило ходу. Мальчик услышал, как сиплое дыхание стало громче, шлепанье рук-лап и скрежет когтей по мостовой — отчетливей…

— От…кры…вайте!!!.. — задыхаясь от страха, выкрикнул он и помчался, едва не роняя ношу.

Фалько и он с разбегу налетели на щелястые доски ворот и замолотили в них руками и ногами:

— Открывайте, Долдык вас забери!!!.. Помогите!!!

— Болваны недоделанные!!! — донеслось ответное с той стороны, — Какого рожна вас носит?!

Зверю до них оставалось не больше пятнадцати клозов.

— Открывайте!!! — уже на полном серьезе взревел гардекор.

— Пожалуйста!!! — взмолился Найз.

Засов загрохотал, вываливаясь из проушин, калитка заскрипела…

Не дожидаясь, пока она распахнется, Фалько рванул створку, втолкнул мальчишку, заскочил сам, падая и роняя груз… Стражники захлопнули калитку и бросили в скобы засов за секунду до того, как массивная туша с раздосадованным ревом ударилась в ворота.

— С ума сбрендили, полудурки!!! — обрушился на них старый солдат. — В такое время тут ползать!!! Дров им не хватило, репоголовым!!! — в ярости от скудоумия беженцев, он ткнул пальцем в сторону бесновавшегося за воротами зверя. — Бросили бы всё на ядреный кочан — целее были б! Так нет — перли! Тупари!

— Это… не дрова… — хрипя и задыхаясь после гонки не на жизнь, а на смерть, гардекор неуклюже поднялся, потирая колени, и обиженно глянул на стражника. — Это… элитные… гельтанские саженцы… по двадцать серебряных тигров… за штуку… От самого Ора́сула… несем… На ярмарку в Рэйтаду… надо успеть…

— Ни один мешок денег не стоит того, чтобы тебя сожрала заживо такая гнусь! А если ты сам дурак, то хоть сына бы пожалел! — свирепо прорычал стражник и мотнул головой в сторону Найза, вцепившегося в свою вязанку диких яблонек из заброшенной деревни.

— Так ведь под ярмарку деньги в долг взяты… Прибыли не будет — отдавать чем? Ростовщик живьем сожрет, не хуже этих ваших… — скроив хмурую мину, Фалько мотнул головой в сторону зверя. Стражник гневно сплюнул и махнул в сторону темневшей в сумерках громады замка:

— Валите туда. За угол завернете — и вдоль стены. Там вход на кухню, мимо не пройдете. Скажете, сержант Чер послал, и вас покормят. Спать на конюшню отправят, чтобы в общем зале ночью чего не сперли. Садоводы… Палкой в глаз…

— Благодарствуйте, домн сержант, — гардекор поклонился, исподтишка пнул Найза — «делай как я» — и тот спешно последовал примеру. Стражник кивнул и зашагал к надвратной башне, а гости поковыляли на поиски кухни, крепко прижимая к себе внушительные охапки саженцев с замотанными тряпками корнями.

Если узлы веревок развяжутся, вывалившиеся мечи и топоры придется объяснять очень и очень долго.

* * *

Первую дверь они едва не проскочили: глубокий проем, покосившиеся створки, догоревший факел в скобе… О близости второй объявили светильник над входом и лохань, в которой рылась тощая собака. Чуть дальше в фонарном свете играла рябью лужа настолько обширная, что у нее были не края, а берега. В ней плавало несколько дырявых корзин и трехногий табурет. Имелись ли двери дальше, в быстро сгущавшемся сумраке было не разобрать.

— Здесь. Вроде, — Найз задумался, припоминая свой бег до конюшни пять дней назад — целую вечность! — и взялся за дверное кольцо.

Тусклый свет уличного фонаря озарял лишь первую пару клозов коридора. Оказавшись на границе света и тьмы, они остановились и прислушались. Звон посуды… стук маслобойки… голоса — далекие и неразборчивые… Обычные звуки обычного вечера. Впрочем, о близости кухни в первую очередь возвещал головокружительный запах жареного мяса и горячего хлеба. Мальчик почувствовал, как тоскливо вздохнул его желудок, но подумал про Белку и Лунгу, заточенных где-то в дебрях замка, и потерял аппетит.

— Куда теперь? — шепотом спросил он.

Фалько высунулся наружу, оглянулся по-воровски, снял с крюка фонарь и юркнул обратно.

— Сейчас разберемся, — кивнул он и зашагал вперед.

Подходящий чулан обнаружился клозах в семи от входа. Гардекор посветил в полуоткрытую дверь и махнул оруженосцу: за мной! Стараясь не задеть утварь и метлы, небрежно наставленные кругом, они развязали охапки яблонь и извлекли оружие. Наброшенные на плечи плащи скрыли мечи, но топора в кармане не спрячешь, как гласила старая поговорка.

— Придется оставить тут, — Найз неохотно признал поражение. — Всё равно мы ж их только ради чудищ покупали.

Фалько задумался и кивнул на яблони:

— Если они послужат нам еще немного — то оставлять не придется. И запомни простую премудрость, Найз. Если можешь взять с собой какое-нибудь оружие — возьми.

В несколько минут «элитные саженцы ценой в двадцать тигров каждый» были разрублены надвое и увязаны в вязанки. В середину их аккуратно упрятали топоры.

— Если что, дергаешь за эту веревку — и всё рассыпается, — Фалько коротко проинструктировал мальчика. — А пока мы — прислуга.

— Но прислуга в плащах и с дровами по замку просто так не бродит!

— А мы станем бродить не просто так, а в поисках Мугура, — хищно подмигнул его наставник и толкнул дверь. — Мне кажется, его сиятельству в своем кабинете ночью холодновато.

* * *

Уверенно, точно ходили здесь каждый день, спасатели под равнодушными взглядами кухарей прошли через кухню в общий зал — пустой и темный — и свернули в коридор, из которого направо и налево разбегались лестницы. Они выбрали ту, по которой их вели на судилище в кабинет са Флуэра, как единственно знакомую. Кроме того, граф упомянул, что часто спит там, поэтому кабинет стал логичным началом их поисков.

Пока они шагали по бесчисленным извилистым коридорам и переходам, замковый люд попадался им навстречу несколько раз, но ни один из них даже не окликнул странную парочку: углядев дрова, они переставали видеть за ними людей.

— Почему нас не останавливают? — после очередной такой встречи прошептал Найз, едва разжимая пальцы, сведенные на рукоятке кинжала под плащом. — Они же нас не знают!

— Ты заметил, кто нам встречался? Волки и лакеи. Это их территория, местной касты избранных. Им замечать чернь со двора или кухни — ниже достоинства, — с холодной усмешкой пояснил гардекор. — Так что считай, что мы несем не дрова, а шапки-невидимки. Пока не нарвемся на кого-нибудь чересчур бдительного… или близорукого.

Отыскать кабинет его сиятельства удалось не без труда, хотя память о времени, проведенном в замке, была еще свежа. Бесшумно опустив вязанку, гардекор оглянулся по сторонам: никого. Проверив, гладко ли вынимается нож в рукаве, он осторожно потянул дверь.

Заперто.

Фалько склонился к замочной скважине и заглянул.

— Он там? — еле слышно выдохнул мальчик.

— Не поймешь. То ли темно, то ли язычок опущен с той стороны замка, — почти беззвучно ответил гардекор. — Там был такой, я видел. Мог запереться изнутри на ночь…

— И что теперь делать?

— Посвети! — коротко бросил Фалько, и Найз послушно встал за его спиной — дрова подмышкой, в другой руке — фонарь.

Не смея даже переступить с ноги на ногу, мальчик ошеломленно наблюдал, как его наставник выудил связку изогнутых железных стержней из кармана штанов, выбрал один и нежно вставил в замочную скважину. Герой с мечом, топором и даже метательным ножом в его понимание укладывался. Но герой с отмычками?..

Точно угадав его мысли, гардекор обернулся и подмигнул:

— Никогда не знаешь, что может пригодиться на королевской службе.

Замок глухо щелкнул, гардекор рванул дверь на себя, скользнул внутрь, готовый к бою, и Найз, распахивая створку настежь, кинулся вслед: светильник в высоко поднятой руке, и вязанка перед грудью, как щит.

В кабинете было темно и тихо. Обежав все три комнаты, Фалько вернулся в первую, досадливо кусая губу.

— Палкой в глаз… Где он может быть? В поко…

Но не успел он договорить, как из коридора донеслись быстрые тяжелые шаги. Парнишка окаменел, не зная, бежать или прятаться. Фалько выхватил у него вязанку и забросил себе за плечи. Еще пара секунд — и в проеме, заполняя его от пола до притолоки и от косяка до косяка, возникла темная фигура с фонарем и мечом наголо.

Гвардеец Мугура!

Черные глаза угрожающе вперились в них из-под нависших бровей:

— Это еще что за?.. Какого Долдыка вы тут делаете?!

— Мы принесли дрова его сиятельству, — смиренно отозвался гардекор, опуская фонарь пониже, чтобы лицо его оказалось в тени.

— Как вы сюда вошли?!

— Через дверь, — честно ответил Фалько.

— Она была заперта!

— Если бы она была заперта, мы бы внутрь не попали, — вежливо указал он на пробел в логике здоровяка.

Тот глубоко задумался.

— Ну так нам камин разжигать? Его сиятельство вернется скоро? — как бы невзначай поинтересовался гардекор.

— Откуда я знаю? — раздраженно фыркнул гвардеец.

— А где он?

— Спускался в подземелья по своим… Локоть в зубы! Какое ваше свинячье дело, где он?! Бросайте свои деревяшки и проваливайте отсюда, болваны! Нечего тут ползать! — громила раздраженно ткнул пальцем, указывая куда им следует то ли бросать, то ли проваливать, но вдруг в лоб ему ударил фонарь — и всё погрузилось во тьму…

* * *

Фалько мчался по пустынному коридору с фонарем и топором наперевес, и плащ пластался за его спиной как крылья демона мщения. Мальчик попытался вызвать в памяти нарисованный волком план — бесконечные переходы, коридоры, лестницы — и бросил. Оставалось надеяться, что его наставник запомнил, куда бежать — или хотя бы не потерял бумажку. Замок строился людьми, понимавшими толк в обороне, как заметил вскользь гардекор и как они убедились, блуждая по каменной громаде в поисках кабинета. Если бы не рисунок, им самим вход в подземелье пришлось бы искать до утра, да и сейчас с последнего этажа восточной башни до западного угла цокольного этажа путь был непрямой.

Хозяина замка они обнаружили неожиданно. Мчась по лестнице на цокольный этаж, они завернули за угол и столкнулись с несущимся навстречу человеком. Чтобы не упасть, он вцепился в гардекора, и их лица оказались на расстоянии считанных нолов. Узнавание вспыхнуло за одну секунду, в следующую превращаясь в ненависть. Рука са Флуэра метнулась к кинжалу, но кулак Фалько врезался в его скулу, и граф отлетел к стене. Отбросив топор, гардекор ястребом кинулся на противника. Рывком подняв его за грудки, он обрушил на Мугура град ударов.

— Где девочка?! Где старик?! — чувствуя, что теперь только его поддержка не дает графу упасть, гардекор впечатал его в стену и прижал, сдавливая ворот на горле. — Где Эмирабель, подонок? Что ты с ней сделал?!

Мутный взгляд са Флуэра отыскал врага, и разбитые губы разлепились в оскале:

— Проклятая ведьма… Не успел… сделать.

— Где она?!

— Надеюсь… ее сожрали.

— Что?..

— Ваша мразь… — Мугур выплюнул это слово как муху, попавшую на язык, — вызвала чудовище.

— Ты ее довел… Ах ты ж мерзавец! — кулак Фалько сжался, стискивая воротник камзола так, что граф судорожно захрипел и схватился за горло.

— Вы его задушите! — испугался мальчик. — И придется искать ее самим!

Гардекор с шумом выпустил воздух сквозь зубы и неохотно ослабил хватку.

— Сжечь ее мало… и вас с ней, — тут же просипел са Флуэр и потянул руки к оружию на ремне. Найз споро поднырнул под локоть наставника и выдернул из ножен графа меч и кинжал, едва удерживаясь от соблазна воткнуть их во владельца.

— Веди к ней, ублюдок! — прорычал гардекор.

Паренек в первый раз увидел, как лицо са Флуэра под маской крови и грязи исказилось страхом.

— Туда?! Сдохнуть хотите?! Я — нет! — прошипел он.

— Не сдохнешь там — сдохнешь здесь, — пообещал Фалько.

Яростно сверкнувшие синие глаза встретились с зелеными, как бор в грозу — и опустились.

— Чернь… Проклятое быдло… — прохрипел хозяин замка, но во всей фигуре его читалось поражение.

— Приятно познакомиться, — гардекор снисходительно потрепал его по щеке. Еще одно неуловимое движение кисти — и у горла са Флуэра как по волшебству оказался нож.

— Идем. Заорешь — убью, — пообещал Фалько.

— Долдык вас раздери и все его мурги… — угрюмо процедил Мугур и поплелся в ту сторону, откуда примчался несколько минут назад.

— Перебирайте ногами поживей, ваше сиятельство, — Фалько поддал ему под зад коленом, и граф, скрипнув зубами, прибавил шагу.

Найз сунул свой топор в петлю у пояса и, не выпуская из рук фонаря и графского арсенала, кинулся подбирать топор Фалько.

— Брось, — гардекор оглянулся и невольно улыбнулся.

— «Если можешь взять какое-нибудь оружие — возьми», — упрямо пробормотал мальчик и кинулся догонять, сгибаясь по тяжестью тройного арсенала.

Они успели спуститься на два пролета, когда услышали за спинами топот бегущих людей и лязг стали. Найз в панике крутанулся назад, вперед… Лестница шириной в пару клозов, низкий давящий свод, ровные стены — ни повернуть, ни спрятаться!..

— Ложись! — прошипел гардекор и рванул его за рукав. Не раздумывая, мальчик бросился к стене, растянулся, роняя оружие, и в то же мгновение плащ Фалько накрыл его. Найз почувствовал, как рядом с размаху грохнулось еще одно тело, и голос наставника прошипел:

— Дернешься — прирежу.

Парнишка замер, вслушиваясь. Грохот подкованных сапог стал почти оглушительным — и вдруг стих. Бежавшие остановились. Мальчик почувствовал, как сердце его останавливается тоже.

— Что… — начал незнакомый голос, но Фалько торопливо его прервал:

— Его сиятельство упал с лестницы и сломал хребет! Двинуться не может! Срочно несите большую доску — его надо перетащить наверх! Столешница подойдет!

— Ты кто? — голос волка зазвенел недоверием и растерянностью.

— Новенький! И какая разница?!

— Он жив? — ноги шаркнули, приближаясь.

Волк хочет осмотреть графа, с ужасом понял мальчик. И тут же, не сознавая, что в него вселилось, хрипло застонал.

— Слышите? Жив! Ждете, пока отправится к Радетелю?! — возмущенно рявкнул Фалько. — Быстрее, забодай вас всех Долдык! И лекаря зовите!

Подковки торопливо зашкрябали по камням — гвардейцы разворачивались. Кто-то один поспешил наверх, за ним второй… Найз попытался выдохнуть — и обнаружил, что последнюю минуту забыл дышать.

Получилось!!!..

Но вдруг снизу, из самой утробы замка, долетело шипение, будто сотню котлов воды вылили на гору раскаленных углей.

— Что за?.. — шаги остановились. И тут же, заглушая голоса, до слуха донесся зубодробительный грохот — точно рухнула стена.

— Долдычье племя!.. Палкой в глаз!.. — проревели гвардейцы и ринулись на шум, выхватывая оружие.

— …и локтем в глотку!!! — эхом рявкнул Фалько — и к удалявшемуся топоту прибавилась еще одна пара ног.

Граф не сказал ничего. Он молча вскочил, выхватил из-под плаща топор Фалько и бросился вслед. Найз выбрался на пару секунд позже и помчался за ним.

Поворот, лестница, еще поворот… снова грохот, от которого камни заплясали под ногами… опять спуск — два десятка узких ступенек… коридор с факелами в скобах, длинный и прямой… А в конце — расколотая на части дверь и зияющий черный проём. Мальчик успел увидеть, как туда забежали гвардейцы — и тут же ухо резанул жуткий крик, полный боли и страха. В следующее мгновение во тьме полыхнуло, и в коридор вылетел шар, косматый от крошечных молний. Фалько бросился в сторону, Мугур — на пол, Найз, выронив оружие, покатился по ступеням… Шар врезался в лестницу над его головой и взорвался раскаленными каплями камня и пламени.

Не обращая внимания на боль от десятков огненных уколов, мальчик вскинул голову, устремил взгляд вглубь разнесенной темницы и увидел Эмирабель. Но не успел он встать или просто выкрикнуть «Белка, держись, мы идем!», как из стены выскочил человек, вбежал в камеру, налетел на девочку, и пропал вместе с ней. В следующую секунду в коридор, неуклюже протиснувшись через раскуроченный дверной проём, выбралось шипастое чудище.

Гардекор отпрыгнул, готовый к схватке, но монстр побежал к едва поднявшемуся графу, грудью сбил его… Найз зажмурился — и с изумлением услышал приближающийся скрежет когтей о камни. Еле успев откатиться, он почувствовал, как в ноздри ударила волна едкого запаха, и когти заскребли по ступеням, ведущим вверх.

Тварь не тронула Мугура?!

Мальчик вскочил — пальцы намертво обхватили рукоять топора, оглянулся в поисках Фалько, и увидел, как в коридор протискивается еще один монстр — такой же, как первый, но крупнее. Слева от него замер гардекор с мечами наготове, справа, покачиваясь на одном колене и сжимая обеими руками топор, оскалился граф. Но и это чудовище, как и первое, смотрело только вперед. Са Флуэр взмахнул топором, всаживая лезвие в бок зверя с кличем «Ветер и волки!». Тот рявкнул от боли, повернул голову, щелкнул клыками, едва не откусывая руку — и дернул хвостом. Мощный удар отшвырнул Мугура в угол, топор вывалился из раны, и чудище, словно забыв про врага, двинулось в сторону Найза.

Яростный крик гардекора отбросил его к стене не хуже любого удара:

— Не трогай! Прижмись!

Мальчик отпрыгнул, вжался в стену так, словно хотел пройти сквозь нее — и через мгновение тварь проскочила мимо и унеслась вверх по лестнице. А в это время по коридору уже спешило еще одно чудище, а за ним еще… И ни одно не трогало людей — если те не нападали.

Ощущая, как колотится сердце, паренек боком, не отрывая спины от стены, подобрался поближе к камере, заглянул вовнутрь — и понял, откуда брался тусклый сероватый свет, выливавшийся теперь в полумрак коридора, как прокисшая сыворотка.

Из дыры в воздухе.

Сначала ему показалось, что пробита насквозь стена. Но из обычной стены, даже пробитой насквозь, посреди ночи не текло бы мутное болезненное свечение, а, самое главное, не лезли бы монстры. Один за другим, уже виденные и незнакомые, крупные и поменьше, вида пугающего или просто отвратительного, но все экипированные природой для убийства, они вываливались из отверстия во тьме и тут же бежали к двери, будто знали, зачем пришли в чужой мир.

Надеясь подробнее разглядеть, что происходит внутри и где Белка, Найз вытянул шею и приподнялся на цыпочки.

— Ее там нет! — выкрикнул Фалько с той стороны коридора. — Не смотри!

— Почему не смотреть? — упрямо нахмурился мальчик, сделал несколько шагов вперед… и увидел, почему.

Выронив оружие, он согнулся пополам, и его вывернуло.

Белки там не было, но были другие люди. Вернее, то, что от них осталось.

— Г-где она? — прокашлял он, утирая губы трясущейся рукой.

— Какой-то парень унес ее в стену, — угрюмо отозвался гардекор.

— Я тоже видел, но думал, что показалось!.. И где нам теперь ее искать?

— Чтоб меня сожрала эта гнусь, если я знаю! — яростно сплюнул Фалько.

— Я знаю, — прохрипел са Флуэр, поднимаясь и мотая головой, точно пьяный. Утирая кровь с лица, он отыскал взглядом топор, лежавший почти у самых ног пробегавших мимо чудовищ, и глаза его вспыхнули.

— Эй, сиятельство, только без глупостей, — гардекор метнулся на другую половину перед носом очередного чудовища. — Так где наша девушка, я не расслышал?

Мугур машинально попятился.

— Без меня вам ее не найти!

— А ты куда-то от нас уходишь?

Граф ожег его взором, полным ненависти:

— Вы должны выполнить моё условие! Иначе…

— Торговаться вздумал? — гардекор схватил его за грудки и припечатал к стене. — Знаешь — веди. Не знаешь — отыщем сами. Но тогда твоя полезность заканчивается. Здесь и сейчас.

Глаза са Флуэра и Фалько встретились, точно скрестились мечи. Найз ожидал, что граф снова проиграет дуэль, но тот не сдавался.

— Обещай, что не тронешь виконта и старика.

— Какого старика?

— Там будет старик.

— Смотря что они сделали с Белкой, — взгляд гардекора пробуравил графа насквозь. — Но если она невредима, мне их кровь не нужна. Ну? Достаточно?

— Они в донжоне, — отвел глаза са Флуэр.

— Как туда попасть?

Губы Мугура скривились в подобии улыбки:

— По лестнице… конечно.

— А ход в стене?

— Какой ход? — не понял он.

— По которому парень…

Граф запрокинул голову и расхохотался:

— Ход в стене!.. Корявая рожа Долдыка! Неужели вы ничего не поняли?! Треклятые идиоты!!! Там нет никакого треклятого хода! Он унёс ее сквозь стену! Сквозь эту! Треклятую! Стену!.. И этот парень — мой сын!!!

— Сын?.. — повторил гардекор, готовый услышать всё, что угодно, кроме такого. — Твой сын — маг?!..

— И сын тоже… — глаза Мугура блеснули сумасшедшинкой. — Проклятые колдуны… Как я их всех ненавижу!!! Как я бы их всех… вас всех…

— Веди. Хватит болтать, — оборвал его Фалько.

Са Флуэр было вскинулся, но хлесткий взгляд гардекора выбил из него боевой дух.

— Как? Единственный выход отсюда — по лестнице!

— По лестнице и веди, — гардекор кивнул Найзу: — Держись рядом. Пойдем между тварями, пока у них есть цель поважнее нас.

— Но… — мальчик представил себя идущим между шипастым чудовищем размером с жеребенка и чешуйчатым, величиной с быка… представил Белку в руках сумасшедшего виконта… — Но чего мы стоим?!

— Хотим жить? — ухмыльнулся Фалько, сунул в руку Мугура фонарь и подтолкнул: — Извольте занять свое место в кортеже, ваше сиятельство.

Ожесточенно зыркнув, граф зашагал к арке выхода. Спасатели поспешили за ним. Там они застыли, выбирая расстояние побольше между спешащими цепочкой зверями. Найз, затаив дыхание, наблюдал, как тварь за тварью проходила, не поворачивая головы на прижавшихся к стенке людей — но ни на мгновение не сводя с них глаз. Словно кто-то управлял чудовищами, заставляя их спешить, не отвлекаясь даже на еду или короткое убийство — но недостаточно, чтобы они не косились на обитателей чужого мира с недобрым интересом. Слюна капала из приоткрытых пастей, черные языки проводили по губам, облизываясь, словно в предвкушении трапезы, и тогда сердце мальчика замирало, а пальцы до судороги стискивали рукоять топора. Резкий запах — не зверя и не рептилии, а точно разгромили мастерскую алхимика — кружил голову и подгонял тошноту к горлу. Хотя, может, это был просто страх.

Десять секунд ожидания, казавшихся часами…

Двадцать…

Сорок…

Через минуту Фалько встрепенулся, разглядев желаемое — просвет метра в два между чудовищами.

— Держимся рядом… — тихо проговорил он. — По моему сигналу… Пошли!

Они вклинились между крупом мощного зверя, похожего на рогатого кабана, и приближавшимся носом пятнистого чешуйчатого монстра, и заспешили по лестнице вверх.

Едкая вонь тварей, застоявшаяся под низкими сводами, ударила в нос, вызывая тошноту. Мальчик закашлялся, но не сбился с шага и не выпустил оружия: взгляд монстра сзади неотрывно сверлил ему затылок. Если не нападать — они не тронут. Пока. Это понятно. А если упасть им под ноги или столкнуться?.. Таких экспериментов он не пожелал бы и врагу.

Тусклый свет фонаря, высвечивая на камнях черно-красные трещины, дико плясал по стенам. Руки графа тряслись, понял парнишка, и сильнее стиснул рукоять топора, чтоб никто не заметил, как дрожат и его пальцы. Искоса, ни на миг не выпуская из виду ступеньки, он бросил взгляд на своего наставника. Неужели ему не страшно?

Движения Фалько были свободны и уверены, и лишь сосредоточенный прищур выдавал напряжение. Заметив, что Найз посмотрел на него, гардекор ухмыльнулся и подмигнул:

— Подумать только, в детстве я боялся оставаться ночью один на один с волкодавом отца!

Губы мальчика скривились в невольной улыбке, и он ощутил, как задышалось свободнее. Фалько не боится, значит, и ему бояться нечего.

* * *

Изломанная поворотами и боковыми ходами лестница казалась бесконечной, и когда ржавый свет фонарей первого этажа разбавил полумрак, Найз не поверил глазам от радости. «Скорее бежать! На свежий воздух!..» — было его первым порывом.

— Куда потом? — спросил гардекор.

— Налево и вверх, — ответил Мугур. — С третьего этажа по перехо…

Но не успел он договорить, как из коридора донеслись рычание, хрип и крики.

— Твои напали на тварей! — выдохнул Фалько, но граф и без него уже понял, что они означали.

— Локтем в глотку, идиоты! Прекратите!!! — взревел он, что было сил, забыв про раны и страх. Но гвардейцы, атаковавшие чудовищ, то ли не слышали, то ли боялись отступить, и звуки схватки усиливались с каждым пройденным клозом.

— Не трогать их! Отставить! Назад! Все назад!!! — снова заорал хозяин замка, сжимая фонарь как оружие, готовый броситься в коридор, опережая монстров.

— Ваше сиятельство? Это вы?! — долетел недоверчивый выклик, и граф взорвался:

— Нет, это Святой Радетель!!! Сборище глухих остолопов!!! Отступайте!!! Не трогайте их!!! Они вас не тронут!!!

До коридора оставалось несколько клозов, и Найз уже мог разглядеть растерянные лица гвардейцев, маячившие на фоне стены, когда гардекор бережно уткнул острие кинжала под левую лопатку Мугура.

— Даже не думай, ваше сиятельство, — вежливо проговорил он, слегка нажимая, и подозрительный блеск в глазах са Флуэра пропал.

Встревоженные голоса волков зазвучали сразу, едва они увидели своего хозяина:

— Ваше сиятельство?..

— Что происходит?!

— Откуда эти твари?!

— Это не твари. Это друзья нашей маленькой столичной штучки, — мстительно скривились разбитые губы са Флуэра.

— Рад, что ты вовремя понял разницу, — хмыкнул Фалько.

Едва оказавшись в коридоре, беглецы кинулись к дальней стене, поскальзываясь в лужах черной и алой крови — к ощетинившемуся сталью отряду гвардейцев. Мугур поднял руку с фонарем, открыл рот, но Фалько, не отпускавший его ни на полшага, усилил давление острия и выпустил из хозяина замка бунтарский дух.

— Стойте! — неохотно выкрикнул са Флуэр. — Стоять, я сказал!!! Не сейчас…

Волки замерли, и только взгляды их метались в смятении от монстров к незнакомцам.

— Что происходит? — хрипло спросил кто-то, и тут же растерянные голоса зазвучали со всех сторон:

— Нам драться?

— Отступать?

— Откуда они тут взялись?!

— Ваше сиятельство? — сделал шаг вперед черноусый вояка с перебитым носом, сжимая обеими руками рукоять топора, и в голосе его звенел страх. — Что нам делать?

Но Мугур не слышал вопроса. Он провожал взглядом цепочку чудовищ, белея с каждой секундой.

— Налево, говоришь?.. — пробормотал Фалько.

Найз вспомнил указания графа как пройти к донжону, и сердце заныло в тоскливом предчувствии: все чудовища, как одно, поворачивали налево!

— Долдык тебя раздери… — словно отвечая на его мысли, хрипло выдавил хозяин замка.

— Переход там? — догадался гардекор.

— Да.

— Ну так туда, скорей! — Фалько мотнул головой, и граф, не раздумывая, первым бросился вдоль стены, расталкивая волков.

— За мной! — скомандовал он через плечо, и послушные гвардейцы, ничего не понимая, кинулись вслед.

Полсотни клозов широкого коридора заканчивались темным тупиком и узкой лестницей вверх в десятке шагов он него. Слишком узкой, понял Найз, когда увидел, как монстры запрудили весь тупик и толклись у ее подножия, с трудом протискиваясь один за другим. Но самым главным было то, что для людей места между ними не оставалось.

— Палкой в глаз!.. — прошипел граф, останавливаясь.

— Другой ход есть? — быстро спросил гардекор.

— Из конюшен.

— Не успеем! — яростно оскалился он. — Другой?

— Есть, — поколебавшись пару секунд, са Флуэр мотнул головой в тупик, забитый чудовищами. — Там.

— Протолкаемся? — Фалько перехватил топор поудобней.

— С ума спятил?! — рявкнул черноусый за спиной.

Граф молниеносно обернулся, и от его взгляда гвардеец шарахнулся дальше, чем от монстра.

— Прикажу — пойдешь!

Волки молча попятились, на лицах — угрюмая смесь вызова и страха. Найз бросил отчаянный взгляд на полумрак тупика: там, спиной к спине и бок к боку, как рыбы на нересте в узкой протоке, беспрестанно двигались монстры. Только вместо плавников колыхались гребни, шипы и зазубрины. Его наставник точно сошел с ума… Идти между такими… даже если б они были неподвижны… Тут доспехи нужны, с ног до головы!

Звяканье металла за спиной заставило повернуть голову: гвардейцы, не сводя глаз с хозяина, словно боялись его больше любого чудовища, отступали. Молча и упрямо. Да мальчик и сам готов был бежать — мчаться к конюшням, что было сил, потом по подземному ходу — в донжон… зная, что поздно, поздно, поздно, поздно, и что если бы они не потратили время на беготню по замку, если бы пошли напрямую, если бы проклятые твари не стояли у них на пути, если бы…

Сердце паренька сжалось в комочек льда, коридор перед глазами покачнулся, в глазах заплясали круги… И вдруг, сам не понимая, что делает, с воплем «А-а-а-а, провались земля и небо!!!..» он ухватился свободной рукой за крюк фонаря и забросил свое тело на спину пятнистого монстра, дожидавшегося своей очереди ближе всех к нему. Ощутив на спине помеху, чудище задрало голову, скалясь — но мальчик не стал дожидаться атаки. Балансируя, как на бревне, он перескочил на следующую спину — покрытую многоугольной серой чешуей, широкую, как стол… и на следующую — прочерченную гребнем… и на следующую — шерстяную, покатую… прыгнул точно на соседний щетинистый хребет… и тут же — дальше… дальше… дальше…

Спины чудовищ колыхались вокруг, точно волны. В тусклом свете фонарей за спиной отблескивали то оранжевым, то алым устремленные на него глаза. Кровь гремела в ушах, зубы и пальцы сводило от напряжения: один неверный прыжок — и жизнь его закончится на шипах или рогах. Сзади краем уха он слышал какой-то шум, голоса, но ни оглянуться, ни даже подумать о том, что там могло происходить, он не решался, потому что одна-единственная мысль засела в его мозгу, разогнав все остальные: дальше… дальше… даль…

Нога скользнула по шкуре, и Найз, не успев даже вскрикнуть, покатился по круглому боку вниз… и ударился обо что-то твердое.

Стена! Он добрался до стены!..

Резкая вонь ударила в ноздри с новой силой, голова закружилась, камни поплыли, и тут же к горлу бросилась тошнота. Кашляя до рвоты и не в силах остановиться, Найз попробовал встать, но жесткий бок монстра притиснул его к полу. Рядом с головой опустилась когтистая лапа, и волосы шевельнуло смрадное дыхание.

Зверь обернулся?!..

Паренек рванулся, сипя и задыхаясь, но голова его упиралась то в живот твари, то в камень. Еще попытка встать, выдрать, выцарапать себя на свежий воздух, и еще одна, и еще… И вдруг почувствовал, как чьи-то пальцы ухватили его за ворот, рванули вверх — и волна чудесного свежего воздуха, еще недавно казавшегося зловонным, омыла ему лицо.

— Стой, парень… Держись… — пробормотал голос Фалько, и Найз закивал, не в состоянии выговорить ни слова: «Стою. Держусь».

Через пару секунд рядом, съехав по гладкой шкуре чудища, как по горке, оказался Мугур, и словно прилип к стене. Руки его заметались от одного выступа к другому, и вдруг часть кладки заскрежетала и медленно поехала вглубь, открывая потерну — тайный ход. И почти сразу же, один за другим, со спины раздраженно дернувшегося чудовища в узкий провал посыпались гвардейцы, яростно поливая проклятиями Радетеля, Долдыка и тварей — всех скопом и каждую в отдельности.

— Ветер и волки! Ветер и волки! — орали они боевой клич са Флуэров, и монстры за их спинами откликались на вызов утробным хриплым ревом.

Фалько втолкнул Найза в затхлую темноту потерны.

— Проходи!

Он побежал было, но увидев, что его наставник и граф остановились у входа, вернулся и притаился за спиной Мугура, на всякий случай вынув из ножен меч и кинжал. Палицы, топоры, секиры, фонари волков мелькали перед ним, и он не знал, радоваться ему или отчаиваться при таком количестве графских воинов, спешивших туда, где собирались чудовища — и где пряталась Белка.

И вдруг стены замка дрогнули отголоском далекого взрыва. В следующую секунду монстры в тупике взревели в голос, словно пробуждаясь ото сна, море уродливых тел всколыхнулось — и обратилось к входу в потерну.

Фалько взмахнул топором, рассекая зеленое рыло, покрытое шипами и слизью. Монстр взвыл, замотал башкой, попятился — но отталкивая его, ко входу уже лезли другие.

— Закрывай!!! — рявкнул Фалько Мугуру, исступленно работая топором.

Рука графа метнулась к рычагу — и замерла: по спинам монстров неслись два запоздавших гвардейца. Внезапно под ногами второго чудище взвилось на дыбы, он с криком покатился по его шипам и пропал из виду. Первый, вопя что-то безумное, перемахнул через крутанувшегося под ним зверя, другого, третьего… и поскользнулся на чешуе гребнястой твари в каких-то двух клозах от входа. Пытаясь удержатся, он извернулся, взмахнул руками… и повалился ничком. Морда ближнего чудища метнулась к нему, и он вскинул палицу, кроша ему зубы, но другое рыло уже тянулось к его ногам…

— Ветер и во… — оборвался отчаянный клич.

Граф молнией обернулся, вырвал из-за пояса Найза топор, с ревом «Ветер и волки!!!» нырнул под руку гардекора, проскочил под длинной шеей ломившегося в потерну чудовища и бросился на помощь гвардейцу.

— Идиот!!! — прорычал Фалько. Ловким ударом он отсек монстру полголовы, запрыгнул на рухнувшую склизкую тушу и побежал по ней к хвосту, где кипел жестокий, но неравный бой.

Упавшему волку подмога пришла слишком поздно, и если бы твари не толкались, мешая друг другу, Мугура тоже было б уже не спасти. Отбиваясь топором от лап монстров, Фалько вцепился в ворот графского камзола, рванул, и оба человека покатились с бугристой спины к стене. С десяток лап и шипастых хвостов устремился туда, где они только что стояли, но люди уже неслись к укрытию. Клацнувшие за спиной гардекора челюсти вырвали кусок куртки и рубахи, оставляя на плече алые полосы. Под ноги беглецам, сбивая, ударил зазубренный хвост, и Фалько покатился, увлекая за собой графа — к проему тоннеля.

Едва беглецы оказались под сводами, Найз повис на рычаге, и массивная панель — камень и сталь — двинулась на место. Задержать ее не смогла даже просунувшаяся рогатая башка и копыто с выпущенными когтями.

Привалившись к стене рядом друг с другом и тяжело дыша, Мугур и Фалько переглянулись.

— Треклятое быдло… — прохрипел са Флуэр.

— Безмозглый индюк… — вернул любезность гардекор и мотнул головой во мрак потерны, откуда доносились звуки далекого сражения: — Кончай прохлаждаться! Пошел!..

* * *

Тишина подкралась исподволь, размывая краски и запахи, сковывая тело и ум. Затухли и пропали яростные вспышки магии, рев чудищ, крики людей, дрожь камней под ударами заклинаний, боль — чужая и своя, и даже память теряла минуту за минутой, отступая в подползавшую блеклую муть.

Где-то на самой грани слышимости кричал знакомый голос — исступленно, страшно, но чей это был голос и отчего человек кричал, девочка сказать уже не могла. Она растерянно глянула направо, налево, пытаясь расслышать, вспомнить, понять — и к изумлению своему увидела вокруг не изуродованные стены в кляксах вспышек магии, а строгий шлифованный гранит, покрытый изысканной паутинкой узоров. Они стелились по матово отблескивавшим камням пола, взбегали по стенам, кружили под потолком, сплетаясь в высокий ажурный купол, и дух перехватывало и хотелось плакать от их совершенной красоты и гармонии. Благородного черного и королевского алого.

Слабое ощущение неправильности шевельнулось в душе Белки, но она не успела над ним задуматься.

— Здравствовать тебе и процветать, любезная Эмирабель фамилии Ронди.

Послышались шаги, и прямо из стены, раздвинув узоры, как портьеру, выступил человек в бело-кремовом камзоле, расшитом кружевами и жемчугом. На боку его висел короткий меч в золотых ножнах, инкрустированных перламутром. Высокого роста, с аккуратно подстриженными усами и бородкой, щегольски уложенными рыжеватыми волосами и ленивым прищуром, он показался Белке знакомым. И только спустя несколько секунд она поняла, что знаком был не он, а его голос: бархатистый покровительственный баритон. Девочка попятилась, лихорадочно вспоминая, где и когда она его слышала, но память твердила одно: этот человек — ее повелитель, и она должна угождать ему всеми силами.

Бородатый подошел к ней и учтиво поклонился:

— Рад нашей новой встрече, Эмирабель фамилии Ронди.

— Мы… были знакомы, мой господин? — не зная, отчего, Белка напряглась и отступила еще на полшага.

— Недолго, — улыбнулся он.

Девочка сконфуженно прикусила губу:

— Извините. Я запамятовала ваше имя.

— О, это такие пустяки! — отмахнулся гость. — В любом случае, я заскочил к тебе ненадолго. Завершить небольшое дельце, засвидетельствовать свое почтение и благодарность — и дальше в путь.

— Дельце? Какое? Благодарность? За что? — она наморщила лоб. Тошнотворное ощущение неправильности сбивало теперь даже с тех мыслей, что еще оставались в голове. Она должна была узнать его, этот голос, должна была вспомнить его имя — но в проклятой дырявой памяти не осталось ничего! Забыть своего повелителя, потерять даже имя его, какой позор!..

— Если ты не помнишь — значит, неважно. Как тебе мое последнее приобретение, Эмирабель фамилии Ронди? — бородатый обвел широким жестом стены донжона, и в глазах его за полуопущенными ресницами заплясали веселые демоны. — Посмотри! Послушай! Это чудо!

Не в силах противиться завораживающему баритону, точно один лишь его звук лишал воли и разума, Белка задрала голову под кружевной купол, куда указывал повелитель — и услышала музыку, торжественную и тяжелую, словно накатывающийся катафалк. Мелодия одновременно пугала и завораживала, притягивала и отталкивала, бросала в дрожь и успокаивала, и девочка потерянно замерла, не понимая противоречий, страшась их — и наслаждаясь.

— Разве она не прекрасна? — Эмирабель ощутила на виске дыхание бородатого — ледяное. По коже ее побежали мурашки, и она, не понимая, что с ней происходит, прошептала:

— Да, мой господин.

— Вот за это я тебя и благодарю, — проговорил бородатый. — Это неповторимо. Это великолепно. И это было бы совершенным, если бы…

Он указал рукой ей за спину. Она повернулась — и отпрянула: всего в десятке шагов гармония черного и алого кружева и вплетавшихся в них созвучий рвалась, как гнилая пряжа. Грязные чернильно-бурые клочья валялись на полу ровным кругом, внося тревожный диссонанс. Наверное, тот самый, что заставлял ее содрогаться. А в середине тошнотворным блеклым нарывом маячил какой-то шар размером с арбуз.

При виде его все чувства девочки зашлись криком — ужас, отвращение, паника смешались в одно ощущение непоправимого, пронзившее грудь ледяными когтями. Она охнула, покачнулась, всем существом стремясь бежать…

Куда?

…делать…

Что?

…звать…

Кого?

…и замерла, бессильно повесив голову.

Она ничего не помнила. Ничего, кроме того, что должна была что-то предпринять, чтобы этот узор… этот шар… эти стены…

Что? Что, что, что?!..

Память снова молчала.

— Ты ничего не помнишь, бедняжка… — прозвучал над ухом сочувственный голос повелителя, холодные пальцы коснулись ее щеки, стирая чудесным образом сомнения и нерешительность.

— Я подскажу тебе, — мягко проговорил он. — Надо замкнуть узор.

Белка нахмурилась, удивляясь своей несообразительности. Конечно же, нужно замкнуть узор!

— Как, мой господин? — обратила она взгляд на бородатого, и тот по-отечески улыбнулся:

— Отдай ему частичку себя. Сосредоточься на нем. Подумай о нем. Полюбуйся на него. Смотри, какой он сложный, огромный… и прекрасный. Ну?.. Попытайся, Эмирабель фамилии Ронди. По сравнению с тем, что ты уже сделала, остались сущие пустяки.

— Я сделала?!..

— Ты. Мастерская работа. Вдохновенная. По-женски изящная и надежная. У меня такое никогда бы не вышло.

Чтобы скрыть смущение от похвалы, девочка мотнула головой на отвратительный грязный шар:

— А… что делать с пузырём?

— Когда рисунок замкнется, о пузыре… как ты изволила выразиться… можно будет забыть.

Что-то далекое закричало в глубине души — неистово, безумно, отчаянно, и музыка кружевной паутины поплыла фальшивыми нотами, на краткую долю секунды обнажая вокруг ужас, разруху и тьму, но повелитель тронул ее за плечо, и всё испарилось, как морок.

— Чего же ты медлишь?

— Д-да. Да. Сейчас, мой господин, — она обвела взглядом стену, отыскивая в сплетении алых и черных линий глубинную логику, погружаясь в них, теряясь, растворяясь — и ощутила, как получив ее внимание они запульсировали жизнью.

Ее жизнью.

Они засветились — слабо, поначалу едва заметно, но сильнее с каждым мгновением, и принялись расти. Даже не оборачиваясь, Эмирабель знала, что рваные края рисунка за ее спиной ожили и тянутся друг к другу, стремясь соединиться. При мысли об этом волна ужаса и ярости неожиданно всколыхнулась где-то глубоко в душе, и чей-то голос выкрикнул ее имя — раз, другой… Но повелитель ласково дохнул ей в лицо свежим льдом — и всё пропало.

— Спокойно, девочка. Всё будет хорошо, — глаза его вспыхнули.

«Отражая узор», — отрешенно подумала Белка. Ведь не могло же у человека быть угольно-черной радужки — и кроваво-алого зрачка.

* * *

— Он захватил ее!!! Помогай!!! — выкрикнул Филин, и в ту же секунду огромная тварь, похожая на летучую жабу, спикировала на него из открывшихся Врат, растопырив когти. Старик метнулся вбок, выплетая руками узор, и порыв ураганного ветра ударил чудовище об потолок. Повинуясь жестам, вихрь заметался по донжону, подхватывая и расшвыривая камни, доски и монстров, но на место каждой отброшенной твари из провала выпрыгивало три. Рамай вплел в его заклинание огненную струю, и рядом с голубым ветром Пасаре вырос и понесся на монстров торнадо, сыплющий синими искрами.

— Прекрати, куриная башка!!! — проревел старый граф. — Помогай ей!!!

— Они сожрут нас! — закрывая лицо от огня, юноша подался вперед, посылая ураган навстречу стае крылатых чудовищ.

— Лучше пусть сожрут они, чем!.. — прорычал дед. — К ней!!!

Рамай взмахнул руками, рассеивая свое заклинание и, пригибаясь и закрывая голову от летевших обломков, побежал к девочке. Наперерез ему кинулась свора чешуйчатых тварей. Он уложил заклятьем одну, ранил вторую, но остальные накинулась, сбивая с ног и целя на горло. Виконт рухнул под их натиском, закрывая лицо и шею. Челюсти, словно капканы, вцепились в руки, разрывая плоть и дробя кости — и вдруг монстры забились в агонии, а слух резануло родное: «…Ветер и волки!..»

Он вскочил, но тут же согнулся от боли, схватившись за искалеченную правую руку. До хруста стискивая зубы, чтобы не закричать, он вскинул глаза на спасителей. Отцовские гвардейцы!

— Охраняйте Рамая и девушку! — прохрипел он и бросился к Белке.

Девочка лежала, подтянув колени к подбородку и закрыв руками лицо. Виконт отвел ее ладони и увидел широко распахнутые глаза. Не мигая, они смотрели в никуда, и если бы не слезы, промывавшие дорожки в жуткой маске из крови и копоти, можно было подумать, что она умерла.

— Доамна Эмирабель?.. — юноша торопливо стиснул ее плечо.

Она даже не вздрогнула.

— Доамна Эмирабель!!! — выкрикнул он, перекрывая шум сражения — но девочка не шевелилась.

Рамай оглянулся, ища деда среди хаоса монстров, стали и магии — и замер. В нескольких клозах от них в свете Шара под слоем мусора и грязи блеснули черно-алые трещины. Переплетаясь и ветвясь, будто стрекала какой-то мерзкой твари, они тянулись к Шару.

— Доамна Эмирабель… — виконт обхватил ее, прижал к груди и заглянул в глаза, касаясь лбом ее лба. — Это я… Тень… Услышьте меня… Пожалуйста… Это Тень… Вы меня помните?

Он потянулся к ней всей силой, всеми мыслями, стремясь пробиться сквозь незримую стену между ними. Торопливо шепча ее имя, он вызывая в памяти их краткие встречи, образы Филина, матери, замок с его башнями, галереями и тайнами, небо и птиц над ним, траву, растущую на его древних стенах, и как колышет ее теплый ветер под утренним солнцем, и как веселые нарядные крестьяне собираются по праздникам на ярмарку к мосту… Оживляя в памяти то светлое, что видел, не покидая замка ни разу в жизни, он дарил собранные по крупицам драгоценные воспоминания ей, выплескивая разноцветным потоком, открываясь перед ней, чувствуя, как в страдающей душе Белки что-то пробуждается в ответ. Еще немного — и преграда падет, и он сможет разбудить ее и вытянуть в этот мир. Еще чуть-чуть… еще самую малость… еще…

— Доамна… Эмирабель…

Взгляд девочки просветлел, на краткий миг обретая осмысленность, и на Рамая обрушилась, обжигая, буря ее ужаса, боли и отчаяния. Он вскрикнул, как от удара раскаленным прутом, но рванулся к ней — и в ту же секунду черно-багряные молнии полыхнули в ее глазах, заставляя отпрянуть. С ужасом он ощутил, как Белка исчезает за возрождавшейся стеной — невидимой, как воздух, и непроницаемой, как гранит. Еще мгновение — и до нее уже не докричаться никогда…

Очертя голову, он бросился в сплетение чернильно-алых разрядов, и стена, как чудовищное надгробие, взметнулась за спиной, отсекая от мира.

* * *

Мелодия, гармоничная и захватывающая еще секунду назад, вдруг оборвалась и рассыпалась кляксами фальшивых нот. Раздался протяжный грохот камнепада, и беспорядочные красно-черные вспышки резанули глаза даже сквозь опущенные веки. Задыхаясь от страха, Белка вскинула голову.

Ажурная сеть вокруг нее пульсировала, будто перерезанная артерия, разбрасывая по залу черно-алые сполохи. Незнакомец в кремовом камзоле подался вперед, и прищур его из ленивого стал тяжелым, как у стервятника. Девочка хотела спросить, что происходит, но тут, раздирая черно-алую кружевную занавесь, прямо из стены в зал ввалился и упал окровавленный человек. На его спине и плечах дымились обрывки узора, испепеляя одежду и оставляя на коже багровые рубцы.

— Доамна Эмирабель! — выкрикнул он. — Не верьте ему!

Белка отпрянула, и взгляд ее метнулся на повелителя:

— Кто это?

— Неважно, — скривился он. — Займись своим делом.

Глаза ее стали закрываться сами собой, и лишь отчаянный выкрик юноши удержал от погружения в новый транс:

— Доамна Эмирабель!.. Это Сарут… Астаз Доар! Вспомните, что говорил Филин! Вспомните!!!

Стараясь подняться, он опирался об пол одной рукой — вторая беспомощно болталась сбоку, но черно-алое кружево обжигало его с каждым прикосновением.

— Сарут… Астаз?.. — девочка наморщила лоб, вспоминая. Повелитель напрягся, точно в ожидании удара — но память ее твердила одно: «Это мой господин. Я должна его слушаться. Это мой повелитель…»

— Хорошая девочка.

Бородатый улыбнулся, вытянул из ножен меч, с любопытством оглядел черный блестящий клинок, точно видел его впервые, и шагнул к незнакомцу.

— Я Тень! Тень! Помните меня?.. — взгляд раненого метнулся на оружие, на Астаз Доара, на нее — синие глаза цвета летнего неба полны надежды…

Смутное ощущение чего-то важного кольнуло сердце Эмирабель, но тут же пропало.

— Не помню…

— Не зря говорят — «навязчив, как тень». Но сейчас мы это исправим, — издевательски оскалился повелитель и взмахнул мечом. Остриё зазвенело о пол рядом с головой юноши — он едва успел отпрянуть. Астаз Доар скрипнул зубами и снова бросился на него.

Тот неуклюже покатился, спасаясь от атаки, и уже не сдерживая крика: каждое прикосновение ало-чернильного кружева клеймило как раскаленное железо. Астаз Доар нападал неумело, но безустанно. Рука его не привыкла к оружию: удары лишь дважды достигли цели, оставляя раны на плече и ноге синеглазого. В порыве сострадания Эмирабель шагнула к нему, но повелитель обернулся взбешенно, и черно-алые глаза вперились в серые, играючи сокрушая волю. Девочка вскинула руки к лицу, закрываясь, но от прожигавшего насквозь взора спасения не было.

— Займись узором! — рявкнул он, и она, не в силах противиться, полетела в транс, будто в пропасть.

Черно-красные нити ожили, почуяв ее внимание, потянулись друг к другу, и она ощутила, как разорванные синеглазым концы принялись сплетаться воедино.

Помочь им… отдать частичку своих сил… и еще… частичку… побольше… и еще… больше…

Ноги задрожали и подогнулись, будто тело стало раз в пять тяжелее, она покачнулась…

— Молодец, — прошептал баритон в ее голове. — А теперь то же самое — вокруг Шара…

Спеша угодить повелителю, она потянулась к замершим концам сети, открываясь и отдавая им себя — всю до капли. Узор запульсировал, наливаясь силой — ее силой! — и стал расти, затягивая гранит, как паутина. С радостью ощущая, что с каждой секундой всё больше растворяется в этом черно-алом совершенстве, Белка рухнула на пол — но ей показалось, что взлетела. Главное — ни на миг не прервать связь с ее любимым узором. Какая разница, что с ней случится, если главное дело всей жизни будет закончено! Еще немного усилий… затянуть кружевом островок нетронутого камня… раздавить гнилостный пузырь в середине… и всё. Ее повелитель… будет доволен…

Силы заканчивались. Дыхание, судорожное и быстрое, вырывалось рваными всхлипами. Эмирабель знала, что с каждым выдохом жизнь покидает ее, уходя в роскошный узор, но была спокойна и счастлива: выполнив свой долг перед повелителем она будет свободна… и сможет лететь, куда захочет… К папе… и маме… к деду… к Лунге… Вот они обрадуются… когда увидят… когда… встре…тим…ся…

Каждая мысль давалась ей с трудом, и Белка, устав бороться, отпустила последнюю, наслаждаясь блаженной пустотой в голове…

…в сердце…

…в душе…

…наконец-то…

…конец…

…мама…

И вдруг весь мир взорвался агонией. Девочка закричала, не понимая, что происходит и откуда обрушилась боль — невыносимая, слепящая, рвущая на куски тело, разум и душу. Всё вокруг замелькало, как в кошмаре: блестящие гранитные стены то становились закопченными и разбитыми, то снова сияли. Пол то пустел, то покрывался людьми и чудовищами. Музыка узора то гремела, торжественная и грозная, то рассыпалась визгливой какофонией. Вопли, рычание, грохот сменялись провалами тишины, но тут же снова рвали перепонки. Ее повелитель то разлетался в прах, то восставал из него во всем своём яростном совершенстве… Неизменной оставалась лишь жирная черно-алая паутина на стенах и полу, вздымавшийся и опускавшийся меч, распростершийся рядом с ней человек — обожженный, окровавленный — и ее боль.

Боль от прикосновения Шара, на который ее отбросил синеглазый. Боль, испепелявшая паутину морока, из-под которой, будто феникс, воскресала память.

— Рамай?! — имя раненого вспыхнуло, точно факел в ночи, и ужас заставил ее забыть о мучениях. — Рамай! Тень!..

Синие глаза приоткрылись:

— Доамна… проклятие… замок… исцел…

Черный клинок погрузился в его грудь, вернулся — и кровь — алая, яркая — хлынула из раны. Чернильно-багровая сеть устремилась навстречу, жадно впитывая, и омерзение тошнотой ринулось к горлу девочки.

— Заканчивай узор! — властно склонился над ней повелитель.

Нет, не повелитель! Сарут Астаз Доар — с мечом, обагренным кровью Рамая!

Она вскинула руки к нему и закричала, выплескивая боль, ненависть и унижение этих кошмарных дней. Из ладоней ее вырвался столб черно-алого пламени, ударил в голову Астаз Доару, и в тот же миг всё вокруг заволокло тучами лилового пепла. Мгновением позже ревущее пламя врезалось в потолок. Кружево проклятия под куполом затрепетало, но от яростного огня спасения не было: расправившись с паутиной вверху, он побежал по ало-черным сплетениям вниз, оставляя после себя на камнях лишь обугленные трещины.

* * *

Люди, окружавшие Белку, Рамая и Шар плотным кольцом, замерли в потрясении: только что перед ними были десятки монстров, лилась кровь, сверкали когти и клыки, и вдруг — пустота и тишина, словно вырвали кусок мира. Только жирные хлопья пепла кружат в воздухе, дикое пламя мчит к ним, и огромная птица мечется вдоль стен, оставляя за собой радужное мерцание — превращаемое огнем в бурую пыль.

Мелкие осколки камней посыпались на пол, головы, плечи…

— Палкой в глаз!.. — панический выкрик Филина разорвал тишину. — Летите, волки!!! Спасайте требуху и перья!!!

— Какие перья?!

— Сейчас донжон провалится к Долдыку в зад, куроголовые болваны!!! — проорал Филин.

— Догоню, уходите! — рявкнул са Флуэр в ответ на взгляды волков, и тех словно бурей сорвало с места. Подхватывая раненых, гвардейцы побежали к подземному ходу — навстречу пламени, спешившему к полу.

А граф кинулся к Эмирабель.

Она лежала на груде камней — бывшем ограждении, прижавшись спиной к еле светившемуся Шару и обхватив голову виконта, распростертого рядом. Мугур взмахнул топором… и шмякнулся навзничь.

— Только тронь ее! — наподдав ему сапогом под ребра, гардекор мотнул Найзу головой: — Забираем Белку и уходим!

Несколько обломков упали рядом с пареньком. Он метнулся к девочке, глянул на стену пламени, коснувшуюся пола, на тайный ход… Последние двое волков нырнули в низкий проем потерны, и тут же стены задрожали. Острые осколки камней брызнули во все стороны. Найз схватился за рассеченную щеку — и вздрогнул от грохота: посыпались камни над входом, загораживая путь к отступлению.

— Другой ход! Через конюшни! — вспомнил Фалько, и точно по команде из стены напротив кладка выдавила несколько огромных камней, обнажая и заваливая второй проход.

— Поздно! — ухнула птица и спикировала, превращаясь в растрепанного старика в рваном балахоне с пятнами черной и алой крови.

Со сводов обрушился каменный град.

Старик вскинул руки, бормоча, и над головами людей вырос мерцающий купол. Камни забарабанили по нему, отскакивая, но не успел мальчик перевести дыхание, как несколько обломков покрупнее пробили защиту. Потом еще пара… и еще…

Гардекор глянул на засыпанные ходы, на надвигавшуюся огненную стену, на прыгавшие по полу камни и губы его скривились:

— Персонального кургана с кремацией никто еще не удостаивался. Мелочь, а приятно.

— Обойдешься, гусь! — сварливо выплюнул маг и быстро забубнил непонятные слова, шевеля в такт пальцами, будто что-то лепил. Шар за спиной девочки вспыхнул, клозах в трех от него воздух зарябил — и вместо охваченных пламенем стен мальчик увидел двор и куртину.

— Уби…райтесь! — прохрипел старик, падая на колени, но не опуская рук. — Не смогу… долго…

Стены донжона теперь не просто содрогались — они гудели и раскачивались, выплевывая камни и осколки раствора, точно из катапульты.

— Быстрее!!!

Несколько крупных обломков пробили купол и с грохотом врезались в пол, разбрызгивая черно-алые лужи.

— Быстрей! — Фалько скомандовал Найзу, кинулся к Белке, подхватил и бросился в дрожащий проход — из-под камнепада к бледному небу утра. Чернильно-кровавые отблески скакали за его спиной, как голодные демоны.

— Рамай!!! — пронзительный крик девочки перекрыл гул и грохот за спиной.

Гардекор с бранью опустил ее на землю, метнулся назад — и столкнулся с графом. На руках его был сын.

— Деда тащи! — рявкнул Фалько, перехватывая тело виконта.

— Рамай, Рамай, Рамай!!! — кричала и билась Эмирабель, не открывая глаз, пока Фалько не положил убитого рядом. Ладони девочки снова метнулись к его вискам, и она затихла. Граф коршуном накинулся на нее, но гардекор швырнул его наземь и схватил за горло:

— Ты же хотел, чтобы они поженились, мерзавец?

— Будьте вы прокляты! — прохрипел са Флуэр, вывернулся, вскочил, бросился к провалу… и испустил отчаянный крик. Найз обернулся, и в груди его захолодело. Провал исчез. Стена замка, сорняки до колена… и граф, остервенело лупящий кулаками в неровную кладку.

Мальчик оглянулся, надеясь понять, где они оказались — и тут земля под ногами содрогнулась, послышался гул, исходивший, казалось, со всех сторон сразу — и сверху посыпались мелкие камушки. Он отпрыгнул, поднял голову и увидел, как стена замка вспучилась, точно из нее пыталось вылезти нечто громадное. Внезапно из-под крыши вылетел камень. Точно выбитый щелчком исполинских пальцев, он пролетел над их головами, ударил в куртину и отскочил, куроча навесы.

— Пресвятой Радетель… — охнул Найз, и тут же раздался новый грохот и треск, и снова, и снова…

— К воротам! — гаркнул Фалько, подхватывая Белку. Застывший словно в ступоре Мугур очнулся, взвалил на плечо тело сына и, спотыкаясь, тяжело побежал за гардекором.

— Рамай… не уходи… Рамай… паутина… Рамай… — стонала девочка: на плач не хватало сил. Всхлипы ее терялись в оглушительном грохоте и воплях.

Камни выстреливали из стен и разлетались, как мячики, круша и давя. Стена замка за их спинами дрожала, раздираемая трещинами, и камни ее уже не летали — вырванные из кладки, они осыпались, как зерно под ветром из переспевшего колоса. Повсюду с воплями носились люди, ржали и визжали животные, кто-то выл на одной тонкой мучительной ноте, пока новый камнепад не оборвал этот звук навсегда. Земля сначала просто дыбилась, как взбесившаяся лошадь, сбивая всех с ног, а потом стали появляться трещины и в ней. Сперва узкие, потом всё шире и шире, они отверзались, как жадные пасти, глотая обломки, камни, мертвых, раненых и живых, и снова смыкались.

— Ворота! Пресвятой Радетель, помоги и спаси! Где выход?! Где ворота?! — кричали люди, мечась, сталкиваясь, роняя друг друга — но ворота пропали. Куртина тянулась сплошной неприступной лентой, невредимая несмотря на подземные толчки и каменный дождь. Отчаявшиеся забирались на нее и прыгали, находя быструю или медленную смерть у подножия, а камни всё летели и летели, загромождая двор россыпью обломков и тел.

Выхода не было.

Фалько затащил их под прикрытие груды камней, бывшей казармы, и беглецы сбились в кучу и прижались к ним в поисках защиты если не от землетрясения, то от камнепада. Граф, словно обезумевший, не выпускал тело сына. Белка, казалось, была без сознания, но стоило Фалько отнять ее руки от головы убитого, как она начинала всхлипывать и стонать, и он снова бережно возвращал ладони девочки к вискам молодого са Флуэра. Но сколько Найз ни присматривался, золотистых искорок — вестниц целительства — не заметил.

Набравшись храбрости, он выглянул из-за развалин в поисках донжона — и не нашел. Даже стены замка едва вырисовывались в полумраке, словно обломанные зубы, разрушенные за минуты так, как не удавалось векам. И едва мальчик с ужасом понял, что утро с каждой секундой становилось не светлее, а темнее, как совсем рядом тусклый оранжево-красный свет ударил из-под земли, и из разлома показались алые дымящиеся ручейки.

— Магма?.. — выдохнул за его плечом Фалько. — Прыщавое брюхо Долдыка… На куртину, живо!

Но было поздно. Земля содрогнулась, и между ними и крепостной стеной разверзлась широкая трещина. Из нее, словно раскаленная багровая река, хлынула лава, стремительно заливая пути к отступлению. Гардекор выругался и, подхватив Белку, стал карабкаться на развалины. Граф, не выпуская сына и не проронив ни слова — за ними. Положить девочку и убитого было некуда, и мужчины пристроились на острых краях обломков бок о бок, прижимая к себе свои ноши. Глаза Эмирабель были закрыты, дыхание прерывистым и слабым, и лишь губы шевелились непрестанно, повторяя несколько коротких слов. Наклонившись, мальчик сумел разобрать: «Я не могу… паутина… я не могу… не могу… там паутина…»

— Бредит, — пробормотал гардекор, не сводя взгляда с медленно поднимавшейся лавы.

Са Флуэр, ссутулившись и опустив голову, безмолвствовал, точно смерть сына забрала кусок и его жизни. Что-то похожее на жалость к графу шевельнулось в душе Найза — и пропало, заглушенное гневным «Так тебе и надо».

Земля перестала трястись, и даже каменные снаряды летали теперь редко и низко, но большой разницы в том, быть расплющенным или изжаренным, мальчик не видел. Если бы можно было засыпать камнями огненную реку до крепостной стены и пройти как по мосту… Но нет — магма прибывала слишком быстро. Неужели всё?..

Нет, нет, нет, нет, нет!!!..

Он почувствовал, как пот заливает его лицо, грудь и спину — холодный, несмотря на подступавшую жару. Не желая сдаваться, он лихорадочно перебирал варианты спасения — неосуществимые все до единого. Он глянул на Фалько с надеждой, но не успел тот ничего сказать, как веки девочки дрогнули.

— Белка?.. — забыв обо всем, мальчик кинулся к ней и схватил за руку. — Как ты?

При звуках его голоса глаза Эмирабель изумленно распахнулись.

— Т-ты?.. — из искусанных губ вырвался тихий сип.

— Конечно я! И Фа… эру Тигр тоже здесь! Мы вернулись за тобой! Только… только…

Договорить он не смог — тихая, радостная улыбка озарила лицо Белки, на мгновение стирая следы мучений.

— Вы… вернулись… — прошептала она, и глаза ее засияли, будто не видела в жизни зрелища восхитительней мальчишеской физиономии, покрытой кровью и копотью.

— Ты не волнуйся. Теперь всё будет хорошо, — неловко соврал паренек, чувствуя, как в горле растет ком.

— Насколько это возможно, — уточнил гардекор.

Девочка улыбнулась, скосила глаза, вбирая мутноватым взглядом пожарища, метавшихся людей, проносившиеся камни, обжигающее багряное свечение, тьму за куртиной — и улыбка ее растаяла, а по лицу сумбурной чередой пронеслось узнавание, отчаяние, ужас… и стыд. Но стоило ее взору упасть на Мугура, как все эмоции вспыхнули, переплавляясь в одну: ненависть.

— Болью моей… кровью моей… — шевельнулись распухшие губы.

Лава у подножия их убежища всколыхнулась, а черная мгла за крепостной стеной с радостью подалась вперед, точно собака на голос хозяина. Со стен донеслись вопли ужаса.

Граф поднял на Белку потухший взгляд, словно всё самое худшее, что чародейка могла ему пожелать, с ним уже случилось — и опустил голову.

— Доамна Эмирабель, — проговорил он с трудом. — Я… сожалею о содеянном. Но если бы мне пришлось выбирать снова… я поступил бы точно так же. Роду са Флуэров был нужен кровный наследник. Хранитель Границы. Долг важнее чести и совести. Так написано на нашем гербе.

Рука его потянулась к кинжалу за поясом, и в тот же миг нож гардекора оказался у графского горла. Но Мугур, не замечая угрозы, протянул оружие девочке — рукоятью вперед.

— Я виноват. И хотя я ненавижу колдунов… Когда долг уходит… остаются совесть и честь са Флуэров. Я не прошу меня простить. Вы не сумеете. И я не заслуживаю прощения. Но если моя жизнь может искупить смерть вашего человека…

Девочка не пошевелилась.

— Вы… не вините меня? — слишком обессилевшая, чтобы повернуть голову, она указала глазами на разруху кругом.

— А вы себя?

Глаза Белки закрылись, и из груди вырвался судорожный всхлип. Гардекор обнял ее, как маленького ребенка, она обхватила его за шею руками, и тело ее задрожало, будто с рыданиями выходили все страдания, горечь и боль этих дней. Зная, что любые слова здесь не к месту, Фалько просто гладил ее по голове, тихо повторяя: «Ну же, ну же, ну же…»

Найз покосился на са Флуэра. Тот сидел прямо, с поднятой головой и сжатыми в ниточку губами. Ни дать, ни взять — надменный хозяин замка и графства… если бы не взгляд. Остановившийся, невидящий, точно устремленный в вечность. Жирную тьму кромсали алые отсветы лавы и пожарищ, и Мугур смотрел на догоравшие руины родового гнезда — но даже не щурился. Пальцы его механически перебирали слипшиеся от крови волосы сына. И снова жалость, внезапная и незваная, кольнула сердце мальчишки. «Если бы не ты! Если бы не твоя спесь!..» — прогоняя ее, яростно зыркнул он на Мугура, но прежней злости в душе не нашлось. «Какая разница, кто виноват больше… кто пострадал меньше… У нас — Лунга… У него — этот старик и сын… А еще слуги, стражники, волки… и весь замок. И он сам через час или полчаса… И мы сами. И всё из-за того, что его дурацкий долг не сошелся с честью…»

Он угрюмо сплюнул, вытирая пот со лба, и вдруг подумал, что ни за какие богатства и титулы не захотел бы очутиться на месте Мугура, когда совесть и долг оказываются по разные стороны баррикад.

Магма подступала выше и выше, жар делался невыносимей, и даже дышать становилось всё труднее. Вся усталость прошедших дней, казалось, упала на плечи в один безрадостный миг. Если бы хоть что-то можно было предпринять или просто надеяться на что-то… Но ни сила, ни хитрость, ни ловкость помочь тут не могли. Спасения ждать было неоткуда. Значит, оставалось ждать конца…

Белка всхлипнула в последний раз и затихла. Найз подумал, что девочка снова впала в беспамятство, но через несколько минут она вдохнула глубоко, провела по лицу рукавом, размазывая в дикую маску слезы, копоть и грязь, и повернулась к безучастно застывшему Мугуру. Наклонив голову, она заглянула ему в глаза и вздрогнула — от того, что увидела там. Губы ее шевельнулись почти беззвучно, и мальчик подумал было, что в продолжение проклятия, но расслышал — и не поверил своим ушам:

— Граф Мугур… са Флуэр… я… прощаю вас…

…воздух вокруг них всколыхнулся и зазвенел, точно ожил, наполняясь крошечными золотистыми искорками…

— …и… если сумеете…

…которые вспыхнули, расцветая…

— …простите меня…

…и брызнули фейерверком в разные стороны, увеличиваясь, сжигая тьму, гася пожары, замораживая лаву. Несколько искр устремились к голове Рамая и ласково опустились ему на лоб. Виконт вздрогнул, точно обожженный, и застонал.

* * *

Найз проснулся оттого, что болело всё тело, ныли ребра и горели раны — неглубокие, но не дававшие свободно повернуться и глубоко вдохнуть. Лицо его пылало, губы потрескались, а во рту пересохло. Чувствуя, что даже открыть глаза будет подвигом, не то, что встать в поисках воды, мальчик решил полежать еще немного. Вдруг кто-нибудь придет и даст ему попить, или получится заснуть снова.

Кровать под ним была мягкой, голова утопала в подушке, как в облаке. Вдохнув поглубже, он ощутил в воздухе горьковатый привкус сушеных трав — и в единый момент вспомнил всё: встречу с Гри и Армасаром, здоровыми и веселыми, чего нельзя было сказать про их хозяев, двухдневный путь от развалин до Плекаты, показавшийся бесконечным, испуганных крестьян, нервно-угодливого старосту, в доме которого они поселились, мытье и перевязку как в тумане — и блаженные объятия сна едва ли не раньше, чем коснулся кровати.

Сколько он проспал? Где остальные?..

Найз прислушался и понял, что всё это время в одной с ним комнате кто-то разговаривал. Один голос был тихий, срывавшийся, незнакомый. Второй — хриплый взволнованный шепот.

Графа.

— …Ты всегда ненавидел меня. Я знаю, — говорил он.

— Я всегда боялся тебя, — услышал паренек прерывистый шепот незнакомца. — Боялся разочаровать. Не оправдать ожиданий. Оказаться не достойным тебя. Ты хотел совершенного сына… воина… наследника рода… а я был всего лишь колдуном, которого пришлось объявить дурачком и прятать от всех. И ты возненавидел меня. А я не мог тебя ненавидеть, потому что мама всегда учила тебя любить. Просто потому, что ты мой отец… и если Радетель дал мне тебя, значит, так и должно быть… Она так говорила… а я верил… но любить тебя не мог, хотя… очень желал… И тогда у Рамая появился двойник. Его звали Тень… и он мог спокойно тебя ненавидеть и бояться… а я — бояться и любить. Как умел…

Найз ощутил, как краска конфуза заливает лицо: хоть и нечаянно, но подслушать для чужих ушей не предназначенное… Он хотел было сказать, что проснулся, но тогда са Флуэры поймут, что он слышал их разговор, и он умрет от позора. Мальчик в растерянности замер, пылая от стыда и притворяясь спящим. А отец и сын продолжали взволнованно шептать, то перебивая, то одновременно замолкая, давая другому высказаться — наверное, в первый раз за всю жизнь. «Неужели, чтобы двоим понять друг друга, — думал мальчик, — одному из них сначала обязательно надо умереть и ожить?»

— Может показаться глупым… — голос графа звучал нерешительно, — но… в детстве я тоже хотел, чтобы мой отец любил меня. Или хотя бы помнил о моем существовании. А ему было наплевать на нас с матерью. Да что на нас — на весь мир. Только магия на уме, эксперименты, вычисления, книги, медитации… Матери приходилось управлять графством, вызывая насмешки соседей, пока он запирался в донжоне — днями, зачастую неделями… Он терял представление о времени, а однажды не узнал меня, когда вернулся. И тогда я его тоже возненавидел. Как ты…

Мальчик вспомнил удивительного старика-филина, проход сквозь камни из гибнущего донжона, графа, молотившего кулаками в сомкнувшуюся стену… Значит, птица-маг — его отец… и сын тоже маг… а между ними — одинокий, не нужный им Мугур, полный спеси, принципов и обид…

А граф тем временем продолжал рассказ, переживая заново прошедшие годы:

— …Едва я достиг совершеннолетия, он захотел объявить себя покойником, чтобы получить полную свободу сидеть там безвылазно. Мы не соглашались… пока не пошли гонения на колдунов после смерти Симарона. Только тогда я одобрил его план. Мать к тому времени умерла. Когда родился ты, я был счастлив. Думал, что выращу достойную смену, научу всему, что знаю и умею сам, каким должен быть настоящий са Флуэр. А ты открыл свои способности и…

— Я старался! Честно! — голос виконта взволнованно сорвался. — Но ратное дело, законы, финансы, посевы, налоги… Для меня это стало одним сплошным непостижимым кошмаром, и я притворялся больным, чтобы избежать уроков. Но ты всегда видел обман… и кричал на меня за это… и бил… а я чувствовал себя еще бо́льшим ничтожеством… и прятался в магию.

Са Флуэр-старший помолчал и выдохнул с горечью:

— Просто… я пытался наставить тебя на истинный путь… и потерял, как потерял отца. Ты научился ходить сквозь стены, встретился с ним и пошел по его дорожке, наплевав на меня. Как он.

— Ты думал, что наказаниями меня можно исправить? — еле слышно шепнул Рамай.

— Нет. Но са Флуэры не сдаются, — граф помолчал и усмехнулся: — Что ты и доказал…

С улицы донесся топот копыт, и голоса смолкли. Всадник остановился у дома, и через пару минут скрипнула дверь, открываясь.

— Ну как лазарет поживает? — тихо спросил голос Фалько.

— Виконту лучше, — сухо ответил граф и, к удивлению Найза, не ожидавшего сиятельного внимания к своей скромной персоне, продолжил: — Мальчик пару раз приходил в себя и пить просил, но не ел ничего. Я давал ему питьё травницы, но, по-моему, жар у него так и не спал. Доамна Эмирабель из своей комнаты не выходила. Я посылал к ней жену старосты с трапезой, но девочка не просыпалась. А…

— Ничем не могу порадовать, увы, — проговорил гардекор. — От донжона осталась груда камней — и только.

Фалько ездил на развалины! И не разбудил его!

С затянувшимся «сном» пора было заканчивать, решил паренек и, забыв про осторожность, повернулся на бок. Боль во всех ранах — неопасных, но многочисленных — ударила разом, и мальчик охнул и не сдержал стона.

— Лежи, лежи, — гардекор моментально очутился у его кровати. — Пить хочешь?

— Угу… — промычал Найз, опасаясь кивнуть. Сильные руки Фалько приподняли его, и в губы ткнулась деревянная кружка с водой.

Осушив ее до дна, паренек осмотрелся.

Большая комната, беленые стены с аляповатыми картинками, изображавшими море, острова и пальмы, низкий потолок, широкое окно, простая, но добротная мебель, пара дверей — одна распахнута, вторая закрыта. У дальней стены — кровать и стул, занятые отцом и сыном. Вчера… или когда они сюда вошли… он кроме своей кровати не заметил ничего.

Рамай лежал под лоскутным одеялом, из-под которого виднелась его грудь, обмотанная полотняными полосами. Синие глаза с любопытством глядели на мальчика. Граф сидел рядом, кутаясь в наброшенный на плечи крестьянский кожух. Лицо его, распухшее, покрытое ссадинами с запекшейся кровью, было угрюмо.

— Как там? — спросил он, и Фалько поморщился:

— Гнетуще. Выжившие бормочут про магию, гнев Радетеля, кару Долдыка и бродят в поисках уцелевших вещей и тел. И того, и другого не густо. Кроме куртины, не осталось ни одной стены выше пары клозов. На месте донжона — груда камней. И я не думаю, чтобы… — гардекор запнулся, деликатно подбирая слова, — кто-то мог там уцелеть.

— Но он не умер, я бы почувствовал! — не желая мириться с гибелью деда, не отступал виконт. — И Шар не разрушен! Иначе по руинам бродили бы не крестьяне, а монстры Сарута!

— Почему ты решил, что Шар может быть разрушен? Насколько я знаю, магический предмет может быть уничтожен только другим таким же или магом? А простые камни, даже в таком количестве…

— За века даже стены этого проклятого замка пропитались магией, — скривился Мугур. — И одного осколка было бы достаточно, чтобы разбить амулет.

— Но он до сих пор цел! — надежда снова вспыхнула в глазах Рамая. — А это значит…

— Кстати, о монстрах, — вспомнил Фалько. — Мужики говорили, что с наступлением сумерек и до утра над развалинами появляется морок: бурая равнина, усыпанная валунами, серое небо — и чудовища.

— Раньше такого не было, — настороженно прищурился граф. — Что это значит?

— Это значит… мир Сарут Астаз Доара… совсем приблизился к нашему, — еле слышно донесся голос Эмирабель от второй двери.

Она стояла в вышитой домотканой сорочке до пола, держась за косяк. Осунувшееся бледное лицо, покрытое синяками, разбитые губы, спутанные волосы, точно девочка металась по подушке в беспамятстве… Найз не узнал бы ее, если бы не глаза. Огромные, серые — и виноватые.

— Я должен быть там! Шар поврежден! — возбужденно приподнялся Рамай и заскрипел зубами от боли.

— Погодите, погодите, — нахмурился Фалько, переводя взгляд с Белки на юного са Флуэра. — Какой Сарут? Что значит — «мир приблизился»?

— Это… старая длинная история, — юноша откинулся на подушки, тяжело дыша даже после такого крошечного усилия. — Отец? Теперь ведь можно?..

Граф Мугур усмехнулся, снял кожух и накинул девочке на плечи.

— Если дорогие гости никуда не торопятся…

Белка уселась на кровать в ногах у Найза, Фалько оседлал стул в изголовье, и са Флуэры начали свое повествование.

* * *

Много веков назад в один далеко не прекрасный день в их мире стали появляться чудовища. Поначалу никто не мог понять, откуда. Маги вели туманные дискуссии, аристократы вооружались и радостно выезжали на новое развлечение, крестьяне и путники выходили на улицу не зная, вернутся ли домой — пока люди не стали замечать, что там, где чудовища встречались наиболее часто, земля стала умирать. Тучи не расходились над ней месяцами, скрывая солнце, озера превращались в болота, реки уходили в песок, высыхали деревья, убегали животные, улетали птицы, и даже насекомых и гадов было не найти там, где поселялась серая гниль, как прозвали эту странную болезнь земли. Если человек оставался в тех краях дольше, чем на пару дней, силы покидали его, и он, абсолютно здоровый, мог просто лечь и, не шевелясь, ждать смерти.

Потом монстры стали расселяться, и туда, где они появлялись, в скором времени приходила и серая гниль. Правители обратились к магам, ибо другой причины внезапной напасти, кроме злонамеренного колдовства, не видел никто. Лучшие умы сначала собрались в Рэйтаде на конвент, потом отправились по умиравшим землям и пришли к выводу, что их мир стал жертвой некоего паразитного мира, вытягивавшего жизненные силы и энергию, как паук пожирает бабочку. Имя его правителя было Сарут Астаз Доар.

Попытки уничтожать монстров как источник напасти не дали ничего: на место одного убитого к утру приходил еще десяток. Вернуть землю к жизни магией не удавалось тоже: силы уходили, как в бездонную бочку, не исцеляя ни единой травинки. Несколько сотен отважных воинов и магов, ушедших в мир-паразит поквитаться с его хозяином, пропали без следа и последствий. И тогда был предложен иной выход: на главных перекрестьях линий силы поставить амулеты, которые навсегда закрыли бы границу между их миром и владениями Сарута.

На то, чтобы создать необходимые амулеты, ушло полтора десятка лет, и казалось, мир был уже на грани гибели, когда, наконец-то, они объединились, ожили единой сетью и отрезали паразита.

С каждым Шаром во время создания был связан один маг, получивший звание Хранителя, а в месте силы был построен замок для защиты его и амулета. Пока его потомки были живы и находились рядом с Шаром, тот работал исправно, заращивая прорехи и уничтожая прорвавшихся иномирных тварей. Но проходили века, история с серой гнилью и назначением амулетов стиралась из памяти, рода Хранителей прерывались, талисманы разрушались или уничтожались, и преграда, разделявшая миры, ослабевала. А Сарут Астаз Доар не терял ни надежды, ни терпения: его попытки проникнуть обратно не останавливались ни на день. И теперь, когда Шар са Флуэров — один из последних — оказался поврежден, его усилия в любой момент могли принести плоды. Только сейчас не оставалось магов, способных воссоздать границу, и были ли чародеи, обладавшие такой силой и знаниями где-то еще — неизвестно.

* * *

Са Флуэры закончили рассказ, и в комнате повисла напряженная тишина.

«Изготовить новый пограничный Шар или починить старый? Наверное, это непросто, но если древние волшебники смогли…» — Найз с надеждой посмотрел на Белку, потом на виконта. Тот, перехватив его взгляд, отвел глаза.

— И что теперь делать? — нахмурился паренек. — Ведь кроме вас, магов в Эрегоре не осталось! И в соседних странах тоже! И если развалится этот Шар или какой-нибудь другой из еще целых и Сарут ворвется к нам, никто даже не поймет, что случилось!

— Может, если бы мы хотя бы знали, как древние их создали?.. — неуверенно проговорила Белка.

— Если бы в нашем распоряжении имелись хоть какие-то записи… — вздохнул Рамай.

— В донжоне они были? — спросил гардекор.

Виконт покачал головой:

— Нет. И даже дед не знал, как Шары работали и как создавались… и еще очень многого. Магическая линия са Флуэров иногда прерывалась надолго. Немало всего было утеряно.

— А разве Хранитель не обязательно должен иметь дар?

— Нет. Главное — кровь.

— Но вы меня связали с Шаром, хотя я была ему чужая! — вспомнила девочка.

— Потому что мы — кровные Хранители, — пояснил Рамай. — Так что даже если отыщется еще целый Шар, который потерял своего Хранителя и умирает, то ничего поделать не сможем.

— А если поискать архивы в замках других амулетов? — осенило гардекора.

Рамай снова качнул головой:

— Я не знаю, где они стоят. Известно лишь, что их было одиннадцать, и строились они в местах силы.

— Мест силы тоже всего одиннадцать? — спросил Найз.

— Гораздо больше, и они разбросаны по всему миру, — покачал головой Рамай. — И поэтому в каких конкретно древние воздвигли свои твердыни…

— Значит надо объехать весь мир, обшарить всё, что попадется под руку, найти если не записи, то хотя бы их след! — Фалько пристукнул кулаком по столу.

— Я мог бы попытаться вычислить… Но мне нужно время, — подавленно проговорил юноша. — И без инструментов, таблиц и карт я не смогу достоверно определить…

— С какой точностью? — нетерпеливо оборвал его отец.

— От одного дистанта до пятнадцати. Чем дальше от нас, тем больше разброс, — Рамай вскинул на отца виноватый взгляд.

— Пятнадцать дистантов! — сердито фыркнул граф. — А если это окажется город? Обыскивать каждый дом?

— Почему дом? Замок ведь, мы говорили? — уточнил Найз и удостоился гневного графского взора:

— Неизвестно, что за столько времени от этих замков осталось!

Виконт удрученно втянул голову в плечи. Мугур заметил — и прикусил губу.

— Это всё равно лучше, чем ничего, — неуклюже заглаживая резкость, пробормотал он. — Если даже высчитаешь хотя бы один, будешь молодец.

Сын взглянул на него с облегчением и благодарностью.

Фалько поднялся.

— Найти тебе бумагу и грифели, Рамай?

Виконт кивнул, подумал и добавил:

— А заодно свежего хлеба и чесночной колбасы, если вас не затруднит.

— А тебе чего хотелось бы? — гардекор глянул на девочку.

Белка встретилась глазами с Рамаем, и улыбки скользнули по их губам почти одновременно.

— Вкуснее чесночной колбасы и теплого хлеба нет ничего на свете, — торжественно подтвердила она.

— А мне — чего попадется, — Найз с неожиданной для себя неприязнью зыркнул на виконта. — Я не из переборчивых.

* * *

Результаты вычислений были готовы через неделю. С Белкиной помощью раны мужчин быстро зажили, и Найз с Фалько даже возобновили утренние спарринги к восторгу и зависти плекатских мальчишек.

На одну из таких тренировок вышел граф Мугур. В руках у него было две пары ножен. Вручив одни гардекору и по-прежнему не говоря ни слова, он вытянул свой меч и приготовился к схватке.

Фалько усмехнулся и повторил его движения.

— Теперь на равных?

— Теперь на равных, — бесстрастным эхом отозвался са Флуэр — и сталь зазвенела о сталь. А через полминуты — о камни.

Фалько мотнул головой, понуждая Мугура поднять оружие и продолжить — и того не пришлось упрашивать. Еще несколько раз он, всё более красный от раздражения и неудач, подхватывал с булыжника дворика меч, пока сам не оказался распластанным рядом с ним.

— Для графа у тебя неплохо получается, — гардекор протянул ему руку.

Пальцы Мугура дернулись было к рукояти — но остановились.

— Знаешь, какая разница между живым бойцом и трупом? — приподнялся он на локте.

— Такая же, как между «неплохо» и «получается»? — улыбнулся Фалько.

Мугур испытующе сощурился, будто хотел пробуравить взглядом противника до самой души:

— Признайся, Тигр, — без тени шутки проговорил он. — Ты ведь не обыкновенный головорез.

— Признаю́сь, — опустил голову Фалько. — Я необыкновенный головорез.

Граф хмыкнул, ухмыльнулся… и принял протянутую руку.

Умывшись и переодевшись, Мугур, Найз и гардекор вошли в комнату — и остановились на пороге. Весь пол был устелен листами бумаги с чертежами, рисунками, схемами и расчетами. На кровати Найза — единственном месте, свободном от расползшихся повсюду вычислений, поджав ноги, сидела Эмирабель и с авторитетным видом указывала пальцем на карту под столом. А посреди этого моря бумаг, как пальма на острове с хозяйской картинки, улыбаясь, стоял Рамай — босиком, в коричневых штанах до колен и забрызганной чернилами зеленой рубахе с закатанными до локтей рукавами. Страшные раны, нанесенные монстрами, проклятием и Сарутом, затянулись без следа, лишь на правом предплечье, перекушенном чудовищем, как татуировка, проступал отпечаток изысканного черно-алого узора.

— У нас есть координаты двух замков! — юноша взволнованно доложил отцу. — Чтобы вычислить остальные, нужны справочники. У деда… такие были.

Кинув сыну ободряющий взгляд, са Флуэр перешел к делу:

— Далеко эти замки?

— Ближайший рядом с Рэйтадой! — воодушевленный поддержкой, сообщил Рамай.

— Совсем рядом, — с довольным видом хмыкнул Фалько. — А где конкретно?

Переступая на цыпочках между листами, виконт добрался до карты, на которую указывала Белка, и ткнул синим от чернил пальцем в крестик рядом с названием столицы. Гардекор вгляделся — и улыбка сползла с его лица.

— Мимо. Давай следующий.

— Почему мимо?! — опешил юноша.

— Знаешь, что там находится? Лесной замок. Летняя резиденция прошлой королевской династии.

— Ну и что? — недоуменно нахмурился виконт — но его отец понял.

— Кривые вонючие лапы Долдыка!.. — смачно выругался он. — Не может быть… Шар Судьбы. Симарон. Принц Амза.

— Амулет Симарона, разбитый принцем Амзой — пограничный Шар?! — ахнул за его спиной Найз. — А Симарон был Хранителем?!

— Боюсь, что да, — подтвердил гардекор.

— Так вот отчего монстры начали прорывать границу вскоре после Освобождения… — пробормотал Мугур и глянул на сына: — А где расположен второй?

— Второй далеко, — словно извиняясь, виконт развел руками и опустил глаза. — На каких-то Барзоанских островах…

* * *

Рамай и Мугур, медленно обходя завалы, вернулись к поджидавшим их гостям и гвардейцам. Лица са Флуэров были торжественно-печальны.

Замок и впрямь представлял гнетущее зрелище: пористая черная лава, залившая всё пространство внутри куртин; груды камней и остатки стен там, где две недели назад возвышалась одна из самых древних твердынь Эрегора; вместо конюшен, амбаров, людских и казарм — пепелища. Над развалинами висела гнетущая тишина, лишь изредка нарушаемая карканьем воронья, роющегося в грудах мусора — люди покинули это место, ибо то немногое, что уцелело, было собрано в первые несколько дней.

— Он погиб и не погиб одновременно, — отвечая на безмолвный вопрос гардекора произнес Мугур и перевел взгляд на сына в поисках объяснения.

— Он влил свою душу в амулет и не дал ему разрушиться, — тихо проговорил виконт. — Он очень рад, что мы пришли к миру… говорит, что было бы приятно пропустить кружечку-другую далайнского красненького за знакомство… и чтобы мы не беспокоились за Шар… слишком сильно.

— Передай ему, что такого потрясного старикана мир не видел и вряд ли когда-то еще увидит, — еле заметно улыбнулся Фалько.

— Он слышит, — улыбка тронула губы Рамая. — И желает нам счастливого пути.

— Твои слова — да ветром Радетелю в уши, Пасаре са Флуэр, — гардекор глянул на развалины донжона, и ему почудилось, будто над закопченными камнями взметнулся крошечный веселый вихрь.

— Счастливого пути, — граф обнял сына, и са Флуэры замерли на несколько секунд, говоря без слов друг другу то, что не успели ни за семнадцать лет, ни за две недели.

— Счастливого пути, доамна Эмирабель… эру Тигр… Найз… — он по очереди подошел к каждому, сдержанно кланяясь или пожимая руки.

Мальчик стиснул в ответ широкую ладонь с мозолями от меча и даже попытался улыбнуться — но мысли его уже были в дороге. Обратно в Рэйтаду, оттуда кораблем до Далайны — и на Барзоа.

Барзоа!..

Content

Светлана Анатольевна Багдерина
Люди и монстры