Светлана Анатольевна Багдерина

Новейшая история

Гостья Находке не понравилась сразу.

Блестящие черные волосы, узкое бледное лицо, зеленые глаза и губы, густо накрашенные киноварью, вызвали мгновенную неприязнь. Сладкий запах духов — ваниль и пачули — показался тошнотворным. Темно-синее платье с глубоким вырезом и воздушной юбкой спровоцировало неконтролируемый приступ антипатии. Тонкие длинные пальцы, обтянутые мохнатыми перчатками, напомнили лапки паука. А после того, как пришелица протянула Мечеславу руку, промурлыкав грудным голосом: «Мое имя — Алия Искусная, но друзья называют меня просто Лия», и тот совершенно необъяснимо вместо того, чтобы пожать, поцеловал ее, все инстинкты юной ученицы убыр и по совместительству — жены царя Мечеслава Первого, возопили о превращении наглячки в мокрицу или многоножку. Или о срочном расцарапывании ее физиономии и прореживании волос до плотности один на квадратный дециметр. Но самое обидное заключалось в том, что сделать Находка это не могла, и отнюдь не из этических соображений или ограничений магической силы. Причина была простой, но непреодолимой, как Ледяное море, и появиться она успела прежде, чем царица решила, в какое насекомое в результате несчастного случая превратится иноземная чучундра.[1]

— Я привезла рекомендательное письмо от их лукоморских высочеств Ивана и Серафимы, — по-прежнему игнорируя хозяйку дворца, Алия полезла за корсаж, пошарила там, как бы невзначай демонстрируя всё содержимое[2], и выудила лист бумаги, скрепленный красной печатью.

Скользнув равнодушным взором по царице, гостья с полупоклоном и обворожительной улыбкой протянула письмо Мечеславу.

— Мне его дай! — чувствуя себя последней дурой, выпалила Находка.

Алия невинно округлила глаза и протянула бумагу девушке:

— Конечно, конечно. Извините, я не знала, что ваш супруг уже научил вас грамоте, ваше величество.

Мечеслав смутился, а его супруга побагровела как свекла: муж, несмотря на обещания, уроков чтения пока не начинал. После коронации прошло не так много времени, и постоянно какие-то дела отвлекали их от этого важного и полезного занятия: то вспышка золотой лихорадки и поиски средств от нее, то возвращение пленных из Лукоморья, то изгнание сначала одного заезжего шептуна-вымогателя с сообщниками, потом второго, то последовавшие как логическое продолжение уроки самообороны против подобного рода публики, которые вести, кроме как Находке, было некому…

— Я научу, честное слово, как уговаривались. А пока давай я вслух прочитаю, — ободряюще кивнул ей Мечеслав, и от снисходительной усмешки Алии Находке захотелось его придушить[3]. Но милый, то ли не замечая ее состояния, то ли не понимая[4], спокойно сломал печать с трехглавым орлом, развернул лист — и заулыбался:

— Смотри-ка — двумя разными почерками написано! Наверное, они по очереди писали, иногда чуть не через слово! Вот слушай — и попробуй угадать, кто написал что!

— «Податель сего, Алия Искусная, самый известный современный герольд, историк и биограф Белого Света, а также просто дама со многими талантами и приятная во всех отношениях[5], является нашим другом подругой старой знакомой и приехала к вам в гости по нашему наущению совету с целью изучения новейшей истории и написания жизненаписаний… описания жизнеописаний… неписания жизненеписаний… составления биографий ведущих общественных, политических и экономических деятелей прошлого, настоящего и будущего, а также истории вашей державы для развлечения напугания офигения просвещения общества и в назидание потомкам. Кстати, как там с потомками? Просим оказать Алие Вышеозначенной Искусной всяческое содействие, предоставляя книги, рассказы очевидцев, осмотр мест действия и чистую бумагу. Привет Малахаю! И деду Зимарю. И Макмыр. Если они к вам вдруг приедут. И армии королевича Кыся! И матушке Гусе. И деду Голубу. И Спире с женой! И Макару. И вообще всем ребятам из бывших приветище огромный!!! Как они там? Как всё? Как все? Бароны не балуют? Если что — по рукам им. А лучше по репе! И чем-нибудь тяжелым! И много раз! Ибо нечего! Обнимаем, целуем, грозимся завалиться летом в гости! Или вы к нам — только напишите заранее, чтоб мы дома были!..»

Находка расплылась в сентиментальной улыбке, вспоминая друзей и события последней осени, и даже начала прикидывать, смогут ли они и вправду съездить в Лукоморье летом… когда финальные слова письма прозвучали как рецепт знахаря, назначающий пить касторку ведрами:

— «…Вы Алию не обижайте, она сама, кого хочешь, обидит хорошая, хоть и занудная иногда въедливая периодически любопытная время от времени, но это у нее планида такая, сиречь ноблесс оближ и профессиональный недостаток. Узнаете ее получше — понравится! Ой, мы поскакали, извините, некогда переписывать, тут какая-то ерунда творится, а Алию обоз ждет… До встречи!». Подпись — «Сима и Ваня».

— Да, всё именно так и есть, как они написали. Любопытство не порок, как говорится, а пополнение знаний, — тонко усмехнулась Алия и взмахнула ресницами, густыми и длинными, как щетина старого кабана[6]. — А знания для человека моего ремесла… или искусства даже, я бы сказала — первая необходимость…

— Меньше знаешь — крепче спишь, в народе говорят, — дивясь собственной мелочности, ввернула царица — но не была удостоена даже взгляда.

— …Ну и, естественно, мне тоже хотелось бы узнать вас получше. Лукоморская чета столько о вас рассказывала…

Огромные глаза гостьи, не оставляя сомнений на счет, о ком велась речь, встретились с глазами Мечеслава — словно гладь лесного пруда расступилась, маня и затягивая, и он почувствовал, как погружается в ее блаженную бездну с головокружительным ароматом ванили и пачулей. И то, что лесной водоем мог пахнуть ванилью и пачулями, только если в нем чуть раньше утонул караван из Бхайпура, его остановить уже не могло.

— Вы — поразительный человек, — не отрывая взора от царя, жарко, с придыханием говорила пришелица, прикладывая руки к вздымающейся груди[7]. — Я знаю о вас всё. Необычная судьба… Тяжелые лишения, которые не всякому живущему на Белом Свете дано перенести… Непревзойденное мужество и необычная мудрость… То, что вы совершили — невероятно. Я вами восхищаюсь. Люди должны узнать вашу историю!

— Наша история… богата… полезными… ископаемыми… — едва понимая, что говорит — и что говорят ему — закивал Мечеслав.

Грудной смешок Алии прервал наваждение, и царь озадаченно моргнул, будто выныривая из грез. Зеленые очи гостьи уже не буравили его, а скромно поблескивали из-под ресниц. Он нервно кашлянул, осторожно скосил глаза в сторону жены — и внутренне содрогнулся: если взор летописицы был подобен тихому омуту, то взгляд Находки — цунами.

Мечеслав вздохнул. В последнее время его рыжее солнышко стала такой раздражительной — и совсем без причины, вот как сейчас. Осунулась, похудела, круги под глазами чернеют, одета во что-то простое и поношенное — а ведь подруга Ивана и Симы приехала, не каждый день такое событие!..

Алия откинула волосы с лица — и запах ванили и пачулей снова накатил блаженной волной. Сердце Мечеслава сбилось с такта, мысли дезертировали почти полным составом, а те, которые остались, уж лучше бы сбежали в первую очередь.

— Вы… уже где-то устроились? — торопливо спросил он, чтобы скрыть замешательство.

— Пока нет. С дороги прямо к вам, — взор гостьи источал беззащитность и искренность в мегаваттном диапазоне.

«В городе постоялый двор имеется, вас сейчас проводят» и «Тогда останавливайтесь во дворце в гостевых комнатах» прозвучало одновременно. Летописица растерянно перевела взгляд с царя на царицу и обратно.

— Извините, я не расслышала.

— Разрешите предложить вам наше гостеприимство, — во второй попытке Мечеслав был на долю секунды проворней жены.

— Это так мило с вашей стороны, — очаровательно потупилась гостья. — Я смогу работать с первоисточниками во дворце хоть целыми днями, не теряя времени на дорогу. Для меня это просто не имеет цены, ваше величество!

— Это самое малое, что мы могли сделать для старой знакомой Симы и Ивана, — разулыбался Мечеслав.

Находка скрипнула зубами.

— Стоит только подумать об объеме грядущей работы, а самое главное — о ее результатах, как у меня вырастают крылья, и огонь нетерпения разгорается в душе! — гостья порывисто встала, и грудь ее описала интересную траекторию, приковывая взор молодого царя. — Если прислуга сама отнесет багаж в комнату, может, ваше величество покажет мне, где тут у вас библиотека?

— С удов…

— Если я не умею читать, это не значит, что я не знаю, где хранятся книжки! — заносчиво фыркнула Находка, бледная, как целая пачка бумаги, и ощущая себя приблизительно такой же умной — но с ужасом чувствуя, что не может остановиться. — У моего мужа есть занятия поважнее!

— Ой, конечно-конечно! — всплеснула наманикюренными ручками летописица — и царица невольно спрятала в рукава свои мозолистые обветренные руки. — У такого человека, как его величество, должно быть тысячи забот ежеминутно! Как нелепо было с моей стороны пытаться его отвлечь! Но если честно, я хотела бы взять сейчас у него свое первое интервью.

— Нет у него вашего интервья. Ни первого, ни последнего. В вещах поройтесь. Поди, засунули куда попало, забыли, а на него теперь сваливаете, — неприязненно посоветовала Находка под странным взглядом супруга. — И у меня тоже дел навалом, кстати! Идите, читайте свои книжки сами! Карасич! Эй!

На зов вбежал стражник, стоявший у дверей аудиенц-зала.

— Проводи эту… гостью… до библиотеки. И покарауль внутри!

— Чтобы чего не сперла? — просветлело пониманием лицо охранника.

— Чтобы не чувствовала себя всеми покинутой, — вмешался Мечеслав, старательно не глядя на жену. — И надеюсь, уважаемая Алия…

— Лия, если вас не затруднит, ваше величество, — бархатисто прокурлыкала гостья. — Просто Лия.

— Да. Лия. Надеюсь, уважаемая Лия не откажется отужинать с нами.

— С огромным удовольствием. И надеюсь, к этому времени я уже составлю представление о запасах вашей библиотеки. Говорят, она огромна и разнообразна, как сам Белый Свет! — просияла гостья и, обернувшись к Карасичу, подмигнула ему: — Пойдем, солдатик. Впервые в жизни мне оказали такую честь. Подумать только — почетный караул! Мне!.. Я расскажу об этом всем своим знакомым — пусть обзавидуются! Благодарю вас, ваше величество, — повернулась она к Находке, яростно закусившей губу, и с улыбкой выплыла в коридор победительницей.

Проводив гостью слегка растерянным взором, царь взял жену за плечи и заглянул в ее серые, как грозовое небо, глаза:

— Солнышко, за что ты ее так невзлюбила?

— Зато ты ее очень хорошо полюбил! — фыркнула Находка и помрачнела[8]. Приближалась буря, но ее муж, к семейным грозам непривычный, вместо того, чтобы остаться дома, а лучше забиться в погреб, вышел на холм и забрался на одинокое дерево на его вершине.

— Я был просто вежлив и внимателен.

— Ты хочешь сказать, что я была невежлива и невнимательна?! — гнев и обида вскипели, выплескиваясь через край громом. В дерево полетела молния.

— Нет, я вовсе не хотел это сказать!..

— Но сказал! — от дерева полетели щепки.

— То есть, я вовсе не это хотел сказать!..

— Значит, ты говоришь мне не то, что думаешь?! — с дерева полетел мужик.

— Солнышко!.. — отступил на шаг Мечеслав, испуганный не столько размолвкой, сколько самой разъяренной Находкой: ему было проще представить кровожадную бабочку, чем свою жену в гневе. — Да что с тобой сегодня такое? Ты, наверное, переутомилась?

— По твоему мнению, я плохо выгляжу?

— Ты что, рыжик! Мне такое даже в голову не приходило! — страстно возопил Мечеслав, но вспомнив свои мысли десятиминутной давности, насколько честно, настолько и глупо уточнил: — Сейчас.

— Ага!!! Я же вижу!!!..

И царица, не доверяя больше своему самообладанию, вывернулась из его рук и почти вприпрыжку ринулась к выходу. Дверь оглушительно хлопнула, осыпая царя отслоившейся с люстры фальшивой позолотой.

— Находка! — опомнившись, ее муж бросился вслед — но тут дверь снова открылась…

— Наход…

…впуская дворецкого.

— А, Собак… — лицо Мечеслава разочарованно вытянулось — и вдруг просветлело: — О, Собак! Тебя-то мне и надо!!!

Коренастый старик в красной ливрее и с венчиком седых волос вокруг лысины степенно кивнул, словно никого иного на всем Белом Свете его величеству понадобиться не могло, и прошамкал:

— Какие будут рашпоряжения нашшет ужина?

— Да, я как раз про него хотел сказать! — возбужденно заговорил царь. — Я бы хотел устроить жене небольшой сюрприз! Ты сможешь накрыть как-нибудь… необычно? Не как всегда?

— Романтишно, што ли? — предположил Собак.

— Д…да! Да! Ну, скатерть там белую постели… Кружевная у нас есть? Или с вышивкой? Или… Короче, просто скатерть! А, и канделябры начисть, пожалуйста, чтобы как золотые блестели! Хотя бы той стороной, которая к ней будет обращена, если у тебя опять ревматизм вступит. Ну и… и еще…и всё такое! Но только чтобы… как-то… Погоди, а может, тебе какой-нибудь справочник посмотреть по украшению? Или энциклопедию лучше? В библиотеке, я помню, было несколько…

— Не ижвольте волноватьшя, ваше велишештво, — обиженно насупился дворецкий. — Тшай еще при брате вашем покойном Нафтанаиле Жлошшаштном, да будет жемля ему пухом, лакеем шлужил. А однажды…

— Да-да! Я помню! — царь торопливо закивал, почувствовав себя на пороге нового пересказа истории о том, как за красиво оформленный поднос с десертом юного Собака погладила по голове сама царица Мангустина.

— А то, ежели жапамятовали, я ведь и рашкажать могу, — прищурился старик и, получив в ответ энергичное мотание головой, повернулся уходить[9].

— Ой, Собак, постой! — спохватился царь и прикусил язык, не зная, как начать. — С нами ужинает гостья… и завтракать будет тоже… и обедать… всегда теперь, пока не уедет, потому что… потому что гостья.

— Так што, на троих накрывать, што ли? — обернулся старик. — Вщё время, пока не нагоштитшя?

— Да! — со странным облегчением подтвердил Мечеслав.

* * *

К шести часам малый обеденный зал царского дворца преобразился. Натертые до блеска со всех сторон, едва ли не ярче пламени свечей сияли латунные подсвечники. В их интимном свете пенилась белым кружевом вперемешку со штопкой парадная скатерть. Тарелки, блюдца и соусники фамильного сервиза с древним гербом царства Костей — медведем на дыбах с кайлом в одной лапе и резцом в другой, оккупировали половину стола. Вторую половину, не занятую пока фарфоровой армией, заполонило столовое почти серебро и практически горный хрусталь. И не беда, думал Мечеслав, с тихим удовольствием озирая свой сюрприз, что драгметаллы были проданы покойным царем Костеем, чтобы вооружить армию, бесславно возвращавшуюся теперь из Лукоморья. И пустяки, что хрусталь не пережил двух трансформаций дворца и одного переезда[10]и оставил свое место граненым стаканам, потому что денег на новую посуду под шантоньское[11] ценой в коня у короны не было. И что тарелки были разнокалиберными — тоже ерунда, сам виноват, что не закрыл дверь в кладовую, где хранился единственный уцелевший сервиз на сто пятьдесят персон, после визита Малахая превратившийся в инвалидную команду тарелок на пятерых…

Поправив складки парадного кафтана, не покидавшего сундука со свадьбы, Мечеслав представил удивление и восхищение на лице супруги — и с нежностью улыбнулся. Ради этого стоило терпеть и жесткий воротник, исподтишка старавшийся придушить хозяина, и узкие манжеты, рассчитанные на руки придворного, кандалами обхватившие сильные запястья воина, и тесные, словно у детского костюмчика, плечи — дань вондерландской моде, как сказал портной[12]… Но какое всё это имело значение, думал Мечеслав, если в мягком сиянии свечей, растапливавшем февральские сумерки, стоял красавец стол, за которым его ждало семейное примирение, любовь и спокойствие.

Впрочем, вопреки ожиданиям молодого царя, примирение и спокойствие где-то подзадержались, а на романтический ужин явилась одна любовь. Усевшись, она сложила локти на скатерть и принялась хмуро и молча разглядывать сервировку.

— Это Собак постарался для нас с тобой, — улыбнувшись, открыл переговоры о мире и взаимопонимании Мечеслав.

Любовь окинула недоуменным взглядом наряд супруга и вопросительно приподняла брови:

— Это же свадебное.

— Ага, — довольный, кивнул царь. — Подумал, что после коронации мы с тобой ни разу больше не сидели за таким вот столом, нарядные, торжественные… Ты ведь свое коронационное платье каждый день носишь, а я хожу в чем попало… И мне подумалось, что было бы здорово вспомнить тот вечер. Чтобы снова — как будто кроме нас никого вокруг нет…

— А… — девушка поискала подходящее объединяющее слово для столовых приборов, разложенных вокруг тарелок, но кроме «орудия пытки» на ум ничего не шло. — А это зачем принесли? Мы ж всегда ложкой и вилкой едим. Я даже не знаю толком, что с ними делать.

— Это Собак разложил. Наверное, хотел, чтобы было красиво. На коронационном пире ты же с ними как-то справлялась, — улыбнулся царь.

— На пире я до них вообще не дотрагивалась, — ответная улыбка — хоть и слабая — зародилась на губах царицы. — Сколько Сима меня ни учила — я только больше запутывалась, что и чем едят. А когда представляла, как на меня посмотрит бабушка Удава… то есть, вдовствующая баронесса Жермон, если я возьму не тот ножик не той рукой и не когда надо, мне и есть-то хотеться переставало!

Мечеслав рассмеялся:

— А я-то думал, что ты потеряла аппетит от волнения!

— А я и вправду переволновалась, и аппетит пропал еще до пира, так что ты правильно думал, — улыбка стала шире.

— А я, хоть и вспомнил, оказывается, как этим всем пользоваться, тоже так пере…

Договорить он не успел. Дверь медленно распахнулась, и в интимный полумрак комнаты на мягких лапах вошла львица. И то, что она была не узамбарская, а светская, эффекта не меняло ничуть. Дурманящий аромат ванили и пачулей мгновенно заполнил всё пространство, вызвав у Мечеслава кратковременную потерю речи, а у его жены — выброс адреналина.

— Ах, вот, оказывается, для кого мы тут на самом деле расфуфырились… — почти беззвучно выдохнула она.

— Извините, я задержалась, — промурлыкала Алия. — Раскапывая эти чудесные груды фолиантов, я так перемазалась в пыли и паутине, что пришлось сходить переодеться.

— И накраситься посильнее. И побрякушек побольше навешать, — пробормотала сквозь зубы Находка, особенно остро почувствовав вдруг и простоту покроя своего платья, и то, что носила она его уже третий месяц и навещая пациентов — людей и животных, и принимая с мужем челобитчиков-горожан, и на аудиенциях со знатью, и на прогулки с Малахаем, и в гости… И что ни одно платье на Белом Свете, даже самое расчудесное, после трех месяцев такой жизни не могло конкурировать с другим расчудесным платьем, большую часть времени, похоже, бережно хранимым в сундуке. Если бы Мечик предупредил ее заранее, если бы хоть намекнул, хоть полсловом, она нашла бы, чем утереть нос этой мымре! Ну кто вот знал, что он способен на такую подлость!!!..

«Нищенка», «побирушка», «приживалка», «бедная родственница» — мелькало одно за другим в голове униженной Находки — и словно по мановению волшебной палочки отражалось на бледном лице гостьи. Но самым ужасным было то, что Мечеслав вел себя так, будто не видел ни единой буковки этих огромных слов, клеймящих ее позором и стыдом!

— Прошу прощения. Кажется, я не угадала с туалетом, — сокрушенно развела руками Алия, не сводя жалостливого взгляда с царицы. — Но мне никто не сказал, что ужин во дворце обычно проходит без церемоний.

— Д-да нет… На самом деле у нас всегда всё очень просто… без затей… Но, тем не менее, всегда приятно побыть в обществе нарядной цветущей дамы, — Мечеслав нашел, наконец-то, слова.

Большего разрушительного эффекта они не смогли бы причинить, даже если бы даже он искал их специально: Алия расцвела еще больше, а Находка… После одного случайно брошенного взгляда, на жену Мечеслав смотреть боялся.

Что было дальше — как он ни силился, понять не смог. Вечер, словно зловредный фокусник, ловко манипулировал перед его носом простыми событиями, каждое из которых по отдельности было вполне безобидным, но в результате…

Всё началось невинно — с форели под маринадом. Увидев, чем вооружилась летописица, Находка ухватила покрепче правой рукой рыбную вилочку, левой — нож… и углядела, что Алия держит приборы с точностью до наоборот. Закусив досадливо губу и кожей ощущая на себе снисходительный взор гостьи, юная царица поспешила исправить ошибку. Нож и вилка встретились в пальцах левой руки, скрестились на мгновение… и со звоном скользнули на каменный пол.

— О, мужчина и женщина придут! — ободряюще улыбнулся Мечеслав.

Алия хихикнула.

Находка вздрогнула, словно пронзенная всеми ножами и вилками Белого Света одновременно, локоть ее дернулся — и рыба полетела со стола на колени. Несколько мыслей промелькнули в голове одна за другой:

«Хорошо, что вместе с тарелкой, а то осталось бы на платье пятно».

«Хорошо, что на колени, а не то бы тарелка разбилась».

«Хорошо, что себе, а иначе перед лукоморцами за испорченный наряд их подружки было бы жутко неудобно».

«Хотя если бы целая кастрюля этой рыбы наделась ей на голову… не пачкая платья, конечно… чтобы не было стыдно перед Ваней и Симой… Ну да нет в жизни совершенства, как Сима любит говорить».

Алия, перехватив красноречивый взгляд Находки, в ответ глумливо ухмыльнулась, прикрывшись от Мечеслава бутербродом.

После этого было пролитое вино, разбрызганный жульен, бутерброд, упавший маслом вниз, уроненный на скатерть торт… Казалось, если что-то хотя бы теоретически можно было опрокинуть, прорезать или перевернуть — этим вечером у Находки в руках оно опрокидывалось, прорезалось и переворачивалось. Гостья, хоть и сидела рядом с ней с видом фарфоровой вазы под обстрелом, каждый раз тактично отводила взгляд[13] или ободряюще улыбалась. Но на царицу это почему-то действовало как ведро ворвани на костер, а движения ее становились всё более резкими — со всеми вытекающими[14] последствиями. То и дело она перехватывала взгляд Мечеслава, недоуменно вопрошающий: «Да что с тобой сегодня такое?», а пару раз он даже очень тихо — но недостаточно тихо, чтобы не услышала снисходительно заухмылявшаяся гостья — прошептал: «Да брось ты эти приборы. Ешь, как умеешь!» Но от этого возмущение и обида лишь накатывали с новой силой.

Последним блюдом Собак подал желе. Розово-голубые полупрозрачные домики с россыпью ягод внутри, густо посыпанные сахарной пудрой, стояли перед ними во всей беззащитной красе, чуть дрожа. Поймав на себе насмешливый взор Алии, Находка прикусила губу… и замерла: в голову неожиданно пришла военная хитрость. Не надо спешить и хватать, что попало! Надо всего лишь посмотреть, что и как возьмет Мечеслав — и сделать так же!

Но Мечик, точно специально, отставил тарелку:

— По-моему, я уже наелся на неделю вперед, — откинулся он на спинку стула. — Собак и тетушка Журава — наша повариха — сегодня превзошли сами себя!

— Не знаю, как ваша уважаемая супруга, а я, пожалуй, не удержусь от соблазна, — летописица одарила его искоса томным взглядом и насмешливо воззрилась на Находку.

Та зарделась, как от пощечины и, закусив губу, растерянно оглядела стол: вилки, ножи, ложки, лопаточки всех размеров усеивали поверхность скатерти, словно ужин должен был продолжаться до утра. Собак, поросенок его за ногу!.. Что выбрать?.. Что взять?.. Чем это чудо непонятное едят?!

И тут новая мысль осенила царицу, и она чуть не рассмеялась от облегчения: как она не подумала раньше! Надо всего лишь посмотреть на летописицу, и взять, то что она возьмет — но только внимательно рассмотрев и не торопясь! И пусть утрется, коза безрогая!

Серые глаза, блестя сталью, встретились с зелеными.

Догадавшись, что ход за ней, Алия вскинула брови, едва заметно повела плечом — и демонстративно медленно взяла самые большие нож и вилку. Находка, торжествующе улыбаясь, сделала то же самое.

— Ваше величество, — задержав приборы над архитектурным сооружением кулинарного искусства, улыбнулась гостья царю. — Должна признаться, что ни при каком дворе — а их я повидала немало — мне не довелось получить от ужина такие неповторимые впечатления. Самые необычные ощущения. Ничего подобного я не встречала нигде. Не знала, что такое чудо вообще на Белом Свете существует. Я обязательно опишу этот вечер в своих трудах — пусть узнают все.

И зеленый взгляд встретился с серым, не оставляя сомнения, о ком всё только что было сказано.

Находка вспыхнула, как гроза майским утром, не замечая, что вилка и нож в руках ее соперницы уступили место ложечке, и обрушилась на поданное Собаком блюдо, как караканский конник — на врага. Под яростным натиском тарелка раскололась, куски фарфора и желе брызнули в стороны, и не успел никто и охнуть, как пара дрожащих лепешек загадочным образом изменила траекторию полета, смачно плюхнулась гостье на грудь и съехала в декольте, оставляя широкую розово-голубую дорожку. Алия взвизгнула, взмахнув руками, Находка торжествующе хмыкнула, Мечеслав подскочил, опрокидывая стул — и с салфеткой в руках и извинениями на губах кинулся устранять ущерб.

К тому времени, как он понял свою ошибку, взгляд царицы стал холоднее Ледяного моря — но и его взор метал громы и молнии.

Яростно сунув салфетку в недопротертое декольте летописицы, царь обернулся на жену и прорычал сквозь сведенные гневом челюсти:

— Это было твоих рук дело! Я знаю! Как ты могла!!!

— Н-ничего… н-ничего страшного, ваше в-величество, — дрожа не хуже любого желе тетушки Журавы, слабо бормотала гостья. — Простите меня… я… может… сама провинилась… в чем-то… перед ее величеством… Только скажите, в чем… и я исправлюсь…

«Вы ни в чем не виноваты!» и «Горбатую могила исправит!» прозвучали одновременно. Предпочтя проигнорировать ничью, Алия прижала дрожащими руками к груди салфетку, выдавила из глаза крупную слезу, всхлипнула и продолжила:

— Ее величество ни при чем… не может быть, чтобы какой-то умысел с ее стороны… Она ведь не такая… Я слышала от Ивана и Серафимы, какая она замечательная, добрая и гостеприимная!..

При этих словах оба хозяина страдальчески покраснели — хотя и по разным причинам.

— …Иногда случаются чудеса и похлеще… особенно с желе… Это произошло нечаянно… я уверена…

«Я не уверен!» — полыхнул возмущением взгляд Мечеслава — а Находка упрямо насупилась и выпятила нижнюю губу:

— Не нужны мне ее оправдания.

Царь с шумом втянул воздух через сжатые зубы и тихо выдохнул:

— Мы после об этом поговорим.

И, обращаясь к измазанной сладостью гостье, произнес с полупоклоном:

— Только скажите, как я могу заставить вас забыть пережитое, и я…

Алия нервно хихикнула, и запах ванили и пачулей, будто скрывавшийся где-то в засаде, накрыл его обволакивающим коконом:

— О, ничего страшного, ваше величество. Бывало и хуже…

Мечеслав содрогнулся.

— …Когда я собирала материал о доме Шарлеманей, меня исклевала жар-птица, отчего я провалялась с жаром в постели чуть не месяц — птичий грипп, говорили знахари, а шрамы так вообще остались до сих пор. Хорошо, что там, где не видно… всем…

Мечеслав заалел.

— …Желе в лицо — право, пустяки по сравнению с этим…

Мечеслава кинуло в жар.

— Но если бы вы согласились сопровождать меня в экскурсии по дворцу, лично всё показывая и рассказывая… ибо кто, как не участник и герой событий может стать наилучшим гидом…

— Да, конечно, конечно! — не раздумывая, воскликнул царь.

— …тогда сбылись бы мои самые смелые мечты, — улыбнулась гостья.

И улыбка ее — в первый раз за весь день — была абсолютно искренней.

* * *

Неспешные шаги гулко отдавались под сводами коридора. Пламя факела в руке Мечеслава бросало оранжевые отблески на стены и потолок, выхватывая из мрака то давно заброшенные подсвечники — изысканное произведение искусства вековой давности, то лепное украшение, то картину в тяжелой раме. Алия, отчаявшись получить от царя хоть какие-то биографические данные о героях портретов и парадных сцен, скользила по лицам поверхностным взглядом, рассматривая лишь обстановку и наряды.

— Весьма, весьма самобытно и своеобразно… — бормотала она, делая на ходу быстрые пометки на бумаге. — Интересно… Практически невероятно… Вытачки и кокетка здесь?.. Это или дикость глуши, или ее гений… А почему мы свернули к лестнице, ведущей вверх?

Гостья остановилась. Остановился и царь — догорающий факел в одной руке, тяжелый объемистый мешок — в другой[15]. Губы летописицы капризно надулись:

— Разве мы не пойдем туда, куда я просила? Пожалуйста? Ваше величество, вчера вы обещали, что подумаете день — и вот день прошел, и даже полтора!

Мечеслав замялся, чувствуя неловкость от предстоящего отказа другу лукоморцев[16] — к тому же, ни за что, ни про что жестоко униженному его супругой, но собрался с духом:

— Простите меня великодушно, Алия, но туда…

— Лия, — женщина торопливо тряхнула головой, и волосы рассыпались по ее плечам, обдавая молодого царя ароматом корицы и шафрана. — Я люблю, когда меня называют Лией.

Тяжелый пряный запах закружил голову, на несколько секунд растворяя все мысли[17], как сахар в кипятке. Мечеслав покраснел, нервно дрожащей рукой ослабляя шнуровку рубахи, без того расстегнутой почти до пупка, и медленно кивнул, словно боясь, что его шея переломится:

— Да… Лия… Конечно… Лия… Лия… Я… помню. Да. Кажется… мне нездоровится. Извините. Я что-то хотел сказать?

— Да, — так же медленно кивнула летописица, не сводя глаз с царя. Рука ее вытянула из корсажа красный ребристый пузырек, и пальцы принялись поглаживать пробку, будто машинально. — Вы хотели что-то сказать.

Мечеслав нахмурился. Разметая что-то очень важное, на грани восприятия кружили корично-шафранные ветра.

— Я хотел сказать… сказать…

— Может, что вы очень заняты и должны уйти? — вкрадчиво промурлыкала летописица.

Царь попытался вспомнить, но ощущение было такое, будто плыл по реке патоки против течения:

— Нет… не это… — неуверенно покачал он головой.

— Тогда что я отнимаю ваше драгоценное время? — Алия шагнула к нему, и пряное кольцо ветров сузилось до размеров колодезного сруба, отсекая и то, что было ясно и понятно секундой ранее — и оставляя во всем Белом Свете только их двоих.

Мечеслав сглотнул пересохшим горлом. Взгляд, через силу отведенный от зеленых очей гостьи упал вниз — в ее корсаж — да там и застрял.

— Нет!.. Я… я… хотел сказать… сказать… — он стиснул зубы, усилием воли стряхивая липкий морок соблазна, вспоминая, приводя мысли в порядок — и изо всех сил желая прыгнуть сейчас с моста в речку Постолку — или хотя бы в самый глубокий сугроб царства Костей: — Я хотел… сказать… что прошу… меня простить… но…

Тонкие сильные пальцы вырвали пробку из пузырька, аромат корицы и шафрана мгновенно смешался с резким амбре гвоздики — и царь покачнулся, словно от удара, судорожно хватая воздух ртом.

— Так что же вы хотели сказать, мой государь? — гостья дотронулась длинными холодными пальцами до запястья Мечеслава и приблизилась к нему на расстояние дыхания. Он закашлялся — то ли от резкого запаха бхайпурских пряностей, то ли от внезапно захлестнувших его чувств, покачнулся, роняя мешок и хватаясь за голову…

Коридор перед глазами перестал кружить в такт пряным ветрам и остановился. Подумав еще немного, он перевернулся на сто восемьдесят градусов. Пол и потолок заняли архитектором им отведенное место.

— Я… кажется… кажется… — хрипло выдохнул царь.

— Вы хотели сказать, что сожалеете о чем-то, — мягко напомнила летописица.

— Да! — расфокусированный взгляд Мечеслава понемногу прояснялся. — Да, конечно же! Я хотел сказать, что сожалею о том, что не могу поведать для вашего трактата… ничего о своих предках и истории рода… только о временах Костея… Память возвращается ко мне не так скоро… и то не воспоминаниями, а навыками… вроде фехтования… умения ездить верхом… еды столовыми приборами…

Гостья выдохнула, словно с облегчением:

— Действительно, очень жаль — но поправимо. Я могу компенсировать это работой с архивами, ваше величество, — не выпуская его руки, проговорила она. — Не надо переживать. Продолжим лучше нашу экскурсию. Мне так не терпится увидеть ее венец — главную достопримечательность вашего дворца, о которой слухами Белый Свет полнится.

— То есть Малахая? — недоуменно нахмурился Мечеслав. — Но он в спячке, его до весны лучше не беспокоить.

Низкий грудной смех Алии прокатился по пустынному коридору, отправляя в паломничество по коже царя миллионы оголтелых мурашек.

— Мужчины с чувством юмора всегда были моей слабостью.

Мечеслав недоуменно приподнял брови, ожидая узнать, как сей факт может относиться к медвежонку — и почувствовал, как ледяные пальцы гостьи стиснули его запястье почти до боли. Короткое странное слово слетело с ее губ — и корица, шафран и гвоздика слепились в один непередаваемый запах, расширились, заполняя собой весь мир, пропали на мгновенье… и вдруг ударили в лицо, точно порыв ураганного ветра. Царь содрогнулся от внезапного приступа удушья, факел выпал из рук, а сам он, будто и впрямь отброшенный шквалом, налетел спиной на стену.

— Я хочу увидеть Пламя Сердца Земли, мой милый венценосец, — летописица подошла вплотную, заглянула ему в глаза — и словно темные воды лесного омута расступились, принимая его, безвольного и почти бесчувственного, в холодные вечные объятья. — Так мы идем, ваше величество?

Отсутствующий взгляд Мечеслава скользил, не останавливаясь ни на секунду, по стенам и сводам коридора, словно искал что-то — или кого-то — и не мог найти. Губы его, похоже, жившие теперь отдельной жизнью, послушно шевельнулись:

— Да, Лия.

— Ты мне всё покажешь?

— Да, Лия.

— Ты мне нужен.

— Да, Лия…

— Бери мешок. Пойдем.

* * *

Находка торопливо шагала по коридору, и ее крошечный зеленый светошарик едва поспевал за ней.

«Блудни бы забрали того, кто придумал строить такой большущий дворец с такой кучей всяких комнат, чуланов, залов и подвалов! Одних коридоров, если выпрямить и вместе сложить, хватило бы, поди, чтоб до Страны Октября добраться отсюда! Ну вот где, где они могут быть?!..»

Множество этажей, башен, коридоров и переходов уже оставались позади, и с каждым пройденным метром тошнотворная тревога с привкусом предчувствия чего-то непоправимого, круто замешанная на ревности и настоянная на обиде, всё крепче впивалась в душу сотнями зубов и когтей.

Когда на следующий вечер после того памятного ужина и не менее памятной ссоры — первой в их семейной жизни! — Мечик пошел показывать летописице дворец и рассказывать его историю, она, не находя себе места от ревности, побежала в город к матушке Гусе. Старушка — старшая воспитательница детского приюта Постола, а на деле — заботливая и любящая бабушка всем постолятам, оказавшимся без родителей и крова — и раньше учила Находку житейской мудрости и просто давала хорошие советы и подсказки, о чем бы юная октябришна ее не спросила. И теперь ожидание девушки не обманулось: выслушав сбивчивый пылкий рассказ, старушка, не долго раздумывая, разложила всё перед горящей стыдом и гневом царицей, как на картах: и что гостья ярила ее неспроста, и что если б Находка не вспылила за ужином, то и мужу ее не пришлось бы водить летописицу лично по всем закоулкам дворца, заглаживая чужую вину, и что, видно, того ей и надобно было, ибо стала она точно шелковая на следующий день — масло с медом… И только зачем это было ей надобно, разуметь матушка Гуся не смогла: если не обольстить Мечеслава, то чего тогда ради? Видно, для прелюб всё ж старалась, злодейка.

Разрываемая ревностью, Находка в ту ночь приперла любимого в угол с расспросами, но тот, вместо того, чтоб жену успокоить, сказал лишь, что ее недоверие ранит его, и что она ведет себя как маленький ребенок. Смущенная и расстроенная, царица отправилась на свой край кровати — страдать в одиночестве. Мечеслав попытался было обнять ее — но она, не поворачиваясь, грубо дернула плечом и натянула на голову одеяло — и он отстал. Терзаясь теперь еще и неопределенностью и не в силах предпринять вторую попытку примирения, она тихо проплакала почти до утра под ровное сопение супруга, почивавшего сном праведника — или очень уставшего грешника.

Новый день закружил их в заботах, а когда пришел вечер, а вместе с ним — пора продолжать экскурсию, Мечеслав ушел с Алией, не дождавшись возвращения жены из Постола. Промучившись три часа в одиночестве, Находка вскочила, отбросила вышивание и устремилась на поиски, рисуя перед мысленным взором многокрасочные картины, одна другой откровенней и ужасней. Интуиция ее, как прилежная ученица матушки Гуси, упрямо твердила, что отпускать мужа с заграничной профурсеткой нельзя больше ни в коем случае, даже если ей придется извиниться перед этой стервой и своими руками вытереть с ее кочанов остатки желе.

Так в поисках и мучениях прошел час, другой — а любителей новейшей истории не было и следа.

Стиснув зубы и кулаки, октябришна остановилась на очередном перепутье — коридор первого этажа вел дальше, лестница справа приглашала вверх, а дверь чуть впереди и слева, утонувшая во мраке глубокого проема, была заперта на висячий замок, как десятки дверей, встреченных ей на пути.

Поколебавшись несколько секунд — «Кажется, на втором этаже в этом крыле я уже была?..» — царица быстро двинулась по коридору вперед — и остановилась, едва не запнувшись о собственную ногу.

Дверь слева действительно была заперта.

Когда-то раньше.

Предчувствие недоброго ржавым копьем пронзило ей сердце, и царица забегала взглядом по полу, ища и не находя исчезнувший из проушин замок. Может, проржавела дужка и он упал? Может?.. Может?.. Может?..

Других объяснений — как и замка — просто не было.

Октябришна метнулась к двери, уперлась ладонями в ее массивную доску — цельную, из дуба, специально по всему лесу исканного! — прислушалась к дереву, и ощутила, что наложенные ею охранные чары были целы. Это значило, что дверь открывал Мечеслав. Для чего? Чтобы показать Пламя этой книжной крысе?

Находка налегла на дверь всем телом… вспомнила, что открывается наружу… схватилась за ручку… уперлась ногами в пол… дернула, что было сил…

Дверь подалась.

Медленно, словно нехотя, двадцатисантиметровая доска пошла на нее, глухо поскрипывая петлями… и застряла. Но и получившейся щели было достаточно, чтобы увидеть на третьей ступеньке убегавшей вниз лестницы пропавший замок.

Замок, в дальних отсветах Пламени Сердца Земли казавшийся то ли ржавым, то ли покрытым высохшей кровью.

Находка побледнела как смерть, переплюнула три раза через левое плечо, отгоняя дурную мысль — чтобы не сбылась, выдохнула и протиснулась в приоткрытую дверь. Сжимая кулаки и кипя от возмущения и обиды, она кинулась вниз, и горячие злые мысли пойманными воробьями бились в голове без устали и конца.

«Как он только додумался приводить первую встречную кого попало к Пламени?! Холеру… галеру… галету… галерку… галерею нашел, прости Октябрь-батюшка! И холеру тоже — чтоб у ней прыщи на морде повылазили! Ни кожи, ни рожи, один гонор выше крыши! Только и знает, что бурдюками своими да образованностью всем в нос тыкать! И Мечик хорош — хвост перед этой мымрой распускает и слышать ничего не желает, как глухарь на токовище! Думает выказать себя перед ней! Думает, нравится он ей, бестолковый! Да такой выдрокобре, кроме нее самой, никто не нужен — как не видно глазами-то, а?! Совсем мозги расплылись — как то желе?!..»

Малознакомое, но тревожное покалывание на губах остановило ее в шаге от поворота к предпоследнему пролету.

Ощущение творящейся рядом враждебной магии.

Царица, забыв ругаться, замерла, лихорадочно вспоминая защитный заговор, попятилась, прижимаясь к стене — и к ужасу своему ощутила, как немеет всё тело. Губы ее шевельнулись, выговаривая первые слова заклятья, но через несколько секунд застыли, точно восковые. В растерянности октябришна рванулась бежать прочь — но внезапное чувство нахлынуло и пленило ее, как муху — паук. Чувство, что если она сделает хоть шаг вперед, то случится нечто непоправимое, что надо идти не вверх, а вниз, скорее, быстрее, бегом, чтобы не опоздать, чтобы вовремя успеть, чтобы не пропустить самое важное. Понимая в глубине испуганной души, что с ней происходит что-то неправильное и страшное, но не в силах противиться, Находка повернулась медленно, как во сне, и ноги понесли ее вниз, к исполинскому колодцу, мечущему желто-оранжевые отсветы как огненные стрелы.

«Спеши, спеши, поторапливайся…»

Несколько шагов — и захватившее ее чувство незаметно облеклось в слова и получило голос.

Женский.

Знакомый до отвращения.

И он уже не просто звучал в голове, а вопил, заполоняя собой всё:

«Беги, беги, сюда, быстрей, перебирай копытами, ты, дура деревенская, грязная рыжая свинья, нажравшаяся помоев, место которой — в луже среди навоза…»

Еще несколько ступенек — и Находка с ужасом обнаружила, что кроме как повторять проклятья за этим голосом не способна более ни на что — любая иная мысль, не успев зародиться, пропадала в неистовом оре, как песчинка в пустыне. Да в самой голове ее словно началась песчаная буря: вой, муть, жар заполнили всё вокруг, ни охнуть, ни пожаловаться — ни даже помыслить об этом: все мысли тут же сдувает, как ураганом. Голос издевался, унижал, терзал, сочась ядом и презрением, но октябришна сейчас могла сопротивляться не больше, чем развернуться и сбежать: кусочек за кусочком, она будто растворялась в этом яде и желчи, теряя волю, разум и осознание себя. Белый Свет от края до края заполнился лишь злобным голосом Алии, ставшим ее второй натурой, раздавившей первую, и гремя в мозгу, подобно грому в железном сарае, он продолжал изощренно глумиться, колоть и кромсать.

«…сюда иди, кому говорят, тупая девка, пучеглазая жаба, корова постельная!..»

«Стельная… корова стельная… бывает… а не постельная» — пискнуло нечто далекое, испуганно сжавшееся в самом дальнем углу сознания, и тающая, исчезающая октябришна ухватилась за этот проблеск, как утопающий — за солнечный луч.

«Давай-давай, шевели лапами, ты, чувырла лесная, свиным рылом в калашный ряд залезшая, ничтожество криворожее, хабалка базарная, шалава подзаборная…»

Теряя себя и теряясь, царица с секунды на секунду была готова сдаться и поверить, что именно так всё и должно быть, что голос прав, что она — ничто, мерзость и грязь, и должна забыть себя и верить ему, только ему — если бы не едва слышный шепоток, упрямо твердящий где-то в глубине: «Стельная… корова стельная… стельная корова… не постельная… стельная… стельная… как у нас дома… стельная… постельной коровы не бывает… коровы не спят в постели… они спят в коровнике… как дома… дома… корова стельная… дом… стельная корова… дом… мой дом… Октябрь… стельная корова… не постельная… дом… Октябрь-батюшка… Октябрь… Октябрь-батюшка, помоги… помоги… помоги, миленький… от морока злого, от слова дурного… от мысли темной, от души черной… от руки недоброй, от сердца гадюки подколодной… от дела подлого, от тела холодного… из тлена вышло — в тлен ушло, тлен — в пыль, пыль — в быль, быль — в небыль, чур меня, чур меня, чур, в полдень ли, в полночь, утренняя ли зоря, вечерняя, полуночная ли, а тебе нет ни солнца, ни луны, змея Алия, твое дело — в твое тело, слово мое — ключ, ключ — в замок, замок — под порог…»

Находка не заметила, как несвязные, сбивчивые слова стали сливаться в заговор, пока не оказалась на верхней ступеньке последнего пролета. Ослепительно-оранжевый свет Пламени Сердца Земли ударил в привыкшие к тьме глаза, она остановилась, вскинула руки к лицу, защищаясь — и осознала, что она только что сделала. Исступленный голос колдуньи всё еще гремел и визжал у нее в голове, но теперь это был не хозяин, а перепивший гость, выставленный в сени охладиться и подумать.

Боясь поверить в случившееся, и оттого не переставая твердить заговор против морока, Находка окинула взглядом развернувшуюся перед ней сцену — и едва не упала.

Под ногами ее лежал карниз шириной метра в два, огороженный слева грубыми каменными перилами. В центре и справа перил больше не было, лишь оплавленные обрубки балясин торчали кое-где из пола на несколько сантиметров. Справа карниз сужался. Отходившая от него лестница змеилась спиралью вниз, прижимаясь к черной стене из блестящего, как зеркало, камня. А в непостижимо далекой глубине бездонного черного колодца шириной метров в двадцать беззвучно кипело, взметаясь и опадая, вязкое, тягучее, будто живое, пламя.

В центре септограммы, распластанный, как морская звезда, с закрытыми глазами неподвижно лежал Мечеслав. Чуть поодаль валялось несколько книг, флаконов, шкатулок и пустой мешок. По углам септограммы расположилось его содержимое — целый ассортимент преуспевающей лавки магических товаров. Но это была лавка после набега стада гиперпотамов: камни раскрошены, растения раздавлены в пыль, свечи расплющены, талисманы разбиты на осколки, раздробленные черепа — человеческие и не только — можно было узнавать только по россыпи уцелевших зубов… А в середине чертежа рядом с бесчувственным царем стояла Алия. В одной ее руке был нож, в другой — слабо мерцавший розовым прозрачный камень величиной со среднее яблоко. Из сердца колодца к нему тянулись красно-оранжевые нити, словно скрученные из Пламени Сердца Земли. Эфемерные, еле различимые, то и дело рвущиеся, они огненными струйками втекали в камень, выходили с другой его стороны — розовые и еще более тонкие, но в сотни раз более многочисленные — и пронзали тело колдуньи: руки, ноги, туловище, шею, голову…

Рывком откинув с лица волосы, Алия широко ухмыльнулась:

— А я уж думала, ты не придешь! Кишка тонка посмотреть в последний раз на своего Кондрашеньку — так ведь его звали перед тем, как выяснилось, что он — наследник Медведей? А до того каким было его имя — пятьдесят лет? Первый? Второй? Между первой и второй перерывчик небольшой!

Будто сказав что-то необъяснимо забавное, колдунья расхохоталась.

— Люблю красивые повороты сюжета! Откуда вышел — туда и пришел Кондрат свет Аниканович! Только на этот раз он будет первым, а ты — второй. Поверь мне, милочка, я бы охотно сменила порядок, но королевская кровь — часть финального ритуала. Куда деваться, эти книжки люди поумнее меня писали — и уж поумнее тебя, лапочка — это точно! Но ты не волнуйся, я тебе потом всё припомню. Хотя, отчего потом? Могу и сейчас — только немного позже. Когда закончу. Ты меня подождешь? Ты никуда не торопишься случайно?

И снова летописица расхохоталась, точно пьяница — своим шуткам, более никому не понятным.

«Пятьдесят лет назад?.. Пламя Сердца Земли?.. Костей… Это… это же Камень Силы! Как был у него! Да как она посмела!!!..»

Находка задохнулась, пораженная жуткой догадкой, хватанула воздух ртом, кровь ударила ей в голову, свет померк от нахлынувшей ярости, и она, сжимая кулаки и забыв обо всем, кинулась вниз.

На лице Алии отразилось краткое изумление, и в следующую секунду ее голос в голове царицы взревел в полную силу, слепя и обездвиживая:

«Стоять, корова! Куда пошла! Стоять, я сказала!»

Ноги октябришны замерли и она, не закончив шага, кубарем покатилась по ступеням, по карнизу… Несколько уцелевших сантиметров балясин прервали ее падение почти на самом краю в полушаге от септограммы — и в паре шагов от колдуньи. Находка хотела было вскочить, наброситься на мерзавку, но голос, от которого, она думала, избавилась навсегда, с новой мощью взорвался в ее голове, изрыгая оскорбления и проклятия — обездвиживая и лишая воли:

«Лежать, овца! Ты будешь лежать, пока я не скажу! Думаешь, выучила пару трюков, как дрессированная шавка, и всё — ты великая ведьма?! Ты — моль, вообразившая себя махаоном! Не увидела, как я одурманила твоего Мечеслава в самом начале встречи — перед твоим носом! Грудь мою рассматривала и фигуру и завистью давилась! И того не поняла, курица безмозглая, что я башку тебе задурила, глаза отвела, чтобы ты магии моей не почуяла! Тем вечером он был уже не твой, а на следующий день — так и совсем мой, а и ты думать ничего не подумала своими рыбьими извилинами! Знаменитая ведьма из села Пупырьево! Ах-ах! Держите меня семеро! Помнишь, как он кинулся ко мне с салфеточкой? Помнишь? Ага, вижу, умирать будешь — вспомнишь! А если бы я приказала ему на следующий день… а лучше вечер…»

Ряд гадких картинок вспыхнул в мозгу октябришны, та дернулась, как ошпаренная, хотела выкрикнуть, но всё, что вырвалось из сведенного судорогой горла, было: «Ннннт…»

Алия криво хмыкнула — на этот раз вслух:

— Конечно, нет. После того, как я завершу заклинание и Камень обретет стабильность, в очереди за моей рукой будут биться правители самых великих держав. Лукоморье, Вондерланд, Шантонь, Гвент, Шатт-аль-Шейх, Вамаяси, Бхайпур…Голова идет кругом от перспектив! Стольких предстоит оболванить, стольких покорить, стольких в бараний рог согнуть… Какой простор для скромной, но амбициозной девушки из хорошей семьи — к тому же бессмертной и с неограниченной магической силой. Так что нужен мне этот паршивый провинциальный царек, сама помысли — если у тебя осталось мозгов хоть с чайную ложку! Твоего Мечеслава счастье — или несчастье — что я не люблю отвлекаться на финальных стадиях пути. Хотя чтобы поквитаться с тобой за желе, пожалуй, стоило бы перед тем, как перейти к последнему этапу…

Череда грязных сцен замелькала перед глазами Находки, и она застонала, вызвав новый приступ смеха колдуньи:

— Ага, не нравится, не нравится!.. Коза драная! Так тебе, так! О, Создатель Всемогущий! Да только ради этого стоило обменять на этот Камень мои скудные силы, которых, кроме как на аромагию, всё равно ни на что не хватало! Чтобы такие бестолочи, как ты, рожденные с огромным даром и не знающие, что с ним делать… нет, не желающие с ним что-то делать из-за своего тупоумия! — ползали предо мной в грязи и молили о пощаде! Ну же! Проси! Проси меня, чтобы я этого не делала! И может, я этого даже не сделаю! Если хорошенько попросишь! Ну!

Царица почувствовала, как удушающий гнет в ее голове приподнялся на неуловимо малую долю — только чтобы повернуть голову и выдавить короткую просьбу. Но она скорее дала бы разрезать себя на кусочки живьем, прежде чем выговорила бы хоть слово мольбы.

— Ну же! — повелительно сверкнула белыми зубами Алия и наклонилась к Мечеславу. Острие ножа поддело его рубаху, и резкое движение кисти разорвало ее, обнажая грудь. — Ты еще успеваешь воззвать к моему милосердию… или доброте… или скромности… или чего ты там себе еще напридумываешь… прежде чем мне надоест эта игра и я продолжу.

Клинок коснулся кожи царя под горлом и пополз вниз, оставляя тонкую алую полоску поверх точно такого же старого шрама.

— Царь Костей, добрая ему память, старому неудачнику, кажется, вскрывал их так…

Что-то лязгнуло глухо со стороны лестницы, и короткая стрела впилась в правое плечо Алии. Колдунья рефлекторно дернулась и вскинула голову. Находка, что было мочи, попыталась встать или хотя бы двинуться, чтобы поддержать атаку неизвестных друзей, но всё, что ей удалось — чуть скосить глаза.

На лестничной площадке, прижавшись друг к дружке, стояли Карасич и незнакомая девушка. Юный стражник лихорадочно оттягивал тетиву арбалета поясным крюком, а девушка трясущимися руками укладывала в желоб новую стрелу. Губы ее яростно шевелились.

— Ах вы… твари! — прорычала летописица и, не выпуская ножа, выбросила вперед правую руку с такой легкостью, будто стрела в плече была украшением или частью кроя платья.

Громадный кулак из тысяч лиловых искр сгустился в воздухе, метнулся к Карасичу и ударил его в грудь, отшвыривая, словно мешок с сеном. Стражник ударился о дальнюю стену, сполз на пол и остался лежать — недвижим. Его девушка вскрикнула, роняя стрелу — и застыла с выражением ужаса и отчаяния на круглом лице. Октябришна сморщилась, с болью представляя, что сейчас творится в голове бедной подружки Карасича.

— Всё! — Алия раздраженно вырвала стрелу из плеча, швырнула на пол, и Находка с отчаянием увидела, как моментально восстановилась не только кожа, но и платье поверх нее. Музыкальный бархатистый голос в наступившей тишине прозвучал грубо и хрипло. — Поиграли и хватит. Так с вами до утра не закончишь…Как дети, право слово, книжек начитавшиеся… Спасение в последнюю минуту… как это мило… какая прелесть… Тьфу!

Летописица откинула волосы, согнала с лица все эмоции и закрыла глаза. С губ ее — по-прежнему безупречно карминно-красных, как в первый день их знакомства, стали срываться слова незнакомого заклятья на древнем языке. Левая ее рука стиснула камень, будто пыталась вжать его в ладонь. Правая поставила острие ножа в верхнюю точку красной полоски и чуть надавила. Камень радостно вспыхнул ярко-розовым светом и запульсировал в такт словам. В глубине его появилась ярко-алая точка величиной с каплю крови, выступившую на груди царя. Мечеслав сипло выдохнул, напрягся, кончики его пальцев судорожно заскребли камень — но сам он остался недвижим.

Находка замычала, не в силах произнести ни слова — ни проклятья, ни мольбы. Всевозможные заговоры вихрем мелькали в ее мозгу и тут же отбрасывались как бесполезные: магия октябричей была магией рождения и целительства, семейных отношений и повседневных забот, и справиться с магией чистой силы, оседланной колдуньей, она могла не больше, чем ребенок — одолеть матерого вояку.

Взгляд царицы отчаянно метнулся по сторонам в поисках помощи, но всё, что она смогла увидеть — напружиненное в безмолвной агонии тело мужа, медленно вонзающийся в его плоть нож, разгорающийся алым Камень Силы, коленопреклоненную летописицу, в экстазе выкрикивающую слова заклинания, ровно и сильно светящиеся нити, связующие Пламя с Камнем, а его — с колдуньей… и подружку Карасича, стоявшую неподвижно, как памятник самой себе — почти на том же месте, на котором пятнадцать минут назад стояла она сама.

Ах, если бы она тогда!.. Если бы!..

И тут ее озарило.

«Прости меня, девушка! Прости, миленькая! Если бы я могла, я бы поменялась с тобой местами, честно-пречестно!..»

И, не сводя с нее взгляда, способного, наверное, просверлить насквозь дубовую доску, Находка мысленно прошептала слова старого наговора: «Гвоздей тебе в ноги… ни пути тебе… ни дороги!»

На лице незнакомки вместо ужаса и растерянности внезапно отразилось изумление, ноги ее подкосились, и она, как Находка раньше, кубарем покатилась с лестницы. Но, в отличие от нее, по несколько иной траектории.

Зажмурившись, Находка успела спасти глаза от подкованного каблука ботинка, заехавшего ей по переносице — и не успела увидеть, как под тяжестью и натиском крепко сбитого тела, получившего ускорение в двадцать ступенек, застигнутая врасплох колдунья опрокинулась на спину и растянулась на полу.

Бы.

Если бы он был за ее спиной.

Теперь же, за неимением пола для растягивания, она попыталась проделать то же самое на сотне метров горячего воздуха над Пламенем Сердца Земли — и, может быть, даже успела понять, отчего для подобных целей пол предпочтительней.

Хватаясь зубами за воздух и барахтаясь, как утопающая обезьяна, потому что руки все еще были заняты, Алия призвала силу Камня и зависла в десятке метров от края карниза в позе ныряльщика. Взгляд ее из-под юбки встретился со взглядом Находки — обжигающим, полным гнева, но не успела колдунья ничего предпринять, как арбалетная стрела, выброшенная ей несколько минут назад, соскользнула с края карниза, устремилась к ней — и вонзилась в запястье руки, удерживающей Камень.

— Вот тебе вторая порция!

Кисть летописицы рефлекторно разжалась — и Камень Силы камнем — за неимением более точного сравнения — полетел в огонь.

Колдунья отстала от него не намного.

* * *

— …а что дальше?

Незнакомый женский голос долетел до слуха Мечеслава словно через ватную стену, и он понял, что слышал его, как минимум, последние полчаса. Недоумевая, царь попытался открыть глаза — и тут же зажмурился: попытка удалась. Яркий солнечный свет заливал комнату — их спальню, а не то жуткое подземелье, которое снилось ему в кошмаре без перерыва который раз подряд. Болело всё тело, а особенно грудь — словно его ножами резали, но зато в голове вместо приторного тумана с удушливым запахом пряностей и благовоний было ясно и чисто, как зимним утром в лесу.

— А дальше будем читать вот эти страницы! — гордо произнес голос его жены.

— Ой! Смотри, Мечеслав!.. — радостно ахнула незнакомка.

— Мечинька, медвежоночек мой, миленький, очнулся!!!..

Весь мир царя моментально наполнился счастливо верещащей, обнимающейся и целующейся Находкой — его Находкой, его рыжим солнышком, его единственной и неповторимой. Нелепая мысль скользнула татем по краю сознания, что совершенно недавно всё было иначе — но он не удостоил ее внимания, как часть рассеивающегося бреда про подвалы, огонь и воскресшего царя Костея.

— Солнышко… моё… золотое… — слабо улыбнулся Мечеслав, и Находка нежно рассмеялась:

— Не волнуйся, не переживай, всё хорошо, мы ее победили!

Царь насторожился. Тень недавнего кошмара вернулась и коснулась его лба липким холодным крылом.

— Кого?

— Маркизу де Мышеньяк!

Если его жена рассчитывала, что ее ответ автоматически все прояснит, то она ошибалась.

— Ко…го?.. — недоуменно захлопал глазами раненый — и перевел взгляд на незнакомую круглолицую девушку, сидевшую чуть поодаль. — А это… лекарь?

— Нет, это Алия Искусная! — расплылась в улыбке Находка — и снова затараторила, от возбуждения и разрывающих ее новостей перескакивая с темы на тему и глотая слова: — Ты представляешь, эта чувырла… да не эта, это Алия! — а та, черная, с титьками по пуду! — встретила Алию — настоящую, эту! — в последней шахрайской гостинице на границе нашей и Сабрумайского княжества — ну, в соте, как их еще называют, хотя почему — не пойму, не пчел же они там разводят! — ну так вот, она ее там встретила — она из Лукоморья от Вани с Симой ехала к нам! — и та ей рассказала — Алия Настоящая, то есть! — что едет к нам с рекомендательным письмом изучать новейшую историю царства Костей! И ты представляешь, эта крыса-маркиза тоже ехала к нам — но чтобы добраться к Пламени Сердца Земли и сделать камень, как у Костея! Но до той встречи она не знала, как это устроить, а тут подвернулся такой подарок! И Мышеньячка Алию Настоящую одурманила своими вонючками — как тебя! — забрала у нее письмо, а саму послала под мороком в лес идти, куда глаза глядят — а в такой мороз да метель глядели бы они у нее, может, и далеко, да не долго! И замерзла бы там Алия наша, в себя не приходя, да только перед тем, как отправить ее в лес, маркизка ее обозвала ин…кобылой…булкой…инкобутылкой…

— Инкунабулой сушеной, — ухмыляясь, подхватила гостья. — А инкунабулы сушить ни в коем случае нельзя, у них от сухого воздуха страницы хрупкими делаются и ломаются моментально. И вот я с этой мыслью — единственной на всю голову — о, как ей там просторно-то было носиться! — по лесу так и ходила, пока каким-то непонятным макаром в себя не пришла.

Находка заговорщицки ухмыльнулась ей в ответ, и девушки рассмеялись, понимая друг друга с полуслова.

— Ну а дальше-то что было? — праздник всеобщего понимания снова обошел Мечеслава стороной.

— А дальше я доперла пёхом до Постола, забралась на Дворцовый холм — а уже далеконько было за полночь! У ворот переполошила Карасича вашего — кстати, он уже снова на посту стоит, головой перевязанной перед своей невестой хвастает! — кое-как убедила его в том, что правду говорю. Ну а дальше всё было просто и неинтересно. Пришла, увидела, спасла всех…

Находка и Алия снова переглянулись — и расхохотались.

— Погодите… кого — всех? Как спасла? И меня тоже? Кто позволил? Спасать тут всех должен я!.. И кому это не интересно? Мне — так даже очень!.. — борясь с подступающим сном — обычным, целебным, не наведенным колдовством — с шутовским возмущением пробормотал царь.

— В следующий раз проснешься — дальше расскажу, — улыбаясь, Находка поцеловала его в губы, провела руками по щекам — и Мечеслав, мирно выдохнув, заснул.

— Любовь тут у вас настоящая, — тихо улыбаясь, покачала головой Алия.

— Угу, — счастливо кивнул Находка.

— Так и запишем, — подмигнула летописица. — Ну, так что сейчас читаем?

— Вот тут, — Находка, посерьезнев, ткнула пальцем в желтую пергаментную страницу трофейной книги маркизы. — Я в том, другом фолианте прочитала… — она остановилась на секунду, словно смакуя незнакомое, но вожделенное слово, — что как закрыть навсегда Пламя Сердца Земли должно быть написано в этой. А она на каком-то непонятном языке.

— На древне-магическом, — пояснила гостья.

— А ты что, тоже… колдунья? — подозрительно прищурилась царица. — Ну хоть немножко?

— Нет, конечно, — тихо рассмеялась Алия. — Просто у меня с языками всегда хорошо было, а еще я книжки читать люблю. Ну и писать тоже.

— А читать научиться совсем не трудно оказалось, — гордо хмыкнула Находка.

— Ты просто ученица хорошая.

— А ты — учительница. И ты правда про нас книжку напишешь?

— Конечно. Только не просто книжку, а историю. Трактат. То есть научное жизнеописание — узурпатора Костея, Аникана Злосчастного — брата Мечеслава… ну и твоих родителей, если ты мне про них расскажешь…

— Расскажу обязательно! — пообещала Находка. — Вот батя с мамой удивятся: они про книжки и слыхом не слыхивали, а тут про них — целый трик-трак… трак-так… трак-тор…

— Трактат.

— Вот! Я и говорю! Только не выговариваю… А пока давай дальше читать.

— Давай, — шепотом согласилась Алия, открыла нужную страницу — и спохватилась: — А слушай, я тебя спросить хотела… Ты ж говоришь, что магия октябричей — только заговоры и наговоры, семейное, хозяйственное и всё такое. А стрелу ты в маркизу как кинула? Тоже заговором?

Находка усмехнулась:

— Стрелу я в нее кинула так же, как желе. Только тогда, за столом, я не поняла, чего сделала и как… а вот у Пламени — дошло. Когда маркиза в нос мне ткнула, что она из своего крохотного дара каждую капелюшечку выжимает, а я со своим большим ничего нового узнавать не желаю… Вот я и пожелала. И подумала. Ну и надумала… — октябришна скромно потупилась. — Оказывается, магия одна, только люди ее по-разному используют. И если хорошо разозлить октябрича…

Летописица важно кивнула и потянулась за пером и бумагой.

— Ты чего?

— Записываю первое правило волшебника. Не злите белых и пушистых. Белый пушистый зверек может оказаться медведем.

— Тогда и второе запиши, — Находка лукаво подмигнула, и Алия шкодно улыбнулась в ответ:

— Знаю. Прежде, чем обзываться — учи матчасть!

Примечания

1

Потому что объяснить несчастным случаем ее безнадежно испорченный внешний вид представлялось еще менее возможным.

2

Кошелек, связка разнокалиберных перстней, ароматическая подушечка в виде летучей мыши, золотые ножнички, небольшой кинжал, десяток разноцветных пузырьков, наполненных чем-то темным и маслянистым, сверток пергаментов, пачка бумаги для записей, три пера, чернильница-непроливайка с запасным бутыльком чернил — на случай, если всё-таки прольется, две шкатулки с орнаментом из черепов и роз — одна побольше, вторая поменьше… ну и собственно то, между чего всё это богатство незаметно покоилось.

3

А потом и ее.

4

Царица всегда поражалась, как неглупый в остальном парень мог быть таким бестолковым и черствым, когда дело касалось чувств и эмоций. Только отсутствие жизненного опыта не давало ей придти к выводу, что недостаток сей был присущ всему мужскому полу, а не только ее ненаглядному, и исправлялся лишь при помощи сложного материально-вокализированного заклинания, единственным компонентом имеющим сырую землю.

5

При этих словах Находка скрипнула зубами, потому что Искусница многозначительно стрельнула глазками в Мечеслава — и он ей улыбнулся!

6

Подумала Находка.

7

То ли не давая оторваться последней пуговице, то ли в поисках чернильницы и пергамента — для стенографирования встречи.

8

Еще больше.

9

В его практике этот прием срабатывал в ста случаях из ста. Стоило его хозяевам начать давать слишком много советов или инструкций о том, в чем они не разбирались ни на грош, угроза пересказать в лицах и красках явление царицы Мангустины восторженному слуге иссушала фонтан красноречия не хуже любого самума. А ведь история эта была почти истинная: обнаружив на подносе среди цветов клопа — путем возложения на него булочки с последующим откусыванием — ее величество так огрела этим подносом Собака, что у того месяц звенело в ушах и сыпались искры из глаз.

10

Главным образом, переезда. Царевна Серафима Лукоморская всегда доводила начатое дело до конца, поэтому до второй трансформации дожила лишь пара фужеров, погибшая вместе с остатками фарфора при налете их приемного сына медвежонка Малахая на посудный шкаф.

11

Как и на само шантоньское, впрочем.

12

Но как подозревал сам царь, не столько дань, сколько жертвоприношение, и кто был этой жертвой — накрахмаленным до окаменения воротником тыкать не стоило.

13

По чистой случайности, наверное, исключительно в сторону царя.

14

А также выпадающими, выкатывающимися и выплескивающимися.

15

«Справочники, бумага, чернила, измерительные инструменты, ну и перекусить и попить на двоих, если надолго задержимся вдали от цивилизации, — пояснила гостья, с обворожительной улыбкой поручив свою ношу проводнику в начале экскурсии. — Вчера я вернулась с тура по дворцу голодной, как стадо гиперпотамов, а вместо того, чтобы бежать поесть, пришлось просидеть четыре часа, записывая то, на что не хватило бумаги. Сегодня я решила быть умнее».

16

То, что друг лукоморцев был дамой, и к тому же весьма эффектной, чтобы не сказать, неотразимой, предстоящей задачи не облегчало.

17

Кроме насколько нерастворимых, настолько непрошенных.

Content

Светлана Анатольевна Багдерина
Новейшая история

Примечания