Владимир Орлов

Истощение времени (сборник)

© Орлов В. В., наследники, 2015

© Орлова Л. В., предисловие, 2015

© ООО «Издательство АСТ»,2015

* * *

Сведения о том, как кот Тимофей участвовал в государственном перевороте, никогда раньше опубликованы не были. И не потому, что Орлов берег их для какого-то особого случая и теперь этот момент настал. Просто примерно в это время он начал писать еще и «Прогулки тараканов», и нельзя было сказать, что он кончит раньше: историю кота, которого он очень любил, или тараканьи путешествия, которые – надо признать – его тоже занимали… Так получилось, что небольшая повесть о коте Тимофее – и не только о нем – оказалась последней в творчестве Владимира Орлова. «Истощение времени» – так назвал мой муж эту повесть, и он, как всегда, говорил правду. Я знала об этом. Времени оставалось все меньше. На «Прогулки тараканов» его просто не хватило…

У Орлова была одна особенность: едва закончив один роман, он тут же начинал новый. Не делая пауз и перерывов. Почему? У меня есть предположения на этот счет, но пока я не готова о них говорить…

А вот почему в одном сборнике с последней орловской повестью оказался его первый роман «Соленый арбуз», думаю, нужны пояснения.

Опубликованный пятьдесят два года назад, роман Орлова отличался удивительно светлым взглядом на мир. Его главный герой по прозвищу Букварь воспринимал все происходившее с ним, как некую историю, которая имеет обязательно счастливый конец. Даже если пока тот, кого ты любишь, на тебя внимания не обращает, а тот, кто должен жить долго-долго, погибает, и соленый арбуз, как некий символ счастья, никак не дается в руки… Роман был очень популярен, его много издавали – в особенности за рубежом.

Орлову повезло – он нашел своего героя. Букварь – знаток азбучных истин, который хотя и принимает их, но время от времени ставит под сомнение. Это его положительный герой, который потом в разных обличиях и с разными взглядами на мир, будет жить в его романах. Он прост и сложен одновременно, потому что так устроена жизнь. А к жизни Орлов всегда относился с особым вниманием, это главный предмет его изучения. Почти в каждом его романе, начиная с «Соленого арбуза», есть город с большим или великим прошлым, как Суздаль, например. И прошлое, и будущее одинаково тревожно будоражат Орлова, заставляют задуматься о том, что было не так в ожидаемом нами будущем, как это все изменится и изменится ли.

Мы ищем ответы на свои вопросы в разных произведениях Орлова. В «Альтисте Данилове», «Камергерском переулке», «Аптекаре» и «Шеврикуке…», которого если и можно сейчас купить, то разве что на мало кому известном сайте «Нигде не купишь»… Стиль, в котором долгие годы работал Орлов, называется магическим реализмом, и в этом тоже кроется загадка, как и во всем его творчестве.

Пусть эта книга, в которой его первый роман соседствует с последней написанной им повестью, будет для кого-то открытием в мир, который лежит за границами этого сборника.

Лидия Орлова

Истощение времени, или Сведения об участии кота Тимофея в государственном перевороте

1

Сведения… Как сейчас помню… Написал и задумался. Вроде бы есть в ходу такое выражение. К языкам прилипло. И к мозгам. Но что оно значит? Надо понимать, буквально трактованное, – «как сейчас помню» – полная бессмыслица. Или бахвальство. Мол, такая у меня замечательная память (и не извольте оспаривать!), что всё рассказываемое мною – достоверно, будто происшествие случилось на моих глазах и сейчас. Но тогда выпадает из смысла «сейчас». Однако в нашем эпизоде было именно «сейчас». То есть мои сны о произошедшем ровно двадцать два года назад пошли с совпадением событий календарных дней давно отшумевшего исторического происшествия. Но не о снах речь.

2

В первый из тех дней я был разбужен котом Тимофеем. Мы проживали с Тимофеем вдвоём на даче. Жена и сын трудились в Москве. Занятия в Институте начинались в октябре. Можно было ещё полтора месяца писать «Шеврикуку…», книжки почитывать и ходить по грибы. Ночь накануне вышла тёплой. Под двадцать градусов. Не пришлось включать обогреватель. Но небо нынче по утру было в пасмури. И капал дождь. Вылезать из-под одеяла было лень. Но на крыльце кухни уже сидел кот Тимофей и требовательно поглядывал на террасу нашего щитового домика. Дачей домик назывался (нами) лишь с наглой долей преувеличения. На участках садово-огородных товариществ, в Садах, большие строения ставить идеологически не позволялось. Сарай при огороде для хранения инвентаря, и достаточно. Тимофей, если не соизволял ночевать под крышей, являлся доложиться, что он тут, семейно послушен, за ночь не пропал, и достоин в семь часов утреннего кормления. Я встал, с террасы дошёл до кухни, выдал Тимофею порцию мяса (съедена она была моментально), и кот пушистым боком и поднятым хвостом своим как бы погладил мою ногу, но в дом идти не пожелал, а отправился в сторону леса продолжать вольную жизнь. Я же, удивившись теплыни августовского пасмурного дня, поспешил на террасу под одеяло, я – сова, и мог позволить себе поваляться в дремоте, как бы обдумывая что-то важное.

Но не поспешил. Меня остановил странный звук. То есть не то чтобы странный. И мне, пожалуй, известный. Это был не хоровой звук дождя. Это был гул. И издавали его в километрах севернее нас металлические машины. Вспомнилось. Год назад похожий гул в посёлке был услышан. Выяснилось: по шоссе в сторону Белых Столбов и далее перегоняли караван комбайнов к местам уборочных работ. Нынче – по календарю – движение комбайнов было бы вполне уместным. Другое дело, показалось мне, машины шли из села Троицкого в направлении Симферопольского шоссе. И гул происходил от них, пожалуй, зловещий. Но мало ли что может услышаться или увидеться спросони? А потому – из-под капель дождя, пусть и тёплых, сейчас же – под одеяло!

Проснулся я лишь в половине двенадцатого. Лодырь и лежебока! Кот Тимофей на крыльце кухни не сидел. И гул (или даже скрежет) металлических машин мною услышан не был. Да и выходило, что я о нём забыл.

По привычке включил телевизор. На экране вместе с трагической Одеттой на берегу озера печалились большие белые птицы из её окружения. Это меня насторожило. Время было не балетное. Перепрыгнул на другую программу. И там – «Лебединое озеро»! Ну, хоть «Щелкунчиком» украсили бы экран. Поискал свежую информацию в волнах вэфовского приёмника. Всюду музыка Петра Ильича. Лишь в двенадцать часов движение лебедей (выяснилось позже, что на время) прекратилось, и на экране за стол уселись несколько озабоченных и серьёзных мужчин. Были произнесены слова о чрезвычайном положении. А главное – в центре стола с серьёзными мужчинами я увидел Гену Янаева.

3

То есть за годы редких встреч с ним он лишь однажды предложил мне называть его Геной. Потом необходимость в этом отпала. Янаев всё более важнел и важнел и просто Геной быть уже не мог.

4

Я отправился поездом в город Горький. Всегда возмущался переименованием славного Нижнего Новгорода. Монаршим одарением шубы из соболей на худые плечи «пролетарского» писателя. А что было бы, если бы Алексей Максимович Пешков придумал себе псевдоним «Кислый»? Или «Солёный»? Или «Вонючий»? Или остался при своём самарском псевдониме – «Иегудиил Хламида»? Как бы назывались тогда горьковчане? Впрочем, в поезде ворчал я недолго… На Казанском вокзале мне повезло. В газетном киоске я углядел осенний номер (единственный экземпляр!) журнала «Москва» с первой частью «Мастера и Маргариты». В городе добыть публикацию романа Булгакова не удалось. В минуту расхватали! На вокзале же, понятно, большинству путешественников было не до бумажных раскладов, главное – узнать, на какой путь им нестись в толчее и куда тащить набитые в столице сумки. Я же в предвкушении удовольствия не спеша отправился в свой вагон. И открыл роман Михаила Афанасьевича.

5

А ехал я в Горький на конкурс спортивных бальных танцев.

6

Тогда я работал в Молодёжной Газете корреспондентом отдела Культуры и Быта. Круг интересов отдела (и моих) был чрезвычайно широкий. При этом мы готовили и печатали материалы не холодно-информационные, а, как говорили, – остро-проблемные. За что-то важное для молодёжи боролись. Что-то отстаивали. Скажем, отстаивали драгоценное наследие Отечества – памятники истории и культуры, попавшие в немилость Никиты Сергеевича Хрущёва. И это дело, поверьте мне, было в те времена рискованным. Во всяком случае, выгод не приносящим…

7

Рассказчик, спросите вы, а куда девались из вашей болтовни кот Тимофей и Янаев? Причём тут спортивные бальные танцы?

8

Дойду и до бальных танцев…

9

Мало кто помнит (или знает), о том, что после Войны, в конце сороковых годов, репрессии навалились на порождения городов Жёлтого Дьявола – джаз и музыку Толстых. Оркестры («космополитские») были разогнаны, иные их артисты, в их числе и блестящий Эдди Рознер, попали в лагеря. Запретили всяческие вредные танцы – фокстроты, танго, квикстэпы, румбы, и уж тем более – безнравственный буги-вуги, пощадили лишь вальс (венский), не убирать же вальсы из знаменитых балетов и опер. Написанная в ритме фокстрота «Катюша» была срочно упрятана под покров благонадёжного вальса. Практически наказан за провинность был фильм «Весёлые ребята». Мелодии из него звучали из репродукторов, а увидеть картину было невозможно, если только на экранах окраинных неподнадзорных клубов. И мы, послевоенные мальчишки, вынуждены были ощутить всю серьёзность государственной заботы о вкусах юного поколения. Гордостью нашей школы был «КЮМ» – Клуб Юных Мастеров. Усердиями его умельцев, в их числе и моего одноклассника Рудика Вегенера, была создана школьная радиостанция. И меня (в седьмом, что ли, классе или в восьмом, тогда я тянул стенгазету) назначили председателем радиокомитета. Для служебных нужд нас снабдили двумя пластинками. Одной, для проб свойств звука – отчего-то «Еврейской комсомольской» И. Дунаевского, «у рыбалки, у реки тянут сети рыбаки…». И конечно, на большом виниловом круге нам доверили Гимн, в двух вариантах – с текстом и без текста. Заметки школьной газеты мы зачитывали во время больших перемен. Законы жанра требовали для них музыкального оформления. Или хотя бы музыкальных перебивок. Но не устраивать же перебивки из шлягеров тех лет – «Каким ты был, таким остался…» или «Белая берёза»? И я носил пластинки из дома. Как правило, довоенные. И именно – танго и фокстроты. И вот однажды во время выпуска газеты в нашу «рубку» с криком ворвался Е. С. Евгений Семёнович, фронтовик, создатель Клуба Юных Мастеров. Первым делом он разбил об угол стола пластинку, то ли танго «Дождь идёт», то ли румбу «Кукарача». А потом перешёл на брань и угрозы. Смысл его криков сводился к одному. Негодяи бессовестные, подпольщики, если ваше хулиганство повторится, из школы будете выгнаны с волчьим билетом, даю слово! Мы что-то промямлили с Рудиком, а когда Е. С. дверь захлопнул, я и звукорежиссёр обиженно переглянулись.

– А давай попробуем… – сказал Рудик.

Пробу мы произвели сейчас же сгоряча и по дурости, будто не соображая, чем она может закончиться для нас и для родителей. В своё время, осваивая аппаратуру, Рудик запустил диск с Гимном «задом наперёд», и вызвал странный эффект. Государственный марш с хоровым пением Ансамбля Александрова превратился в подобие танго, зазвучавшее на неведомом языке. Уважаемый Е. С., видимо, не спешил спуститься в подвал «КЮМа», а поджидал. И дождался. Новый его визит вышел совсем свирепым. На нас с Рудиком он не взглянул, а сразу же выхватил из-под адаптера большую пластинку, швырнул её на пол и принялся топтать ногами.

– Я вас предупреждал! – услышали мы. – Сейчас же иду к директору! Даже в лучшем для вас исходе, подыскивайте себе новые школы!

– Евгений Семёнович, а что мы такое сделали? – удивился Рудик. – Вы хоть взгляните на то, что разбили и начали топтать ногами…

Евгений Семёнович взглянул. И ужаснулся. А мы испугались. Как бы не хватил Е. С. удар. И было отчего. Под его ногами среди осколков пластинки на уцелевшем красном кружочке значилось, что это Гимн Советского Союза в исполнении оркестра под управлением А. Гаука и Ансамбля Александрова. С Е. С. случилась истерика. Он-то был из взрослой жизни и прекрасно знал, какие могли быть для него последствия произошедшего. Да что значит – «могли»! Они были неизбежны! Мы о них и не догадывались. О следующих минутах нашей «пробы» вспоминать стыдно. Фронтовик, дважды раненный, готов был валяться в ногах у легкомысленных подростков, вымаливая у нас обещание молчать и о случившемся забыть. Мы тут же обещание дали (и оно было искренним), правда, рассказать Е. С. о том, что произошло на самом деле, не отважились. Однако вряд ли что-либо от нашего признания изменилось бы (Это соображение уже сегодняшнее…). А тогда… В нашей радиорубке имелась корзинка для бумаг и веник, мы быстро сгребли осколки битых пластинок, и в корзинке румба «Кукарача» породнилась с Гимном Советского Союза. Удручённо-мрачный, с корзинкой в руке уходил от нас Евгений Семёнович. Нам было жалко его. И сами мы опечалились. Уже у двери Е. С. обречённо махнул рукой и произнёс: «Да крутите вы свои пластинки…»

10

Кот Тимофей из леса не возвращался. То ли вредничал. То ли в предчувствии бед (остро-чующее или мистическое существо) ушел от людей с намерением пережить в лесу события и опасности очередного смутного времени. А без него отправиться в Москву я не мог. Мало ли что. Может, и возвращаться на дачу не придётся. А бросать кота, чуть ли не члена семьи, было бы подлостью. Но и добираться в Москву с котом на руках вышло бы делом затруднительным. Тимофей весил четырнадцать килограммов. А никакой сумки, подходящей для перевозки свободолюбивого и беспокойного зверя, на даче не было. Не волочь же Тимофея до Москвы в рогожном мешке для картошки. А самое существенное было вот что. Я и представления не имел о том, что такое чрезвычайное положение. Какие у него требования, батоги и шестопёры. Может, и поездки с котами были нынче запрещены. Кстати, а ходили ли вообще сегодня в сторону Москвы автобусы и электрички? Знать этого я не мог… Фантазии создавали картины самые зловещие. Да и чего можно было ожидать от обстоятельств нашей жизни? Ко всему привыкли… Ни одна машина за день в посёлок из Москвы не прикатила. И что происходило сейчас с женой и сыном, было мне неизвестно. Оставалось ждать определённости, нервничать и надеяться…

11

А кот Тимофей, стервец, и не думал выбираться из леса…

12

Я же некогда ехал в город Горький на конкурс бальных танцев.

13

Мои пластинки, из домашней фонотеки, разбитые Евгением Семёновичем, были для нашей компании чуть ли не драгоценными. Мы созревали, были старательными школярами, занимались спортом, влюблялись, учились под патефон танцевать в комнатушках коммунальных квартир. Иногда по просьбе жаждущих я выносил патефон во двор, ставил там его на табуретку, ассистенты из малокососов отвечали за сохранность пластинок и патефона. Дворы были тогда неасфальтированные, со вмятинами и с земляными вздутиями, но это дворовым танцам не мешало. В учителях же танцев у нас оказывались родственники и знакомые немногим старше нас, доморощенные, можно сказать, спецы хореографии. Конечно, имелись и Школы танцев. Но за занятия в них надо было платить. Да и что в них разучивали? Совершенно не нужные в наших коммуналках полонезы, краковяки и мазурки (ну, для суворовцев с холлами в их училищах, почти залами, они может быть ещё и подошли бы) и какие-то диковинные новоизобретения, вроде «Танца конькобежцев» или «Падеспани» и «Падекатра». Что такое «Танец конькобежцев», я и знать не знал, и знать не хотел. Да и что делать конькобежцам на паркете или на дворовой траве? Вот и обходились мы довоенными изделиями Коломенского завода, редкими подачками гэдээровских или пражских музыкантов (оркестр Влаха), топтались под них, а летом резвились на дачных танцплощадках, заведённые ритмами шлягера с плёнки «на костях» – «Истамбул Константинополис»…

14

И вдруг…

15

И вдруг на прилавках музыкальных магазинов появились запрещённые танцы. Любезные нам «Рио Риты», «Мама Инее», «Девушка играет на мандолине» («На далёком севере эскимосы бегали… за моржой…» – в обиходе), «Чай вдвоём», «Три поросёнка» и прочие, и прочие… Правда, прежние титулы им не вернули, а простенько обозначили на этикетках – «быстрый танец» (фокстрот, чарльстон, пасодобль) и «медленный танец» (танго, вальс-бостон и др.). Но и этого было достаточно. Поговаривали, что запреты на музыку Толстых отменил новый министр культуры Пантелеймон Кондратьевич Пономаренко. На моей памяти в двадцатом веке в обстоятельствах эпохи это был наиболее интересный министр культуры. Не в пример звёздно-лицемерной Фурцевой или полуграмотному дураку Демичеву, принявшемуся в угоду фаворитке разваливать Большой театр. Этих мне приходилось наблюдать… (И тут я позволяю себе высказать свои личные впечатления, и никого другого.) Пономаренко был не из подхалимов и циников, знал цену людям, в Войну командовал всем партизанским движением, получил звезду Героя Советского Союза и, будучи членом Политбюро, по легенде, вполне мог надерзить вздорному нередко Хрущёву. И тот отправил его от серьёзных дел «на культуру»… И слава Богу.

16

Стало темнеть. Ясности не добавилось. А тревога усилилась. Немногие допущенные цензурой, ясно, что политической, кадры по ТВ только пугали. Танки, бронетранспортёры. Не их ли гул и скрежет был услышан по утру? Как будем жить дальше? Голоса радиостанций слились в один неприятный Голос надзирателя, будто он остался единственным Голосом в нашей стране (или даже в целом мире), и своими короткими сообщениями-повторами ничего хорошего никому не обещал. Но предупреждал о переменах. И кулаком (приобрёл и кулак) грозил. Радости жизни, казалось, остались в прошлом. Экран телевизора хотелось погасить, но без его картин и звуков стало бы ещё тоскливее…

– Дядя Володя! – услышал я. В оконное стекло постучали.

На крыльце мок приятель сына Игорь.

– Игорь? – удивился я. – Ты откуда?

– Из Москвы, – сказал Игорь. – Матери продукты подвёз…

Дом Игоря стоял в посёлке метрах в ста от нашего.

– Ну как там… – выдавил я из себя.

– С вашими всё нормально, – успокоил меня Игорь. – А так, в городе… Лучше не говорить…

– Стреляют? – спросил я.

– Не стреляют, – сказал Игорь. – Но и без стрельбы всего хватает… А вот у Лёни возникли проблемы…

– Какие? – встревожился я.

– У него завтра или послезавтра кончается ваша доверенность на вождение автомобиля… И при чрезвычайном положении езда по городу, сами понимаете…

– И что же делать?

– Ждать здесь. Лёня приедет сюда и повезёт вас в нотариальную контору продлевать доверенность. Это он и просил вам передать…

– Понял, – сказал я. – Спасибо, Игорь.

– Ну, я побегу. Мне ещё возвращаться в Москву. Ой! – спохватился Игорь. – Чуть было не забыл!

И Игорь достал из-под брючного ремня четыре бутылки пива.

– Для поправки вашего настроения! – было произнесено.

17

Пиво для поправки настроения коту Тимофею не требовалось, и он из леса домой не явился.

18

Ну, ладно пластинки с «быстрыми» и «медленными» танцами на прилавки попали. А что творилось тогда на танцплощадках (ныне – дискотеках)? Ведь пришло ко всему прочему (особенно после Фестиваля) время рокен-ролла. По сведениям, которые я получил в ВЦСПС, каждый вечер на учтённых профсоюзами точках в стране танцевало почти тридцать миллионов человек. И никто уже не призывал молодёжь радоваться жизни, исполняя «Танец конькобежцев». Но охранители морали и порядка, естественно, никуда не делись. В практических действиях ретивость проявляли дружинники. В Москве-то ладно, здесь кое-какие правила приличия и даже культуры ими соблюдались. А в провинции… Там-то каково, заполучив на несколько часов красные повязки, не ощутить себя на глазах знакомых властью с возможностями казнить или миловать. Кого с танцплощадки вывести, кому морду набить, кого определить на пятнадцать суток. В особенности тех, кто явился отплясывать не в тех штанах, в штиблетах на подклеенной каучуковой платформе да ещё и с коком стиляги и галстуком с жёлтой обезьяной. А можно было и приостановить танец или вообще все танцы, потому как они – отрыжка мелкобуржуазной культуры, и не гоже советской молодёжи следовать её прихотям и забавам. И по ТВ они не рекомендованы.

А рекомендации на ТВ давал в ту пору некий учитель танцев по фамилии Школьников. О «Танце конькобежцев» он не вспоминал. Козырем в его рекомендациях был изобретённый им танец «Тер-ри-кон», посвященный советским шахтёрам. А к шахтёрам причисляли тогда Никиту Сергеевича Хрущёва. Позже, по ходу исторической неизбежности, Школьников создал танец «Домна» и посвятил его советским металлургам. А было известно, что Леонид Ильич Брежнев начинал трудовую деятельность в городе с домнами. Запомнилось и ещё одно творение Школьникова – танец «Каза-нова» с текстовым утверждением: «Каза-нова, Каза-нова – это вам не босанова». На этот раз танец предусмотрительно не был кому-либо посвящен (во всяком случае, об этом не объявлялось), и уж тем более не был посвящен венецианскому писателю и повесе. «Каза-нова» – казанский новый. И достаточно. И никаких политических усердий. Не модно. Могу предположить, что учитель танцев выбрал манкое название (оно и само его приманило), тут тебе и Каза-нова, и вошедший в моду танец босанова. Школьников со своим ансамблем не раз появлялся на экране ТВ и пытался обучить публику и «Тер-ри-кону», и «Домне», и «Каза-нове». Успеха не имел, а вызывал лишь раздражение. Но чаще всего смех. Какие-то парные, но бесполо-целомудренные движения по паркету. Будто танцы никогда не были сопровождением любви. А напротив – от любви оберегали. При этом наш телеучитель был чрезвычайно уверен в себе. Словно бы за ним стояли какие-то несокрушимые силы. Или их долговременные и весомые убеждения. Яро ругал учитель западные и латиноамериканские танцы. Была даже выпущена книжка «Со стандартами наперевес». В ту пору в разных странах мира во всю проводились конкурсы и соревнования исполнителей бальных танцев. У нас их, фактически классических, не жаловали и называли «стандартами». С ними и требовалось идти «наперевес». Вид оружия, правда, при этом не указывался. Вполне возможно, имелся в виду «Тер-ри-кон».

Тем временем и у нас потихоньку и будто бы подпольно возникали школы классических бальных танцев. И где-то на задворках, с опасками, начали проводить соревнования, даже чемпионаты (местные) танцоров «стандарта». Началось всё с прибалтов, а аукнулось в Сибири. Не скажу, чтобы движение это поощрялось. Напротив, у чиновников там и тут сразу же обострялась идеологическая подозрительность и желание в случае чего от нерекомендованных ТВ-увлечений выстроить частокол. Мол, мы тут ни при чём, это за нашим забором, и об этой наглой самодеятельности мы и слыхом не слыхали.

19

И вот я ехал в город Горький на конкурс бальных танцев. Полагал, что он вызовет интерес у молодёжи города и по крайней мере – озабоченность областных властей: «Это что за каракатица такая у нас вдруг завелась?» Чтобы получить место в гостинице, мне надо было зайти в Обком комсомола, о себе сообщить и о цели командировки. Привычный ритуал. Зашёл, сообщил. Удивился. Никто из секретарей Обкома корреспондента Центральной молодёжной газеты разговора не удостоил. И этим была нарушена субординация. «Ну, и нормально», – решил я…

20

Тимофей появился в нашем доме котёнком. Умещался на ладони жены. Серый в белых полосках комочек. В те дни делали операцию отцу жены. Жена работала редактором «Журнала мод» и после дневных трудов отправлялась в больницу. Домой к нам подаренного ей котёнка принесла из редакции Маша Соломина. Тогда-то котёнок и получил имя – Тимофей. Вернувшийся из больницы отец жены, Виталий Акимович, отставной подполковник, жить не хотел, лежал на тахте молча, глазами в потолок. Не знаю, чем бы это всё закончилось, если бы не Тимофей. Он принялся тормошить Виталия Акимовича, большого, грузного мужика, будто бы желал поиграть с ним, а заодно заставить того позабавиться и позабыть о хандре. Занимался этим часами. И ведь добился своего. У Виталия Акимовича пробуждался интерес к жизни. Мы могли уходить на работу, оставляя болезного человека на попечение котёнка Тимофея. Выздоровел Виталий Акимович, вернулся в Самару, а Тимофей впервые проявил себя врачевателем. Он и позже, взрослым котом, не раз врачевал приятных ему людей, особенно умело массажистом снимал боли жены, попавшей в вятской командировке в автоаварию. В городе жизнь для него была малоприятной. Двор наш весь был заставлен автомобилями, выйти на улицу значило – тут же попасть под колёса деловых и безразличных к любым существам, на ногах и на лапах, машин, попытка жены выгуливать Тимофея во дворе, снабдив его ошейником и поводком, к удаче не привела. Ошейник жена привезла из Страны Восходящего Солнца, от его японских собратьев, но, увы, он мог охватить лишь лапу Тимофея. Тогда мы и задумались: какой он породы? Но так и не определили, какой. То ли он кот сибирский, то ли камчатский, то ли камышовый кот «хаус» (в зоосаду в вольере камышового кота я увидел двойника Тимофея). Неважно, главное, что он был вольный хищник. Или охотник. И если в Москве он скучал, посиживая, а чаще полеживая в квартире, то в дачной жизни всё время находился в движении. И чувствовал себя прекрасно. Советы кастрировать котяру мы выслушивали с возмущением. Кот у нас об этом не просил. И наших рекомендаций о нормах поведения всерьёз не воспринимал. Хотя и был зверем разумным. Но страсть к приключениям, в их числе и к лирическим, часто отметала наши рекомендации, надо полагать, занудливые. А может быть, и эгоистические. Мы привыкли к Тимофею, и потеря его вышла бы для нас болезненной. А Тимофей позволял себе шляться где-то по пять суток, и не обязательно в лесу. Однажды соседи видели его, якобы пропавшего, в селе Троицком, шумном и торговом, километрах в пяти от нашего посёлка. Не в магазины и не на рынок ли он туда отправился? А вот что добывал себе на прокорм Тимофей в лесу, было нам неизвестно. Но, наверняка, не ловил там мышей. Однажды кто-то из нас пожурил Тимофея:

– Лодырь! К тому же высокомерный! Зажрался! Из его миски вместе с ним лакает молоко мышь, а он хоть бы хны!

И в наказание (или в назидание) Тимофей был заперт на ночь в кухне.

Утром, когда дверь в кухню была отворена, Тимофей вышел на свободу не спеша, прогнулся, потянулся, поточил когти о доски крыльца, потом всё так же не спеша выволок на крыльцо семь отловленных им и придушенных мышей, и будто бы произнёс небрежно:

– Вы хотели жрать мышей? Нате жрите! – И хвост задрав, удалился из сада.

21

Соревнования танцоров в Горьком проходили весело и изящно. Отведено на это было два дня. Один день – на программу европейских танцев (танго, вальс-бостон, фокстрот, квикстеп), второй – на танцы латиноамериканские (самба, ча-ча-ча, румба, пасодобль). Отдельным номером шло пробное и незачётное исполнение джайва, облегчённого варианта проклинаемого рок-н-ролла. Рано или поздно он должен был получить паспорт с пропиской среди уже узаконенных «стандартов». И получил. Шёл шестьдесят седьмой год. Нынче спортивные соревнования танцоров можно наблюдать не только в шумных зрительных залах, но и на экранах телевизоров. И многие имеют о них представление. Тогда же всё происходило в новинку. И возникало ощущение праздника. И у тех, кто выходил на паркет. И у тех, кто устраивал соревнования. И у меня, явившегося в Горький наблюдателем. В зале возникала атмосфера Первого бала с хлопотами и заботами матушек о нарядах самых юных участниц Бала («Во сколько обошлось вам платье?» – вопросы к другим матушкам, «Сами шили?.. И дочка помогала?..»). С красотой движений и линий дам и кавалеров. С точными, несуетными и опрятными действиями организаторов.

Праздник-то праздником, но чем он закончится? Ясности не было. Вдруг возьмут да и прихлопнут сомнительную и непрошенную затею. А с ней закопают и саму идею привития культуры и вкуса молодым людям, пусть и в частном деле. Из начальства на конкурс никто не являлся. Выжидали чего-либо? Или надеялись на указания из Москвы? Понятно, что организаторы конкурса волновались. Заметно волновались. Иные ходили в трепете, в ожидании нагоняев. Успокаивали себя, судача о том, что в Обкоме партии якобы происходит какое-то важное совещание, вроде бы по поводу борьбы с пьянством, и до легкомысленных танцев никому дела нет.

Мне-то бояться было нечего. Я от местных властей и их мнений не зависел. И в обкомовское здание не зашёл бы, если бы не необходимость отметить в командировочном удостоверении окончание визита в Горький. Обком, Большой и Молодежный, размещались над Волгой, в Кремле, в строении с элементами конструктивизма, связанным с именем А.А. Жданова, титана идеологических усилий, а также умственным и сытым победителем всех врагов блокадного Ленинграда, а позже и космополитов с их танцами Жёлтого дьявола. Да мало ли кого ещё!

22

Чтобы воздвигнуть Чиновничий дом, требовалось снести Спасский кафедральный собор семнадцатого века, и лишить Нижний Новгород его вершины, самой яркой его вертикали. Теперь собор можно увидеть только на видовых полотнах знаменитых мастеров, а прах Великого гражданина Козьмы Минина перенесён из него в скромную уцелевшую церковь.

В Чиновничий дом я шёл на этот раз без всякого удовольствия.

Однако мою командировочную бумажку быстро прихлопнули печатью, и можно было Дом покинуть. Не тут-то было! Возникшая в приёмной барышня сказала мне:

– А вас просил зайти к нему Геннадий Иванович.

В кабинете Первого секретаря за начальственным столом в одиночестве сидел крепкий крупноголовый мужичок средних лет. Насчёт мужичка я сморозил. Справедливее было бы назвать его мужиком. Как известно, потолком пребывания в комсомоле были двадцать девять лет. Поэтому назначение молодёжным вождём странного зануду Тяжельникова вызвало, по крайней мере в нашей газете, недоумение. Комсомольцу Тяжельникову было сорок два года. Но позже к нему и к его возрасту привыкли. Сорок два так сорок два. А всякие там Уставы… Да что они? Для пользы дела их можно было приспособить к любой ситуации.

– Садись, – предложил секретарь обкома.

– Спасибо, Геннадий Иванович…

– К чему церемонии? Называй меня Геной. Геннадием Ивановичем я ещё не стал…

Так я познакомился с Геннадием Ивановичем Янаевым.

23

Часов в одиннадцать вечера я обратился к лесу.

– Тимофей! – строго и громко произнёс я. – Только не прикидывайся, что ты меня не слышишь. Вот что. Завтра или, в крайнем случае, послезавтра приедет Лёня и заберёт меня в Москву. Времени на поиски тебя у нас не будет. Хочешь оставаться здесь на зиму, оставайся. Не хочешь – чтобы завтра утром был дома. Всё. Понял? Повторять не буду. Ты меня знаешь.

Ни рычания, ни мурлыкания в ответ.

24

– Ну, и как твои впечатления? – спросил Янаев.

– Самые приятные, – сказал я.

И принялся рассказывать о своих приятных впечатлениях.

Янаев, просто Гена, встал и начал прохаживаться от стола к двери и обратно. Он фактурой своей вполне соответствовал требованиям принятого в комсомоле отбора в номенклатуру. Во-первых, он не вызывал раздражения. Напротив, был приятен. Такому можно было доверять. При этом он не выглядел обаятельным юношей с плакатов, способным лишь произносить пламенные речи и на районных сборах активистов исполнять в перерывах вместе с другими песни Кобзона и Кахно. Гена походил на Максима из кинотрилогии о Выборгской стороне, он был свой, надёжный, и будто бы, прежде чем попасть в этот кабинет, потрудился, и успешно, хлеборобом или мастеровым.

Меня он выслушивал со вниманием, но и с очевидным напряжением. Однако очень скоро я понял, что причины этого напряжения находятся не в стенах Гениного кабинета, а где-то далече… Хотя и не слишком далеко…

– Ну, что же… – сказал Гена. – Собственно говоря, ничего нового я сейчас не узнал.

– То есть ты обо всём хорошо осведомлён? – спросил я.

– Будем считать, да, – сказал Гена. – И что же, ты будешь писать о конкурсе статью?

– А ради чего же я приехал в Горький? – сказал я.

– Ругательную, небось…

– Отчего же ругательную? – сказал я. – Писать буду о полезности таких конкурсов и о том, что горьковская молодёжь умело и даже изящно организовала это мероприятие (слова являлись из служебных записок и чиновничьих кабинетов, они были достижимы для понимания Геной моих оценок и успокоили его).

Гена наконец-то улыбнулся. Но телефонный звонок его улыбку стёр.

– Извини, – сказал Янаев. – У нас тут происходит совещание и мне нужно появиться там хотя бы на минуту.

Что за совещание, разъяснять он мне не стал, не моего ума дело. Позже я, узнав о некоторых событиях в городе, возбудил в себе некие догадки и предположения. Совещание, вполне возможно, могло быть посвящено борьбе с алкоголизмом. Первым секретарём Обкома партии был тогда некто Катушев, нынче забытый. Катушева позже перевели в Москву. На одну из самых алмазных в стране должностей, с выносом портрета деятеля в праздничные дни в толпах демонстрантов. На областном же антиалкогольном совещании поначалу всё шло хорошо, справедливые люди требовали сократить производство злонамеренного напитка, ограничить время торговли им, а всех самогонщиков изловить и приковать к позорным столбам. Но тут обострилась ситуация в одном из заводских районов, возможно в Сормове. Нечем было выдавать зарплату. И поскрежетав зубами, справедливые люди решили срочно выбросить на прилавки основательную партию водки, добыть деньги и тем взбудораженно-опечаленный пролетариат успокоить. Или хотя бы накормить.

Было так или не было, не знаю. И уж тем более не знаю, с какого совещания вернулся к бальным танцам молодёжный лидер Гена. Он был всерьёз озабочен чем-то. Но явно не конкурсами танцев.

– Ну что? – спросил Гена. – Какие-нибудь вопросы ко мне имеются?

– Нет, – сказал я.

– Тогда в добрый путь, – сказал Янаев. – Да, если напишешь статью, рекомендую показать её Юре Афанасьеву.

– Покажу, – из вежливости пообещал я.

25

Тимофей, надо полагать, ответственно отнесся к моему предупреждению. Оставаться на даче и в лесу на зиму он не был намерен. К ночи он вернулся домой. И даже не потребовал мяса. Сразу протопал на террасу, уселся на коврик рядом с моей лежанкой и принялся вылизывать себя. Чистюля! Никакого интереса не вызвало у кота предложение посмотреть единственную оставленную в живых программу телевидения. А ведь прежде, не всегда, конечно, Тимофей внимательно и даже с чувством сопереживания наблюдал за кадрами на голубом, считалось тогда, экране. Был случай. В Москве в ту пору совсем худо стало с продуктами, с мясом и рыбой в особенности. А Тимофей был хищником и позже, когда в магазинах появились всяческие «вискасы», а в миску Тимофея посыпались кусочки кошачьего пропитания, он фырчал и загребал лапами незаслуженное им дерьмо. Будто бы его признавали вегетарианцем. Или приписывали к увлёкшимся йогой. Добытчиком (заказы, стояния в очередях, знакомые продавщицы, да мало ли что ещё) серьёзных продуктов был в семье я. И порции мяса и рыбы хек Тимофею перепадали. Иногда (это происходило в Москве) он выпендривался и даже позволял себе капризничать. Мол, что это за дрянь! Однажды я нарезал ему целую миску мяса, пусть и не первого сорта, Тимофей вышел на кухню, оглядел и обнюхал предложенную ему еду, морду от неё отворотил, мрачно взглянул на меня и ушёл в комнаты спать. Дрых и дрых. И этим мешал мне работать. «Мясо-то заветрится!» – беспокоился я. Неуважение Тимофея к моим усердиям стало вызывать моё раздражение. Но и новые мои призывы кота на ноги не подняли.

– Вот что, Тимофей, – приволок я его к телевизору, – послушай-ка умного человека…

Умным человеком я рекомендовал Тимофею Николая Ивановича Рыжкова, тогдашнего премьера. Из-за боязни, что Тимофей не всё поймёт, как следует, иные выражения Николая Ивановича я в пересказе упрощал и сводил смысл беседы с ним к сути – надо быть готовыми затягивать пояса, а мяса, похоже, в продаже скоро и вовсе не будет. Тимофей, ни звука не произнеся, спрыгнул с моих колен и деловито куда-то отправился. Я в ту пору политически взъерошенный и любопытствующий по поводу важных будто бы событий, оказавшихся позже ерундой, дослушал беседу с Н.И. Рыжковым, а потом прошёл на кухню и увидел – мясная миска Тимофея была вылизана.

Теперь Тимофею никаких разъяснений от телевизора не потребовалось. Предчувствие землетрясения в нём, видимо, вызрело. И вызрело в нем смирение. Не знаю, на сколько уж дней. Во всяком случае, из дома на волю он не рвался. Боялся пропустить появление моего сына из Москвы.

26

И не пропустил. Лёня приехал утром и попросил меня собраться и закрыть дачу лучше бы за пятнадцать минут, в крайнем случае – за полчаса. Времени у нас нет. Тимофей не замедлил объявиться, журчанием поприветствовал сына и степенно прошествовал к калитке и к автомобилю с оправданной необходимостью пометить его.

– Тимофей, не вздумай сбежать! – строго произнёс Леонид, но в словах его не было нужды.

Тимофей же, убедившись, что машина – наша, улёгся на мокрых, но зелёных пока, сбитых ветром листьях в метре от автомобиля.

– Отец, – сказал сын, – сейчас поедем. Возьми, пожалуйста, какую-нибудь тряпку, подложи под кота. А то вдруг от него пятна останутся…

– Возьму…

После этих слов Тимофей поднялся, потянулся, стряхнул с себя капли и последовал за мной на заднее сиденье.

27

Из всех средств передвижения я был владельцем лишь педальной машины (в четыре года) и трёхколёсного велосипеда. Жили мы небогато, а временами и просто бедно. И тем не менее к окончанию седьмого класса мне были обещаны либо фотоаппарат «ФЭД», либо харьковский спортивный велосипед. Взрослый! Но не состоялся велосипед. Врачи запретили мне осёдлывать аппарат моей двухколёсной мечты. Любой другой вид спорта, футбол, лёгкая атлетика, плавание, пожалуйста, но только спорт не велосипедный. Иначе стану горбуном. Уже почти горбун и дальше расти не будешь. Ну, не горбун, а некрасиво сутулый. И действительно, более я не рос. Но перед тем в седьмом классе был, казалось, самым длинным, дразнили Дон-Кихотом, я стеснялся и от того сутулился. Но оказалось, что дело не в одних лишь стеснениях. Книги! Вот что вызвало у меня искривление позвоночника. Естественно, не сами книги. А прилежное их чтение. Скорее даже и не прилежное, а азартное. Грубее скажу – запойное. Читал, понятно, и ночами. Дело это в московской коммуналке было затруднительным. Свет на кухне ночью соседи не допускали. У «себя» в комнате свет мешал близким спать, и приходилось, подтянув ночник к подушке и накрыв его и голову одеялом, нырять в увлёкшую меня книжку. Вот тогда я и скрючивался и калечил себе позвоночник. То есть велосипед и мечты о гонках отпали. Футбольные мячи, шайбы, бассейны, беговые дорожки, а потом риски и радости скалолазов увлекли меня. Старший двоюродный брат мой в четырнадцать лет стал профессиональным шофёром, опытным уже человеком выпустил две книжки о вождении автомобилей. Но его житейский интерес никак не повлиял на меня. Да и что было думать об автомобиле! Денег на него всё равно не было и не предвиделось. К тому же я прекрасно ощущал себя пешеходом. Не отказывался и от услуг трамваев, метро и электричек.

И всё же автомобиль в нашей семье случился. И произошло это в связи с очередным будоражным (или судорожным) государственным действием властей…

Мои романы стали переводить и издавать за рубежом. Поначалу это показалось мне как бы забавой. Приятно, конечно. Ну, и всё. За рубежом ли, на Юпитере ли, на Сатурне или ещё где, мне-то что от этого? Но потом пошли подтверждения реальности моих публикаций. Вырезки с рецензиями, гонорары. Впрочем, толку от этих гонораров было мало. Дела мои (и за меня) производил ВААП, и узнать истинно тайны (или секреты) соблюдателей авторских прав было чрезвычайно трудно. Особенно, если меня переводили в капстранах. Контракты с издателями тех стран в руки мне не давали, а лишь показывали «на расстоянии». Вроде как бы оберегали меня от тяжких хлопот и неисполнимых усердий. Скажем, один из чиновников, бедолага, был вынужден дважды летать в Нью-Йорк с поручением утвердить обложку моего романа. А то бы сам я подорвал здоровье из-за поездок на берега Гудзона. И всё же нам что-то капало. Вроде бы семь процентов от гонораров минус тринадцать процентов налогов. Но и эти капли были как бы и не твои и как бы и не деньги, а некие сертификаты. Получить их на руки можно было лишь небольшими дозами. Дважды в очереди за этими дозами выпало мне оказаться рядом с Альфредом Гарриевичем Шнитке. Но пришёл день, когда важные люди поспешили систему «Берёзок» прикрыть, и надо было сертификаты срочно потратить. («Шутки истории», как говорят нынче политологи. И дальше нас ждало немало этаких Шуток истории.) По моим понятиям, у меня набралось тогда на счёте шестнадцать тысяч условных единиц, то бишь долларов. Намерение семейного совета оспариванию не подлежало. Купить автомобиль! Получалось, что средств хватит на «Волгу» (доступны тогда были лишь отечественные машины). «Ну, уж вы размечтались! – разулыбались мне в “Берёзке”. – Вы в заблуждении. Рубль у нас крепкий. Доллар стоит шестьдесят одну копейку. Так что, средств у вас хватит лишь на “Жигули”…» И были выданы мне синие «Жигули» седьмой модели. Естественно, доверенность на автомобиль я написал на имя сына. Теперь (не прошло и три года) доверенность эта устарела, и её надо было немедленно продлевать.

28

Мою статью о конкурсе танцев в Горьком напечатали. Как отнёсся к ней Гена Янаев, я не знал. Да и не старался узнать. Раньше в Горьком меня удивила просьба (или указание) Янаева, до публикации статьи показать её Юрию Афанасьеву. Из вежливости я всё же зашёл в ЦК Комсомола на Маросейке. Афанасьев имел репутацию прогрессиста, человека здравого смысла, возможно, и циника, но замечания его меня удивили. То есть Янаев в сравнении с ним показался мне чуть ли не либералом. Никакие советы Афанасьева я использовать не стал, ушёл от него разочарованным…

Что же касается Янаева, теперь для меня Геннадия Ивановича, и никак не Гены, то и позже случались с ним пересечения. Удостоенный перевода в Москву, Геннадий Иванович быстро делал карьеру. Сначала по комсомольской линии (в «Спутнике» и в Комитете молодёжных организаций), потом в Профсоюзах, а потом он вдруг был назначен Вице-президентом страны. Встретились же мы на Зимних Олимпийских играх в Гренобле. Я попал туда корреспондентом своей газеты, Янаев же привёз в Гренобль комсомольских лидеров со всей страны (в Нотр Даме шапки они не снимали – «я кепчонку не сдеру с виска, у советских собственная гордость…» и т. д.), а с ними – и художественное обеспечение Игр, якобы любителями из самодеятельности, скажем, «Калинку» на хоккее запевал будто бы донецкий шахтёр – баритон со званиями Юрий Богатиков. С Янаевым мы здоровались, хотя я и не был уверен в том, что он меня узнал. Во всяком случае о конкурсе бальных танцев он не вспоминал. И вот теперь Янаев руководил балетом «Лебединое озеро»… Хотя я и не мог понять, какие такие свойства его натуры возвели Геннадия Ивановича в первые лица государства. Впрочем, люди сидели с ним за столом откровенно серые. Что-то там было не так…

29

Тимофей сидел в автомобиле смирный. Кот, когда надо (ему), проявлял себя личностью благоразумной. Хотя нередко позволял себе дерзить и ехидствами оценивать поведение хозяев и их гостей. Однажды, в пору упомянутых выше предостережений премьера Н. Рыжкова, когда в столице приятели стеснялись заходить в дома друзей, чтобы не омрачать (или затруднить) их бытовое существование, один из гостей раздобыл где-то одиннадцать ромштексов в обвалке, что и стало поводом для устройства застолья. При этом Тимофею, приблизившемуся к столу, было объявлено: «Тимофей, мя́са у нас нет. И не рассчитывай…» Пока мы за столом шумели и вопреки всему радовались жизни (были принесены и дефицитно-талонные бутылки водки), Тимофей тихо подошел к дивану и принялся заниматься каким-то беззвучным делом, не способным обеспокоить и отвлечь нас от дружеских бесед. И всё же усердия Тимофея звук вызвали. Тимофей вытаскивал лапой из-под дивана картонную коробку с сапогами жены. Мы замерли зрителями. Кот влез в коробку и пустил в ней струю протеста. Выбрался из коробки и загрёб нечто невидимое на паркете. Тут же, хвост задрав и как бы не глядя на нас, Тимофей оставил наше общество. Степенно (что, впрочем, было ему свойственно) оставил. Но в интонациях его мрачных мяуканий угадывалось: «Мяса, говорите, у вас нет! А? Зато хоть совесть, наверное, у вас есть…» Мы посмеялись, ну, надо же, каков остроумец-то Тимофей, кто-то вспомнил о раблезианском юморе, коробке из-под сапог, вернулись к застолью, напитки ещё оставались… Но вскоре все за столом ощутили неловкость и погрустнели…

Кстати, к столу этому Тимофей относился обычно чрезвычайно уважительно. Я работал за этим столом, рядом лежали тетрадки в клеточку, стержневые ручки и стояла машинка «Эрика», пока не поломалась. Тимофей устраивался где-нибудь невдалеке, но так, чтоб иметь обязательный и полезный обзор окрестностей и видов из коридора, закрывал глаза, якобы не желая смущать работника, и всё же, иногда веко его правого глаза осторожно приподнималось, но тут же глаз Тимофея затухал, проверено, мин нет, хозяин не дует в ус, а утыкается ручкой в тетрадку. За столом же этим, а других в столовой не было, нередко напротив меня сидели деловые гости – журналисты (брали интервью) и издатели (вели переговоры). Здесь у Тимофея сомнений не возникало. Он сразу же вспрыгивал на стол и размещался справа от меня и машинки. С минуту взглядывал на пришельца и, оценив суть его натуры, а главное – степень его опасности, как бы успокаивался и от скуки (опять всё то же самое!) задрёмывал. На самом же деле Тимофей задрёмывать и не думал, а бдил. Не знаю (и разгадывать не стал), какие такие силы и зачем возникали в Тимофее с необходимостями оберегать меня и мои литературные интересы. При этом вроде бы и корысти не имел. Хотя нет, мелкая корысть у него, пожалуй, всё же была. Тимофей чрезвычайно любил фотографироваться. И как бы смущался, и явно ждал, чтобы его уговорили остаться на столе и даже усесться на мои черновые тексты. Некоторые фотографы приходили к нам не впервые, их Тимофей приветствовал движениями лениво-доброжелательного хвоста. И надо сказать, изображения Тимофея, возможно, и по моим предощущениям тоже – покровителя моей писанины и её заступника, появлялись в «Литературной газете», ещё где-то и даже на шмуцтитулах моих книг. Живописным выглядел на них кот Тимофей!

30

В машине Тимофей сидел смирный, головы не приподнимал, ничто вне автомобиля его как будто бы не интересовало. Возможно, однажды он и поднял голову и разглялел, что там, за стёклами, – в грешном и сыром мире, но я этого не заметил, а Тимофею было как бы позволительно поспать. Сын не делал коту замечаний и не интересовался, испачкал ли Тимофей обивку сидений или не испачкал. Его занимали свои проблемы, можно предположить, не самые весёлые. Я решил его ни о чём не спрашивать.

– Домой заезжать не будем, – сказал сын, – а сразу поедем на Пресню в Нотариальную контору. У меня много дел, и бумаги надо оформить поскорее. Так что, кот, придётся тебе потерпеть.

Предупреждение сына Тимофей воспринял не открывая глаз.

Шум Москвы всё же заставил кота не только открыть глаза, но и привстать и, упёршись передними лапами в дверцу, позволить себе понаблюдать за утренним бытом города. От Москвы за летние месяцы он отвык. Но прежние его возвращения в город были спокойными. Однако сегодня виды за окном (а он ещё и принюхивался к заоконью) заставили его нервничать. Видно было, что нынче городские улицы и всё, что на них, были ему неприятны. Страншые машины с палками-пушками на мордах и на зловещих лапах-гусеницах его пугали. И люди повсюду были мрачны и неизбежно серы. Тимофей отскочил от дверцы и улёгся, прижавшись ко мне.

31

Жили мы в центре, в Газетном, между Телеграфом и Консерваторией, но почему-то многие наши районные службы (военкомат, собес, налоговые и пр.) размещались на другом боку Москвы – на Красной Пресне. Там в каких-то пресненских переулках, к востоку от Москвы-реки, и следовало искать Нотариальную контору. Переулки там из пятиэтажных домов серого кирпича, неотличимых друг от друга, как ровные листья подорожника, то теряли свои имена и жили без настенных указателей, то утыкались в безнадёжье бетонных промышленных заборов. И всё же дом с меленькой вывеской «Нотариальная контора» после поисковых петель был найден. Нотариусам в нём был отведён нижний этаж. При здании был двор без ухоженных тропинок, вообще – без тропинок, заросший сорняками. Причём, сорняками вовсе не из травянистых, а кустарниками и тонкоствольными деревьями неизвестных мне пород. Таких запущенных дворов в Москве было много. Удивил меня лишь свисавший с третьего этажа флигеля (метрах в тридцати от фасадного дома) мокрый полотняный транспарант с портретом на два этажа Геннадия Ивановича Янаева.

– Надо же! – удивился я. – Янаев! Гена!

– Ты его знаешь? – посмотрел на меня сын.

– Знаю, – мрачно произнес я. – Когда только успели изготовить?

– Делов-то! – сказал сын. – Типографии сейчас в простое. Запреты. Это мамаша как-то сумела напечатать тираж своего журнала и вывести его в газетные киоски. Ну ладно, мне надо поспешать по делам.

И тут же к исполнению обязанностей был призван кот Тимофей.

То есть сын осторожно приоткрыл дверцу автомобиля, так, чтобы Тимофей не смог выпрыгнуть и удрать, и произнёс слова наставления:

– Тимофей, ты видел танки? Если ты удерёшь и пойдёшь гулять по Москве, попадёшь под их гусеницы, а это даже не овчарки, или тебя пристрелят из пушки. Выходи, облегчись и возвращайся к автомобилю.

Тимофею бы кивнуть, но он, размявшись и прогнув спину, уткнулся взглядом в портрет на мокрой свисающей тряпке. Портрет до того не понравился Тимофею и, видимо, напугал его, так, что кот снова бойцом выгнул спину, зашипел, зарычал, выпустил когти, но, успокоенный сыном, на портрет не бросился, а лишь с брезгливостью принялся загребать землю. «С чего бы ему так неприятен Янаев?» – удивился я.

– Пять минут! – строго сказал сын.

Естественно, Тимофей не мог не пометить заросший двор и тем самым включить его территорию в свои владения. Сделал он это быстро, в трёх углах двора, остановился и возле тряпичного портрета политика и опять начал, в знак неприятия Янаева (или мокрой провисшей тряпки?), загребать под портретом землю. Но делал это он теперь менее ретиво и будто бы без особого зла, не рычал. «И всё же, что ему так дался Янаев? Что в нём такого он учуял?» – никак не мог отделаться от сомнений я.

Вернувшись к автомобилю, кот пометил и наш автомобиль, не удержался, но сейчас же проявил благоразумие (или хотя бы послушание) и без всяких понуканий сына впрыгнул в полуоткрытую дверцу автомобиля.

– Так, – сказал мне сын, – посидите немного. Сейчас зайду к нотариусам. Посмотрю, очередь к какому столу стоит занимать…

Сходил, посмотрел, занял очередь.

– Всё, – сказал сын, вернувшись. – Придётся тебе терпеть. Клиентов там много. И очередь еле ползёт. Но выхода нет. А мы с котом сейчас отбудем.

– Домой завезёшь Тимофея?

– Не знаю. Не уверен, – сказал сын. – Может, весь день придётся мотаться с котом. Если не случится что-нибудь экстренно-мрачное.

Вопроса по поводу «экстренно-мрачного» я не успел задать. Синие «Жигули» седьмой модели с сыном и котом отбыли в ожидающий экстренно-мрачного разрешения очередного воспаления Смуты центр Москвы.

А я вошёл в полуосвещённый зал Нотариальной конторы.

32

Должен заметить, что все известные мне учреждения Красной Пресни имели схожие свойства, будто бы непременно-обязательные для работы с населением. Первым делом в них почти невозможно было отыскать свободные стулья. Обязательным было и отсутствие туалетов. То есть они где-то были, но существовали как бы секретными и в случае острой нужды требовали приглашения полевых разведчиков, но всё же якобы облегчали жизнь бюджетного персонала. Хотя иные из них и были предусмотрительно заперты. Словом, каждый вынужденный посетитель госучреждения должен был сразу ощутить, что он тут пыль земная, мелочь, в которой нет никакой необходимости, и заниматься им приходится лишь ради соблюдения социальных приличий. А если его заботят проблемы организма, то ему и притаскиваться сюда не следует. Или пусть приходит со своим горшком. Или со своей табуреткой. А позже в дни ужесточения налоговых деклараций с их меленько-невидимыми требованиями на листах казённой бумаги, то и со своей огромной лупой. Или микроскопом.

Зал нотариальных операций при заходе в него показался мне немного покатым. Покатость эта была вполне объяснима рельефом Пресни. Стол, очередь за которым занял сын, находился справа от входа в «верхнем» углу зала. В коридоре, на лестнице, я успел присмотреть легкомысленно оставленный без надзора стул и приволок его к своему рабочему месту. Сидеть, понял я, предстояло мне долго.

Хотя нотариусы люди – как бы и не государственные, но и в их конторе явно ощущался запах присутственных мест. Этот запах был запахом канцелярских приспособлений, густого тёмно-жёлтого клея, крашеного металла, дыроколов, старых и свежих бумаг, потных ситцевых нарукавников с протёртостями, испачканных чернилами пальцев… Да мало ли чего!

Но мысли о запахах присутственных мест быстро отлетели. Меня стал занимать гул людских голосов. Потом гул начал для меня расслаиваться, а вскоре и вовсе разбился на самостоятельные, отчётливо слышимые разговоры, со своими сюжетами и драмами. Дело у меня было простое, можно было не волноваться и не думать о нём, следовало лишь вытерпеть очередь, а потому я стал с интересом, порой же и с состраданием воспринимать чужие истории. Особой сложности в них не было. Так казалось, при первом с ними знакомстве. При первом их прослушивании. Завещания, Дела, связанные с похоронами и свадьбами, разделы имущества, дарственные, доверенности… То есть обычный московский быт… Впрочем, будто бы обычный московский быт. Но сегодня этот быт и обстоятельства привычной городской жизни утонули в нагнетениях тревог опрокинутого на простого человека чуждого для него напряжения. Оно всё могло отменить, обволочь запретами, как колючей проволокой, а то и залить кровью.

Вспомнилось увиденное и пережитое нынче на московских улицах. Танки, боевые машины, посты милиции, проверки документов, оцепления, солдаты, мрачные лица, сырой, будто бы заплаканный город. Чужой сегодня город, и в нём неприятно проживать. Или даже просто находиться… Нечто схожее я испытал в день смерти Брежнева. Но тогда грустные ощущения были недолгими. И не только потому, что танки в тот день в Москву не заезжали. Тогда угадывалось, что все эти неожиданные запреты, закрытые для пешеходов баррикадами тяжёлых машин улицы, строгости милиции, при выходах и входах в метро – от ворот поворот, концентрации там и тут силовиков, всё это было как бы на время, на день, на всякий случай, и оно – наверняка, репетиция чего-то более серьёзного (мало ли что будет после Брежнева, да и похороны Сталина не забыты). Однако все тогдашние запреты, имея в кармане паспорт, можно было и обойти (я попробовал и обошёл). Сегодня же давили ощущения горечи, и даже не горечи, горечь-то ладно, а ощущения потери, восполнить которую невозможно никогда. Всё-таки жили мы последние месяцы сносно (терпимо хотя бы!), пусть и в стране, бесцеремонно навязанной нам властолюбцами. И могли болтать, о чём хотели, истребляя в себе страхи, и ездили, куда хотели… А как мы будем жить теперь? Мы, отягощенные неистребимыми и тягостными воспоминаниями о не так уж и далёком прошлом…

Словом, состояния людей в Нотариальной конторе были сейчас как бы двуслойными. По крайней мере – двуслойными. То есть сюда клиентов пригнали бытовые проблемы реальности, к которой мы потихоньку привыкали, полагая, что Смута, в ходе которой от нас ничего не зависело, затихает и успокаивается, и надо без всяких опасений заниматься житейской практикой. Дней пять назад так оно и было бы… Теперь же, даже и самые беспечные люди, для которых никакие катаклизмы никогда ничего не меняли, из тех, что, изловчившись, приспосабливались к чему хочешь, даже они не могли не держать в голове мысли о возможных осложнениях в своих судьбах. Что уж говорить о натурах более нервических! А потому были объяснимы перешёптывания в разных углах конторы. Перешёптывания осторожные, с оглядками, а порой – и как бы испуганные. Но отчего-то они были мне хорошо слышны. Будто были настроены именно на мою звуковую волну. Впрочем, я понимал, что это иллюзия. Что шёпоты отчётливо слышны не только мне. И не по какой-нибудь эфирно-частотной причине, а потому что их хотят слышать многие.

Телефонами можно было пользоваться лишь юристам, причём исключительно для служебных нужд. Радио в рабочие часы здесь отключали. Мобильников не было и в помине. Свежую информацию можно было получить лишь от вновь прибывающих клиентов. А считалось, что нынешний день может оказаться решающим. И ещё неизвестно, кому где и как придётся ночевать. Всё бы сейчас бросить и бежать в пустоту безвременья, но житейские дела имели свои сроки, и их нельзя было отменить или отбросить вовсе. А потому и существовали вместе в Нотариальной конторе по утру девятнадцатого августа девяносто первого года реалии быта с историческими страхами. Не забывались (мною) и слова сына о «мрачно-экстренном». Из перешёптываний же – а в них были и сплетни, и догадки, и толки панические – узнать что-либо новое было трудно. Оставалось ждать пополнения клиентов и случайно забредших в контору граждан. Но и от них толку было мало, и главное – спокойствия они не добавляли. Якобы отправлен в Крым к заложнику-президенту важный самолёт, однако его легко могут сбить (кто? зачем?). Нервное напряжение у Белого Дома, там митингуют, там танки и там неизвестно, кто за кого, и вот-вот начнут стрелять из стволов разных калибров или даже перейдут к штурму. Добавлю для тех, кто не знает, что Белый Дом находился метрах в трёхстах от Нотариальной конторы. Тем не менее при всех страхах и уныниях никто от нотариусов не сбегал, и они не убыстряли исполнение обязательных процедур. Естественно, и я был обязан продлить доверенность.

Но шло время, и пребывание в очереди стало меня раздражать.

В моей очереди почти никакого движения не происходило. Эдак я до конца рабочего дня сидеть здесь буду и не успею оформить бумаги. «Но кто знает, когда и как сегодня окончится рабочий день?» – мелькнуло соображение. И отлетело. Оно оказалось для меня неважным. Важными становились требования организма. Об этом стыдно теперь вспоминать. Но что было, то было. Я начинал завидовать коту Тимофею. Мне стало безразлично, что там орут у Белого Дома, а звуко-шумные волны оттуда долетали. И ведь там сейчас орали и вроде бы стреляли. Однако надобности организма (или его слабости) вызывали мысли более существенно-неизбежные, нежели смыслы криков у Белого Дома.

Отчасти напряжение снял приезд сына. Подкатил он с проверкой хода очереди. Расстроился. Доверенность была ему необходима. Документы проверяли на всех углах. Помогало то, что сын руководил на ТВ программой чрезвычайных происшествий, и передвижениям его по городу особых препятствий не чинили. Тимофей к моему удивлению катался с сыном в автомобиле (и сейчас там послушно лежал).

– Ты что, не смог заехать домой?

– Не вышло, – сказал сын. – И с матерью пересечься не удалось… – Жена моя командовала «Журналом мод», и ей хватало хлопот в типографиях и в редакции. И в торговых точках «Союзпечати».

Самое время было поинтересоваться: «А нужны ли вообще сейчас эти хлопоты?». Но спросил я осторожно, хотя и рассчитывал на осведомлённость сына:

– Что-нибудь за утро изменилось?

– Да что там может измениться? – хмуро сказал сын. Потом добавил будто бы нехотя: – И вообще не понятно, что происходит. И кто всё это затеял. Ради каких и чьих выгод. Но возникло убеждение, что катавасия сегодня закончится. Правда, неизвестно чем.

– Говорят про какой-то самолёт… Будто улетел в Крым…

– Ну да, с Хруцким… Но результаты пока неясные…

Было понятно, что ситуация последних дней сыну не нравится и говорить о ней, и уж тем более откровенничать о ней, ему неприятно. Но несомненно, я чувствовал это, он знал нечто о подоплёке событий такое, о чём произносить слова вслух не следовало. Или хотя бы догадывался о важном. Я не стал задерживать его. Сын пообещал вернуться через полтора часа. Меня же, освободив от политических соображений и страхов, вновь оставил наедине с требованиями организма.

Какие уж тут страхи! Я отправился в угол заросшего и пока ещё зелёного двора житейской тропинкой кота Тимофея. Университетский диплом не сделал меня более воспитанным, нежели серый мохнатый сибирский кот. Правда, метить двор я не был намерен. Просто, не произнеся слов, попенял чиновникам за их безобразное отношение к посетителям Присутственных мест. Скажу лишь, что и за двадцать прошедших со дней Чрезвычайного положения лет мои укоры не были приняты во внимание. Своеобразие России (какое умом не понять) и в морозные дни (ночи) в большей части её местностей приглашает в случае чего выходить на двор.

Тогда-то я и заметил, что с неба перестало капать, а тряпка с портретом Янаева начала подсыхать. Однако портрет никто не думал стягивать со стены. Это можно было посчитать знаком.

Но каким знаком? Или знаком чего?

Кстати, к автомобилю сына я выходил, водрузив на спинку моего «законного» стула две свежие газеты. И надо же! Стул не заняли! Между прочим пришла мысль о том, что сын мог бы мне завести хотя бы два каких-нибудь жалких бутерброда или вспоротую ножом банку килек в томате с куском хлеба. Слюни уже текли. Я не завтракал сегодня. Но я не стал серчать на сына. Скорее всего, и у него во рту не побывало нынче и маковой росинки. Да и благоразумное поведение Тимофея призывало к терпению.

А тут прошелестело по Нотариальной конторе: «Хруцкий прилетел… Самолёт с Хруцким вернулся из Крыма и кого-то привёз…» Впрочем, было понятно, кого привёз… Но что могло последовать после этого привоза? Или, скажем, после доставки в Москву кого-то?..

Хотя в Нотариальной конторе будто бы наступило просветление. То есть будто бы исторические страхи, а у кого и надежды стали притихать. Перешёптывания же и просто разговоры начали звучать громче и смелее. Но ненадолго. Снова из-за трескотни забегавших к приятелям в контору зевак от Белого Дома настроение их собеседников ухудшилось.

33

Ни с того ни с сего вспомнились слова из одного великого текста: «…когда наступила полнота времени…»? С чего бы вдруг вспомнились? И ради какой для меня пользы? Выходило, что впустую. Изменить направление моих мыслей они сейчас никак не могли.

34

Услышались вроде бы скрежеты гусениц танков. Но куда отправились сейчас танки, судить никто не решался. Может, во все концы города, наводить порядок. Может, поехали не спеша к пунктам питания и принятия фронтовых сто грамм. Соображение для меня вполне логичное. Примут. А потом вернутся к исполнению поставленных задач. Мне стало жалко и жену, и сына, и кота Тимофея, и себя. Они ведь тоже, наверняка, всё ещё были голодные. Мне болезненно остро захотелось, чтобы Тимофей немедленно оказался у меня на коленях и дружелюбно заурчал. Мне бы стало не так тоскливо, тревожно и одиноко. Но никакими чудесными силами Тимофея ко мне на колени не занесло.

35

Однако теперь безропотное сидение в очереди стало мне противно. Всё вокруг раздражало меня. А тут ещё в конторе начали появляться наглецы, якобы занявшие место в очереди вчера. Или позавчера. Или вообще год назад. Предъявлялись и цифры, будто бы выведенные на ладонях ручкой «ронсон» с золотым пером при последней перекличке (четырнадцать дней назад) необязательных нынче клиентов. Свои опоздания они оправдывали весомыми и уважительными причинами. Мол, виноваты режимы дня и грубые действия стражей порядка. А главное – уличные обстоятельства, заставившие наших новых знакомцев с «ронсоновыми» пятнами на ладонях становиться или жертвами, или проявлять отвагу, и либо вынужденно, либо истинно добровольцами-героями выступить на защиту попираемых интересов народа…

36

Тем более мне хотелось иметь сейчас рядом с собой злого сибирского кота Тимофея с его здоровенными когтями.

37

Я ощутил себя эгоистом. Мне бы на колени опуститься перед героями Отечества и Истории и помочь им сейчас же усесться за стол нотариуса, а я был готов, рискуя потерять насиженное место, броситься на них со стулом над головой, с криками возмущения и с требованием вернуться на оставленные ими беспокойные улицы. А в нашу очередь пусть и не суются. И об этом стыдно вспоминать… Хотя, может, и не так стыдно… Впрочем, воспоминания о надежде на справедливые действия Тимофея мне в поддержку – и теперь приятны. Хоти и смешны…

Словом, плевать мне стало на то, что происходило за стенами Нотариальной конторы! Куда проскрежетали танки, кого привёз самолёт из Крыма, о чём орали у Белого Дома, меня уже не волновало. Главное продлить доверенность – вот в чём был мой интерес, пусть граждански возвышенные люди и назовут его шкурным. А потому со стулом над головой, и забыв об Александре Македонском, – в сражение с наглецами, желавшими посягнуть на мои хлопоты и обременить мне жизнь! В сражение! Впрочем, всё это рокотало внутри меня и не единым звуком выражено не было. Более же открытые и искренние натуры позволили себе звуками и приложением рук дать отпор пролазам и торопыгам…

38

В это время подъехал с проверкой хода нашего дела сын (надо же, прошло полтора часа!). На этот раз организм мой был подкреплён и отчасти успокоен бутербродом с сыром, завёрнутым в промасленную бумагу, и двумя яйцами вкрутую (эти прибыли в полиэтиленовом пакетике). Стул так и не взлетел над моей головой, репутация Македонского не была замарана. Скудно, конечно, но, может, и сыну пришлось подкреплять силы лишь бутербродами из семейных наборов сотрудников.

– Тимофей где теперь? – спросил я.

– Здесь, в машине, – сказал сын.

Стало быть, Тимофей в городской квартире нынче не появлялся, и если всё же появлялся, то на пять минут. Спрашивать о благополучии жены не имело смысла, если бы что-то было не так, сын бы сказал. А он лишь сообщил мимоходом: «Мать со своими журналами в бегах…»

– Так, – оценил обстановку в хозяйстве нотариусов сын, – раньше пяти они с нами не закончат…

– Значит, сидеть мне здесь до пяти… – вздохнул я. – Ноги затекли…

– Пойдём прогуляемся на природе…

Природой мне был предложен всё тот же заросший двор.

– Но часов через пять, – сказал сын, – может всё и закончится…

Однако почти подсохшая тряпка с изображением Янаева всё ещё трепыхалась на ветру. Впрочем, набеги ветра были редкими. Небо избавлялось от облаков. Вспомнился город Горький, конкурс бальных танцев, и мы молодые тогда, я и комсомольский Секретарь Гена Янаев. Сын приоткрыл дверцу «Жигулей». Тимофей дрых в картонной коробке. Кот за годы неизбежной жизни в зимнем городе опробовал немало мест комфортного и независимого пребывания и осознал, что ничего лучше картонной коробки для него нет.

В начале нынешнего текста я вспомнил выражение «Как сейчас помню…». Всё, что описано мною до этих строк, достоверно, эпизод же последующий вызывает теперь и у меня самого сомнения. Хотя он и занял те самые пять часов (почти пять), обещанные сыном, подробности каких следовало бы держать в голове всю жизнь.

Во-первых, я не помню наверняка, были ли отведены к тому времени из города танки. Или нет. Ну, это ладно. Тут знание ничего не меняет. Да и достоверность моих суждений теперь легко перепроверить. А вот то, что дальше произошло с Тимофеем (или хотя бы с его участием), вот это можно было мне представить (предположить) лишь с допуском фантазий или даже видений. Но такова уж моя натура. И я ею доволен и менять в ней что-либо не намерен. И не способен.

Так вот. Тимофей не сразу вылез из картонной коробки. Не только потому, что и со сна желал показать нам себя существом степенным. Покрутиться в коробке, потереться об её углы – доставляло ему удовольствие, и быстро прекращать его было ему ни к чему. Но всё же он что-то сообразил, потянулся, выгнул спину, когтям дал работу и выскочил из коробки. А хвост его сейчас же распушился и поднялся дымным столбом. Молодцом выглядел кот Тимофей. Боевым образцом кошачьих пород! Будто бы от него непременно требовались подвиги. Наиважнейшего значения. И Тимофей прыжком вылетел во двор. Мы с сыном старались остановить его, но благоразумие от Тимофея отстало. Первым делом Тимофей бросился к тряпке с портретом Янаева… Когти его врезались в кирпичи серой стены, словно кирпичи эти были исполнены из паралона. Дом устоял, но покачнулся.

– Тимофей! Тимофей! – криками пытались мы урезонить, успокоить кота, но без толку.

Да и домашний ли кот метался сейчас в мелколесных зарослях запущенного двора, не рысь ли взволнованная здесь объявилась, не амурский ли леопард с белыми лапами? Или и ещё какой неведомый науке зверь? А может – и чудовище?!. Однако моё знание Тимофея явление чудовища исключало. Что-то тут было другое… Но вот зелёные листочки во дворе перестали дрожать. А возле Белого Дома вновь зашумело…

– Ну всё, Тимофея мы больше не увидим, – сказал сын.

А тряпка с портретом Янаева так и не исчезла.

Но висела поникшая…

Тогда-то и стали возникать в моих ощущениях фантазии и видения… А ведь мне ещё приходилось сидеть в очереди к нотариусу. Раздвоения личности не происходило, но была дана работа воображению… Какие картины возникали в моём воображении и какие запомнились? Затанцевал вдруг на моих глазах Геннадий Иванович Янаев. Вот что! Из нижегородского общения с ним я так и не узнал, как он относится к танцам, признаёт ли их ценность для человека и умеет ли танцевать сам. Для меня, кстати, и не исключалось, что моя одобрительная статья во влиятельной некогда газете, знание правил должностных игр подсказывало, могла стать батутной сеткой для подскоков в его молодёжной, а потом во взрослой карьере. И вот он вдруг пустился в пляс. То есть я мог предположить, что он именно должен пуститься в пляс, в отчаянную присядку или даже отчебучить «яблочко». А рядом стоял бы кто-то с балалайкой или аккордеоном. К такому танцу, полагал я, мог вынудить Янаева его характер. А он – нет. Чубчик с цветком над его лбом не вился и вообще выглядел Янаев джентльменом с танцевального поля, правда, в облике (тёмном благонамеренном костюме и синем галстуке) отечественного ответработника. Такой джентльмен не мог пуститься в пляс или черноморским морячком сбацать чечётку. И точно. Геннадий Иванович двигался воспитанным горожанином. Ба-а! Да он сейчас, пришло мне в голову, напомнит о воспеваемом на ТВ изобретении нашей бальной хореографии – «Тер-ри-коне»! Нет, не напомнил. А повёл себя так, будто бы никем не замеченный в памятные для меня дни посещал в Горьком конкурс бальных танцев.

Танец его получался очень странным. И вообще, на какой площадке двигался наш танцор? То ли на кочках в зелени заросшего двора. То ли в воздушных струях вблизи тряпки с его ликом. Но явно было, что усердствовал он (или получал удовольствие) не на плашках фигурного паркета и даже не на дощатом полу деревенского клуба. Впрочем, я очень скоро понял, что подиум для движений привидевшегося мне танцора не должен меня занимать. И то обстоятельство, что фигура его моментально распузырилась и головой переросла флигель, не должно было стать для меня важным. Всё так и обязано было происходить. Не известно, зачем…

39

– Так, так, так… – юрист изучал мои бумаги. – Ну с вами мы закончим быстро… Но вы не смотрите в бумаги…

– Извините, – встрепенулся я. – Устал сидеть без дела. Да и день сегодня в городе нервный.

– Ну, он уже не нервный, – сказал нотариус. – От Белого Дома люди начинают расходиться…

40

Было сказано: «А когда наступила полнота времени…». Услышано мною в один из Рождественских дней.

41

Полнота времени.

42

А в каком же времени, извините, мы болтаемся? Во времени, лишённом Полноты? В истощавшем времени? Во времени Истощения? В тощем времени? В тошнотворном? Более точное определение стоило присмотреть. Или подобрать. А может время и вовсе пропало… Не удостоило своим присутствием людей нескольких поколений? Незабвенный симбирский отличник с фальшиво-больными зубами симулянта-конспиратора в сумерках выстрела крашенного в серое линкора ехал в трамвае. То есть трамваи в Петрограде ездили, а никакого времени уже не было… И теперь отслужившие в Швейцарии часы на запястьях подгоняли стрелки, а где-то кукушка выскакивала из дверец ходиков, но времени не было… Надоели мы ему… Все ему опротивели… Но тощее-то время, может, всё же где-то и задержалось? В истощённом-то времени и мог разрастись и затанцевать Геннадий Иванович Янаев. И мог броситься за ним в охоту, ощутив необходимость стать гигантом, кот Тимофей, зря, что ли, его завезли в город с танками!

Но разве я видел, как Тимофей, сумевший превратиться в великана, бросился вдогонку за Янаевым? Нет, не видел. Мне и мысль о Тимофее-великане только что пришла в голову. Я и танцующего Янаева не видел, а вообразил… И вряд ли заросший двор на Красной Пресне мог обладать свойствами каракумских барханов, да ещё и способными создавать мгновенные миражи.

43

Как и предполагал сын, в пять часов доверенность нам выправили.

– Довезти я тебя могу только до угла Зала Чайковского или до «Софии», – сказал сын, – Тверская у нас сейчас пешеходная… – Зал Чайковского и «София» меня вполне устраивали.

Перед тем как покидать Красную Пресню, мы, конечно, попытались отыскать кота Тимофея. Хотя и понимали, что толку не будет.

Кричали, топтали кочки и земляные бугры двора, трясли тонкие стволы деревьев, взывали к разуму кота, случалось, и запугивали Тимофея, обещая ему кошмары зимней городской жизни, да ещё и в условиях истощённого времени (последнее не произносилось).

Не откликался Тимофей. Может, он уже и сгиб.

– Больше мы его не увидим, – повторил сказанное часами раньше сын.

44

В половине шестого я оказался на улице Горького.

По дороге к площади Маяковского танков я не заметил.

Я выбрался из машины на асфальт мостовой очумевшим. И люди, находившиеся вместе со мной на полупустынной улице, казались мне очумевшими. Шуму они производили мало (зато всюду гремели уличные громкоговорители, несли с небес вести о новых богах) и будто бы брели куда-то, ещё не осознав произошедшего и не сбросив с себя напряжения и страхи дня. Впрочем, встречались и крикуны, торопыги-победители, с флагами, уже обозванными, по причине провинциальной неграмотности, триколорами. Эти походили на нынешних футбольных фанатов. А вот мне, как и другим очумевшим, оказались полезными возникшие не только на тротуарах, но и на мостовой лотки, а то и просто пластиковые столы, добытые, наверняка, в точках здешнего общепита. Еды на них не было. А пластмассовые стаканы, как и сосуды с белым крепким напитком предлагались без ограничений. И бесплатно. Неизвестно от чьих щедрот. Но чувствовалось (и из застольных реплик, в частности), что щедроты эти – не сиюминутные, а вызрели заблаговременно и ожидали сроков своего проявления. Вкушать бы да вкушать, ради обретения душевного равновесия, халявные угощения, но я не расположен к халяве, да и водка оказалась тёплой, и можно было окосеть.

Жили мы в Газетном переулке, и в сторону Красной Площади я направился. Уверенности в том, что в холодильнике у нас дома от голода и тоски не сдохли тараканы, не было никакой, и следовало поспешать в Столешников или Камергерский переулки. Уже в семь вечера можно было уткнуться в закрытые двери доступного для москвича среднего достатка заведения. Таковы были нормы жизни той поры… Быстрее было дойти до «Ямы» (или «Ладьи») в Столешниковом. В надежде на то, что пивная в Столешниковом, несмотря на вывихи истории, сегодня всё же работает.

45

И ведь работала!

46

Правда, открыли её всего лишь час назад. Когда люди, галдевшие возле Белого Дома, стали расходиться. И когда кот Тимофей унырнул в политическую жизнь.

47

Знакомые, сумевшие добраться до «Ямы» раньше меня, сразу же принялись обогащать меня историческими сведениями. Под аркой во двор «Ямы», на углу Столешникова и Большой Дмитровки, оказывается, ещё совсем недавно стоял танк (вот вам и мои сомнения по поводу танков!), хотя, может, это была и самоходка, с пушкой, нацеленной на резиденцию градоначальника. Слава Богу, не стреляла. А могла… Вновь прибывающие в «Яму», промочив горло двумя-тремя кружками пива, не могли не поделиться историями своих подвигов в последние три дня. Выходило, что их усердиями и решительными действиями (по совокупности) были обезврежены не менее ста боевых машин, урезонены тысячи ретроградов и возобновлены хоровые исполнения государственного гимна. Я ощущал себя чуть ли не дезертиром, во всяком случае – никчёмным обывателем, уклонившимся от переживаний народа ради дачного благополучия, а сегодня – и ради частного интереса в очереди к нотариусу. Мне стало неловко, неловко было и участвовать в разговорах, то и дело сползавших в политику и гадания высших свойств, долго я стоять в «Яме» не смог. Тем более, что пиво в «Яме» было, а закуски – никакой. А стало быть, надо было нестись в закусочную в Камергерском переулке, тогда ещё Проезде Художественного Театра. И там я, конечно, повстречал знакомых. Среди них было немало служителей муз из здешних театров, не занятых нынче в вечерних спектаклях. Возможно, все они наговорились на репетициях, а потому, если и обсуждали события дня, то коротко и будто бы без всякой охоты. А вот спекулянты билетами и учебниками, частые посетители закусочной, судачили о пережитом всезнайками и философами на уровне «Ганди едет в Данди…». Но их можно было не слушать, цену каждому из них я знал. Рыбная солянка была хороша, за пять минут я убрал две порции. Готов был и на третью, но меня устроила и тарелка только что отваренной картошки с ломтиками малосольной каспийской сельди. Обслуга закусочной была рада своим сидельцам, возобновлённым запахам ожившей кухни, кассирша Люда рассказала мне, как надоел им трёхдневный простой. И им – в радость с увлечением и шиком накормить и напоить гостей. Что и было прочувствовано моим благодарным организмом. А сто пятьдесят граммов водки показались мне лекарственной необходимостью. И было замечательно, что камергерский напиток – прохладен, не имеет отношения к халяве и не преподнесён мне чьими-то неведомыми щедротами неизвестно по какой причине… Но можно было в комфортах жизни и задремать. Нет, задремать было нельзя. Требования общепита вынуждали через полчаса закрыть закусочную. До дому в Газетном (Огарёва) идти было семь минут.

48

Жена успела вернуться домой. Но убедившись в том, что со мной – полное благонравие и благополучие, что я сыт, а усы мои достаточно мокрые, и нуждаюсь я в тихом отдыхе на диване, она сразу же вознамерилась вернуться к своим журнальным хлопотам, в её офисе начинались съёмки фотомоделей в ближайший номер, и по её разумению, присутствие её на съёмках было обязательным.

– Я рад, что с тобой всё нормально, – пробормотал я. – А вот Тимофей…

Жена присела.

А я тут же пожалел, что вслух вспомнил о Тимофее.

Тимофей был так же дорог жене, как мне и сыну. Пожалуй, её переживания сейчас были острее наших. И никакие слова были теперь не нужны.

Жена уехала на съёмки… Был тогда, по воле обстоятельств, в её распоряжении розовый «мерседес»…

49

В благодушии я задремал. Что-то полезное для семьи я должен был сегодня сделать. И сделал. Вытерпел и сделал. И ещё что-то нынче происходило и произошло. Но что? Ага! На моих глазах (но на глазах ли?) танцевал Геннадий Иванович Янаев. А потом за танцором погнался огромный кот Тимофей…

50

Мне бы ухнуть в сон, а я не мог отцепить от себя мысли о танцующем Янаеве…

Но с чего бы вдруг в моём воображении Янаев принялся именно танцевать? Не из-за того ли, что я не мог забыть командировку в Горький? Ерунда какая-то! Я помнил и о других командировках с рискованными (для меня) расследованиями «резонансных», как говорят нынче, дел, куда более важных, нежели нравы и вкусы на танцплощадках. Знания сущности Янаева, энергетических и целевых свойств его натуры у меня не было. Имелись лишь кое-какие предположения… И можно было посчитать, что танцы ничего особенного в жизни Янаева не значили. Так, какая-то сотая составляющая его личности и судьбы. А может и вовсе никакая. И «Лебединое озеро» задвигалось на экране вовсе не по его повелению. И однако… И однако в моём воображении он затанцевал. Но это же в моём воображении! В моём! Хотя, конечно, в нынешней исторической ситуации (опять задергалось во мне – полнота времени, истощённое время, худое время, исхудавшее время, черти чего!) логичнее было бы создать мне иной символ происходящего. И ставший великаном кот Тимофей в символы событий отощавшего времени никак не годился… А что годилось? Правду о том, что случилось в тёплые августовские дни и кто истинно и ради чего верховодил в те дни, я не знал (и сейчас не знаю!). Но житейский опыт подсказывал мне, что Янаев одним из верховодов и уж тем более главным верховодом пережитых нами тогда событий (может, и до сих пор ещё не пережитых) быть не мог. Не той мощи и не той хитрости натура. И у Тимофея будто не было причин злобиться на Янаева и бросаться за ним вдогонку. Тем не менее моё воображение создало символами событий танцующего Янаева. И разбушевавшегося кота Тимофея. А изменить как-либо картинки моих видений я не мог.

«А-а-а! – подумал я. – Истощённое время! Исхудавшее! Чего ожидать, коли полнота времени утеряна? Если только смут и бестолковщины? Ну, ещё и низких дум и осуществления подлых желаний».

51

Утром сын отвёз меня на дачу. Раньше было уже сообщено, что дачей наш сад-огород можно было называть лишь условно. Но в городе мне сейчас делать было нечего.

52

На крыльце кухни сидел смирный кот Тимофей, на мой пристрельный взгляд, совершенно не пострадавший в одурениях чрезвычайного положения. Бурной радости проявлено не было. Ни нами с сыном. Ни котом. Тимофей вообще не был склонен к шумным выказываниям чувств. Ну, если только позволял себе громко пожурчать, пригревшись к боку хозяйки. А в нынешнем случае – что? Ну, совершил путешествие. Благополучное. На то он и кот… Пожалуй, слишком стремительное путешествие. Ну и опять же – что? На то он и способный и решительный кот. К тому из Москвы вчера улетать надобно было, а не путешествовать. И никакой мистики. На том мысленно и сошлись. А потому и разрешили себе поворчать. Поводом для ворчаний были продукты питания. А именно мясо и рыба, лучше бы рыба хек. То есть в спешке еду коту мы не привезли. Ворчания наши были разных свойств. Тимофей опустил хвост. Ему, убеждён, было обидно и голодно. Нам с сыном было стыдно. Будто бы мы Тимофея предали. Будто бы уже и не держали в головах ни малейших надежд на встречу с бросившимся вдогонку за Янаевым котом. А ведь держали… Конечно, можно было вспомнить о суеверии, и суеверием оправдать себя… Но это сейчас ничего не меняло. Сыну требовалось сейчас же возвращаться в Москву. Соседние магазины стояли пустые. В Москве мы сунули в багажник пакет из холодильника с недельным «писательским» заказом (очередь по талонам в подвале «Диеты» на Горького). В заказе выдали (жена стояла) килограмм гречки, пачку длинных макарон, банку горбуши, банку сайры, пачку чая со слоном, кофе растворимый, бутыль подсолнечного масла и… И – самое сейчас существенное! Цыплёнок по рубль семьдесят (тоще-синеватый) и полтора килограмма грудинки с довеском (кость). Цыплёнок и грудинка должны были решить проблемы Тимофея (мне же стать основой для супов). Но ненадолго. У меня же имелись запасы риса и картошки (молодой!), а грибы в лесу не переставали расти. Грудинка и цыплёнок были явлены на глаза Тимофею. Кот свой хвост в пистолет не превратил, глядел на нас уже сидя и будто бы с удивлением.

– Да, – произнёс сын, – придётся нам с матерью завезти вам продукты хотя бы на неделю.

Слова эти были обращены ко мне, но смыслу их полагалось дойти и до Тимофея. Конечно, в них случилась и бестактность – «придётся нам», однако не они, наверняка, раздосадовали Тимофея. Теперь он встал. Возможно, выругался. Матерные слова он несомненно знал. Хвост его вырос и распушился. Тимофей сошёл со ступенек кухни и неспешным шагом направился к южному штакетнику забора.

Далее была берёзовая роща. А за ней – лес.

53

На нас он, естественно, не взглянул.

– Забаловал, – покачал головой сын.

54

Однако через три дня «придётся нам» было забыто. Жена с сыном не выдержали, отбросили свои наиважнейшие дела, накупили машину продуктов и прикатили на дачу. За меня и за состояние моего желудка они (и по справедливости) были спокойны, волновала их жизнь Тимофея.

– Ну, где наш Тимофей? – сразу же спросила жена, выбравшись из машины. – Тимофей! Тимофей!

– Его здесь нет, – сказал я.

– И где же он?

– А я знаю? – чуть ли не рассмеялся я. – Он нам ни о чём не сообщал. Ушёл и ушёл.

– Так с того дня и не появлялся?

– Это разве срок? – попытался я успокоить жену.

Сообщение о доставленной из Москвы еде отклика не вызвало. Возможно, высказано оно было недостаточно громко и недостаточно вкусно. А может, и недостаточно нравоучительно. И ничем не пугало… Московские труженики провели на даче ночь, утром отбыли в столицу, подбодрив меня словами: «Как мы тебе завидуем! Пожить бы сейчас на природе. Отдохнуть и успокоиться…» Я почувствовал себя виноватым и пробормотал невнятное… О Тимофее разговора не было. Косвенно относящейся к нему можно было посчитать заботу о сохранности привезённых продуктов. Жена повелела (ну, скажем: порекомендовала) не допустить порчи их, мол, добыты с напряжениями. «Не учи учёного!» – только и мог пробормотать я. Жена знала, что ничего из добытого с напряжениями в магазинах у меня не пропадёт и не испортится. Могла бы и помолчать. В ту пору я любил проводить кулинарные опыты на кухне. С импровизациями. Резкость и резонёрство жены я мог объяснить лишь её нервным состоянием. Понятно, что из-за паршивца Тимофея…

55

На следующий день начались мои усердия на кухне. Для начала сотворил борщ (ушло пять часов), крутил и жарил котлеты. Безветрие помогало концентрации запахов, и кухня наша очень скоро стала устойчиво-призывно благоухать на весь посёлок. Полагаю, что и в лесу было куда направить внимание ноздрей.

56

Призывы кухни оказались напрасными. Тимофей не объявился дома ни вечером, ни ночью, ни в последующие дни. Ну, ладно борщ. Борщ, даже и с густым наваром, мог его и не волновать. Но запахи котлет-то и жареного мяса! А? (А я мог предложить Тимофею ещё и рыбу хек.) Нет, ничто блудного кота к возвращению в хозяйский дом не приманивало. Неужто Тимофей так хорошо изучил жизнь белок, улиток, птиц, что решил обойтись ягодами и грибами?

57

Ну, стервец! Только явись к нам на крыльцо кухни!

58

Не явился…

59

Мало ли, конечно, что… Всякое случается… Но я был убеждён, что Тимофей жив. Мог бы добавить, что и здоров. Но удержался. Уходы Тимофея в лес, а то и в соседние посёлки к драмам приводили редко. Выше было сказано о разумности Тимофея. Разумный-то он был разумный, но и цену себе знал. И даже, наверняка, получал подтверждения своей цене (или силе). Его уважали. Приходилось наблюдать встречи на узеньких улицах посёлка Тимофея с существами, способными лапой его пришибить или разорвать в клочья. Помню, как однажды в пятницу мы прогуливались с Тимофеем в ожидания приезда москвичей. Из-за угла Призаборной улицы вышел дальний сосед, отставной полковник Тягунов в компании со злым, как поговаривали, псом Кордильером (без ошейника), из немецких овчарок. И для меня общение с Кордильером вряд ли было приятным. Тимофей взглянул на меня, и ему было понятно, что в случае чего, экстренного, на мою, двуного самца, без клыков и когтей, помощь рассчитывать было бессмысленно. По правилам поведения животных в нашем Садово-огородном товариществе коту следовало первым делом найти щель и унырнуть под чужие яблони и в кусты крыжовника. Тимофей ни в какую щель (а он знал их все) уныривать не стал. И так они прошли друг мимо друга, не допустив и малейших проявлений недружелюбных чувств. Молчаливое присутствие при этом Тягунова и меня ничего не меняло… Правда, иногда Тимофей возвращался из своих экспедиций с травмами. То с мордой в крови и заплывшим глазом, то хромая на две лапы (запрыгнуть на диван не мог), то просто обессиленный драками с неизвестными нам врагами. О сюжетах происшествий с Тимофеем судить мы не брались. Конечно, волновались за него, но полагали, что всё с ним обойдётся. И обходилось. Отлёживался Тимофей по нескольку дней, отсыпался, раны зализывал и вставал на ноги. При этом отыскивал какие-то полезные для себя травы.

Лишь однажды Тимофей заставил нас испугаться. Пришлось везти его в Москву. Да что там – испугаться! Ужаснуться! И поверить (хотя бы на несколько часов) в неземное происхождение нашего домашнего животного. И в неземной его смысл.

60

Началось всё песенно: «к нам приехал на побывку генерал, весь израненный, он жалобно стонал…» Ну, не генерал. Ну, не приехал. И не на побывку. А Тимофей вернулся домой из очередного приключения. И вёл он себя на этот раз непривычно. Лежал, двигаться не пытался. Ощущалось в нём унылое безнадёжье. И он именно стонал, чего раньше с ним не случалось. То есть это я признал несмолкаемые звуки Тимофея стоном. И никаких видимых ран у кота мы не обнаружили. Скорее всего, какая-то злобная скотина, из людей, отбила коту внутренности. Дальше пошло хуже. Тимофей начал приподниматься, как бы вытягиваться, точнее вытягивать шею, голову запрокидывал, стараясь смотреть в потолок. Тут-то мы и заметили, что глаза Тимофея стали затягиваться белёсой плёнкой. Плёнка эта, видимо, и заставляла кота задирать голову, чтобы хоть с помощью щелей в плёнке что-нибудь углядеть в реалиях бытия. Но эти мысли были быстро выветрены иными ощущениями. Тогда-то я и вздрогнул. Какие уж тут реалии бытия! Никакие реалии бытия для Тимофея сейчас не существовали, он обращался к Космосу. Понимание этого было мне недоступно.

Кого он старался вызвать ради спасения. К кому обращался?

61

Или – в отчаянии – к Высшему Существу. Или же – к порождениям неземным, возможно, что и искусственным, но Тимофею родственным. Звук, который был признан мною стоном Тимофея, прекратился, и от этого во мне возникла некая необъяснимая жуть. Тимофей был теперь вне нас. А где? В тот мир, где пребывал он теперь (или куда пытался вернуться?), проникнуть я не мог. Возможно, стон его (якобы стон) был заменён сейчас неслышимым для меня, но необходимым Тимофею способом общения. Опять же – с кем? Не отвечу. Не знаю. Непостижимость тайны и сути Тимофея леденили меня страхом непостижимости сути Вселенной.

62

В городе не видишь и не чувствуешь Неба. Да и в суете дачной жизни в выходные не до Неба. Если ты не философ и не астроном. Впервые я со вниманием взглянул в Небо школьником в Яхроме. Ходили мы с дядей поздним вечером с вёдрами за водой из колонки у нижнего пруда. Дом наш стоял на горе. Закрепив полные вёдра, присели у соседской завалинки отдохнуть. Дядя Саша закончил математический факультет дореволюционного МГУ. Там всерьёз изучали астрономию. Небо было чистое, томно-августовское. Дядя Саша и предложил мне разглядеть звёзды, называя при этом их имена. Поначалу я смотрел и слушал с интересом, даже с воодушевлением, но вдруг, в одно мгновение на меня навалилась вся тяжесть Неба, вся тяжесть Мира, вся бесконечность Вселенной, какую (и по разуму моему, и по значимости моей во Вселенной) не дадено было мне разгадать. И звёзды, число которых неведомо, и ведомо никогда не будет, стали казаться мне глазами необъяснимого, глазами вечности, направленными на меня и будто бы желающими выяснить, что есть во мне и зачем я. А выяснив, тут же втянуть меня с яхромской завалинки в свои незаполнимые глубины. От встречи с бездной Мироздания мне стало не по себе. Страшновато стало. Позже на открытых пространствах я старался подолгу не смотреть в Небо…

63

Не из тех ли бездн явился к нам Тимофей? Да и кот ли он? Я видел фотографии якобы погибших в Америке в сороковые годы прошлого века пришельцев, слышал комментарии к ним. И не мог не думать о Тимофее. Он стал казаться мне похожим на одного из тех пришельцев. Мордочка его (из морды превратилась в мордочку) скукожилась, стянулась морщинами. И будто бы приблизилась к Небу. Будто бы Тимофей смог удерживаться сейчас лишь на задних лапах, и как бы стоял, столбиком сибирского придорожного суслика, голова же его устремилась в бездны, нависшие над нами (но существующие и в нас). Ради чего и с чем он обращался в эти бездны? Можно было предположить, что с Мольбой. Может быть к самому Создателю. Может быть, к братьям своим единосущным. Не исключено, что в обращении к ним он (оно) имел право попросить их о вспоможении (спасении), о возобновлении в нём жизненных ресурсов, но и был обязан доложить, кому (чему?) требовалось, о своих исследованиях земного бытия. Так я мог рассуждать, подчиняясь привычкам и представлениям человека с Мещанских улиц. Но Тимофей был существом неземным. И представления московского обывателя были здесь бесполезны и бессмысленны. Хотя подобные ему существа пребывали на Земле и во времена, скажем, Древнего (для нас) Египта. И тогда они удивляли, а потому и попадали в мифологии. Но ни мне, ни врачам-айболитам, показывать кому – и немедленно! – собирались везти кота жена с сыном, изменить сейчас что-либо в его судьбе не было дано. Всё решалось в Космосе. Мысли об этом были нервные, мысли напуганного таракана… Снова я ощутил свою бесконечную малость в Мироздании… В Мироздании первоначального Хаоса.

64

Везли кота в Москву в пластмассовой клетке. Пугачёв, конвоируемый Суворовым, в клетке, без пластмассы, понятно, на полотне Т. Назаренко. Глупые ощущения, конечно, но что поделаешь. И не бушевал Тимофей, а беззвучно, без вздрагиваний, лежал на дне клетки. Был призван кошачий врач. Впрочем, Григорий Михайлович был не просто кошачий врач. Жена моя была в приятельских отношениях с Натальей Дуровой. Григорий Михайлович, профессор, доктор наук, наблюдал за животными Уголка Дуровой. Он осмотрел Тимофея, тот не сопротивлялся, профессор пробормотал: «М-да…» Я, как бы подхихикивая над собой, влез в его мысли диагноста словами о том, что кот напомнил мне сегодня пришельца, в частности, и тем, как он затянутыми плёнкой глазами глядел в небо и молил о чём-то. «Что?» – произнёс Григорий Михайлович, будто не понял, о чём я. А ведь понял.

– Мистика – это красиво, – сказал он. – Но здесь известный медицинский случай. В основе его боль. От боли глаза вашего Тимофея затягивает плёнкой. Вот и вытягивает он шею к свету.

– И что? – спросил я.

– Надо снимать боль.

– Как?

– Для начала уколами.

Выяснилось, что исполнять присмиревшему и безжизненному Тимофею уколы – дело нелёгкое. В силовые ассистенты доктором были призваны я и жена с сыном.

– Ну, мужик! – ещё раз с уважением оценил Тимофея Григорий Михайлович.

По просьбе доктора, с непредвиденными усилиями, но и бережно, нам удалось закатать кота в верблюжье одеяло, стянувшее при этом его лапы. Тимофей рычал, приходил в себя, силу и свирепость его нам не мешало ощутить и верблюжье одеяло. И Григорий Михайлович произвёл укол в задницу Тимофею. Позже состоялось ещё уколов восемь, я не разбирался, какие лекарства ему вводили (жена знала). Дней через десять Тимофей ходил уже здоровым, без всяких плёнок в глазах, непостижимо (будто бы и неисправимо) голодным и обиженным хозяином квартиры. Мол, что вы там такое надо мной учудили без моего разрешения? Попытки жены погладить его Тимофей пресекал рычанием. «Сейчас ты дорычишься, пришелец!» – пообещал я ему. Тимофей опустил голову, мрачно посмотрел на меня. Но дерзить мне он себе не позволял. Я тоже был самец. Разрешая отвезти кота на дачу, Григорий Михайлович осмотрел животное и снова не смог удержаться от оценки. Или похвалы. А может, и восхищения:

– Да, истинно мужик! Настоящий мужик!

Из дальнейших слов доктора последовало, что из-за образа жизни и энергетических затрат «настоящего мужика» Тимофея можно было отнести к цирковым животным или к профессиональным охотничьим псам. Именно такие существа и породили выражение: «Устал, как собака». Сравнение с собаками и дрессированным зверьём Тимофея вряд ли обрадовало, но из уважения к доктору он промолчал.

65

А может, он отнёсся к словам ветеринара с иронией? Может, ирония возбудилась в нём ещё после заявления Григория Михайловича о мистике (а я-то тогда лишь робко высказался о пришельцах).

66

– В отличие от цирковых и собак из псарен, – продолжил Григорий Михайлович, – Тимофей, к счастью для него, мужик вольный. Но в этом есть и опасность. А потому вы за ним приглядывайте. При его умении и удовольствиях тратить жизненные силы, он долго не протянет.

67

Однако протянул. Десять лет ещё протянул. Чаще – в событиях вольной своей жизни с приключениями и авантюрами. Отлёживался в зимние дни в Москве. Протянул десять лет, пока, болезный, утихая и слабея на полу террасы, не вздрогнул беззвучно, а затем вытянулся, будто удлинился при этом на треть роста. И замер навсегда. Хоронили его недалеко от нашего участка в роще под берёзой с покалеченным в грозу верхом…

68

Замер, но навсегда ли? Воспоминания о Тимофее с плёнкой в глазах, о неземной его сути, обращение его с Мольбой в небо не могли исчезнуть из моих мыслей. И они по-прежнему холодили меня. Однако они меня и устраивали. Они помогали мне принять реальностью хотя бы случай во дворе Нотариальной конторы с танцем Янаева, погоней Тимофея за Танцором и его, Тимофея, неведомые мне дела в важную для людей Отечества ночь. Неведомыми остались для меня и многие иные приключения Тимофея. А они ведь могли происходить не обязательно в лесах вблизи нашего Садово-огородного товарищества. А и… И всё же выговорю. И в Космосе. Однако почему-то в моем присутствии судьба и история на моих глазах свели кота Тимофея с Г.И. Янаевым. Но что было, то было….

69

Что же касается Янаева… Что же касаемо Янаева, то я однажды встретил его в «Рюмочной на Большой Никитской». Был день бывшего праздника. Ноябрьского. Или октябрьского. Янаев вошёл в знаменитую рюмочную для меня, по терминологии городских чиновников – шаговой доступности. Я со знакомыми сидел на привычном месте рядом с буфетом. Со ступенек спуска в зал он оглядел заведение и сразу же выбрал место у входа. От нас – через два стола. Я сидел к нему боком, но видел его хорошо. Геннадий Иванович же, Гена меня не узнал. Или сделал вид, что не узнал, даже в те мгновения, когда он подходил к буфетной стойке за напитком и закусками. «Ну и ладно! – подумал я. – И его для меня нет».

А сам то и дело взглядывал на Янаева.

Он показался мне мало изменившимся, молодцеватым, по-прежнему хитрованом и чуть ли не жизнерадостным. Мысли его где-то бродили, возможно, улетали в прошлое. Посетители рюмочной не обращали на него внимания, запомнился он мало кому, на какого-либо видного деятеля никак не походил. Не сошёл бы он и за менеджера, то бишь приказчика из углового магазина «Ковры», бывшего «Три поросёнка». А вот в мастерового или в удачливого ремесленника, скажем, одного из здешних «Ремонтов обуви» он вполне сгодился бы.

Янаев посидел в рюмочной часок, никто к нему не подсел, никто не помешал его мыслям. И он был то грустен, то будто бы благополучен. Так казалось. А потом он встал и ушёл. Я этого почти не заметил. Успел увидеть лишь спину Геннадия Ивановича. Крепыша. Отправился он (виды из окна) в сторону Никитской площади. Поговаривали (со слов буфетчиц, то есть барменш, им-то всё известно), что там у него большая квартира в престижном доме. Для меня же он ушёл в пустоту истощённого времени. Или усохшего времени… А мне в голову сразу же вбились соображения о произошедшем во дворе Нотариальной конторы, я опять думал, с чего бы вдруг в значительный для страны день без всякой для меня логики оказались вместе товарищ Вице-президент Янаев и безалаберный кот Тимофей. И знал ли я теперь, в антигосударственном ли перевороте вынужден был принимать участие Тимофей или ещё в чём-то… Нет, не знал.

«Тайна, покрытая мраком»…

Янаева я больше не встречал…

25 августа 2013 – 27 февраля 2014

Соленый арбуз

1

У попа была собака. Поп ее, естественно, любил.

Была она лысая, кривоногая, как венский стул, с откровенной ленью в глазах и терпела обидную кличку Кастрюля. Увидев ее впервые, он, Кешка, понял сразу, что никаких шансов попасть в спутник она не имеет. Тем не менее Поп ее любил.

Еще у Попа был верблюд. Верблюда Поп тоже любил. Даже больше, чем собаку. Еще бы! Собак в Абакане – как белых медведей на Северном полюсе, а верблюд единственный.

И хотя верблюд был пенсионного возраста, и хотя на тощем загривке его торчали бурые и рыжие кустики шерсти, и хотя носил он на мосластых передних ногах лохматые, неприличные подштанники, снижавшие впечатление от его донкихотской фигуры, держался он на редкость гордо и с презрением относился к шестидесятидвухтысячному населению Абакана.

Во рту его все время плавала жевательная резинка, и каждую секунду он мог унизить любого встречного полновесным свинцовым плевком. Он не щадил авторитетов. И даже однажды совершенно спокойно плюнул в лицо уважаемого товарища милиционера Чорчокова, регулировавшего движение на перекрестке улиц Щетинкина и Чертыгашева.

Обвиняли потом его, Кешку, а не верблюда, будто бы верблюд несознательный и не умеет самостоятельно мыслить…

– Ну ладно, – сказал Николай, – надо ехать.

– А потом верблюд… верблюд… – Кешкин рассказ забуксовал, как «ГАЗ-51» на Чертовом болоте.

Кешка обиделся. Каждый раз не дают досказать ему эту историю. А она интересная. Местами про любовь.

Верблюд был его слабостью. Кешка никогда не мог устоять перед соблазном рассказать про верблюда и про его хозяина Попа, своего бывшего друга. («У, гад, обыватель, остался в Абакане вместе с братцем!»)

Конца этой истории никто так и не слыхал. Либо Кешку перебивали, либо он сам забывал о верблюде и начинал описывать свои похождения в Абакане и Красноярске. Он уверял, что его родной Абакан веселее Одессы, и рассказывал, как он делал мясо из живого рогатого скота на Абаканском мясокомбинате.

– Помогай грузиться, – сказал Николай.

У Кешки перекосилось лицо.

– Букварь! Ты еще спишь? – закричал Кешка. Потом он сказал Николаю доверительно: – У нас же есть Букварь.

Из общежития, длинного и приземистого, как солдатская столовая, выскочил Букварь и заспешил к машине.

Букварь пыхтел. Из уголка рта его торчал кончик языка, розовый и несолидный.

По спине Букваря нудно и методично стучал вместительный мешок на коротких лямках, набитый гвоздями, шурупами, болтами, костылями, шпингалетами и дверными ручками.

Букварь осторожно и даже торжественно нес сверкающий бачок размером с ведро, взятый два дня назад со склада. В него были втиснуты бачки поменьше и кастрюли. Лежали сверху чистенькие, но тусклые алюминиевые миски, тарелки и чашки.

Чашки подпрыгивали, перевертывались и позвякивали.

Маленький старательный Спиркин с оттопыренными ушами вышагивал за Букварем с мешком картошки на плечах. Выражение лица у него было суровое и монументальное. Видимо, Спиркина высекли резцом из куска мрамора, и пришлось постоять ему в ответственной скульптурной группе. Потом это ему надоело, и он сбежал с постамента, переквалифицировался в плотника, но изменить выражение лица ему так и не удалось.

– Ты чего? – спросил Спиркин.

Он увидел Кешку. Кешка валялся на траве и жевал травинку.

– Ничего, – сказал Кешка. – А ты чего?

Мраморный Спиркин сплюнул и зашагал к машине.

Плелся за ним и толстый Бульдозер, а по паспорту Борис Андропов, посвистывал и нес брезгливо в обеих руках авоськи, растянутые, как невод китами, пузатыми пакетами с мукой, крупами, вермишелью, сахаром и прочими непитьевыми продуктами.

Упруго ступали по земле длинные баскетбольные ноги Виталия Леонтьева. Были они обтянуты синими тренировочными брюками и обуты в синие кеды. Как охапку дров, тащил Виталий в левой руке топоры и плотницкие инструменты.

Ольга шла за Виталием Леонтьевым и старательно копировала его упругий шаг. Но ноги у нее были не такие длинные, и упругий шаг получался не так эффектно. Зато изящный наклон головы и философское выражение глаз Виталия она передавала точно.

Николай улыбнулся ей из кузова машины.

Хулиганистый пластмассовый Буратино дергался и пытался вырваться из цепких пальцев Ольги, сжавших его морковный нос. Но у Буратино ничего не выходило, и он продолжал крутиться вокруг оси своего собственного носа, показывая всем желтые пластмассовые ботинки.

– Кажется, все, – сказал Николай.

– Все, – веско подтвердил серьезный Спиркин.

Когда шофер Петухов влез в кабину, Николай сказал ребятам, чтобы они не задерживались и к вечеру были на Канзыбе и что старшим он назначает Спиркина.

– Ясно, – сказал Спиркин и поправил блестящую пряжку отличного командирского ремня.

Конечно, ничего не произошло, но Спиркин все-таки скосил глаза в Кешкину сторону.

Выражение лица у Спиркина было гордое и значительное, словно его фотографировали сейчас у развернутого знамени.

В армии Спиркин был отличником боевой и политической подготовки, своим монументальным лицом неизменно украшал доски почета и дорос до сержанта.

В чемодане Спиркин таскал выгоревшую гимнастерку и галифе. Время от времени он доставал гимнастерку, отглаживал ее, пришивал новый подворотничок и укладывал на старое место. Кешка никогда не упускал случая сострить по этому поводу. Сегодня был день его острот.

Машина уже катила между коробок общежитий, а Кешка все валялся на чахоточной траве и кричал:

– Букваря не потеряйте! Букваря!..

Ехали час, а может быть два. Ехали сначала по зигзагам, спиралям и петлям Артемовского тракта, а потом свернули на дорогу, пробитую тракторами и бульдозерами в тайге. Дорога была похожа на лыжню. Бежали к Канзыбе две жирно-бурые глинистые колеи, выдавленные в пахучей силосной траве сталью и резиной.

На Артемовском тракте было шумно и тесно, как в Москве на улице Горького. Только милиционеры не попадались, и в отличие от улицы Горького Артемовский тракт был царством грузовиков.

Букварь подумал: если бы эти труженики исчезли с тракта, замерла бы в Саянах жизнь. Перестали бы крутиться машины Джебской электростанции. Закрылись бы в Артемовске, в таежных деревнях и поселках магазины. Бульдозеры у Кизира уткнулись бы стальными вогнутыми лбами в желтые и зеленые откосы, а не знающие отдыха экскаваторы стояли бы печальные и сонные, как жирафы в Московском зоопарке.

Но уставшие, пропылившиеся грузовики не исчезали с тракта. Они везли жирный, блестящий уголь, бледно-желтую руду, бочки с бензином и пивом, лоснящиеся на солнце рулоны рубероида, длинные туловища саянских сосен и кедров, аккуратные белые листы жести, ящики, в которых подскакивали бутылки с молоком, подсолнечным маслом и водкой, взрывчатку, утюги и свиную колбасу производства Абаканского мясокомбината.

Они летели по тракту, булыжному и узкому, проскакивали отчаянные его спирали.

Букварю нравилось следить, как приближались к ним встречные машины.

Сначала километрах в двух-трех впереди, где-то на петле, повисшей над хрустальным Кизиром, машина ползла, как божья коровка по коричневому осеннему листу. Потом она становилась размером с собаку и шла все быстрее. Потом она неслась метрах в ста впереди, гудела угрожающе, и вот уже была совсем рядом, и вот уже с оглушительным ревом, со смазанными скоростью формами проносилась мимо, как ракета, и у Букваря замирало сердце и от этого рева, и от этой скорости, и от этих смазанных, как на фотографии с большой выдержкой, форм.

Артемовский тракт двигался лентой транспортера. Еще недавно эта торопящаяся узкая лента бежала среди неподвижных, застывших деревьев и скал. Только порывистый, шумный Кизир пытался соперничать с лентой булыжного транспортера.

Теперь движение переместилось в тайгу и горы.

По обе стороны дороги суетились экскаваторы, бульдозеры, тракторы, самосвалы, шумели бетономешалки и компрессорные установки, захлебывающимися пулеметными очередями вгрызались в камни отбойные молотки. В скалах над Кизиром, на катышах и уступах, где торчали из камня березы, кривые и причудливые, висели на веревках взрывники с перфораторами в руках, висели на стометровой высоте над летящим серым потоком. Из насыпей, выемок и тоннелей люди и машины готовили ленту полотна для новой дороги, стальные рельсы которой должны были принести в Саяны новые стремительные скорости.

Таежное солнце, как и Кизир, старалось не отстать от этих скоростей. Оно гналось за машиной шофера Петухова и заставляло Букваря одну за другой расстегивать пуговицы ватника. Раскосая девчонка со встречной машины бросила в Букваря венок из жарков. Оранжевое кольцо ударилось о борт машины и упало на булыжное шоссе. Девчонка валялась в кузове на куче мокрого песка, пахнувшего аквариумом, и хохотала. Букварь стащил ватник и помахал им ей вслед. Ему было весело. Ему нравился неслышный хохот девчонки, солнце, летевшее по небу, и спешащий завистливый Кизир.

Еще Букварю нравились суслики.

Суслики рыжими столбиками стояли вдоль шоссе, как болельщики во время велосипедных гонок. Шум трассы выгонял их из нор, завораживал и заставлял часами торчать в метре от бешено вертящихся колес. Суслики были одинаковые. Почти все стояли у камней на задних лапах, напряженные, вытянувшиеся, с прижатыми ушами и наведенными на дорогу антеннами усов.

Ребята, проезжавшие по тракту, запасались камнями и от нечего делать пугали сусликов. Букварь тоже набрал камней. Камни лежали у него в ногах маленькой кучкой. На поворотах кучка меняла формы, и камни тыкались в доски заднего борта.

– Вон в того, – посоветовала Ольга. – Слева.

Букварь целился не в суслика, а в куст. Камень упал около куста и отскочил к суслику. Рыжий столбик даже не вздрогнул, словно был бетонным.

– Ты только посмотри, – радостно сказал Букварь Ольге, – какой хладнокровный! Ты только…

Он обернулся и не договорил. Ольга не смотрела на дорогу. Ее рука лежала в руке Николая. Ольга улыбалась и смотрела в глаза Николаю. Николай тоже улыбался.

Букварь был не маленький и все понимал. Он перевел глаза на Буратино. Буратино сидел рядом с Ольгой, свесив с доски худенькие, пластмассовые ноги в тяжелых желтых башмаках.

– Очень хладнокровный суслик, – нерешительно сказал Букварь и отвернулся.

Он взял камни в ладони и не спеша высыпал их на дорогу. Камни попрыгали в пыль и замерли на шоссе длинной ломаной цепочкой.

Когда между стволами деревьев сверкнул зажженный солнцем осколок Канзыбы, шофер Петухов повернул налево. Машина заковыляла медленно и осторожно, мяла траву, кустарник и цветы.

Вещи таскали вчетвером.

Домик, поставленный над Канзыбой лет тридцать назад охотниками, был маленький, но крепкий, похожий на сибирскую баню, коричневый изнутри и снаружи от старости, с единственным окном, стекла которого, покрытые пылью, неизвестно как уцелели.

Нос Буратино уперся в стекло, выцарапал на нем тонкие танцующие буквы, и из них составились слова: «Гостиница Канзыба».

Единственную комнату «гостиницы» забили вещами, и шофер Петухов угнал свою машину, пообещав вечером привезти остальных и не забыть железную печку и брезентовую палатку.

Букварь изучал окрестности. Домик пристроился к боку скалы, лоб которой нависал над Канзыбой. Вода Канзыбы крутилась по спирали и ласкала каменное подножие скалы. Ласка эта была фальшивой.

– Красиво? – спросил Николай.

– Красиво, – выдохнул Букварь.

Глаза Николая горели, словно у него была температура. Букварь чувствовал, что Николай хочет ему что-то сказать, но Николай молчал и нерешительно тер подбородок.

– Знаешь, Букварь, – сказал Николай, – сходи притащи дров, хворосту… Возьми топор…

– Хорошо.

Николай помолчал и добавил:

– Только ты не спеши… понял? – Он улыбнулся.

Другой на месте Букваря обиделся бы. Это в детстве, когда взрослым нужно было остаться одним, они просили его погулять и даже послали однажды в магазин за пачкой лаврового листа.

Букварь выбрал топор и сказал:

– Ладно, я притащу дров.

2

Сначала Букварь собирал цветы.

Потом, когда в руках у него оказался букет, за который старухи у абаканского вокзала запросили бы рубля три, и не было цветам конца, Букварь положил букет на жилистые, коричневые корни сосны, похожие на огромные старческие пальцы, скрюченные, шершавые и длинные.

Букварь пожалел, что не переобулся. Сапоги, встретившиеся с мягкой высокой травой, сразу стали пудовыми и неуклюжими. Букварь ступал осторожно, словно боялся стереть краски.

Тайга манила его, как пчелу запах меда. Он шел все дальше и дальше, не думая о том, что может заблудиться, сосредоточенный и жадный, стараясь увидеть все и запомнить все. И упавшего с ветки в кусты глухаря, и примятую совсем недавно чьими-то большими лапами траву, и заросли черной смородины, пьянящие родным с детства рассольным запахом. Букварь шел быстро, спешил, словно впереди было такое, не увидеть чего было нельзя.

Совсем другая тайга жила в его воображении. В той тайге деревья жались друг к другу, как прутья в гигантском венике. И земля, по которой никогда не прыгали солнечные лучи, была покрыта слоем прелых, потерявших запах и цвет иголок и похожим на плесень мхом.

Тайга оказалась обыкновенным лесом. Шумным, ярким, приветливым. Стучал по кедрачу дятел, цеплялись за куртку колючие ветки шиповника и малины, танцевали над кустами и травой крупные пестрые бабочки.

Солнечные лучи спокойно гуляли по тайге. Они заливали поляны и лужайки и даже в чаще жгли Букварю лицо. Рядом с кедрами и соснами стояли березы и осины, делая тайгу совсем домашней, похожей на лес, росший в двух километрах от деревни Букваря.

И на секунду Букварю показалось, что стоит ему влезть на сопку, как он увидит внизу черные, лиловые, зеленые прямоугольники и трапеции полей Владимирского ополья, и полоску ленивой зеркальной Нерли, и прямо перед собой деревянные и железные крыши родной деревни, а чуть подальше, там, у Каменки, купола и колокольни Суздаля.

Но с сопки Букварь увидел тайгу. Букварю стало тоскливо. Букварь знал, что если он спустится в распадок и поднимется на другую сопку, то он увидит опять только одну тайгу. Великанские, таинственные в своей бесконечности размеры и делали обыкновенный лес тайгой.

И еще в обыкновенном лесу нельзя было увидеть столько цветов. Казалось, деревья в тайге росли не из земли, а из цветов.

Букварь на секунду закрыл глаза, но цветы не исчезли. На одной из полянок у острых желтых камней он не выдержал и остановился и долго стоял и смотрел.

У Букваря было такое ощущение, будто он слушает необыкновенную музыку, то быструю и радостную, то чуть приглушенную, мягкую и грустную. Букварь вспомнил. В «Аэлите» он читал о музыке, рожденной быстро меняющимися цветовыми сочетаниями. В тайге играл беззвучный оркестр, дирижер которого позволял оркестрантам импровизировать и непрерывно менять мелодию. А может быть, у оркестра не было дирижера.

Букварю вдруг захотелось петь, скакать на одной ноге, как в детстве, или уткнуться лицом в оранжевый букет жарков.

Неожиданно ему представилось, что из-за деревьев появился Кешка и, хохоча, показал на него пальцем. Букварь невольно обернулся. Кешки не было. Но дело было не в Кешке. Букварь решил, что все эти его чувства наивны и сентиментальны. В конце концов он уже взрослый. Надо быть сдержаннее.

Ему стало стыдно. Он отломал сухую ветку осины и пошел, посвистывая и сшибая веткой укропные шапки высоких растений. Наверное, так ходил по тайге Кешка.

Букварь быстро спустился в распадок. В распадке перекатывал камушки куриный ручей. Прямо от берега начиналась новая сопка.

Букварь перешагнул через ручей и полез вверх по сопке. Сопка была невысокая, со вмятиной на боку. По пологим откосам вмятины оранжевыми шариками скатывались жарки. Они останавливались у края вмятины и удивленно смотрели оттуда на ее дно. Там лежал снег.

Во вмятине было сыро и холодно, как в погребе. Букварь с камня соскочил на снег. Снег не скрипел. Букварь ткнул снег носком сапога. Грязно-белые снежные и блеснувшие водяные брызги упали в метре перед ногами Букваря. Носок уткнулся во что-то твердое. Букварь стал разгребать снег сапогом.

Под снегом был целый ледник. Небольшой, шагов пятнадцать в длину, и все-таки ледник. «Может быть, он лежит здесь миллионы лет? – подумал Букварь. – Может быть, он добрался сюда, когда по Саянам еще бродили мамонты и саблезубые тигры? Все остальные ледники давно уже растаяли, а этот спрятался, притаился, только по капле отдает жизнь, ждет чего-то». На секунду от этой мысли Букварю стало жутко.

Букварь вытащил топор и стал стучать им по льду. Лед крошился, острыми стекляшками со злостью колол лицо. Потом Букварю надоело бесцельно стучать по льду. Он расчистил от снега небольшую площадку и аккуратно, словно алмазом по стеклу, вывел лезвием топора на льду четкий прямоугольник.

Теперь он опускал топор осторожно. Пилил топором лед. И когда прямоугольник обозначил ровные узкие щели, стал обрубать лед с боков. Потом он снова углублял щели и снова обрубал лед с боков. Он выбил топором ледяную яму, в центре которой торчал четырехугольный столб. Букварь стал пилить этот столб снизу так, чтобы получился ледяной куб. Он возился с этим кубом, как скульптор с куском мрамора, мудрил, отступал на несколько шагов, наклонив голову и высунув язык, и, неудовлетворенный, снова принимался за работу.

Куб получился четкий, с зеркальными гранями. Букварь тащил его осторожно, обеими руками. Лед жег ладони.

Букварь добрался до поляны, и солнце заиграло голубой и зеленоватой глубиной ледяного камня. Сначала Букварь хотел остановиться на поляне, а потом решил добраться до вершины сопки. Сам не понял, зачем это было ему нужно.

Букварь выбрал плоский камень, освещенный солнцем, и осторожно поставил на него ледяной куб. Уселся рядом, подмяв траву. Смотрел, как бьют по кубу солнечные лучи и как бегут по камню вниз темные взблескивающие полосы капель.

Чего-то не хватало. Букварь встал и ниже камней, у одинокого кедра, нарвал жарков. Рвал только цветы, без стеблей и листьев. Семь оранжевых шариков легли на холодный, чуть похудевший куб.

Темные струйки ледяной крови бежали по желто-розовому граниту.

Два цвета начали бой. Огненно-оранжевый и прозрачно-серый. Лед и пламень. Струек бежало все больше. Камень стал полосатым.

Куб таял, но оставался кубом. Только сверху, там, где горели цветы, лед проваливался, и жарки опускались в воронку с ровными краями.

Тоненькая струйка добралась до сапога Букваря. Букварь тронул ее пальцем. Она не обожгла. Солнце нагрело ее. Или жарки. Жарки лежали на льду, похожие на костер.

Куб съеживался. Как будто ему было холодно.

Жарки горели все ярче.

Букварь смеялся. Он лежал у камней на спине, запрокинув голову, глядел в небо и беззвучно смеялся. Кроме этого неба, кроме этих камней, тайги, безбрежной и спокойной, жарков и солнца, похожего на жарки, никогда ничего не было и ничего никогда не будет. И Суздаля не было, и детства не было, и Кешки не было, и звезд над головой, и морозных ночей, и Канзыбы. Все это ему приснилось. Только это небо, и только он, здоровый, сильный, ощущающий каждый мускул, и только добрый и теплый ветер. Ничего не было, и ничего не будет.

– Букварь! Буква-а-арь!..

И эти крики ему снятся. Или это внизу шумят кедры? Или это Саяны потрескивают от удовольствия?

– Буква-а-арь!..

Букварь поднял голову. Чуть влажные снизу жарки лежали на камне. Солнце проваливалось за сопку.

– Буква-а-арь!..

3

– А где же хворост? Ты думал, что он растет на горах, да? На границе с Тувой?

Кешка возился у костра, и Букварь не видел его глаз. Движения Кешкины были расслабленные и спокойные, но Букварь знал, что все это – только начало.

– Значит, ты так и не нашел плантацию хвороста? – Кешка все еще не подымал головы.

– Я впервые увидел тайгу, – сказал Букварь.

Почему-то все засмеялись. Букварь понял почему: он сказал это торжественно, глухо, словно у него пересохло горло от волнения, и вместе с тем жалко, оправдываясь. И еще потому, что все ждали очередной стычки. Букварь знал это. Отступать было некуда.

– Я впервые увидел тайгу.

– Ничего себе увидел! – промычал Бульдозер. – Мы успели приехать!

Кешка выпрямился. Оперся на палку, которой постукивал по головешкам.

Букварь смотрел на Кешку и видел только губы. Губы у Кешки были розовые и тонкие.

– Ну и как там небо? Все еще на своем месте?

– На своем.

– Висит?

– Висит…

Опять все засмеялись. Даже Ольга. Даже Николай. И ведь Кешка-то не сказал ничего остроумного.

– Висит, значит?

– Ну, хватит!

Букварь рванулся вдруг к Кешке, схватил за ковбойку. Готовый врезать. Справа. В челюсть. Стоял резкий, вспружиненный. Кешка снисходительно улыбался, хлопал по-детски ресницами.

Подошел Николай. Отвел руку Букваря. Спрятал улыбку.

– Ладно. Мы так до ночи не управимся. Букварь, помоги с палаткой…

– А чего же он?.. – обиженно протянул Букварь.

«А чего же ты? Ты же сам просил меня не спешить…» Этого Букварь не сказал. Он просто смотрел в глаза Николая. Николай понял. Он все улыбался. Улыбка у него была счастливая.

– Не на шесть же часов, – сказал Николай.

Букварь поплелся к палатке.

Палатка стояла недалеко от домика. Углы ее были ненатянутые и мятые, и она казалась лопоухой. Букварь вместе со Спиркиным и Бульдозером стал вбивать колья, натягивать шершавый двухслойный брезент.

– Ставим парус, – сказал Спиркин.

Спиркин мог научно объяснить, что такое парус.

Он родился на море. Его отец имел шаланду, полную кефали.

Кешка наловил в Канзыбе хариусов, сорог и бульбанов. Они плавали в большом бачке над костром и благоухали. Ольга, веселая и счастливая, вертелась у костра вся в саже, скакала, оседлав новенькую метлу, и радостно спрашивала, похожа она на ведьму или нет.

Когда ребята уже курили над Канзыбой в ожидании ужина, Спиркин сказал Николаю:

– Вы с Ольгой дом забирайте, а мы палатку.

– Точно, – сделал затяжку Кешка.

– Нет, – сказал Николай, – Ольга одна будет жить в доме.

– Зачем? – вступил Букварь. – Мы все поместимся в палатке. Чего ее стесняться? Она же хороший товарищ.

Все захохотали. Даже Виталий Леонтьев улыбнулся, хотя он был человеком сдержанным.

– Ребята, сейчас он прочтет нам лекцию о том, как ему удалось сохранить невинность, – скривился Кешка.

И когда уже шли к палатке, Букварь услышал, как Кешка, с трудом сдерживая смех, говорил Бульдозеру:

– Надо ему что-нибудь устроить… Устроим ему любовь!.. А!..

…Костер бросал искры в темно-синее небо. Небо стало совсем низким. Оно опускалось переночевать и погреться у костра. Букварь машинально водил колючей веточкой кедра по светящимся углям. Бачок с ухой шумел. Капли выскакивали на стенки бачка и испарялись, успевая пробежать несколько сантиметров.

Букварь чувствовал, как проходит то радостное, счастливое ощущение жизни, которое возникло у него на сопке у таявшего льда. Стало тоскливо. Всегда так! Какой-то глупый разлад. Природа и люди! Душевное равновесие, обретенное в тайге, когда он был один на один с миром, разлетелось, как фарфоровое блюдце, шлепнувшееся об пол. Конечно, он знал, что люди здесь работают обыкновенные, но он представлял себе их иначе и надеялся, что здесь, на стройке, все будет не так. Все было так…

И пристало еще к нему это глупое прозвище – Букварь! Он подумал о прозвище с жалостью к самому себе и даже сплюнул от досады и злости.

Он уже забывал, что его зовут Андрей Колокшин.

И он знал, что прозвище от него не отстанет.

Прошлой осенью, в октябре, когда уже лежал снег, горела ночью на горе Козиной палатка бригады Левки Алферова. Тридцать километров тащились по тайге до ближайшего жилья на спине трелевочного трактора погорельцы. Три часа тащились. Было их четырнадцать человек. Двое сидели на крыше, двенадцать на щите, вцепившись в металл. Трактор подбрасывал их вверх, когда лез на сопку или через валун. Теплее от этого ребятам не было. Кто-то из наиболее хозяйственных успел вытащить из огня телогрейку и валенки и натянуть их на голое тело. Остальные выглядели пижонами. Сидели босиком, в трусах и майках. Мороз был двадцатиградусный.

На втором часу пути сообразили, как можно греться. Сползали на ходу к концу щита, к выхлопной трубе. Лежали, свесив голову вниз, подставив грудь теплой вонючей струе отработанного газа. Прямо перед глазами летело натянутое белое полотно, кое-где прорванное камнями. Ночная тайга не была уже такой страшной. Менялись у трубы через каждые пять минут. Уползали к своим кускам холодного металла.

После этого рейса у каждого из погорельцев на груди остались полосы солярки. Их пытались стереть разными способами. Пытались в течение долгого времени. Ничего не вышло. В конце концов ребята отказались от борьбы с клеймом «пожарной» ночи. Надеялись, что со временем полосы сами исчезнут.

С прозвищами дело обстоит хуже.

Тут уж никакой надежды нет. Они не исчезнут. Въедаются, как капли солярки, но уж навсегда.

А в общежитии двадцатилетних без прозвища и житья нет. Человек без прозвища – человек без имени. Так повелось. Фамилии и имена записаны во всякие бумажки, их склоняют на собраниях, пишут на досках почета и в протоколах заседаний народного суда. Они надоели. Они нужны обществу как номерок на руке, чтобы не потерять человека среди двухсот двадцати миллионов других.

А прозвище – для души. В них не буквенная формула человека, в них – характер его, даже облик. Одно слово – и сразу поймешь, что это за фрукт. Когда-то, в музейные времена, люди обходились без всяких фамилий. И ничего, жили. А потом гусиными перьями дописали к прозвищам «ов» и «ин», и получились фамилии. Выросли дети и внуки, совсем не похожие на своих предков, и фамилии потеряли содержание. Повести о людях стали бирками.

Преимущества прозвищ перед фамилиями очевидны. Для двадцатилетних. Как очевидны преимущества вкусного, прозрачного, мокрого, пахнущего морем слова «вода» перед сушеной, как вобла, формулой Н_2О.

Вот и Андрею подобрали прозвище.

…Все началось в поезде. Поезд тащился четверо суток от Владимира до Абакана. Андрей стоял в тамбуре, приплюснув нос к стеклу. С землей творилось неладное. На нее набросили унылую, ровную-ровную белую шубу длиною в тысячи километров. Кое-где в шубу воткнули худосочные голые палки, которые летом становились березами. На третий день Андрею стало скучно. Неужели Сибирь не могла быть повеселее?

– Это и есть тайга? – спросил Андрей.

Ему объяснили, что это степь, Барабинская, что тайга начнется, когда проедут станцию Тайга, и вообще посоветовали заглянуть в учебник географии. Вопросы, которые Андрей задавал по любому поводу, осточертели ребятам. И когда он задал новый вопрос, ему напомнили, что на свете есть букварь. Для первого класса. «Рабы не мы», «Мы не рабы».

И пошло!

Уже в Курагине, сам того не зная, подлил масла в огонь прораб Мотовилов. Рассказывая новичкам, что к чему, он сказал:

– Вы школы кончали, освоите все быстро.

– А если я неграмотный? – спросил Андрей.

– Если неграмотный, купи букварь.

Ребята захохотали. И Андрей понял: все! Сколько ни крутись, ничего не выйдет.

Теперь он навсегда стал Букварем, хоть метрики переписывай…

И хотя он окончил школу с серебряной медалью, был рослым, здоровым парнем и у себя под Суздалем целый год работал трактористом, на стройке все относились к нему как к юнге на корабле.

Он и сам понимал, что выглядит мальчишкой. Большие синие глаза его смотрели на мир удивленно, словно не могли поверить во все то, что происходило перед ними, и ждали еще чего-нибудь более удивительного.

И свое отношение ко всему, что он видел и слышал, Букварь выражал не спеша и не сразу. Смешило ребят и его «володимирское» произношение, медлительное, степенное и тоже чуть удивленное оканье.

На стройке Букварь открывал многое и часто принимался размышлять. Размышления его уже по инерции считались наивными. Огрызаться он не умел и сразу стал удобной мишенью для Кешкиных острот. Хорошо еще, что он не умел по-настоящему злиться и Кешке не всегда удавалось вывести его из себя.

4

Просеку рубили в трех километрах от палатки.

Колышки, вбитые в саянскую землю, показывали дорогу поблескивающим на солнце топорам и старенькой поющей бензопиле «Дружба».

Колышки вбили в землю изыскатели и геодезисты. Они долго ходили по тайге, таскали листы черно-белых чертежей и радужно-лоскутные карты, смотрели на деревья, на валуны придирчивыми глазами теодолитов. Колышки были свежие, аккуратно обструганные, маленькие, как грибы.

Через час работы Виталий Леонтьев выкурил последнюю сигарету. Пошарил в карманах, подвигал «молниями» и ничего не нашел. Все, кроме Букваря и Спиркина, тоже пошарили в карманах и тоже ничего не нашли.

Стало страшно. Забыли.

Бросили жребий. Худенькую занозистую щепку с медовой каплей смолы вытащил некурящий Букварь.

– За час успеешь, – сказал Николай. – Час потерпим.

В палатке сигарет не было. Они лежали в охотничьем домике на коричневом покосившемся подоконнике. Букварь взял три пачки «Примы». Других на трассе не продавали. Потом подумал и взял четвертую. На всякий случай.

Побродил у палатки и около домика и крикнул:

– Ольга!

«Га! Га!» – пробасила соседняя сопка и замолчала. Стало тихо. Только Канзыба бежала и бежала.

– Букварь! Я зде-е-есь!..

«Узнала…» Голос ее звучал снизу, тихо и глухо, словно из-под земли. Букварь прошел за охотничий домик, обогнул скалу и вдруг побежал вниз, к Канзыбе. Словно сорвался. Бежал, махая руками, будто хотел удержаться, ухватиться за воздух, цеплялся за ветки берез, за лапы кустарника, хрустел, ломая и давя их, сшибая камни, и они катились вниз, с шумом подскакивали и булькали в летящую воду.

– Букварь! Куда ты?..

– Я сейчас! – закричал Букварь и затормозил, но не смог устоять и повалился на спину у ног Ольги.

Он смотрел в небо. Над ним в синеве смеялись Ольгины глаза. Лоб морщился от смеха.

– Ты это чего? – спросил Букварь. Он встал и пытался наладить дыхание.

– Что «чего»? – не поняла Ольга.

– В шинели… Жарко ведь.

– Да так. Купалась. Греюсь.

– Ну да, правильно, – сказал Букварь.

Ольга стояла у самой воды, накинув на плечи старую шинель, полы которой доходили почти до самой гальки. Волосы у нее были мокрые и блестели на солнце, и капли, поблескивая, бежали по влажному смуглому лбу, мимо смеющихся темных глаз и падали с бровей и кончика носа.

– Холодно? – с уважением спросил Букварь. Вода в Канзыбе была ледяная, и никто из ребят еще не решился войти в нее.

– Ничего, – сказала Ольга.

– А тебе шинель… ты в шинели такая…

– Какая? – заинтересовалась Ольга.

Букварь хотел сказать что-нибудь значительное, что могло бы передать ей всю радость, которую принесли ему тайга, звуки и разговоры ее, солнце, эта длинная шинель и мокрые, блестящие на солнце волосы. Но он смутился и сказал тихо:

– Ну такая…

Потом вспомнил:

– Я пойду. Я за сигаретами пришел. Ребята ждут.

Он начал взбираться вверх, и уже на сопке его догнали слова:

– Букварь, подожди…

Он обернулся.

– Скажи ребятам… На первое будут щи… А потом картошка… Понял? Картошка…

– Ладно! – сказал Букварь.

– Щи из свежей капусты… со свиной тушенкой…

Он был уже наверху, недалеко от камней, бурых, словно покрытых шкурой медведя, и снова посмотрел вниз.

Ольга стояла у воды в шинели, маленькая, как Буратино.

– А на третье компот… Ты скажи!..

Букварь подумал: как это все-таки здорово – Ольга в большой и длинной шинели! Вот если бы она надела еще ушастую удалую буденовку. Но где достанешь сейчас буденовку?

Букварь шел по тайге и не слушал тайгу.

Он думал о шинели. Шинель была обыкновенная, пожившая, потертая, с износившейся серой подкладкой, с заплатами на левом локте, с медно-желтыми самодельными проволочными крючками, заменившими старые, сломавшиеся.

Букварь все знал про эту шинель. Про нее рассказывали ему Николай и Ольга.

Ольга впервые увидела эту шинель полтора года назад на станции Кошурниково, названной так в честь легендарного изыскателя. Никакой станции тогда еще не было. Была вешка, воткнутая в землю, с фанерной планкой. На планке написали химическим карандашом: «Здесь будет станция Кошурниково». Видимо, было холодно, когда писали, – карандаш дрожал, и буквы получились неровные.

За вешкой в тайге, в семи километрах от золотого Артемовска, стиснутого сопками, стояло несколько длинных приземистых сборных домов, и в одном из них устроили котлопункт. Ольга и работала в котлопункте.

Две узенькие доски, перекинутые через приток Кизира Джебь, сварливую саянскую реку, связывали Кошурниково с Артемовском. Эти доски вели из Кошурникова на Большую землю.

Их плохо закрепили, нарочно, потому что ребята, переходя через них, любили покачиваться, и доски пружинили под их тяжелыми сапогами. Без этого покачивания на плохо закрепленных досках над шумящей желтой Джебью ребята не могли обойтись. Как не могли обойтись без отварных макарон в меню котлопункта.

Их ели утром, днем, вечером и ночью. По желанию. Ели с кильками, морским окунем в томате, баклажанной икрой, мясом и безо всего.

Однажды котлопункт остался без макарон. Это было то ли в сентябре, то ли в октябре. Мешок макарон – сорок килограммов – должен был притащить со склада из Артемовска один из парней, только сегодня прибывших на стройку и направленных в Кошурниково. Ольга ждала его до девяти, а в девять, сдвинув лавки в угол и вымыв пол, отправилась домой, так и не представляя, чем будет кормить ораву утром. Дверь на всякий случай не заперла.

Утром она увидела на столе котлопункта шинель. Ту самую. С заплатой на левом локте, потертую и мокрую. Из-под шинели торчали сапоги. Ольга постучала по сапогам. Шинель вздрогнула, открыла заспанное небритое лицо с большими черными глазами.

– Бондаренко? – спросила Ольга.

– Ага, – захлопали ресницы, – Николай.

Из-под шинели высунулась рука. Ольга пожала ее.

– А макароны?

Черные глаза двинулись вправо. Ольга посмотрела на лавки и увидела там мешок с небольшим темным пятном. Сапоги соскочили на пол. Большие руки стали стаскивать шинель. Шинель не поддавалась и горбилась.

– Давайте я вам ее подсушу, – предложила Ольга.

Николай благодарно кивнул, и потом Ольга узнала, как все было.

…На складе проковырялись до восьми, в восемь ушел последний автобус, и ему, Николаю, пришлось тащиться километров десять по деревянным тротуарам незнакомого города, тянувшегося между сопок. Рядом с ним шагала темнота. Она была таежная, черная и густая, как вар.

Все-таки он дошел до Джеби и стал ее переходить. Но доска тут же перевернулась, и он шлепнулся на лед. Понял, что в такой темноте, да еще с мешком за плечами, по доскам Джеби он не перейдет. Или принесет вместо макарон тесто.

Николай попробовал идти по льду. Лед был тонкий, с водичкой сверху. Он сделал три шага и провалился.

Лет десять назад, в школе, он изучал физику и теперь вспомнил ее законы. Насчет давления и поверхности. Он накрепко привязал мешок к спине, лег на лед и пополз. Полз метров двадцать или тридцать, пока водичка не кончилась. Потом он пришел в котлопункт, скинул мешок и заснул на столе.

– Мешок все-таки чуть-чуть промок, – сказал Николай, – вот тут, сбоку… Это когда я шлепнулся…

Ольга вытаскивала макароны и упрятывала их в шкаф.

– Можно? – спросил Николай.

Он с жадностью грыз макароны. Ольга всплеснула руками и притащила ему хлеб, масло и консервы.

Потом они не видели друг друга полгода, и только в мае, уже в Курагине, Николай подошел к ней на танцах.

Они вместе возвращались домой. Лил дождь, и Николай укрыл ее шинелью.

У Букваря всегда было светло на душе, когда он думал об этой шинели. Он любил думать о ней, об Ольге и Николае. Он любил Николая, Ольгу и эту шинель.

Его всегда удивляло, как могли дать такому человеку, как Николай, унизительное и глупое прозвище Тату-Мату.

А его звали так года полтора назад, сразу же после того, как он приехал из Красноярска в Саяны. Он сам дал повод. То и дело он повторял: «Тату-Мату». Потом заставил себя забыть выражение, облегчавшее ему разговор.

Последний раз «Тату-Мату» прозвучало в клубе маленькой деревушки, пригревшейся под соснами у самого Кизира, за Красным Кордоном и горой Бурлук. Жили там строители, и вот из этой деревушки Николай и выгнал темную личность по кличке Шериф, отнял у него нож и бросил в спину свое последнее «Тату-Мату».

Это было давно, и о случае с Шерифом ходили уже легенды. Потом Николая перевели в Кошурниково, оттуда – в Курагино. Там он стал бригадиром.

Ребята в бригаде умели делать многое. И многого не умели. Николай умел делать все. Поэтому к ребятам он относился с доброй снисходительностью, как мастер к ремесленникам. Все, за что бы он ни брался, получалось красиво. И красивыми были не только результаты его труда, но и сам этот труд: ладные, пластичные и экономные движения его рук и тела.

Руководил он ребятами без лишнего шума, и ребята просто не замечали, что ими руководят. Но они хорошо понимали, что значит для них Николай.

Он был старше их. Три месяца назад ему исполнилось двадцать семь. Фигура его, длинная, с широкими плечами и узкой талией, была юношеской, а лицо – взрослым. Николай вообще был человеком взрослым и серьезным. И вот теперь Ольга стояла в его шинели на берегу Канзыбы.

Ну и что? Просто шинель. Обыкновенная, серая. Такие всем выдают в армии. Только петлички, когда старые износились, мать Николая перешила с дырастой отцовской, отвоевавшей еще в мировую и гражданскую, как память об отце. Николай сначала смеялся, а потом привык.

Обыкновенная… А может быть, и необыкновенная. Для него, Букваря, она стала символом тех принципов, которыми он жил.

– Пятьдесят пять минут, старик, – сказал Леонтьев. – Не так уж плохо.

Букварю хотелось рассказать ребятам про шинель, но им было не до этого. Они курили.

Кешка держал сигарету в уголке рта большим и указательным пальцами, как держал в детстве, когда курил украдкой и прятал окурки в рукаве. Сплевывал он виртуозно и каждый раз на новый пень.

Виталий Леонтьев дымил небрежно, морщился, словно занятие это ему давно надоело, опротивело, пускал к небу пепельно-седые кольца. Кольца поднимались лениво и нехотя, переваливаясь с боку на бок, и, видимо, подниматься вверх им так же надоело, как и Виталию Леонтьеву смотреть на них.

Бульдозер курил жадно, затягивался и кашлял.

Николай сидел на пне и аккуратно стряхивал пепел о раскрошенную пилой кору пня.

Букварю было скучно, а Спиркин морщился. Он всегда высказывался против курения.

– А Ольга там шинель надела, – сказал Букварь Николаю, – выкупалась и надела.

– Ага… Хорошо… – машинально сказал Николай.

– На первое будут щи, потом картошка и компот…

Николай молча кивнул, и Букварь, неудовлетворенный, отошел от него. Начинать разговор с Кешкой не имело никакого смысла, и он подошел к Леонтьеву.

– Пришел я туда, – сказал Букварь, – а Ольга стоит в шинели…

– Ну и что? – спросил Леонтьев.

– Как что? – удивился Букварь. – Стоит в шинели…

– Стоит в шинели. Ну и что?

Букварь обиделся, взял топор и пошел, посвистывая и сшибая зеленые хрустящие верхушки высоких растений, пахнущих мятой.

5

Крокодилы бывают разные.

Из каждого крокодила можно сделать самодовольный профессорский портфель. Каждый крокодил, когда хочет, плачет крупными неискренними слезами. Тем не менее крокодилы бывают разные.

Кешка разбирался не только в верблюдах. Он многое знал и о крокодилах. Его вынудила к этому симпатичная блондинка Люба, работавшая в абаканской читальне. Попытка познакомиться с ней обошлась Кешке дорого. Семь вечеров просидел он в читальне, и каждый раз блондинка подсовывала ему массивный двадцать третий том Большой Советской Энциклопедии «Корзинка – Кукунор». Этим томом у них на мясокомбинате можно было запросто забивать крупный рогатый скот.

Кешка старательно читал его и с тех пор стал разбираться в крокодилах.

Так вот, крокодилы бывают большие и маленькие, сонные и шустрые, нахальные и миролюбивые. Самые разные.

Прораб Мотовилов – тоже крокодил. Это Кешке ясно. Неважно, что у него есть усы. Просто это такая особая разновидность крокодила, еще не описанная в энциклопедии.

Сегодня он говорит одно, завтра другое.

Утром Мотовилов приехал давать ценные указания.

Он не спешил. Словно у него в Курагине и у сонной Ирбы не было никаких дел. Он хвалил места у Канзыбы, шутил с Ольгой, усаживался на свежие пни, щурился на солнце и посасывал мундштук. Этот мундштук всем уже надоел. Мундштук был дешевый, желтый, из какой-то ерунды, похожей на янтарь. Мундштук лениво двигался в вялых губах Мотовилова. Он появился во рту Мотовилова полгода назад, когда прораб бросил курить. То ли у него была такая железная воля, то ли он опасался за больные легкие, из-за которых и приехал в Саяны, на горный климат, но так или иначе, а курить он бросил. Купил мундштук и стал сосать его.

Кешка смотрел на жидкие, светлые, с рыжинкой усы и думал про крокодилов.

Кешке было смешно. Мотовилов все тянул и тянул, а ребята прекрасно понимали, что он приехал их уговаривать.

Уже не первый раз их уговаривали. Сначала их – трактористов, электриков, экскаваторщиков, шоферов – уговорили стать плотниками. Стали. Раз стройке нужно. Потом уговорили податься сюда, на Канзыбу. Рубить лес. Раз нужно – подались. Что теперь?

– Я вон на той сопке, где камни, дачу бы построил, – мечтательно произнес Мотовилов, – с террасой, мансардой там…

Кешка уселся на землю и сказал:

– Ну, ладно, Игнатьич, надоело. Валяй, уговаривай.

– Да? – удивленно спросил Мотовилов.

Кешка бесцеремонно обращался с начальством, и это всегда сходило ему с рук. Мотовилов начал копаться в сумке. Сумка у него была из какого-то черного пупырчатого заменителя кожи, на зеленом ремне и походила на сумку почтальона. Мотовилов выволок из нее сложенный вчетверо чертеж, белый носовой платок и бутерброд с маслом и котлетой, завернутый в обрывок газеты. Осмотрел бутерброд и поворчал. Потом развернул чертеж.

– Этого еще не хватало! Масло, что ли…

На чертеже было крупное масляное пятно. Палец Мотовилова тыкался по черным линиям, тонким и жирным, около этого пятна, губы его пытались что-то шептать, помогая прорабу соображать, но им мешал мундштук.

– А чего тут уговаривать, – сказал Мотовилов, – просто так надо… Отсюда и досюда…

Кешка следил за его морщинистым пальцем и понял все.

Но все-таки спросил простовато:

– До этого пятна, что ли?

– При чем тут пятно? – взорвался Мотовилов. – От Заячьего лога и до сопки… Просеку… За три дня…

Николай присвистнул и улыбнулся. Монументальный Спиркин покачал головой. Ресницы Букваря поднялись и захлопали. Бульдозер покраснел от возмущения. Кешка хохотал. Только Виталий Леонтьев похаживал спокойно, словно считал задание прораба самым обыкновенным.

– Выложил наконец-то! – хохотал Кешка. – За три дня!.. За три!..

Мундштук задергался под жидкими усами. Мотовилов вытащил его изо рта и стал объяснять, почему так важно пробить эту просеку именно за три дня.

С Печоры прибыла новая мехколонна. Ей уже отдали часть домов в Кошурникове. Через пять дней она начнет сыпать насыпь до этой самой сопки. До Заячьего лога рубит бригада Воротникова. Им осталось немного. Через три дня все эти столетние кедрики и сосенки должны лежать на земле до самой Бурундучьей пади, что перед сопкой. Еще два дня нужны на трелевку.

Иначе срываются важные сроки, перечеркиваются обязательства, за которые проголосовали все они в разукрашенном кумачом зале.

– Мы не думали, – сказал Мотовилов. – что эта мехколонна прибудет так быстро. А вышло так. И усилить вас некем. Но вы сможете! Вы же такие орлы!

Он заулыбался. Улыбка его получилась добродушная и в то же время льстивая.

Сердце у Букваря забилось быстро и гулко, как на экзамене, когда он брал со стола аккуратный белый листок. Он не отрываясь следил за Мотовиловым.

– Пятно еще тут! – проворчал Мотовилов.

Он скреб большим черным, задубевшим ногтем масляное пятно, пошлепывал губами, бубнил что-то себе под нос, словно всеми этими вялыми, подчеркнуто прозаическими занятиями, и движениями, и сонным выражением своего лица хотел сбить взволнованность ребят и заставить их думать, что дело им поручается совсем обыкновенное.

Это успокаивало Букваря.

И в то же время разочаровывало. Какие слова здесь надо было произнести!

– Это же только за десять дней можно! – возмутился Бульдозер.

– Но ведь она, – показал Мотовилов на Ольгу, – будет кормить вас, как слонов.

Вступать в спор с Бульдозером он не собирался. Он ждал, что скажет бригадир. Если тот начнет спорить, тогда у Мотовилова найдутся слова…

– Раз нужно… – сказал Николай.

Букварь смотрел на него влюбленно.

То, о чем он мечтал, начиналось. Настоящее дело. Три дня боя!

Мотовилову делать было больше нечего, и он пошел к машине.

– Не подведите, братцы, – сказал он, поставив ногу на ступеньку, – теперь уж судьба фронта зависит от вас.

Эти слова он когда-то говорил на войне своим разведчикам, пожимая им руки и понимая прекрасно, что ждет этих людей.

– Вечером я пришлю вам еще две пилы, – сказал Мотовилов уже из кабины.

«Вечером… Еще два пулемета…» – расслышал Букварь.

– Ну вот, так всегда, – выругался Кешка и сплюнул со злостью.

6

– Берегись!

Кешка кричит истошно и с удалью. Кричит не ему, Букварю, и не ребятам, а этой притихшей, позеленевшей от страха тайге, бурым, съежившимся валунам, колючелапым соснам и кедрам, костлявыми коричневыми пальцами вцепившимся в желто-серую твердую саянскую землю, угрюмой, лихорадочно удирающей к югу ледяной Канзыбе.

– Берегись!

Кешкин крик звучит в двадцатый, а может быть, в сотый раз, бьет тишину, как удар гонга.

Букварь отскакивает в сторону, и с ним отскакивают ребята, и в сотый раз застывают на секунду, смотрят, ждут, словно сейчас должно произойти чудо, подготовленное их руками, и боятся, как бы мгновенным, крошечным движением, чуть слышным дыханием не спугнуть это долгожданное удивительное чудо.

Сосна тряскает от отчаяния, вздрагивает вся, до последней молоденькой иголки, словно хочет сбросить с себя что-то невидимое, убивающее ее, и падает. Падает с многоголосым шумом и стоном, падает прямо на большое горящее солнце, судорожно хочет ухватиться за него своими колючими вскинутыми лапами, повиснуть над тайгой и скалами и висеть так, жить так. Но солнце выскальзывает из секундных судорожных объятий, и сосна ухает на свежие тупые пни.

Букварь стоит еще секунду, стоит молча, напряженный, с топором в руках, словно ждет, что эта зеленая живучая махина встрепенется, зашевелит ветвями, попробует встать.

– Берегись!

Кешка кричит просто так, играючи, кричит, потому что ему нравится это делать. Он выкрикивает это слово уже сто раз и каждый раз выкрикивает по-новому. Произносит его нараспев, растягивая гласные и «покачивая» их, кричит его, хохоча, словно оперный певец, слушает, как хохочут в ответ сопки, и хохочет снова, теперь уже дико и неестественно, напрягая голосовые связки до предела, до хрипоты, любуясь этим нечеловеческим, «дьявольским» хохотом и шумным, крикливым эхом.

Кешка кричит задиристо, и в крике его звучит настойчивое, неумолимое чувство победителя. Он смакует начало каждой новой победы над молчаливым зеленым морем, и глаза его горят, и Букварь не может узнать вчерашнего Кешку, ворчавшего и ругавшегося в спину прорабу Мотовилову.

– Берегись!

«Сколько часов мы здесь?..» Букварь опускает топор. Треск – и сук, толстый, как хорошее бревно, отскакивает от длинного, поблескивающего смолой коричневого туловища сосны. Букварь уже научился отсекать такие сучья с одного удара. Сколько часов? Солнце еще держится, висит над колючими сопками. Значит, еще немного. Значит, десять. Или двенадцать.

– Берегись! – это падает сосна слева, сосна Виталия Леонтьева.

Тра-а-ах! Еще один сук.

Судьба фронта… Тра-а-ах!.. Судьба фронта… Толстый попался сук… Тра-а-ах!.. Это, конечно, громкие слова. Их не надо часто произносить, иначе они станут стершимися. Но почему-то хочется о них думать. Почему-то хочется о них думать…

– Николай, можно я попробую пилой?

– Валяй. Только держи ее вот так. Ага…

Торопится сталь, вгрызается мелкими быстрыми зубьями в волокнистое деревянное мясо, торопится и дрожит от злости и голода. Дрожат руки, дрожит тело, дрожит тайга, дрожит вся земля, весь этот приплюснутый сверху и снизу голубоватый шарик, привязанный к своей надоевшей орбите. Желто-розовая пыль сыплется на зеленую высокую траву.

Конечно, это громкие слова. Но если разобраться, то у них на самом деле фронт. Семьсот километров фронта… Так интересней… Нет, это не игра, это не детство. Семьсот километров… Передовая… Танками идут тракторы и бульдозеры… Рычат моторы. Они семеро – десант…

– Ну все, Букварь. Теперь надо подрубать.

Желто-розовая пыль на руках, на траве, на сапогах, желто-розовая пыль…

– Коля, ребята, я кашу принесла. Горячая она. Пар идет.

Ольга стоит под кедрами, метрах в тридцати от сосны, держит в руках бачок, запеленатый шинелью.

– Сейчас, – кричит Николай, – только опустим сосну!

– Берегись!

Каша горячая, пахучая, поблескивает солнечными каплями расплавленного масла.

Такую хочется есть руками. Или вот этой душистой сосновой щепкой.

– Букварь, ты зачем щепкой? Вот же ложка!

– Ух, какая каша! – смеется Букварь, жадничает, обжигает нёбо и горло. – Ух, какая каша!

Кешка корчит свирепые рожи, заглатывает мягкий черный хлеб, стучит ложкой по вылизанному дну алюминиевой миски.

– Добавки!

Ольга подходит к Николаю, гладит его мягкие русые волосы, снимает с них мелкие, въедливые опилки.

– Я вам Буратино оставлю… Пусть он вам поможет. Он сильный.

Ребята смеются и благодарно смотрят ей вслед, словно она оставила им четвертую бензопилу.

…И снова падают на привыкшую к ударам и сотрясениям землю кедры, сосны, ели, длинные толстые березы и осины с гладкой, словно чисто вымытой корой.

Снова дрожат руки Букваря, дрожит тайга, дрожит вся земля, весь этот приплюснутый сверху и снизу голубоватый шарик…

Дрожат руки, рвут толстую слоистую коричневую кору, ломают сосну, проткнувшую небо. И сосна падает, падает… нет, это падает облако из мелких желто-розовых опилок.

Букварь открывает глаза. Мясистое оттопыренное ухо спящего Спиркина торчит перед ним в темноте. Букварь тянет к Спиркину руку, хочет потрясти его за плечо, сказать ему, что он забыл снять на ночь ухо. Потом ему становится жалко Спиркина, и он опускает руку. Черт с ним. Спиркин устал, и он, Букварь, тоже устал.

Букварь думает об усталости. Он потягивается, напрягает тело и с наслаждением расслабляет его, словно отключает пружину, которая весь день держала каждый мускул, каждый нерв в напряжении и помогала Букварю работать за троих. Букварь думает о том, что он любит вот такую усталость, которая валит с ног, расплывается по всему телу, укутывает его теплой и тяжелой ватой. Это счастье – уставать так, выкладывать все и нырять в эту теплую, всепоглощающую, тягучую усталость. Еще он любит теплые и тихие летние вечера, печеные яблоки… которые… которые пахнут… яблоки… которые…

– Подъем! Все наверх!

Ольга хохочет и брызжет ему в лицо ледяными канзыбинскими каплями. Значит, поспал свои четыре часа.

Виталий Леонтьев в плотно обтягивающем его синем тренировочном костюме прыгает у палатки, мнет рубчатыми подошвами мокрую от росы траву, бьет воздух сильными большими кулаками.

Бульдозер зевает и ожесточенно трет склеенные сном глаза.

Кешка орудует зубной щеткой, полощет горло, готовит его к новым победным, торжествующим крикам.

Они завтракают и идут с топорами и пилами, устроившимися на ватных плечах, неторопливо, молча, хозяевами, к длинному Заячьему логу, к месту боя.

Штурм продолжается. Отступает тайга, отступает. Широкий коридор с голубым потолком – по шагу, по сосне, по кедру – все ближе к финишной сопке.

Солнце висит, светит, слепит глаза, глаза тайги. Оранжевый костер на истекающем ледяной кровью кубе. Или это уже было. Это уже в прошлом. А сейчас еще одна пулеметная очередь!

– Погоди, Букварь. Так дело не пойдет.

Топоры стучат и не помогают. Отрезанный пилой кедр вцепился в свой пень и не падает. Толкают осторожно: кто знает, куда он вздумает валиться! Но он не падает.

– Отойдите, ребята!

Это Николай. Встает к кедру спиной. Упирается в его шершавое загорелое туловище руками, всем телом.

Тело Николая, обнаженное до пояса, смуглое, сильное, становится стальным. Так… Еще… Еще… Уже трещит… Еще… Еще…

Букварь сжимает зубы. Он стоит в стороне, но и он напряжен, словно он там, с Николаем, валит кедр. Он даже крякает от неимоверного физического усилия.

Он уже где-то видел такое. В кино. Рослый, сильный человек с курчавой головой так же валил лес. Состав должен был идти в Шатуру. Или там тоже был Николай?

Ну еще!.. Так… Так… Идет… Николай, быстрей отскакивай… Отскочил… Падает, стонет махина… У-у-ух!

Букварь бросается к Николаю и, не добежав, останавливается, засмущавшись. Да и к чему эти нежности! Но он чувствует, что пошел бы сейчас за Николаем, куда бы тот ни позвал.

Леонтьев смотрит на Николая и смеется, и улыбка у него неожиданно получается не обычная, отработанная, на полсантиметра, как у английского лорда на приеме, а настоящая, человеческая. Смуглые плечи и спина его подставлены солнцу, упругие мышцы ходят под кожей. Работает Виталий изящно и красиво, и за каждым движением его чувствуется сила. И Букварь понимает вдруг, что этот высокий, стройный парень очень красив и красиво лицо его с тонкими, строгими, мужественными, чуть удлиненными чертами.

А Кешка? А Спиркин, снявший гимнастерку, делающий все без удали, но старательно и правильно, четкий, добросовестный Спиркин, уши которого сегодня совсем незаметны? И даже Бульдозер, скинувший сегодня впервые ватник и показавший белую-белую спину, по которой бегут кверху родинки, крупные и нахальные, как клопы, ухающий топором так, что летят кверху щепки, красив. Букварю никогда и не приходило в голову, что могут быть красивыми его ребята, их лица, их руки, их движения и ритмы этих движений, сокрушающие тайгу.

Я люблю вас, черти!.. Вы же самые замечательные и красивые люди: и ты, Николай, и ты, Кешка, и ты, Спиркин, и ты, Бульдозер, и ты, Виталий, и ты, Ольга… Я объясняюсь вам в любви!..

– Хватит! Перекур!

Можно улечься в траву, грызть сочную тоненькую травинку и смотреть в небо. Ребята курят, а Спиркин деловито осматривает топоры и покачивает головой. Солнце спускается к сопкам.

Букварь жует травинку уже машинально и думает о том, что день сегодняшний похож на те жаркие дни под Суздалем, когда все село, празднично приодетое, шло с поблескивающими жикающими косами по росистому лугу, валило вкусную, густую, влажную траву… Все равно, как бы люди ни жили, какие бы машины они ни придумали, без такого труда, крепкого, физического, без этих кос и топоров, без пьянящей усталости они не проживут, станут кретинами…

– Ну ладно, пошли…

Что это? Дождь? Да, мелкий, комариный. Стволы стали мокрыми. Который день они работают? Второй или третий? Третий. И им осталось совсем мало.

Ольга идет рядом. Держит в руках топор. Держит смешно.

Деревья валим залпами. Так интереснее. Подпиливаем, подрубаем по три дерева, и три махины падают разом, ухают разом.

Неужели? Последняя сосна? Последняя? Совсем последняя? Но разве может так просто, обычной сосной, обычным топориным стуком, закончиться этот штурм, этот бой?.. Должно произойти что-то необыкновенное, удивительное…

Нет, просто упадет эта сосна.

– Берегись!

Падает последняя сосна.

Последний выстрел.

Эй вы, сопки, обросшие лесом, как мхом, скалы, острые и клыкастые, завистливая Канзыба! Вы молчите. Вы молчали так тысячи лет и ничего не видели. Вы впервые увидели такое и снова молчите. Ну и черт с вами! Вы еще не такое увидите. Вы еще увидите, как в нашем коридоре мы уложим стальные рельсы, серебряную дорогу, и паровоз будет здесь гудеть от радости погромче Кешки. Мы выиграли бой и выходим из лесу.

Мы идем нашим коридором, дружные, усталые, великодушные победители. Нас ведет Николай, командир в длинной расстегнутой шинели, к которой пришиты петлички, отвоевавшие еще в гражданскую. Мы смеемся. Хохочет Бульдозер, улыбается почерневший, измученный Спиркин, даже сдержанный, молчаливый Леонтьев смеется. А Кешка гудит паровозом. Он вскакивает на пень, ровный как стол, с удалью скидывает с себя мокрый, пахнущий по́том ватник и разукрашенными глиной каблуками отстукивает, с присвистом, с криками, задиристый, радостный танец.

И снова режет наступающую темень, стену моросящего дождя торжествующее, победное:

– Берегись!

7

Две бензопилы прораб Мотовилов увез с Канзыбы на следующий же день.

Третья, старенькая, «своя», проработала часов пять, погрызла кедры, ели и сосны на сопке и забарахлила. Нервно повизгивая, она несколько раз судорожно кусала воздух, размельчая и без того мелкие серые дождевые капли, а потом совсем заглохла.

Николай с Букварем повозились с ней, и Николай, выругавшись коротко и зло, определил:

– Полетел поршень!

И они пошли к палатке молча, глядя себе под ноги, почувствовав вдруг, что они устали, устали как собаки, и что им ничего не хочется, и пошел бы этот прораб Мотовилов со своим мундштуком подальше…

Они почувствовали, как ноют у них мышцы рук, спины и живота, почувствовали, как болят их ссаженные ладони и пальцы, а ведь они не были десятиклассниками, впервые столкнувшимися с физическим трудом.

Букварю стало скучно и противно, он чувствовал себя разбитым стариком-ревматиком, с трудом переставлял сапоги по размокшей, грязной земле и думал о том, что расклеились они не сейчас, когда полетел поршень, а утром – после того, как прораб Мотовилов поздравил их, и после всех его «нет» на их предложение работать в том же ритме и пройти падь и новую сопку.

Вечером Мотовилов приехал снова, и ему рассказали про поршень. Мотовилов посочувствовал и пообещал, что завтра все будет в порядке.

Назавтра он ничего не привез. В стройпоезде не оказалось запасных деталей для бензопилы. Он не нашел ничего ни в Кошурникове, ни в Кордоне, ни в Курагине.

– Безобразие! Я до начальника стройки Чупрова дойду! – возмутился Николай.

– Дойди, – миролюбиво сказал Мотовилов.

Он снова слонялся по участку, но теперь уже ругал погоду и места у Канзыбы. Прежде чем сказать что-нибудь ребятам, он снова сосал свой желтый мундштук, а потом перекладывал его с ладони на ладонь.

Раньше эти движения успокаивали. Теперь они действовали на нервы. За обычной флегматичностью, за нарочитым безразличием ко всему, что делают они, ребята на этот раз чувствовали во взгляде, в фразах и жестах прораба растерянность.

Просто Мотовилов не знал, что с ними делать. Если бы не эта неожиданная переброска печорской мехколонны, ребята долго и спокойно трудились бы на просеке. Теперь на просеке работы осталось на несколько дней. Переводить же бригаду снова в Курагино было рискованно. Есть для них на Канзыбе важное дело – поставить два сруба. Но в министерстве все никак не могут решить: где будут строить поселок – здесь или у Сисима. Вот и разберись, что делать с этой семеркой. Ладно, пусть побудут тут! На всякий случай.

Мотовилов принялся вдруг рассказывать всякие байки о том, как ему приходилось строить другие трассы. Случаи, о которых он говорил, были интересными и смешными, и ребята смеялись, но у всех его рассказов был один подтекст: «Плюньте на все – стройка, она всегда такая. С напряженными днями и спадами. Бурями и штилями. Тем более в Сибири, в горах. И все эти штилевые моменты можно провести весело. Вот и я в свое время…» Этот поучающий подтекст раздражал.

Мотовилов понимал, что ребята обо всем догадываются, и хотел поговорить с ними откровенно, сосал мундштук, собирался начать у машины, но влез в кабину и сказал:

– Ну ладно, пилите обыкновенными.

И уехал.

Пилили обыкновенными.

Было скучно. Сапоги таскали прилипшие к подметкам килограммовые бурые куски глины и грязно-черное тесто саянской земли. Холодная мутная вода беспрерывно и в одном ленивом ритме бежала по стволам деревьев, по валунам, по пилам, по лицам и по ватникам.

Валили не спеша. Знали, что это не работа, а обозначение работы. Перекуры стали длинными. Сидели на мокрых пнях, трепались долго, бестолково, по любому поводу.

Молчаливый и сдержанный обычно, Виталий Леонтьев стал пускаться вдруг в рассуждения о всяких серьезных вещах, философствовал вполголоса, покуривая надоевшие ему сигареты. Но когда он начинал свои монологи о жизни и смерти, о любви и войне, ребята потихоньку расходились, и только Букварь оставался рядом и сидел молча, изредка кивая головой.

Букварь сидел из вежливости, он не вслушивался в слова Виталия, смотрел на его тонкие движущиеся губы и думал о том, что Виталий – все же странный человек.

У Букваря было ощущение, что Виталий все время, как актер в театре, играет какую-то роль. Букварь узнавал в его монологах знакомые мысли, читанные в книгах. Иногда Виталий становился самим собой, естественным, живым парнем, и такой Виталий Букварю нравился. Это был здоровенный малый с добродушной улыбкой, самый сильный из тех, кого Букварь встречал на трассе, отличный спортсмен, дававший всем уроки футбола и бокса. Но самим собой Виталий быть стеснялся, это, видимо, противоречило требованиям моды, которой он следовал.

В Москве он, по его словам, не отставал от моды, и теперь сестра присылала ему рисунки причесок, яркие рубашки и техасские штаны с заклепками и «молниями». Рубашки Виталий запихивал в черные немецкие чемоданы, окантованные бежевыми полосками кожи, а джинсы носил. К джинсам полагались борода и проволочный ёжик на голове. Потом ежики стали у всех, даже у Букваря. И Виталий сбрил бороду, а ёжик заменил совсем короткой прической, которую носили американские баскетболисты.

Но мода диктовала не только прически. Букварю казалось, что это она заставляла Виталия все время играть непохожего на себя человека, разучившего чужие многозначительные слова. Иногда Виталий говорил о своей любви к Хемингуэю и Ремарку, к их героям, настоящим мужчинам атомного века. Он и старался подражать людям, которые, по его мнению, были похожи на героев Хемингуэя.

И появлялось вдруг что-то старческое в лице Виталия. Это старческое пряталось в морщинах лба, в уголках губ, постоянно растягивающихся в иронической улыбке, во всезнающем, всепонимающем выражении глаз, которые, казалось, не умели радоваться и удивляться. Виталий считал себя человеком сложным, пожившим, прошедшим через многое, все повидавшим. О себе он рассказывал редко. Букварь знал только о том, что Виталий поссорился с отцом, ловкачом и карьеристом, ухитрявшимся, однако, носить в кармане партийный билет, и еще о том, что Виталия выгнали из института за пьянку.

Виталий предпочитал говорить о высоких материях, но каждый раз монологи его казались Букварю пижонскими и смешными, и он не мог принимать их всерьез.

Настроение у Букваря подымалось только тогда, когда он приходил на пробитую ими просеку, расчищенную трелевочными тракторами Зайцева и Комарова, смотрел, как суетятся в Заячьем логу бульдозеры, скреперы, сбрасывают прямо на пни песок и гравий работяги-самосвалы и как потихоньку, сантиметр за сантиметром, жиреет желтая спина насыпи.

Вечерами под дождем часами гоняли над столом пластмассовый шарик, стучали мячом по воротам без верхней перекладины, били по воздуху кожаными потертыми перчатками. Виталий Леонтьев давал уроки настольного тенниса, футбола и бокса. Кешка был удивлен, но Букварь оказался учеником более способным, чем он. Он был очень резким, ловко уходил от ударов, по мячу прилично бил с обеих ног, и сам Виталий Леонтьев, великолепный Виталий Леонтьев, одобрительно похлопывал его по плечу.

– У меня же было на сотке второе место в районе, – говорил Букварь. Словно оправдывался.

Кешка снова начал рассказывать веселые истории и издеваться над Букварем и Спиркиным, а иногда и над Бульдозером. Букварь пробовал отшучиваться, но из этого ничего не получалось.

Если Ольга с Николаем уходили, Кешка обильно сыпал матом и все время подчеркивал какие-нибудь второстепенные смешные стороны своих историй.

Иногда Кешка уходил в тайгу. У самой Канзыбы он нашел скалу, очень похожую на один из красноярских столбов. Он привел к ней Николая. Николай согласился, что это вылитый столб и что на него непременно нужно влезть.

С большой охотой Кешка вместе с Бульдозером размышляли «о бабах». Говорили о том, сколько «их» у каждого из них было и какие были, говорили о доступности девчат на стройке и о том, что теряют здесь время даром. Спиркин презрительно сплевывал, а Букварю было противно слушать эти разговоры, и вместе с тем он испытывал какие-то непонятные чувства, слушая их, считал себя неполноценным, ребенком, ловил себя на том, что эти «мужские» разговоры чем-то ему интересны.

Потом Кешка стал тосковать о выпивке, и все его разговоры начали крутиться вокруг водки. Бульдозер щелкал себя по горлу и качал головой. Однажды они отпросились у Николая и вернулись только утром, грязные, усталые, с сияющими серыми лицами победителей, и Кешка великодушно поставил на стол три бутылки питьевого спирта.

– Ну и что? – спросил Николай.

– У меня сегодня день рождения, – сказал Кешка. – Я, конечно, вру, но допустим.

Перочинным ножом он быстро открыл рыбные консервы, пахнувшие томатным соком, и порезал буханки мягкого, чуть липкого ржаного хлеба. Пили после работы, при свете керосиновой лампы, из граненых стаканов, желтых от тусклого, рахитичного огня, разбавляли спирт холодной, пахнущей кедрами канзыбинской водой. Кешка напирал на консервы и все ждал, что похвалят спирт и его, Кешку, ловкого, энергичного парня, который может достать все. Еще он ждал, когда Букварь сделает первый глоток. Он сам налил ему полный стакан почти неразведенного спирта и ждал. Букварь чувствовал это, спирт он пил в первый раз, пил так, будто проглатывал горящую паклю, облитую керосином, и ему захотелось шлепнуть стаканом об пол и выплюнуть эту обжигающую жидкость, но он сдержался и с трудом заставил себя выпить весь стакан, до дна. Не поморщился, не кашлянул и даже крякнул нарочно, как «настоящий» мужчина, и разочарованный Кешка промолчал.

Кешка свирепо крутил ручку патефона. Пластмассовый диск вращался быстрее, чем надо, словно тоже выпил, патефон забросили быстро, попели и пошли к Канзыбе.

Букварь остановил прыгавшего по гальке Кешку, сказал ему, что он слабак и что он, Букварь, запросто переплывет сейчас Канзыбу. Кешка засмеялся, стал показывать на Букваря пальцем, и они поспорили. Букварь разделся на ветру и под одобрительные крики, помахав манерно зрителям рукой, полез в воду.

Она обожгла. Колола ступни ледяным огнем. Но отступать было некуда, и он сделал еще шаг. И тут же выскочил на гальку.

– Давай, Букварь, давай! – кричали сапоги, наступавшие на его босые ноги.

Букварь трезвел, смотрел ребятам в глаза и видел в них азарт, жаждущий, нетерпеливый. Только в глазах Виталия Леонтьева теплилось сочувствие.

– Это по́шло, – сказал Виталий, – делать то, что хочется всем, но не хочется тебе.

Букварь потоптался по гальке и ухватился за эту мысль. Действительно, по́шло.

– Вы ждете зрелища, – разочарованно сказал Букварь.

Он стал натягивать штаны и мокрую голубую майку. Вокруг смеялись, но не очень, что-то кричал Кешка, а Букварю было все равно. Он уверял себя в том, что не вошел в воду из гордости и чувства человеческого достоинства. Но чем ближе подходили к дому, тем настойчивее становилась мысль, что все это отговорки, попытки оправдать себя в собственных глазах, а на самом деле он струсил. И Букварь знал, что он струсил, ему было стыдно, и он казался себе отвратительным.

В палатке допили третью бутылку. О купанье все, кроме Букваря, забыли, слушали писклявый патефон, а потом стал петь Кешка. Он сидел, обняв за плечи Виталия и Бульдозера, пел песни своей юности, по-блатному хрипя, пел о бандитах, о Магадане, о железной дороге, о маленьком доме в Колумбии и о том, что «воровку не заделаешь ты прачкой и урку не заставишь спину гнуть над тачкой да руки пачкать, мы это дело перекурим как-нибудь». Виталий Леонтьев подпевал с многозначительной улыбкой, и Букварь и Ольга подпевали, а Бульдозер в такт стучал своими толстыми ладонями по столу.

– Тебе надо в самодеятельность! – выразил свое восхищение Бульдозер.

Кешка допил спирт и сказал:

– Я люблю самодеятельность.

– А я, – сказал Виталий, – не люблю самодеятельность.

– Ты не любишь самодеятельность? – ужаснулся Кешка. Ужаснулся так, будто Виталий уверял, что не Земля крутится вокруг Солнца, а наоборот.

– Ну да.

– Ты не любишь самодеятельность?! – Кешка кричал уже угрожающе, словно требовал, чтобы Виталий Леонтьев сейчас же отрекся от своих убеждений.

– Ну да. Я не люблю самодеятельность.

– Ах ты, гад!

Он рванулся к Виталию, хотел ударить его, но тот быстро наклонил голову, и Кешка рубанул кулаком по брезенту. Николай с Букварем пытались сдержать его, но Кешка вырвался, схватил со стола стакан и бросил его в Виталия.

Стакан ударился о брезент, выплеснул на шершавую серо-зеленую материю пахучую, быстро испаряющуюся жидкость и свалился на кровать.

Кешка прорвался к Виталию, неудержимый и неистовый. Виталий спокойно положил руки на плечи Кешке и резко посадил его на скамейку.

– Ладно, посиди…

Кешка неожиданно затих, вспомнил, видимо, о силе Виталия, сидел мирно, только шептал еще по инерции:

– Гад, не любит самодеятельность!

Через минуту Бульдозер опять стучал ладонями по столу, а Кешка пел хрипло и кривя рот: «…А мой нахальный смех всегда имел успех, и моя юность раскололась, как орех…»

Букварь смотрел на большие темные тени, шатавшиеся по туго натянутому брезенту, слушал, как, шурша, падает на палатку дождь, и думал не о Кешке и не о Виталии, а о том, что он струсил, струсил, струсил…

Назавтра Виталий с Кешкой снова гоняли теннисный шарик над столом, а Спиркин пытался научить пыхтевшего Бульдозера принимать боксерскую стойку. Букварь помесил грязь около них, ждать конца игры не было настроения, он пошел в тайгу.

Он бросил взгляд на ребят: они двигались под дождем согнутые, мрачные, с серыми, тусклыми лицами.

Ему хотелось поговорить с кем-нибудь, излить все, о чем он думал в последнее время и в чем не мог разобраться. Поговорить можно было только с Николаем или Ольгой. Но Николай и Ольга жили сейчас в другом мире, и в том мире, наверное, не шел дождь и не хлюпала под ногами грязь, и влезать в этот мир со своими скучными мыслями Букварь не хотел.

Он попытался найти сопку, где оранжевый костер горел на ледяном камне и сжег его. Но найти ее было трудно; наступали сумерки, и Букварь уселся в камнях над Канзыбой, все такой же деловитой и шумливой.

Он сидел, обняв руками мокрые колени, и думал. Он думал о Кешке, который кричал «Берегись!» и который пел про хулиганов. Одного Кешку он любил, другой его возмущал. Это были два Кешки, и они не совмещались, как не совмещались сильные, красивые, одухотворенные ребята там, на просеке, и серые, тусклые – у палатки. Не совмещались красота и радость их труда и противная, нудная, как этот дождь, их жизнь в последние дни. Неужели жизнь идет по двум плоскостям, по двум параллельным прямым, которые не пересекаются? Или пересекаются? Ведь тот же самый Кешка, который плясал на пне, потом с перекошенным, пьяным лицом лез драться. Тот же самый Кешка. Жизнь-то совмещает. Значит, и в голове его, в сердце все это тоже должно совместиться, сплавиться и не вызывать удивления. Значит, так и надо, все правильно, нет ничего страшного, красота и грязь должны жить рядом?

А сам он? Он может рассуждать прекраснодушно, у него обо всем непримиримые суждения, а вчера-то он струсил, струсил, струсил… И это не в первый раз. Значит, и в нем два человека? Как же быть, как же жить? Как относиться ко всему происходящему?

Мысли бежали, бежали, и не было на них ответов.

Или это бежала Канзыба?

8

В субботу Кешка и Бульдозер собрались на танцы. На танцы надо было тащиться в село Курагино, цивилизованно жившее в ста колдобистых километрах от их обойденной культурой палатки.

Приглашали. Николай и Ольга пожали плечами. Зачем? Ну, это понятно. Спиркин относился к танцам презрительно. Виталий не любил пародий. Букварь подумал и согласился.

Кешка выпросил у Виталия итальянскую куртку, подбитую лохматым лавсаном, с желтой «молнией» и узенькими погончиками. Куртка была синяя, отливающая коричневым, из плотной прорезиненной ткани, с серым вязаным воротником. Но главное, Кешка выклянчил техасские штаны с заклепками и стал похож на ковбоя. «С саянским акцентом», – сказал Виталий. Бульдозер прилизал металлической расческой мокрые серые волосы, медленно и с гордым чувством надел синий дорогой костюм с широченными брюками. Брюки Бульдозер выпустил поверх сапог, и сапоги исчезли, словно бы их и не было. Шею он стянул салатным галстуком с красными яблоками толстым, в кулак, узлом. Букварь тоже хотел повязать галстук, долго примерял его, но он вообще не любил галстуки, в них ему было не по себе, и он натянул черный свитер.

Букварь застегивал пуговицы ватника и чувствовал, что волнуется. Сначала подумал: это оттого, что он давно не танцевал. Потом понял: не потому; пришло какое-то глупое томящее ожидание, предчувствие чего-то. Это «что-то» должно было произойти сегодня. Букварь чувствовал это всем существом своим, всем телом своим, кончиками пальцев. Что-то должно было произойти. Что-то… Алые паруса ползли из-за горизонта.

– Ерунда, – сказал самому себе Букварь, – дождь капает.

Полчаса тащились под дождем по раскисшей дороге. Потом черно-зеленый «ЗИЛ» вынырнул из-за поворота. Кешка впился глазами в белые цифры номера и тут же расшифровал их:

– Малахов. Классический левак. Трепач. Болеет за «Спартак»… И вообще подонок…

Кешка проговорил это сурово и сплюнул.

И лицо у него стало суровым, как у мраморного Спиркина. Он стоял прямой и гордый, и взгляд его говорил: лучше будем мокнуть здесь до вечера, чем поедем в этой машине.

Вымокший «ЗИЛ» с блестящим от дождя затылком кабины дернулся и застыл в десяти метрах от гордого Кешки. И вдруг Кешка, разбрызгивая бурое месиво, бросился к машине, вскочил на скользкую зеленую подножку и открыл дверцу. Лицо его стало приветливым, оживленным и даже заискивающим. Он смеялся и похлопывал Малахова по плечу, как будто был его лучшим другом. Малахов тоже смеялся. Он был тщедушный, хилый, с маленьким, бледным лицом аптекаря, с тонким вздернутым носом, на котором торчали старые очки в металлической оправе. Радостный Кешка обернулся к ребятам и показал рукой на кузов. Сам он полез в кабину, подмигнув им: «Ничего, дескать, не растаете» – и в то же время: «Вот я какой, все устрою!»

Улеглись на досках кузова, уткнувшись ватниками и кепками в передний борт и холодный затылок кабины. Букварь смотрел в небо. Бульдозер шевелился и ворчал обеспокоенно. Потом он, не подымаясь, подкатил к себе стоявшую рядом пустую, пахнущую селедкой бочку и, скорчившись, сунул в бочку ноги в драгоценных брюках. Лицо Бульдозера стало спокойным. Дождь стучал по бочке. Бочка вздрагивала и покатывалась, наезжая Букварю на ноги.

Букварь расстроился. Лучше бы стоять там, на дороге, под дождем. Все-таки это измена. Улыбаться подонку! Или это тоже предусмотрено сложностью?.. Подлецов не выкинешь из общества, не посадишь в клетки в зоопарке, они будут и будут жить рядом с тобой. Сам-то он едет в машине подлеца…

Ветви летели над Букварем, разрисовывали секундными рисунками серое небо. Потом они расступились, и рядом зашумел Кизир. Бочка еще раз наехала Букварю на ноги, и небо остановилось. Букварь и Бульдозер заинтересованно подняли головы.

Перед машиной стояла женщина. Молодая. С плетеной корзиной, прикрытой коричневым платком. Начались переговоры.

Лицо у Малахова стало значительным, словно он принимал эту женщину в своем кабинете. А глаза его помаргивали из-под очков, оценивающе осматривали все детали «этой конструкции». Кешкина голова высунулась из-за плеча Малахова. Кешка сыпал комплименты и выражал взглядом: «Ух, какая женщина!» С первой же секунды было ясно, что ее подвезут, и все же переговоры продолжались, к удовольствию обеих сторон. Женщина покачивала головой и картинно смущалась: «Ой, ну что вы!»

– Разведка боем, – сказал Бульдозер.

Он отвернулся, надвинул кепку на глаза и зевнул:

– Ничего баба. Подходящая…

Плетеная корзина появилась над бортом. Букварь принял ее и поставил поудобнее. Корзина была тяжелая и пахла солеными огурцами.

Женщина долго усаживалась рядом с сонным Бульдозером и наконец опустилась, вытянув ноги в черных резиновых сапогах. Ноги ее лежали за бочкой Бульдозера, и Букварю были видны только розовые полоски чулок, обтягивающих толстые икры.

Букварь поймал себя на том, что он все время поглядывает на эти розовые полоски. Он выругал себя и стал смотреть за борт.

Места бежали знакомые, но за эти десять дней они успели измениться.

– Бульдозер, а вот этого дома не было.

Бульдозер спал. Женщина сидела молча.

Машина внезапно остановилась. Букварь стукнулся головой о металл кабины.

– Женщины – направо, мужчины – налево! – объявил Кешка.

Букварь прохаживался по обочине булыжного шоссе, разминал затекшие ноги. Бульдозер стоял рядом и мрачно курил. Малахов и Кешка крутились около женщины. Когда решили ехать, Кешка залез в кузов, а женщина села рядом с Малаховым.

– Дай сигарету, – сказал Кешка.

Кешка затянулся и стал заглядывать через плечо в кабину.

– Все ясно, – сказал Кешка. – Он ее обработает… Он умеет. Спекулянтка, наверное. Лишь бы бесплатно доехать…

Букварю было противно. Он старался не смотреть в кабину и не слушать Кешку. Значит, все так просто… Значит, вот доказательства рассказов Кешки и Бульдозера, от которых он хотел отмахнуться, как от чего-то ненужного ему.

– Рука на плече, – сказал Кешка.

А были ли когда-нибудь рыцари? Которые погибали на турнирах и, умирая, растоптанные бронированными ногами, шептали имя той, единственной? Они могли спуститься в клетку ко львам и, не вздрогнув, поднять с песка маленькую кружевную перчатку. Или все это придумано? Для обмана и утешения пятнадцатилетних? Чтобы не так горько было входить им в жизнь, грубую, как наждачная бумага? А в жизни все проще, и с песка не поднимают перчаток?

– Подумаешь, бедра! Вот у Зойки бедра!

– Подумаешь, у Зойки! А у Татьяны?

– И у Татьяны, – согласился Кешка.

…И сам он уже не пятнадцатилетний и одними утешениями и обманом жить не может…

– Сегодня буду танцевать с Зойкой, – успокоил себя Бульдозер.

…Но почему-то возникло вновь томящее ожидание чего-то большого, светлого, неожиданного.

Тра-ах! Головой о кабину. Ничего себе останавливает!

Маленькое, сморщенное, как у хорька, лицо Малахова появилось в открытой дверце.

– Мне – направо, а вам – налево. Пешочком.

– Ты же до Курагина? – безнадежно спросил Кешка.

– В связи с изменившейся международной обстановкой, – засмеялся Малахов, и очки в металлической оправе заплясали на его детском носу.

Спрыгивали на землю, чертыхаясь, обойденные и обманутые, но с чувством морального превосходства. Кешка смотрел в спину ушедшему транспорту и пел, дурачась: «До свиданья, до свиданья. Мы договорилися. И при всех на этой сцене мы с ней удалилися…» До Курагина оставалось пыхтеть километров шесть, и уже темнело.

– Неужели все так просто? – спросил Букварь.

– Да, мальчик, – Кешка наставительно похлопал Букваря по плечу, – все так просто.

– Час работы, – скучно сказал Бульдозер.

Букварь видел, как Кешка подмигнул Бульдозеру и как тот с трудом заставил себя не рассмеяться. Шли полем. Кешка стал говорить о кукурузе. Потом они с Бульдозером начали обсуждать конголезский вопрос.

– Я бы на его месте их арестовал, – сказал Кешка.

– А они – на их месте – тебя бы съели, – предположил Бульдозер.

…Все так просто… Час работы… И – «вся любовь». Рушится еще одно представление, еще одна опора, еще одна мечта… Нет, никогда! Есть же Николай и Ольга. Есть же… И у него будет то самое, настоящее, единственное. Будет!

Будет ли? Вот сейчас он идет и пыжится, протестует против того, что увидел сегодня, а в башку ему лезут и лезут запретные мысли. Он гонит эти мысли, а они все лезут и лезут… И еще шевелится одна, самая противная: этот хлюпик в очках может, и для него все так просто, а он, Букварь, ничего не может и только обещает себе в будущем что-то настоящее, нереальное. От неспособности… И потом, настоящее ли?

К черту! Потому ребята и смеются над ним. К черту все его слюнявые размышления! Сегодня он назло сделает это… Он сам не понял, что «это» и назло кому или чему. Назло самому себе, своим мечтам, назло Кешке, назло всем, всем! Раз все так просто.

9

Стучали ударники, полоскали свои металлические горла саксофоны и трубы. Лицо у Кешки было серьезное, неприступное, плечи его вздрагивали, а сам он попрыгивал и трясся в полной уверенности, что так и надо танцевать чарльстон.

Потом пластинку сменили, и все стали прохаживаться.

Букварь прислонился к стене. Грязь была на его кирзовых сапогах, ее не удалось счистить щепками и тряпкой, и ему хотелось спрятать ноги. Кешкины сапоги медленно пятились к середине зала, уходили с чистых досок. На них тоже налипла грязь, и на сером фоне в очень редких местах еще блестели черные пятна сапожного крема «Люкс», не съеденного дождем.

Кешка не прислонялся к стене и не искал места, где можно было бы спрятать ноги. Кешка умел быть хозяином. Он всегда и выглядел хозяином, человеком, который всем нужен. Он секунды не мог посидеть спокойно, все время влезал в разговоры и дела, не имевшие к нему никакого отношения. А он, Букварь, все стоял, прислонившись к стене.

Сейчас! Сейчас начнется танец и начнется все. Он пригласит… Вот хотя бы эту девушку в синем платье. Подойдет к ней просто так и пригласит.

Начинается. Рояль. Ударники. Саксофоны, трубы, тромбоны. Фокстрот. Пальцы дрожат. И не отрываются от стены. Оторвались. Девушка в синем платье, уже танцуя, уплывала от него…

За невидимой стеной шумел, двигался, смеялся другой мир. Звуки и запахи проходили через эту стену, как космические лучи, и волновали Букваря. Веселое, нервное движение крутило, толкало по залу счастливых, уверенных в себе людей. Букварь смотрел на них жадно, с завистью, глазами неудачника. Стена стояла перед ним и была прозрачной.

Медленно, в сдержанном, «столичном» ритме проплывали мимо Букваря одесситы. Их мостопоезд строил мост на Тубе, в двух километрах от Курагина. Прибыли они из-под Одессы и острить умели соответственно. Во время работы они ходили грязные, в традиционных выцветших ватниках, а в клуб являлись в черных выглаженных костюмах и снежных хрустящих сорочках. Иногда надевали жилеты и маленькие смешные бабочки.

Спешили, неслись по залу курагинские. Или толкались на месте. Одевались они не так элегантно, как одесситы. Попроще. Но аккуратно. И обязательно были при галстуках, часто толстоузлых, старомодных, но при галстуках.

И только ребята с трассы, с Кордона, Кордова и Кошурникова, и они втроем с Канзыбы были одеты кое-как, топтали дощатый пол неуклюжими сапогами, к которым прилипла грязь. И странное дело, кошурниковские, кордонские сапоги были здесь в почете.

Каждая пара двигалась в своем направлении и со своей скоростью. Направления и скорости эти противоречили друг другу, расходились, сталкивались, но вместе они образовывали одно движение, один ритм, одно настроение. Мокрое, черное Курагино затихало, засыпало, и все движения, все шумы, весь свет, вся радость перешли на эту ночь в маленький зал. Сконцентрировались здесь.

Об этом шумном, светлом, движущемся зале Букварь мечтал в темноте мокрых канзыбинских вечеров. О музыке, о шарканье ног по дощатому полу. О каблуках-шпильках и черных костюмах. Все это из холодной и неуютной палатки выглядело красиво, как в кино.

«Цивилизация», – промычал час назад Кешка. Он смотрел тогда на листы плотной бумаги, пригвожденные к желтой стене клуба в метре от входа. Бумагу полоскал дождь и трепал ветер, закатывал набухшие, оторванные им углы. Слова звали в клуб: «В среду… лекция о Людвиге ван Бетховене… инная кибернетика… обсуждаем стихи моториста…» «Им легче жить», – сказал Кешка. А Букварь долго перечитывал объявления, смакуя их.

Потом он зашел в комитет комсомола, но там никого не было. На столе рядом с графином на красном сукне лежали подшивки «Комсомолки» и «Спорта». Он листал их с жадностью, читал все подряд, про Кубу и про футбол, искал про Суздаль, но не нашел даже десятистрочной заметки. Обрадовался, когда узнал, что какая-то карабановская ткачиха родила четырех близнецов. Все-таки она была из их области. Запомнил все результаты по легкой атлетике за двадцать дней. Об этом просил Виталий. Цивилизация! Ну что ж, кому-то надо рубить просеку на Канзыбе.

– Букварь! У тебя прекрасный цвет лица.

Стоит Зойка. Все такая же. Сочные, чуть накрашенные губы.

Глаза влажные, карие. Нос морщит улыбка.

– Что ты! – смутился Букварь. – При чем тут цвет лица?

– Ну вот, – сказала Зойка, – а я думала, что ты мне скажешь комплимент.

И она пошла дальше. Останавливалась через каждые два шага, смеялась, запрокидывала стриженную под мальчишку голову, морщила маленький прямой нос. Словно обходила посты восхищения ею и собирала комплименты. «Если бы она остановилась только около меня…» – разочарованно подумал Букварь.

Зойка уходила к противоположной стене, и Букварь видел ее стройные, чуть полные ноги, красные блестящие туфли на высоких каблуках, черную шерстяную юбку, обтянувшую плотные бедра, желтую вязаную кофту и короткие рыжеватые волосы.

– Букварь! Сколько зим! Привет, Букварь!

– Привет!

Букварь кивал знакомым машинально, а сам следил за красными точеными туфлями и узкой шерстяной юбкой.

«Ча-ча-ча!» – завопила радиола. «Ча-ча-ча! – зашевелился зал. – Ча-ча-ча!» Каблуки уже не шаркали, а стучали. Или так просто казалось. Букварь потерял Зойкины красные туфли, их спрятало, стерло движение.

Кешка спешил, поводил от удовольствия губами, закрывал глаза, и смеялся, и выкрикивал в такт: «Ча-ча-ча!» Толпа вертела Бульдозера, драгоценные брюки мели пыль, и Бульдозер тоже приговаривал со всеми: «Ча-ча-ча!»

Движению было тесно. С шумом оно несло танцующих по залу, как воду в Канзыбе, сталкивало их в углах зала, злилось на стены, готовое взорвать к черту этот приземистый клубик и размыть по сонному Курагину музыку, веселье, ритмы и радость.

Ноги притопывали в такт. Букварь боролся с этим притопыванием, как с дрожью. «Струсил, струсил, – бубнило в голове. – При чем тут струсил, это я тогда струсил, когда не полез в воду…»

И снова начался танец. Глаза Букваря обшаривали зал и вдруг, как в соломинку, вцепились в красные туфли и черную шерстяную юбку.

– Зойка! Можно с тобой?..

Плывут стены, плывет крошечная сцена, плывет радиола «Иртыш». Радиола стоит на табуретке, а табуретка – на сцене. Белеют клавиши радиолы – семь ровных зубов.

– А у тебя брошка, – говорит Букварь.

– Заметил! – смеется Зойка.

На вязаной кофте металлическая брошка, похожая на большой значок. Грустное лицо колдуньи, желтые распущенные волосы, чуть раскосые глаза.

– Знойная женщина!

– Я на нее похожа? – Зойкины глаза ждут.

– Нет, – простодушно говорит Букварь, – не похожа. У тебя глаза не такие. И ростом ты меньше…

– Ну вот!

– И ты… – неуверенно заканчивает Букварь. И тут же спохватывается: – Нет, ты лучше! Сама же знаешь! Стала бы ты таскать ее на груди, если бы она была красивее тебя…

– Ну вот!

Совсем он не может вести разговоры с Зойкой. Ни на что не способен! Она, наверное, обиделась. Молчит. Стоп. Шипит иголка, переползает через черную пластмассовую бровку. «Ночью за окном метель, метель…» Опять!

– Зойка! Еще раз.

И снова плывут стены.

– Зоя, ты обиделась?

– На что? – безразлично спрашивает Зойка.

– Ну вообще?

Зойка пожимает плечами. Букварь становится немым. Вот если бы с Зойкой можно было говорить о Суздале, или о литературе, или о футболе, или хотя бы о куске льда, расплавленном жарками. Нельзя. Он покажется наивным. Ей нужны другие разговоры… Ну ладно, он не будет больше приглашать ее.

«Тишина» замолкает. Зойка идет к противоположной стене, к отодвинутому ряду обитых кресел, туда, где, развалившись, сидят Кешка и Бульдозер.

Пластинка крутится снова. Букварь бредет вдоль пустых уже скамеек. Он может пригласить на этот танец всех девушек сразу. Всех.

Зойка… Опять глаза натыкаются на нее. Она все еще рядом с Кешкой. «Нет, с ней ни к чему. Хватит». Полная смуглая рука трогает погончики синей куртки, взятой напрокат. Зойка оборачивается. Почувствовала его взгляд. Смеется.

– Зойка! – говорит Букварь и решительно шагает к ней через весь зал.

Он танцует с ней вальс, потом еще вальс, потом фокстрот. После каждого танца он говорит себе: «Хватит. С Зойкой хватит», – и, как только начинается новый танец, с мрачной решимостью подходит к Зойке. Она смеется и смотрит так, словно все это ей очень нравится.

Потом он опаздывает на секунду, и черные ботинки одного из курагинских уводят Зойкины красные туфли. «Ну и хорошо. Наконец-то», – думает Букварь. Но он стоит у стены, так и не пригласив никого, и злится на Зойку, которая смеется курагинскому так же, как смеялась секунду назад ему.

– Дай закурить, – говорит Букварь Кешке и не спускает глаз с желтой вязаной кофты.

– Видали? – делает большие глаза Кешка. – Динамика характера. Речь не мальчика, но мужа.

Букварь мнет пальцами сигарету и смотрит на Зойку. И вдруг впервые замечает, как красиво она танцует, и как красиво ее смеющееся лицо, и как красивы ее стройные ноги в красных тонких туфлях. Букварь ищет нежные слова, которые ему хочется произнести.

– Все-таки симпатичная, – грубо говорит Кешка, – влекущая…

Бульдозер смеется по-лошадиному и добавляет о Зойке такое, отчего Букварь краснеет. Он стискивает зубы, готовый броситься на Бульдозера, но вдруг вспоминает все забытое им на час: и то, что он слыхал о Зойке, и то, что он сам знал о ней, и то, что произошло по дороге в Курагино, и очкастого хлюпика, и розовые полоски чулок, и слова «все так просто», и свою решимость перейти сегодня черту. «Все так просто…» И злость выходит из него, как воздух из проколотой камеры.

Все так просто. Все так живут. Закрутились, закрутились в голове мысли, с которыми шагал он последние шесть километров по грязной дороге в Курагино. Зойка? А почему бы не Зойка? Мысли грязные, как та дорога. Ну и пусть! Зойка танцует с курагинским, она смеется ему. Бульдозер, может быть, не так уж далек от истины. Ну что ж, так будет лучше. Так будет легче. Нежности забыты, они были бы тут смешными. Слова, брошенные Бульдозером, толкнули его в мир реальный, и Зойка сразу стала той Зойкой, из реального мира.

Курагинский расшаркался, и Зойка идет к ним.

– Букварь, ты не обижайся, следующий танец твой.

Сама. Ладонь на талии, ладонь на локте. Это танго, его нужно танцевать медленно, прижавшись друг к другу. Он чувствует ее теплое, тугое тело, ее плотные бедра и грудь. Ее глаза совсем рядом, черные, влажные, блестят, словно пьяные.

10

Дождь каплет, каплет, тонкими, неуверенными, смываемыми ветром струями лижет стекла, въедается в желтую штукатурку. Свет в окне гаснет, вынырнувшая из черноты белая кисть руки открывает окно, и Зойкины сапоги спрыгивают с ободранного подоконника в косую сетку дождя.

Букварь стоит, растопырив руки, страхует на всякий случай. Зойкина голова тыкается в мокрый его ватник, правая рука ее цепляется за воздух.

– Не надо! – шепчет Зойка.

Букварь обиженно и смущенно опускает руки. Ничего он такого и не думал. Просто хотел поддержать ее.

Они идут вдоль длинных приземистых общежитий с черными, сонными рядами окон.

– Сапоги, – показывает Зойке на ноги Букварь.

– Угу. А ты думал, я пойду с тобой в туфлях? На тоненьких-тоненьких каблуках?

– Нет. Я не думал. Особенно на тоненьких…

Он замолчал, и Зойка замолчала. Букварь любил молчать. Вот так идти рядом с человеком, с которым тебе хорошо, и молчать. Думать о чем-то своем. Или вообще ни о чем не думать. Просто идти…

Но сейчас нельзя молчать. Зойке можно, а ему нельзя. Молчание их не связывает. Нужно подбрасывать в огонь сучья. Все время. Чтобы не погас.

Букварь скосил глаза на Зойку, и ему показалось, что Зойка морщит нос. Наверное, ее смешит его растерянность, и она наблюдает за ним с любопытством. («Интересно, как будет вести себя этот?») Собственно говоря, он и сам прекрасно понимает, что все это игра. Но вести-то игру надо ему.

– Ты спишь? – спросила Зойка.

– Нет, я думаю, – сказал Букварь.

– И ты знаешь, о чем думаешь?

– Знаю. О звездах.

Он на самом деле начал думать о звездах. Уже неделю он не видел звезд.

– Есть звезда, – сказал Букварь, – она голубая. А в центре ее золотая блестка. Она горит раз в месяц. Только один раз. Ее любили древние греки.

Все это он придумал только что.

– Хитрая звезда, – засмеялась Зойка и спросила: – А на той звезде все раз в месяц? И любовь? Есть там любовь?

– Всюду, во всех вселенных есть любовь.

– Ага, – согласилась Зойка. – Всюду. Кроме нашей планеты. У нас лаборатория. Экспериментальный цех. Пробуют, не помрет ли человечество без любви. Ничего, не помрет!

Она говорила отрывисто и жестко. Словно злилась. На себя и на человечество. Букварю хотелось возразить ей, но он молчал. Возражать – значит рубить концы. Повернуться напоследок и уйти. Не решился. И у Зойки оставался довод, на который он не мог дать теперь ответа… Она его высказала:

– Ты-то вот идешь со мной…

Ну, скажи, повернись и уйди!.. Промолчал.

– Ладно. – Зойка вдруг освободила его от необходимости возражать, улыбнулась даже. – Я не обижаюсь. Это хорошо, что у нас лаборатория. Веселее. Всегда интереснее экспериментировать. С любовью было бы очень скучно… – Потом она сказала: – Погоди, Букварь, у меня что-то попало за голенище. Мокрое и противное, как жаба.

Зойка прыгала на одной ноге, пытаясь стащить сапог. Сапог был грязный и скользкий. Букварь держал ее за плечи, но она все-таки потеряла равновесие и уткнулась лицом в его грудь. Потом сапог сполз, из него вывалился кусок грязи.

– Ну вот, – сказала Зойка, – а то ходить с мокрой жабой.

Зойка смеялась. Ее глаза были совсем рядом.

– Да, с жабой ходить неудобно, – сказал Букварь. Он прижал к себе Зойку и поцеловал ее влажные губы.

– Неудобно. – Зойка смеялась. Потом она сказала: – Пойдем.

А куда идти? Некуда. Просто идти, и все.

«Ну вот, – подумал Букварь, – все просто…» Он так и не мог понять, радоваться или огорчаться тому, что произошло.

Зойкины сапоги ступали медленно и чуть кокетливо, и Букварь снова вспомнил розовую полоску чулка.

– А ты быстрый, – сказала Зойка.

– А чего? – не успел среагировать Букварь.

– Ты всегда такой? – В голосе Зойки слышались и ирония, и горечь, и усталость, и любопытство.

– Всегда такой, – бодро проговорил Букварь.

Ему хотелось казаться сейчас настоящим мужчиной, сильным, великодушным и энергичным. Он думал, что выглядит со стороны именно таким. Говорил глухо и значительно. Переставлял ноги медленно, словно не был уверен, стоит ли это делать.

– Ну, конечно, – сказала Зойка, – в тебе есть что-то такое… ну, неотразимое…

– Ну что ты! – скромно сказал Букварь.

– Нет, серьезно. Ты, наверное, всегда нравился девчонкам?

– Да вроде…

– Они вешались тебе на шею?

– Бывало, – не стал разочаровывать ее Букварь.

– А были у тебя девчонки, которых ты запомнил?

– Были, – не сразу ответил Букварь. – Одна была высокая, стройная. Чемпионка области по фигурному катанию. У нее здорово получались прыжки с оборотом. Она любила, когда я покупал ей мороженое… И еще одна… Рыжая… Искусствовед в музее. Та всегда торчала около нашего дома, делала вид… И еще…

– Вот ведь, – то ли с уважением, то ли с иронией произнесла Зойка.

– Да, вообще-то были…

Никого не было. Все он врет. Хвастает. Чтобы казаться мужчиной. Понимает, что врать глупо, стыдно, и все равно врет. Словно кто-то тянет его за язык. Сколько раз он ловил себя на том, что начинает хвастать! Чтобы казаться лучше, чем есть. Чемпионка! Когда-то мальчишкой он мечтал, что та, которую он полюбит, будет фигуристкой.

Букварь покраснел и для того, чтобы оправдаться, сказал резко:

– А ты, я слышал, запомнилась многим…

– Кому это?

– Ну… ну хотя бы Бульдозеру и Кешке.

– Кешку ты брось. Кешка – святой человек. – Она сказала это серьезно и сердито.

И снова шли молча, словно не было той минуты под фонарем.

Клуб все еще светился слева, вдалеке, и Букварь пожалел о том, что он не стоит у стены и не слышит, как шипит корундовая игла радиолы.

Сзади зашагали сапоги. Много сапог. Сапоги спешили.

Букварь не успел обернуться, потому что Зойка дернула его за рукав. Он, так и не сообразив, чего она хочет, отскочил в сторону вслед за ней. Зойка потянула его за руку, толкнула за черный угол общежития. Так они стояли молча, не дыша, прижавшись спинами к мокрой стене.

Мимо, по дороге, шли с танцев парни и девчата. Шли быстро, хозяйским шагом. Букварь знал их. Они работали в бригаде Чугунова. Марийцы и двое из его, Владимирской, области. Говорили громко и смеялись громко, словно всему Курагину хотели сказать: «Смотрите. Вот мы идем. Вот мы какие».

Букварь смотрел им в спины и вдруг понял, что испытывает чувство, похожее на страх. Понял, почему Зойка толкнула его за угол общежития. Он отвел бы глаза, если бы встретился взглядом с этими ребятами. Отвел бы.

– Ну вот, как подпольщики. – Шутка получилась жалкой.

– Пошли, – сказала Зойка.

Значит, надо прятаться? Прижиматься к мокрой стене общежития? Бояться глаз своих товарищей, словно делаешь что-то грязное? Значит, так? Но ребята уже ушли далеко. Черт с ними!

– Вот здесь мы трудимся, – показала Зойка, – штукатурим…

– Ага, – сказал Букварь.

– А это арматурный цех.

Фонарь показывал вход в арматурный цех. Цех был низкий, похожий на склад. Ветер болтал незапертую дверь склада.

– Пойдем под крышу, – сказала Зойка. – Что торчать на дожде?

Дверь рванулась, впустила их и хлопнула со злостью. Букварь нагнулся, прижал Зойку к себе и нашел ее губы.

Дверь пропускала узкую полоску света в длинный холодный цех. Полоса эта была то худой, то толстой, резала темь. Фонарь инспектировал цех, посматривал время от времени, как бы чего не случилось.

Глаза привыкли быстро. Слева белела горка крупной стружки. Стружка эта, наверное, укутывала в дороге до Курагина новенькие, тускло поблескивающие станки. Станки стояли справа, пахли металлом и маслом, мрачные и таинственные.

Букварь подошел к станкам, стал бессмысленно тыкать в них пальцами, испачкал пальцы в масле, гремел жестью, оттягивал секунду, когда надо было идти к Зойке.

– Где ты там, Букварь? – позвала Зойка. – Садись.

«Стружка лежит как намек», – подумал Букварь. Стружка зашуршала, осела под ним, мягкая и чистая. Рука Букваря легла на теплую Зойкину руку. И снова какое-то томящее чувство обожгло его, покалывая кончики пальцев.

– Так надоел дождь! – сказала Зойка.

Он гладил ее шершавую, грубоватую руку, полированные, пахнущие лаком ногти. Зойка о чем-то говорила, он ей отвечал, даже шутил и смеялся и говорил что-то… Зойка положила голову на его плечо, и он гладил ее густые, пушистые волосы, целовал ее.

– И чего вы верите Николаю! – сказала вдруг она.

«При чем тут Николай? Зачем она о Николае?» – подумал на мгновение Букварь. Он хотел ответить ей, но его уже целовали Зойкины губы.

Пальцы его ощутили маленькие кругляки пуговиц.

«А у Буратино на белой кофте красные пуговицы, – неожиданно подумал Букварь. – При чем тут?..» И вдруг пришла другая мысль: «Только бы об этом не узнала Ольга!»

Пальцы Букваря перестали шевелиться. Он сидел и боялся, что Зойка начнет сейчас задавать вопросы. Но она молчала.

Он начал уверять себя, что она ему нравится, что он давно думал о ней. Но тут же подумал вдруг: «А ты сможешь сказать ей о любви?»

А зачем об этом говорить? Фальши не нужно. Ею движет просто физиология. И им тоже. Там, на берегу, он струсил и сейчас струсит? Нет. Нечего обманывать себя обещаниями красивого и туманного будущего, нечего ущемлять себя… Очкарик Малахов… «Все так просто»… И вдруг Букварь резко, рывком поднялся с шуршащей стружки.

– Ты чего?

– Мне надо идти, – сказал Букварь, – я опоздаю… На машину.

Дверь дернулась. Наверное, нарочно. Впустила полосу света. Полоса, покачиваясь, выхватила из полумрака Зойку и его, Букваря, застывшего в двух шагах от нее.

– Ты чего? Ты куда? Что с тобой?

Зойка ничего не понимала. Лицо ее становилось удивленным и обиженным. Сейчас ей не надо было врать. Надо было сказать правду. И он сказал. Глухо:

– Я не могу так. Так нельзя.

Он пошел, наступая на стружку, на гнутые тонкие трубы и полосу света. Его догнал Зойкин смех. Она сначала смеялась тихо, а потом стала хохотать. И слова, злые, как нож, били в спину:

– Мальчик!.. Опоздаешь в ясли!.. Думаешь, ты мне очень нужен? Да? Думаешь, я в тебя влюбилась?.. Да?

И вдруг Букварь подумал, что вся эта прогулка с Зойкой подстроена, вспомнил, как тогда, на Канзыбе, Кешка обещал ему устроить «что-нибудь такое»… И он тут же уверил себя, что все, по-видимому, так и есть. Обида захлестнула его, и он чувствовал, что способен сейчас на самый безрассудный и нелепый поступок.

Он обернулся и неуклюже пошел на Зойку. Наплывало ее лицо, освещенное лучом фонаря, резкое, со сморщенным носом и смеющимся ртом.

– Мальчишка! – хохотала Зойка.

Букварь сжал зубы, шагнул вперед и ударил Зойку по щеке. Вышел в дождь, в мокрую ночь, хлопнул дверью.

И не видел, как Зойка опустилась на стружку, закрыла лицо руками и заревела девчонкой.

11

Дождь покапал еще день, и ему надоело. Утром в воскресенье небо было серым, но дождь уже не лил. Шарик прыгал по сухому столу, и Кешка снова проигрывал Виталию.

Кешка перестал смеяться над Букварем. Он потешил публику и успокоился.

Бульдозер сидел на пне, держал двустволку, готовя ее к охоте, и похохатывал, качая от удовольствия головой и показывая на Букваря пальцем. Если бы Николай не остановил его, он бы разошелся. Хорошо, что рядом был Николай.

Но из шуток Бульдозера и Кешки Букварь понял, что они ничего не знают о его прогулке с Зойкой и, значит, ничего не было подстроено. Он все время думал о пощечине, и ему было стыдно, и он все больше и больше становился сам себе противен. «Это тебе надо было влепить пощечину. Это тебе…»

Букварь шел по берегу Канзыбы, и монотонный заученный наизусть шум реки его не успокаивал. Он уселся в камнях над рекой и обхватил колени руками.

На душе было мерзко, как во рту после Кешкиного спирта. Чувство унижения, испытанное им у стены общежития, не проходило. Все-таки надо было дать Бульдозеру в морду там, на танцах, когда он сказал такое о Зойке. Даже если он сказал правду. И сейчас нельзя было молчать, надо было ответить Бульдозеру и Кешке. Сейчас он пойдет к палатке и…

– Слушай, Букварь, я собрался слазить на столб. Хочешь, я возьму тебя с собой?

Николай положил ему руку на плечо. Нашел его в камнях и положил ему руку на плечо.

– Я же не умею лазить по скалам, – смутился Букварь.

– Ничего, – сказал Николай, – главное, чтоб у тебя были кеды.

– У меня есть кеды, – заспешил Букварь.

В палатке Николай натянул старый черный свитер с красными суконными тузами заплат на локтях. Брюки надел спортивные, тоже старые, протертые. И на брюках сзади и на коленях краснели суконные тузы.

– Черви-козыри? – спросил Букварь.

– Не спеши. Ты еще пожалеешь, что не расшит хотя бы пиками. Надень какое-нибудь тряпье. Попроси у Кешки.

Букварь промолчал. И Николай не говорил больше про Кешку.

– Держи, – сказал Николай. – Проверь.

Тугой, тяжелый красный моток прыгнул в руки Букваря. Кумачовая лента сукна, разматываясь, падала на пол. Лента была широкая, прочная, как лента транспортера.

– Ничего веревочка! – оценил Букварь.

– Двадцать метров. Это кушак. Без него нельзя. Пошли, – сказал Николай.

Кешка спросил их в спину:

– На столб собрались?

– Туда.

– Ну-ну! Хитрый столб. Я назвал его «Тарелкой».

Ну и черт с тобой! Если бы ты даже назвал его чашкой! Или подстаканником! Очень это всех интересует!

Значит, Николай взял его, чтобы успокоить? А получится? Канзыба вот не успокоила…

Шли берегом Канзыбы, а потом вдоль ручья, сдававшего Канзыбе свою воду. Столб сидел в тайге, как белый гриб в листьях, крепкий, светло-коричневый. Гриб-переросток, метров сто пятьдесят в высоту.

– Ну и при чем тут тарелка? – сказал Николай.

Тарелка была совсем ни при чем. Вообще надо было постоять, посмотреть и подумать, прежде чем сравнивать этот столб с чем-нибудь. Вот красноярским столбам повезло. У коричневых скал на Енисее прямо портретное сходство со всякими стариками, бабками, внучками, зверями, крепостными воротами и птичьими перьями. А эта ни на что не похожа. Стоит себе. Скала и скала.

– Здесь можно тренироваться, – сказал Николай.

Вокруг скалы всюду торчали камни, малые и большие.

– Вот на этом маленьком слоненке…

Камень был похож на спящего слона, упрятавшего коричневый хобот в уставшие ноги. Голова у слона была лобастая, с каменными прижатыми ушами. По широкой слоновьей спине, метров восемь длиной, можно было бы кататься на санках.

Николай бросил в траву кумачовый моток кушака и быстро взобрался слону на спину. Слон даже не пошевелил ушами. Букварь уверенно подошел к камню. И свалился в траву. Подтянулся снова на руках и повис, болтая ногами. Николай спустился быстро, подал ему руку. Букварь влез на камень, хотел подняться по нему, но не удержался и вцепился в камень руками. Полз по голове слона на карачках. Николай шел рядом как по паркету, следил за Букварем словно за ребенком, начинающим ходить.

Букварь пытался повторять приемы «столбистов», которые показывал Николай, и злился на свою бездарность.

– Ты способный, – сказал Николай.

Букварь не понял, пошутил тот или сказал серьезно. Единственно, что у него получалось, – это спускаться по слоновьей спине на ягодицах. Он съезжал лихо, с криком, и собственный опыт подсказывал ему, зачем посажены на брюках Николая красные суконные тузы.

Они спрыгнули со спящего слона и стали осматривать скалиный выводок. Николай что-то искал. Минуты через две он остановился у двух камней-близнецов, торчащих вплотную друг к другу. Камни были похожи на пятиметровые клыки невиданного зубастого зверя.

Николай встал между клыками. Руками уперся в правый клык, ногами – в левый. Вытянулся, как бревно. Быстро-быстро перебирая ногами и руками, ловкой обезьяной поднялся к острым резцам клыков. Принял вертикальное положение, уперся суконными тузами локтей и колен в желто-коричневые стойки расщелины и пролетел вниз, камнем, с шумом, словно упал.

– Как это ты!.. – испуганно и восхищенно выдохнул Букварь.

– В Красноярске на «Перьях» так летят вниз десятки метров. Ну, давай, пробуй.

Букварь ощутил ладонями шершавость камня, ноги его подпирали левый клык. Он начал переставлять ноги и руки, но ноги тут же сорвались, и Букварь сполз в каменное седло.

– Что ты жадничаешь! – засмеялся Николай. – Опять только носок. Ставь ступню. Полной ступней только и можно ходить. Самое главное – чувствовать себя уверенно.

– Я вообще человек, неуверенно ступающий по жизни, – философски заявил Букварь. – Вот когда кто-нибудь смеется рядом, мне всегда кажется, что смеются надо мной…

– Сразу это, естественно, не получается…

– …и, наверное, всегда я ставлю только носок…

– Ты полезешь?

– Полезу, – не очень убежденно сказал Букварь.

Николай, наверное, был уже хорошо знаком с этим столбом: он шел быстро, не глядя на скалу, и наматывал кушак на пояс.

– Вот здесь ход.

Николай подтянулся легко и оказался на каменном карнизе. Став на колено, он подал Букварю руку, и Букварь, напрягшись, поболтав в воздухе ногами, забрался на карниз. Шли карнизом. Карниз не спеша поднимался вверх, узкий, как подоконник. Иногда над ним нависали добродушные овальные выпуклости скалы, и идти приходилось медленно, прижавшись спиной к камню, распластав по желто-коричневой стене руки, гладить камень ладонями. Николай шел спокойно, впереди внизу Букварь видел его потертые синие тапочки, шагавшие не спеша.

– Катыши, – пояснил Николай, – это кругляши…

Прошли катыши, идти стало посвободнее. Узкий карниз уткнулся в камень и пропал. Николай покачал головой, посмотрел вверх. Над ним была плоская, равнодушная стена со старческими резкими черточками каменных морщинок. Букварь тоже посмотрел наверх, а потом на тупик и подумал: «Ну вот и все. Придется спускаться». Понял вдруг, что эта мысль его не расстроила.

– Черточки эти, – сказал Николай, – называются карманами. В них можно ставить носки ног. Они удержат и пальцы твоих рук. Только учти: скалы не любят пижонов. Все время ты должен быть сцеплен с тремя точками камня. Нога и две руки. Две руки и нога. Понял?

– Ага, – забормотал Букварь, – три точки…

Прошли еще катыши и еще, снова гладили ладонями холодноватый камень. На маленькой площадке они остановились на секунду. Смотреть вниз было страшно. Гладкая, словно полированная, стена стометровым обрывом уходила вниз. Где-то внизу терлись о камень колючими ветвями игрушечные сосны и кедры.

– Смотри… Замечай…

Николай уже ползет по стене. Движения Николая красивы и расчетливы, ими стоит любоваться. Каждый метр взятой стены – это красота человеческого тела, сила и смелость. «Это Николай», – думает Букварь.

– Все карманы заметил? – Николай стоит над стометровым срезом скалы, обняв худенький ствол сосны, выросшей в расщелине.

– Все, – уверенно говорит Букварь. Не хочется ему выглядеть перед таким человеком недотепой, не хочется признаться, что, залюбовавшись Николаем, проглядел он все карманы.

Букварь обнимает стену. В редкие, крошечные морщинки скалы вцепились его пальцы. Кончики пальцев. Морщинки держат их неохотно, ненадежно, пытаются выскользнуть, вырваться, сбросить его вниз. Три точки… И снова три точки. Дальше куда? А дальше куда? Лоб скалы помолодел, растянул морщины, стал надменным, холодным.

– Так, – говорит сверху голос Николая. Он похож на голос диктора, каждый раз по утрам советующего переходить к водным процедурам. – Подтяни правую ногу… Так… Некуда поставить?.. Ничего… Есть же три точки…

Три точки есть… Голос диктора говорит издалека. Может быть, из Москвы… «Теперь левую… Держись на руках…» На руках? На пальцах. На кончиках пальцев… «Правая рука у тебя крепко? Хорошо. Вытягивай левую. До предела… Ищи чуть-чуть левее. Нашел?» Нашел. Жадно схватился пальцами. Этот карман для грошей. Крошечная зазубринка. Как порез на коже. Выбита камнем. Почему камнем? Может быть, молотком. Или нет. Это туча ударилась. Ночью. Сдуру. Спьяну.

Только четыре пальца в кармане. Большой трется о скалу. Ногти скребут камень. Надо было их обрезать. Надо было… «Теперь освобождай правую руку и до предела влево, вбок вытягивай левую ногу… До предела…» Носок осторожно скользит по коричневой, дубленой коже скалы, ищет, ищет, тело напряглось, холодная капля бежит мимо глаза, по щеке. Дождь?.. Нет… Пот… Пот… Холодная капелька пота… Это запотел камень… Нога вытянута до предела… Словно он делает гимнастическое упражнение… Вот он, карман… Вот он…

– А-а-а-а!

Чей это крик? Его или Николая? Его или Николая? Карман… Нет кармана. Нога уперлась просто в стену и сорвалась вниз. Только четыре пальца держат его. Четыре пальца… Большой трет скалу… Ногти скребут камень… Если бы он их остриг… Пальцы устают… Пальцы устали… В двух метрах над ним: узловатый, скрюченный корень сосны… Кто это? Николай… Машет руками, губы дрожат… Переходите к водным процедурам… Пальцы слабнут… Сколько ему лететь?.. Зеленая шкура под ним… Почему они такие маленькие, сосны?.. При чем тут сосны?.. До узловатого, скрюченного, доброго корня два метра… Двести. Два километра… Кто его болтает над зеленой шкурой? Ветер… «…Вправо». Заговорил репродуктор? «…Старое место». Правая рука вправо… Ничего нет… Вниз! Ага. Вот искривленный от издевки рот скалы. Сколько таких ртов?.. Держит правая… Правая нога встала. Встала! Земля. «…Расщелина…» Справа тонкая ниточка расщелины. Она подымается к корню. Цепляясь за нее, вгрызаясь в нее, он ползет, как во сне, как лунатик… Жить! Жить! Мягкая шелуха под рукой.

– Давай, давай! – Рывком Николай вытягивает его на каменный балкон.

Кривая, толстостволая сосна устроилась на балконе. Зачем она здесь? Зачем?! Руки Букваря обхватывают короткий толстый ствол быстро, судорожно, словно не веря в реальность этой кривой сосны. Букварь стоит, обняв ствол со сползающей змеиной шкурой, знает, что, кроме этой сосны, ничего уже не будет и он всегда будет стоять здесь, станет камнем, но не сдвинется с места. Потому что некуда сдвинуться.

Николай сидит на камне, молчит, курит, дышит тяжело и быстро. Испугался?

И только теперь приходит чувство страха. Жуткое, тягучее, холодящее чувство, не успевшее прийти к нему за те несколько ставших десятилетиями секунд, когда он висел над тайгой.

Могло уже ничего не быть. Ни этой сосны, ни зеленой шкуры внизу, ни скалы. И Николая тоже не было бы. Ничего. Чернота. И черноты тоже не было бы. Просто ничего.

Земля болтается в этом бесконечном мире пылинкой, крошечной, как атом. Если отлететь от нее на тысячи километров, она будет тащиться внизу голубым глобусом. Шариком, на котором миллиарды существ в это мгновение рождаются, живут, умирают, страдают и смеются. А что значит в этих космических масштабах он, его жизнь и смерть? Ровно ничего.

Но он вцепился в эту скалу ногтями, которые не успел состричь. Он остался жив! Жив! Жить! Он готов кричать на всю вселенную: «Жить!» – чтобы все поняли, что значит для него, Букваря, его жизнь и смерть. Что значит для него вселенная? Ничего. Он остался жив, и ему кажутся смешными и мелкими его вчерашние сомнения, все его принципы. Разве важно, как жить? Важно жить. Жить! Ведь там, за чертой, ничего.

– Ну как, Букварь, отошел? – спрашивает Николай. – Это могло случиться с каждым… Пойдем дальше или вернемся?

Все равно. Но ползти обратно, мимо скрюченного старческого корня сосны, длинного пальца лешего-пенсионера, он не сможет. Нет, он будет стоять, обхватив шелушистый ствол, останется здесь навсегда, на века. Только жить!

– Ну, ладно, – говорит Букварь, – полезем дальше.

Сейчас он отдышится, уймет дрожь в кончиках пальцев – и снова в путь. Николай идет впереди, сильный и стройный, идет не спеша, потому что он, Букварь, тащится за ним на карачках. Четыре точки соприкосновения. И в башке одно: вцепился в жизнь, в Землю! Неужели останется это чувство с холодящим привкусом страха на всю жизнь? Неужели ни на секунду он не забудет о том, что он микроскопическая точка на Земле, плывущая по равнодушной к нему вселенной? Нет! Сейчас он встанет, сейчас он пойдет по этой скале, по этой планете полной ступней!

Встает, выпрямляется. Трудно. Нужно сделать первый шаг. Первый шаг. Второй, третий… Идет. Можно ведь идти выпрямившись? Можно! И от этого здорово на душе! Словно он научился летать!

Оборачивается Николай. Смеется громко, довольно:

– Ну вот, полной ступней…

Он стоит, любуясь первыми шагами Букваря, как художник своим произведением. «Как Пигмалион Галатеей, – думает Букварь. – Он ни разу не сказал мне “осторожней”, он доверял мне, он все время уходил вперед молча, чтобы я не чувствовал себя дошкольником, чтобы я верил, что все это ерунда. Он волновался. И вот я встал, я иду, я не струсил. Как здорово, что живет со мной рядом Николай!»

– Ну вот, – сказал Николай, – два шага до вершины.

Добрались все-таки. Через неровную, кривую, широкую расщелину попали на круглую, спокойную площадку с чуть приподнятыми каменными краями. Дальше идти было некуда.

– Вот она где, «Тарелка», – сказал Николай.

Тарелка? На самом деле тарелка. Из нее можно пригоршнями хлебать небо. Неужели Кешка был здесь?.. Неужели…

– Кешка тут все облазил, – улыбнулся Николай.

Значит, они не первые. Кешка пытался ножом ковырять камень. Неровные царапины составили слова, в том числе и неприличные. Кешка увековечивал свое имя.

– Дурак, – сказал Николай, – обязательно нужно пижонить. Кешка есть Кешка. И ведь лез на скалу под дождем. Высшая квалификация.

Он достал перочинный желтый нож и стал царапать камень. Пытался зачеркнуть высеченное Кешкой. Кешкины слова не совмещались с красотой, фальшивили в песне.

Букварь устроился у чуть приподнятого зубчатого края «Тарелки», смотрел и думал.

Тайга зеленой щетиной окружила скалу. Была всюду, всюду спокойная, неподвижная. Где-то там, внизу, в тайге, стояли дома, рубили трассу, работали люди, ругались, дружили и ссорились. Но тайга прятала все: и дома, и трассу, и людей, их радости и переживания. Прятала, успокаивала. Бесконечная, безразличная, вечная, говорила молча: «Как все это мелко, мизерно, все эти ваши переживания! Они пройдут. Есть в мире что-то настоящее, вечное, более высокое и значительное, чем они».

Тайга молчала. И пришло спокойствие. Исчезла злость к Кешке и Бульдозеру. Исчезли сомнения, казавшиеся теперь смешными. Не ради них живет человек. Ради радости, ради любви. Букварь чувствовал себя влюбленным в серое небо, в каменную «Тарелку», в зеленую шкуру земли, в шаги полной ступней, в Николая, красивого и сильного, в дорогу, в жизнь на нашей Земле.

Николай вдруг заулыбался. Букварь любил, когда он улыбался. Улыбка у Николая начиналась с маленькой ямки на левой щеке. У всех было по две ямки, а у Николая одна. «Асимметрия, – сказал Виталий Леонтьев, – это теперь модно». Улыбка у Николая была застенчивая и в то же время смелая. Хочешь не хочешь, а улыбнешься, если смеется Николай.

Букварь смеялся и вдруг оборвал смех, спросил серьезно:

– Слушай, Николай, зачем ты меня сюда взял?

Николай помолчал и сказал тихо:

– Знаешь, Букварь, жизнь состоит из праздников и будней. Флаги нельзя вывешивать каждый день. Иначе на них не будут обращать внимания.

Больше он ничего не сказал. Спускались быстро, по катышам, раза четыре бросали кумачовый моток кушака. Букварь шел уверенно, прямой, наслаждаясь своим упругим, хозяйским шагом, жалел, что рубчатые подошвы его кед не оставляют следов на камне.

И потом, когда уже шагали по тайге, на душе было состояние умиротворенного равновесия, теплое, довольное спокойствие. Бывают будни, бывают праздники. В штурмующие, яркие праздники люди красивы, и Кешка вдохновенно кричит: «Берегись!» В будни напряжение спадает и выступают на первый план серые, мелкие дела и заботы. Люди ворчат, видят друг в друге мелочи. И пыжатся из-за мелочей. Но ведь без будней не бывает праздников.

В этом ответ на все его сомнения. В спокойствии светло-коричневой скалы. И, как эта скала, надо быть выше мелочных сомнений и переживаний, спрятанных тайгой. В этом смысл слов Николая, вот зачем он заставил его лезть на скалу. Надо воспринимать жизнь, людей такими, какие они есть. Надо любить их такими, какие они есть.

12

Бульдозер вернулся с охоты вечером, когда стемнело и по брезенту палатки снова застучал дождь. Бульдозер принес гуся.

– Стоило таскать два ствола! – хмыкнул Кешка.

– Тигра он отпустил, – сказал Виталий Леонтьев. – У тигра заболела голова, и он долго ныл. Медведь с перепугу снял с себя шкуру и стал сдавать ее. Но шкура была уцененная. И вот в конце концов гусь.

– Ладно, – пробурчал Бульдозер.

Гусь шлепнулся на стол и замер, словно прижался к зеленым доскам. Он был жалкий, съежившийся, сбившийся в комок от последней обиды. На белых накрахмаленных перьях его слезинками блестели капли дождя. Крови не было: гусь свалился, наверное, не пойманный дробью, а от испуга, увидев этого страшного, квадратного Бульдозера.

– Ничего, сойдет. На лапшу, – заявил Бульдозер. – На болоте я его… За Нордой есть такие болота…

– Чего-то он… немножко похож на домашнего, – робко сказал Букварь.

Бульдозер смерил его презрительным взглядом:

– Зоотехник! Аттестат зрелости! На домашнего!..

Лапшу ели через час, и Кешка долго сокрушался, что не осталось спирта. Лапша была густая, жирная, пахла дождем, соснами и обжигала рты.

– Горчит? – спросил Бульдозер.

– Нет, не горчит.

– Ну вот! – обиделся Бульдозер. – Без очков, что ли? Это же дичь. Она всегда горчит!

Николай пожал плечами, но все невольно стали есть с другим чувством.

– Вообще-то горчит, – неуверенно сказал Букварь.

Вообще-то не горчило, но раз горечь была непременным условием экзотики, пришлось уверять себя.

– Горчит, – подтвердил Кешка.

Все кивали, были сытые и ленивые.

В понедельник снова валили деревья и во вторник валили деревья. Во вторник приехал прораб Мотовилов.

Мотовилов больше молчал, посасывал желтый, все еще не растаявший мундштук и ничего не сказал о деле, которое ребят интересовало. И ребята промолчали, словно не собирались еще час назад наговорить Мотовилову горячих и обидных слов о том, что им надоело загорать здесь и работать в четверть силы. Может быть, на самом деле надо им здесь сидеть.

После паузы, после того, как все отводили глаза в сторону, внимательно изучали свежие пни, рассматривали белые и розовые крошки на них, Мотовилов с облегчением начал рассказывать анекдоты. Потом после очередного взрыва хохота, задыхаясь от смеха, он рассказал, как вчера явился к нему чудак с Тринадцатого километра, местный, лохматый такой, и начал доказывать, что кто-то из строителей умыкнул у него любимого гуся.

Ребята продолжали смеяться. И Мотовилов смеялся, радуясь тому, что смог их развеселить. Потом он вдруг спросил серьезно:

– Из вас, я надеюсь, никто не имел дела с тем гусем?

Стало тихо.

– Нет. Никто, – сказал Николай.

Все молчали, а Николай глядел в глаза Мотовилову. В упор.

– Что ж, – шамкнул прораб, – я и не сомневался.

Мотовилов встал и пошел к машине.

Когда он уже уехал, Кешка присвистнул и швырнул блестящую коричневую еловую шишку в плаксивое небо. Шишка летела, вращаясь и падая, пошуршала в густых зеленых ветвях ели, сбросила с них заснувшие капли и тихо уткнулась в мягкую землю. Капли летели тоже тихо, хотя они были крупные и прозрачно-чистые, как хрусталины, и, казалось, могли бы позванивать. Все смотрели на шишку молча и внимательно, как будто видели спутник.

– Ну так как? – спросил Николай.

Он обращался в пространство, но все понимали, кого он спрашивает.

– А что «как»? – поинтересовался Бульдозер.

– Ну так как?

– А никак, – сказал Бульдозер.

– Ты отвечай серьезно.

– Вы же, – Бульдозер улыбался, – не имели дела с гусем?

– Значит, это тот самый гусь?

– А ты покопайся в своем животе, – ухмыльнулся Бульдозер, – возьми микроскоп.

– Погоди, Николай, – сказал Спиркин, – надо подходить к человеку с доверием. Нельзя же так, сразу!

– Да, – Бульдозер похлопал Спиркина по плечу, – так сразу нельзя.

Кешка молчал, не вступался за Бульдозера, сидел к нему спиной, словно разговор его не волновал.

– Ладно, – сказал Бульдозер, – я пойду посушу портянки.

– У меня портянки стали совсем черные, – сообщил Букварь.

– Нет, ты ответь, – снова начал Николай.

Рука Бульдозера раздраженно рубанула косую сетку дождя:

– Да брось! Ты меня плохо знаешь, что ли?

– Хорошо знаю. Поэтому и спрашиваю.

– Ну, пожалуйста, спрашивай. – Бульдозер улыбнулся устало и снисходительно. – Это ты про гуся спрашиваешь? Про того, которого ты ел? Про белого? Да? Так я же позавчера рассказывал.

– Он засек его за Нордой, – подсказал Спиркин.

– Ни за какой ни за Нордой, – вдруг заявил Бульдозер, – а в том самом поселке Тринадцатый километр. Можете доверить сержанту Спиркину доставить лохматому хозяину обглоданные вами кости.

– Врешь, – проснулся Кешка.

– Нет. Не вру.

Бульдозер хмыкнул, и Букварь понял, что он не врет. Стало страшно. Все молчали.

– Теперь вам стало легче, – подмигнул публике Бульдозер и засмеялся добродушно, – а я, пожалуй, пойду сушить портянки. Пойдем, Кеш?

– Надо поговорить. – Кешка охрип от волнения.

– Давай поговорим, – согласился Бульдозер.

Шли к палатке молча, мрачные, каждый думал о своем. Тайга была черной, и дождь был черным. Кончилось счастливое время, когда можно было жить нетребовательным к другим, принимая их такими, какие они есть. Значит, не права спокойная скала, названная «Тарелкой»? Или требовательность нужна только в тех случаях, когда воруют гусей?

Букварь скосил глаза на Бульдозера. Тот улыбался, и губы его шевелились, неслышно напевая что-то. Улыбка у него была любопытствующей: «Давайте, давайте… А я посмотрю».

…Керосиновая лампа покачивала лица и стены палатки. Бульдозер все еще улыбался, а потом понял, что ему не удастся свести дело к шутке, и произнес глухо:

– Суд, что ли?

– Суд, – сказала Ольга.

– Знаешь, как судили мародеров? – спросил Николай.

– Помнишь, в «Чапаеве»? – перебил его Спиркин.

– Это в гражданскую, что ли? – Бульдозер почесал нос.

Кулак Николая ударил по столу. Если бы был гвоздь, он бы вбил гвоздь.

– Брось паясничать!

Шел суд. Букварь не узнавал ребят. Люди, иронически относившиеся к тем, кто на разных собраниях по всякому поводу произносит высокие слова, сами употребляли сейчас именно высокие слова. И слова эти, казалось обесцененные для них ежедневными равнодушными речами, рождались теперь заново. Слова эти вспоминали и Кешка, и даже Виталий Леонтьев.

Было здорово, что слова, которые он, Букварь, держал в душе, боясь, что их назовут наивными и обветшавшими, оказывается, держали в душе и эти ребята, не тратили их каждый день, берегли на самый важный случай. И теперь предъявили их как закон своей жизни Бульдозеру.

Сначала Букварь молчал, опасаясь почему-то, что слова его могут показаться пристрастными. Но потом понял: это глупо. Судит Бульдозера не он, Букварь, и не Николай, и не Виталий Леонтьев. Судит бригада, сжатая в один кулак. Радостное и гордое ощущение этого сжатого кулака, чувство родства с этими дорогими ему людьми переполняло Букваря.

– Считай, что у нас комсомольское собрание… – начал Букварь.

Сидели, как приклеенные, час, два, дымили неистово. Только однажды встала из-за стола Ольга, принесла в жестяной консервной банке из-под бычков керосин. Желтоватая жидкость побулькала в лампу, пламя вспыхнуло, словно хотело взвиться вверх, пробить потолок и осветить тайгу. На секунду всем показалось, что керосин пахнет табаком.

– Я не хотел… – Бульдозер не поднимал глаз. – Целый день мотался по лесу, и ничего… И вот тогда…

– Мы его можем взять на поруки, – вспомнил Спиркин.

Бульдозер сидел обмякший, вспотевший, был похож на потрепанную боксерскую грушу, по которой били, били затянутые кожей кулаки.

– Ладно, – сказал Николай. – Все ясно.

Встали, вышли под дождь, дышали озоном, разминали затекшие ноги. Небо было черное и начиналось в двух метрах над головой.

– Теперь можно посушить портянки, – сказал Бульдозер и неожиданно заулыбался.

– Ты чего? – удивился Спиркин. – Ты же должен переживать.

Бульдозер махнул рукой.

– Это вы должны переживать. Это вы не можете простить мне, что ели гуся и он не горчил!

13

Цветы, наверное, еще где-то росли. Но они перешли из цветного фильма в черно-белый. Серое небо, серый дождь стерли краски и обесцветили тайгу.

Утром, когда Букварь в сапогах и наглухо застегнутом ватнике выходил из палатки, эта серость вокруг ударила ему в глаза. Ватные облака обволакивали сопки, спускались к деревьям. Кое-где, еще пытаясь прорваться к солнцу, торчали из облаков вершины сопок, ощетинившиеся кедрами и елями. Пространство потеряло глубину, сопки придвинулись; вместе с небом они сдавливали Канзыбу, и Букварю казалось, что их клочок земли отрезан от всего мира, где солнце и голубое море над головой.

Просеке оставалось пройти два шага. Через несколько дней работ таежный коридор должен был спуститься в Бурундучью падь. И ребята, и Мотовилов потеряли всякую надежду на то, что на Канзыбе нужно будет ставить срубы, но Мотовилов все тянул.

От палатки к пади шагали полчаса, не обращая внимания на прорубленный коридор. Привыкли. И к дождю привыкли. Привыкли перепрыгивать лужи, привыкли к грязи, летевшей из-под буксующих колес. Видели, как часами сидели машины, груженые и порожние, в колдобинах ставшей болотом дороги. Шоферы матерились, проклинали и таежные дороги, и петляющий по сопкам Артемовский тракт, и самих себя, променявших асфальтовые края на эту промокшую землю.

Дождь шел на Канзыбе, и в Кошурникове, и в Курагине. Земля прокисала, но это было не самым страшным. Черт с ней! Паршиво было то, что скис фронт работ. Скис на всей трассе.

– Так вся земля прокиснет! – сказал Виталий.

Редкие шоферы прорывались в Курагино и дальше в тайгу, и строительные материалы, станки, механизмы, детали сборно-щитовых домов полеживали в Абакане, ждали у неба погоды. Рельсы, пахнущие смолой и дегтем шпалы, громоздкие машины, кран-путеукладчик собирались забросить в Курагино на баржах по вешней разлившейся Тубе. Но весна пожадничала, и Туба пустила только жалкие легкие катеришки. Теперь ждали коренной воды. Обещали, что коренная вода пойдет вот-вот, в самые ближайшие дни, но от этого легче не становилось.

Настроение у всех было паршивое. Работали как пожарники, ругались с прорабами из-за каждой доски и из-за каждого кирпича, ворчали и грызлись из-за всяких нудных житейских дел. По вечерам валялись, скинув только сапоги, на кроватях в общежитии, забивали козла, бренчали на гитарах. Мелодии были медленные и тоскливые, бежали по стеклам дождевые капли. Танцев в курагинском клубе не устраивали. Не было желания. Танцы получались веселые только после хорошей работы.

Кешка умудрялся добираться до Тринадцатого километра и даже до Кошурникова и сообщал новости:

– Еще трое сбежали вчера из Кошурникова…

Сапоги у Кешки стали толстые и коричневые. Брюки тоже были коричневые, потому что в Кошурникове Кешка провалился в грязь по пояс.

Днем, когда потихоньку валили деревья, было еще ничего. Хуже было оставаться наедине с вечером, наедине с черной тишиной. Расшатанный Кешкин патефон вздрагивал и трясся, старчески хрипели игла и мембрана, в патефоне сидел попугай и повторял двенадцать примитивных мелодий.

Теннисный стол мок под дождем, и ребята мокли.

Букварь выигрывал у Кешки, переставшего злиться, у Спиркина, у Николая и у Бульдозера. Спиркин относился к игре всерьез и старательно, каждый раз выпрашивал хорошую ракетку и всем проигрывал. Даже Бульдозер раскладывал Спиркина, и лицо его на несколько секунд становилось веселым и довольным.

Играл Бульдозер молча, и работал молча, и за столом сидел молча. Только иногда позволял себе ворчать, мрачно шутить и ругаться, сложно и с наслаждением. Но главное, что огорчало ребят, было не его молчание, а настороженные, обиженные и временами злые глаза Бульдозера. Он прятал их. Брови у Бульдозера были все время насуплены, словно стерегли глаза, словно были готовы каждую секунду помешать глазам улыбнуться.

Ребята понимали: Бульдозера обидел не суд, а их решение извиниться перед хозяином гуся и заплатить ему. Бульдозер считал это решение унизительным. Злой и молчаливый, собрался он тогда идти на Тринадцатый километр, сказал жестко:

– Насчет денег. Гуся все ели.

Все стояли молча, насупившиеся, а Бульдозер застегивал ватник и хлопал белесыми ресницами. Шагнул к столу Виталий Леонтьев, резко положил на стол пятерку.

– Здесь хватит. На гуся с яблоками.

Бульдозер взял бумажку, изучил ее и сунул в карман.

– Ладно.

Он уходил в дождь, в серую жижу июньского дня, огромный, неуклюжий, готовый снести все, что будет на его пути, похожий в самом деле на бульдозер. Не обернулся, не помахал рукой. Все смотрели ему в спину, жесткие и серьезные, и все понимали, что он уходит от них.

Бульдозер теперь ездил в Кошурниково и Курагино один. Дважды возвращался пьяный, загребал сапогами грязь, проклинал все, о чем мог вспомнить.

Кешка предпочитал Тринадцатый километр. Ночью или утром он добирался до Канзыбы. Добирался веселый, а рассказы его были грустные. Стройка дремала, прикрывшись от дождя кусками брезента. Два раза с Кешкой путешествовал Николай.

Однажды Кешка сказал Букварю с раздражением:

– И что мы торчим тут? Все Николай… Неужели не может добиться, чтобы нас перевели? Не может! Даже из-за поршня-то ругаться не стал. А ведь обещал…

– Что ты говоришь! Что ты говоришь про Николая! – возмутился Букварь. – Он знает, что делает. Все идет как надо.

– А-а-а! – Кешка махнул рукой.

Букварь часто бродил у Канзыбы. Сидел в своих камнях, обхватив мокрые колени, думал или просто так смотрел на реку и тайгу.

Думал рассеянно, просто перебирал мысленно, как четки, события последних дней.

Иногда он думал о Зойке. Гнал мысли о ней, но они возвращались. Это было странно. Но еще более странно было то, что ему хотелось увидеть ее. И когда Букварь думал о Зойке, он всегда вспоминал Ольгу и смешного пластмассового Буратино. Синей тайгой быстро шагал он к палатке. Но Ольги и Николая у палатки он почти никогда не заставал.

В палатке валялся Виталий и при свете керосиновой лампы читал. Стоял у его кровати открытый чемодан, плотно набитый книгами. Были в чемодане томики, новые и потрепанные, с бумажными и коленкоровыми переплетами, коричневыми, черными, синими. Букварь молча брал книгу, устраивался у самой лампы – и исчезали сразу и эта лампа, и брезентовая палатка, и муторное небо, и мокрые сопки, сдавившие Канзыбу.

Дожили до субботы. В субботу давали зарплату.

Шофер Петухов пригнал свою грязную, как сапоги, машину и повез бригаду в Кошурниково. По дороге Бульдозер ворчал и пророчил что-то насчет денег.

Машина застряла в грязи под самой аркой с вымокшим, ставшим серо-малиновым флагом, и к конторе надо было идти метров сто по болоту.

У конторы были набросаны доски. Из грязи на них выбирались как на сцену. Доски плавали под ногами кошурниковцев, толпившихся у куцего, низенького домика конторы. Руки считали желтые, зеленые и синие бумажки, надвигали кепки на лбы и чесали затылки.

Канзыбинским уступили часть досок, и они, покачиваясь, кивая знакомым, прошли в контору. Прораб Мотовилов стоял у стола, на котором валялись наряды и счета, растерянный, посеревший, без мундштука, и осипшим, усталым голосом твердил что-то ребятам из бригады Воротилова.

Деньги Букварь сунул в карман ватника. Они были маленькие, как конфетные обертки, и утонули в пустоте кармана, нагретого рукой. Бульдозер уже стоял на досках и зло ругался.

Букварь всегда стыдился разговоров о деньгах, считал разговоры эти мещанскими и нестоящими, но сейчас ему хотелось ругаться из-за красных и зеленых бумажек. Дело было не в деньгах, дело было в оценке их усилий, их труда на этой стройке. К тому же надо было на что-то жить.

Букварь понимал, что все это можно объяснить. У них не шоссе Москва – Симферополь, у них Саяны, к тому же эта чертова погода сделала свое – скис фронт работ. И хотя наряды были закрыты правильно, все ворчали. И Букварь ворчал. Что хорошего он видит здесь, на этой знаменитой стройке!

Окружили Мотовилова, размахивали руками, кричали. Понимали, что дело не в Мотовилове, а в погоде, но ругали его потому, что требовалась разрядка, а Мотовилов был под рукой.

– Хорошенького помаленьку, пришла к выводу бабушка, вылезая из-под асфальтового катка, – сказал Бульдозер.

Нового он ничего не смог придумать.

14

– Моего рубанка никто не видал?

Мокрые волосы прилипли ко лбу Бульдозера, и без того маленький лоб его пропал, лицо начиналось с глаз. Глаза Бульдозера смотрели виновато, в то же время как будто посмеивались над кем-то.

– Моего рубанка? А?.. Со щербатинкой такой?

Бульдозер подходил к каждому и тер свой узкий лоб.

– А то обходной листок не заполняют. Такой рыжий рубанок, со щербатинкой…

– Нет, не видал, – сказал Букварь.

– Такой рыжий… – неуверенно повторил Бульдозер.

Все было сказано, но Бульдозер все еще стоял около Букваря, тыкал носком сапога в бурую медвежью шкуру елового пня и тер узкий лоб. Букварю вдруг стало жалко его, но он уткнул глаза в книгу и молчал.

– То ли я его в Курагине оставил…

Бульдозер махнул рукой и медленно пошел к палатке. Букварь видел, как он остановился около Спиркина, резавшего кораблики с плоскими днищами, как говорил ему что-то, слушал односложные его ответы и потом молча стоял рядом со Спиркиным, склонившимся над куском сосновой коры.

Бульдозер обошел так всех, и каждый понимал, что интересует его не рубанок, рыжий, со щербатинкой, а нечто совсем другое, более значительное и важное. Он никак не мог понять, почему никто из ребят не сочувствует ему, не уговаривает его, не ругает. А Бульдозеру хотелось, чтобы его уговаривали или ругали, и тогда бы он выложил приготовленные им злые и обидные слова. Но ребята молчали, словно не придавали происходящему никакого значения, словно Бульдозер собирался в баню и теперь обходил всех в поисках пропавшей мочалки.

Кешка с Виталием гоняли шарик. Теннисный стол был зеленый, и брызги казались зелеными. Бульдозер стоял у стола, наклонив квадратную голову, и заинтересованно улыбался.

– Не видал я, – бросил Кешка, не оборачиваясь.

Толстые губы Бульдозера сдержали улыбку. Он смотрел на прыгающий шарик и решил выложить Кешке и Виталию, людям, которые могли войти в его положение лучше других, все. Собрался говорить о грязи и полученных грошах. И сказал:

– Что ты так высоко поднимаешь мяч?

– Так он же дает крученые!.. – проворчал Кешка.

Бульдозер постоял еще минуты две, потер лоб, сказал: «Значит, не видели…» – и, угрюмый, сбычившийся, широко ступая, пошел в палатку.

Букварь следил за ним, понимал, что Бульдозера злит безразличие к его отъезду, представлял, как сейчас в палатке Бульдозер с раздражением запихивает свои вещи в старомодный деревенский чемодан и выцветший рюкзак с черными оборванными ремешками.

Букварь стал читать снова, но буквы, прикрытые от дождя куском хлорвиниловой клеенки, дрожали и не складывались в слова. Он отложил книгу и стал думать.

Он думал о Бульдозере.

Что он о нем знает? Вот уходит из его жизни человек, шагавший с ним рядом полтора месяца, а что он о нем знает? Он принимал его всегда таким, каким тот был. Так же, как всех остальных.

Бульдозер вошел в его жизнь, как эта брезентовая палатка, как этот зеленый теннисный стол. Букварь видел, что в одном из углов палатки к брезенту приляпана заплата, а теннисный стол весь в щербинках, но он никогда не задумывался ни о заплате, ни о щербинках. Он просто жил в палатке и гонял по столу белый пластмассовый шарик.

Букварь пытался вспомнить что-нибудь о Бульдозере, но перед глазами его бежали собранные в странной последовательности обрывки каких-то эпизодов, самые несущественные детали и слова, и вдруг он представил себе ярко и четко, как Бульдозер ел.

Однажды Бульдозер пролез к окну раздачи без очереди и на тусклом алюминиевом подносе притащил обед. Букварь сидел за соседним столом и ждал ребят, стоявших в очереди.

Бульдозер принес борщ, миску с гуляшом и три стакана компота. Букваря мутило от голода, он пытался не смотреть в его сторону, но не смог. Смотрел, глотая слюну. От борща шел пар. Борщ был красный, как руки Бульдозера.

Ложка ходила вверх-вниз, Бульдозер ел быстро и жадно, лоб его напрягался от усилий и стягивался, становился совсем узким и сердитым. Бульдозер ел сосредоточенно, не замечая, что вокруг него толпятся люди и что Букварь смотрит на него.

Лицо его покраснело. Он спешил, словно боялся, что кто-нибудь ткнет вилкой в его гуляш.

Он жевал мясо и сало, морщил лоб, и на подбородке его блестела маслянистая полоса. Букварь почувствовал, что ему физически неприятен этот грузный, квадратный человек с мясистым лицом.

Доев гуляш, Бульдозер рукавом вытер жирную полосу на подбородке.

– …Бей в глаз, делай клоуна! – закричал Кешка и срезал шарик в левый угол.

Букварь вздрогнул, точно очнулся.

Николай помогал Ольге готовить обед. Молчаливый Спиркин продолжал ковырять перочинным ножом кусок сосновой коры. Бульдозер все еще не выходил из палатки, набивал, наверное, вещами свой деревянный чемодан.

…Чемодан у Бульдозера был древний. Его купили на великолукском базаре лет пятьдесят назад. Громоздкий, тяжелый, он подходил к квадратной фигуре Бульдозера. К крышкам таких чемоданов приклеивали изнутри святочные открытки и пожелтевшие фотографии родственников. Бульдозер давно мог купить чемодан поновее, но считал, что деньги тратить зря не стоит. «Подумаешь, кожа! Один эффект, что пахнет. А у этого износа нет. Не на фабрике небось делали».

Но чемодан Бульдозера тоже имел запах. Запах этот трудно было с чем-нибудь спутать. Это был запах темноты и затхлости давно заброшенных чуланов.

Дома у родителей Бульдозера стоял сундук. Очень похожий на этот чемодан. Так говорил Бульдозер.

Сундук открывали редко. Тяжелую коричневую крышку осторожно прислоняли к бревенчатой стене. С крышки смотрели на Бульдозера круглоплечие молодцы с напомаженными усами, в борцовских трико. Рядом с ними пристраивались печальные и голые русалки. Из-под русалок выглядывал выцветший длинный лист с двумя рядами медалей. Лист рекламировал фирму, производившую самовары.

Дни, когда открывали сундук, были праздниками. Бульдозер ждал их.

Отец приходил вечером, красный, квадратный, счищал грязь с сапог и долго, фыркая, мыл лицо и руки. Мать становилась непривычно тихой, и глаза ее светились предчувствием радости.

Потом они втроем сидели у сундука молча, как перед дальней дорогой. Тихо прислонялась к стене тяжелая крышка. Печальные русалки глядели из прошлого.

Толстые, с короткими пальцами руки матери бережно, словно грудного ребенка, брали из сундука вещи в кристаллах нафталина.

Вещи проплывали по комнате и устраивались на столе.

Они были выцветшие и яркие, тяжелые и воздушные. Шали, полушалки, шубы, платья, цепи дешевых ожерелий, веселые лубочные картинки, ленты и белые, в брызгах цветных камней кокошники. Они отдыхали на столе, а потом их парад продолжался. Бульдозер смотрел на диковинные вещи затаив дыхание, боясь нарушить торжественность церемонии, так много значившей для его семьи. Однажды Бульдозер попросил шали и кокошники для спектакля в колхозном Доме культуры. Отец чуть не избил его.

Глаза Бульдозера следили за толстыми и красными пальцами матери. Стол, стены, лампа, портреты на стенах пахли нафталином. Кристаллы взблескивали иногда, подчеркивая значительность происходящего.

Шубы, платья, шали укладывались в сундук. Борцы перемигивались с русалками и медленно опускались в нафталинное царство. Руки отца поворачивали ключ в тяжелом замке.

Отец и мать сидели опустив глаза. Отец был мрачный, а мать вздыхала. Они словно заглянули в мир, близкий им и прекрасный, но вот повернулся ключ – и теперь в этом мире могли жить только борцы со старомодными усами и голые русалки.

– Ладно… – говорил отец и резко вставал.

Бульдозер после того, как закрывался сундук, сидел сначала из приличия. Ерзал на стуле. Но потом и для него молчаливый ритуал стал привычным и необходимым, заставлял думать о том, о чем он не хотел думать. И отец даже стал доверять ему драгоценный ключ.

…Букварь вспоминал рассказы Бульдозера и, казалось, видел его избу, его родителей и его самого, медленно поворачивающего ключ.

Он встал и пошел в палатку.

Бульдозер колдовал над чемоданом, пытался вмять в него все, что собирался увезти.

– Давишь, давишь… – пожаловался Бульдозер.

На столе кучкой лежали вещи, не уместившиеся в туго набитый чемодан. Теннисная ракетка с розовой резиной, треугольный кусок фанеры, картонная коробка из-под пластинок и в ней что-то тяжелое, гвозди, бутылка из-под питьевого спирта, черная рубашка в полоску с белыми грубыми пуговицами, старое топорище и грязная алюминиевая миска.

– Давай нажмем, – предложил Бульдозер.

Опустили чемодан на пол и коленями давили его незакрывавшуюся крышку. Букварь пыхтел, высунув язык, и злился на себя за то, что так и не смог вспомнить, как ему казалось, ничего важного о Бульдозере.

– Тут дело в бутылке, – сказал Букварь, – выброси ты ее.

Бульдозер повертел бутылку и согласился:

– Придется тащить в кармане.

Поднапрягшись, крышку закрыли, и Бульдозер защелкнул замки. Ольга позвала обедать, на столе появились ложки и миски. Обедали молча. За людей переговаривались ложки.

Кешка, промычав, попросил добавки, и два половника картофельного супа вылились в его тарелку, пронеся над столом вкусный пар.

– Здесь грязь, – неожиданно сказал Бульдозер, – а у нас там песок…

Слова эти пропустили мимо ушей, и Бульдозер спросил:

– Может, там, в России, чего кому передать?

– Письма мы пишем регулярно, – сказал Виталий.

Ели второе.

– Скоро из этой грязи все разбегутся, – задумчиво произнес Бульдозер.

– Не затем сюда ехали, – сказал Николай.

– А зачем?

– Дорог в этом крае нет. Строить надо.

Николай даже не поднял головы. Глухо стукнула о стол Кешкина ложка.

– А-а-а… – протянул Бульдозер.

Снова наступила тишина. Букварь понимал, что каждый сейчас думает об одном и том же, думает по-своему. Букварю очень хотелось узнать, как думают сейчас и Кешка, и Ольга, и Спиркин, и Виталий, и Николай, и Бульдозер.

– Ну ладно, – сказал Бульдозер и встал из-за стола. – Спасибо этому дому.

Он надел плащ и кепку, проверил лямки рюкзака.

– Значит, никто рубанка моего не видел… – Слова эти прозвучали тоскливо и жалко.

Букварь выскочил из-за стола, добежал до охотничьего домика, боком проскочил в палатку, мокрый, съежившийся, сунул Бульдозеру в руки рубанок.

– На, возьми мой. Я себе куплю.

Бульдозер стоял с рюкзаком за плечами, огромный, неуклюжий, мясистыми ручищами прижимал к себе маленький коричневый рубанок, говорил обрадованно, торопливо:

– Вот спасибо, Букварь, вот спасибо. Ты себе купишь. А то, понимаешь, обходной…

15

О Бульдозере молчали. Словно его и не было никогда.

По расчетам Букваря, Бульдозер должен был уже добраться до Абакана и теперь, наверное, болтался в Кешкином городе в ожидании поезда. Букварю казалось, что тишина тогда за столом была не нужна. Но он упорно доказывал себе, что говорить было не о чем.

Работали в Бурундучьей пади, обедать шли не спеша, и на обед уходило часа полтора.

Однажды, придя из Бурундучьей пади, они увидели у палатки Бульдозера. Бульдозер был без чемодана и рюкзака, стоял под дождем, тихий и нерешительный.

– Привет, – сказал Бульдозер.

Буркнули в ответ что-то невразумительное. Мыли под кедром дождевой водой из жестяного рукомойника сапоги, лица, руки.

– У тебя есть сигареты? – спросил Кешка.

– Есть, – обрадовался Бульдозер.

Большими, красными руками – медвежьими лапами – спрятал Бульдозер от ветра и дождя огонек спички, слабый и робкий, словно троечник на экзамене. Кешка наклонился и уткнулся сигаретой в теплые ладони Бульдозера.

– В Кошурникове не продают ковчегов? Ну хотя бы моторных лодок? – спросил Кешка.

– Нет, – пробасил Бульдозер.

– А жаль. На чем будем плавать? Скоро придется плавать…

Болтали о всякой ерунде. Молчали о том, о чем хотели говорить. Было здорово, что Бульдозер вернулся. Букварь понимал, что о том же самом думают сейчас все ребята и они тоже, как и он, взволнованы и рады. И Бульдозер взволнован и поэтому не может начать разговор, который теперь нужен всем.

– В Кошурникове Джебь помаленьку разливается, – сообщил Бульдозер.

Все представили себе зеленое Кошурниково и Джебь, узкую, грязную и ядовитую, отравленную отбросами золотого рудника, и прораба Мотовилова с его желтым мундштуком на берегу разливающейся Джеби, расстроенного и сердитого.

– Ну, ты чего? – спросил Кешка.

Бульдозер набрал воздуха и, казалось, хотел разом его выдохнуть. Но вдруг поперхнулся и нервно махнул рукой:

– Да так… ничего…

– А-а-а… – сказал Кешка.

Букварь подумал, что, будь он на месте Бульдозера, он бы, наверное, вот так же тянул время, вместо того чтобы выговорить слова: «Извините, ребята…»

– Часы у меня пропали, – сказал Бульдозер.

– Какие часы? – удивился Кешка.

– Обыкновенные – «Победа». С раскрашенным циферблатом…

– То есть как пропали?

– Как пропали! – Кешкины вопросы вызывали у Бульдозера раздражение. – Так и пропали.

– Ну, поищи, – сказал Виталий.

– А чего их искать, – промычал Бульдозер, – я их и не терял.

Он смотрел в траву насупленно и напряженно.

– Брось ты! – взвился Кешка. – Ты же знаешь, ребята здесь хорошие!

– Хорошие… – согласился Бульдозер, – а часы у меня украли.

Дернулась кедровая ветка, сбросила вниз крупные, как смородина, капли.

– Ты что? – Николай встал.

Бульдозер тоже встал. Вскочили Кешка и Спиркин, закричали, перебивая друг друга.

– Погодите, – сказал Николай. – Говори, кто?

– А я знаю? – сбычился Бульдозер. – Из вас…

Кешка подскочил к Бульдозеру:

– Гад ты последний! Ты же знаешь нас!

Теснили Бульдозера Спиркин, Букварь и Ольга. Кричали, размахивая руками, наступали на него. Пятился Бульдозер неуклюже, твердил упрямо, как испорченный патефон:

– Хорошие-то вы хорошие, а часы у меня украли.

Были все злые. Злило обманутое предчувствие хорошего, злило красное, испуганно-злое лицо Бульдозера. Тишина, столько дней подряд прятавшая напряжение, взорвалась, брызнула злобой.

Только Виталий Леонтьев сидел на пне, смотрел заинтересованно: «Ну-ну, что из этого из всего получится?»

Топтались у палатки тяжелые, намокшие, набухшие сапоги, наступали друг на друга, вдавливали в мягкую, податливую землю мятые зеленые полоски травинок. Слова звучали грубые, однообразные, перемешанные с руганью, гремели, как листы жести, повторялись, потому что других слов никто не мог сейчас вспомнить.

Кешка лез к Бульдозеру, тряс кулаком. Маленький Спиркин с красными ушами тараторил громко, глотал воздух и останавливался, затихая, не зная, о чем кричать дальше.

Бульдозер оттолкнул вдруг Спиркина, и тот, сухонький, легкий, покачнувшись, свалился к плясавшим сапогам. Кешка подскочил к Бульдозеру, но тот пригнулся, выскользнул из-под удара, толкнул потерявшего равновесие Кешку, сбил его с ног.

Букварь, а потом Николай бросились на Бульдозера, и с ними, крупными, здоровыми, он уже ничего не мог сделать. Бил кулаками справа и слева, не давал парням схватить его туловище, шею, руки. Увидел, как вскочили Кешка и Спиркин, начал отступать с ревом, делал по полшага, но сзади был шершавый ствол ели, и отступать было некуда. Ладонями, кулаками бил по воздуху, по рукам, по лицам, по плечам, неистовый, очумевший, и вдруг раздался его крик:

– Стрелять буду!

Оцепенев от неожиданности, все замерли на секунду. Кинулся Бульдозер, разметав кольцо расслабившихся на мгновение ребят, к палатке и тут же выскочил из нее с двустволкой в руках.

– Стрелять буду!

Опомнившись, бросились к Бульдозеру.

Неслись за Бульдозером, а он бежал метрах в тридцати впереди, держал двустволку наперевес, бежал, не соображая, куда и зачем он бежит.

И они бежали за Бульдозером, не соображая, зачем это им надо.

Движение убыстрялось, становилось все бессмысленнее и бессмысленнее. Хлестали Букваря мокрые, злые ветки, хлестали по лицу, по ватнику, по рукам. Мелькали обрывки неба, стволы, листья и капли. Мелькали, летели, смешивались в какую-то серо-зеленую кашу. Летела грязь из-под пудовых сапог Бульдозера, летело все…

– Стрелять буду! Всех гадов!

Стоит Бульдозер. Прямые углы плеч, шея из бетона. Две черные дырки смотрят Букварю в глаза.

По инерции последние шаги, медленные, нерешительные. Дождь, оказывается, все еще идет. Капли бегут по лицам. И красная тонкая нитка бежит вниз от бесцветной Бульдозеровой брови.

– Не подходите! Не…

Последние, затухающие движения. Застывающие шаги.

И вдруг – тра-ах! Разламывается небо. Лопается тишина. Взрывом. Грохотом. Выстрелом. Вскидывают ручищи Бульдозера грохнувшую двустволку. Дымок. Безобидный дымок. Как от сигареты.

– Не подходите!

Стоят.

Все стоят.

Вверх шлепнул.

Смог.

Зачем?

От страха или из ненависти?

– Стрелять буду!

Он жил с нами, работал с нами, пел с нами.

Враг?

Все остановилось. Падающие капли не в счет. Это только так кажется, что они падают. Земля стоит, и вселенная стоит. Застыла. Черные дырки смотрят Букварю в глаза.

– Стрелять буду!

Слова уже тихие, спокойные. А в глазах ненависть. Такой будет. Такой сможет. Вертится, вертится, ноет назойливая мысль: «Пятеро перед ним, а попадет в тебя… А если не в меня, то в кого-нибудь другого… Только бы не в Ольгу… При чем здесь Ольга?.. Нельзя! Разве может все оборваться?..»

Мелькает в памяти воспоминание о пережитом тогда на скале… Маленькая песчинка, вцепившаяся в планету, в жизнь. Только бы пережить эти секунды. Только…

Чье-то тело мелькнуло справа. Виталий. Бросился вперед откуда-то сзади, из-за спин, секунды назад сидевший на пне. Подскочил к Бульдозеру, оцепеневшему, удивленному, резким ударом ноги выбил ружье из напряженных мясистых рук, четким приемом, подставив бедро, бросил Бульдозера на землю.

И сразу же рванулись сапоги. Пятеро налетели на вскочившего с земли Бульдозера, разъяренные страхом, пережитым ими, ненавистью, увиденной в его глазах, били Бульдозера с остервенением, били, толкали, трясли. Пытался Бульдозер вырваться из их кольца, пыхтел и отбивался отчаянно. Трещали швы его ватника, летела из карманов на землю какая-то ерунда, выскользнуло, свалилось в траву что-то блестящее.

Увидели. Валялись в траве часы. Старые, марки «Победа», с фиолетовыми чернильными волнами на циферблате и одинокой чайкой над волнами.

– Часы! Гад ты! Все врал! – заорал Кешка.

– Что вы делаете! Звери! Что вы делаете! – вдруг раздался тоненький, решительный крик Ольги. Она влетела в бурлящий клубок, хватала за руки: – Озверели вы! Звери!..

И опустились руки. Стало тихо-тихо. Только Бульдозер, жалкий, избитый, размазывал по лицу слезы, грязь и кровь и хныкал:

– Пятеро на одного… Справились, да?.. Пятеро.

Шли к палатке молча, отходили, шли опустив головы, боялись взглянуть друг другу в глаза. Всем было стыдно.

Шел впереди Николай, и только сейчас Букварь увидел, что Николай был в шинели. И это была та самая шинель.

Букваря тошнило. И позже, когда он вспоминал об этой драке, он ощущал физическое отвращение и к самому себе, и к тому, что случилось.

В палатке сидели за столом, курили, а Бульдозер все размазывал грязь под носом и все бормотал:

– Пятеро на одного… Пятеро…

Букварь искал слова мягкие и даже теплые. Но Николай сказал сурово:

– Расскажи, зачем ты пришел.

Бульдозер шмыгал носом, обмякший, потерявший жесткие, квадратные формы, пытался успокоиться и рассказать. Рассказывал хмуро, показывал видом своим, что его вынуждают, но говорил откровенно.

Дорогу закрыли, взрывали скалы у Кизира, и Бульдозер, оборвавший все, что связывало его с дорогой, без дела сидел в Кошурникове. Сидел день, другой, смотрел, как утром выходят на работу его знакомые, посмеивался над ними, доказывал себе и другим, что поступает правильно. Даже гордился своей решительностью. И все же в голове теснились горькие мысли. Никто его не уговаривал, никто ему не сочувствовал. И он тогда сказал какому-то несуществующему противнику: «А те люди, которые остаются, лучше меня, что ли?»

Он не собирался ехать на Канзыбу. И все же поехал. Чтобы доказать самому себе: «Они такие же!» Хотелось унизить их, оставшихся в тайге, в грязи, доказать им, что они такие же, как он, ничем не лучше. Хотелось крикнуть им это!

О часах он придумал в дороге. Ничего другого, получше, не смог придумать. Считал: пусть прогонят его, изобьют его, но все равно останется у кого-нибудь сомнение: «А вдруг на самом деле кто-то из нас был вором?..»

– Все равно вы такие же… – выдавил Бульдозер.

– Та-а-ак, – протянул Кешка.

Букварь хотел посоветовать Бульдозеру привезти из Кошурникова вещи сюда, на Канзыбу, но Николай сказал:

– Уговаривать не будем. Сам взрослый. Сам можешь решить, что делать.

Бульдозер ухмыльнулся:

– Это точно. Поэтому здесь и не останусь. Обойдусь и без ваших красивых слов. И вы в душе мне позавидуете, если сами не сбежите. Человек живет не так уж часто, чтобы жить дешево.

Он встал резко, снова стал прямоугольным, квадратным. Не обернувшись, не попрощавшись, откинув ногой брезентовую дверь, шагнул в дождь.

16

Вечером следующего дня появился на Канзыбе Зименко.

Может быть, он приехал на какой-нибудь отчаянной попутной машине, но скорее всего он добирался от станции Кошурниково пешим ходом. Был он в традиционном ватнике и без кепки, жесткий белый ёжик его торчал даже под дождем. Правой рукой Зименко тащил вместительный коричневый чемодан и был похож на демобилизованного, приехавшего устраиваться на работу.

Букварь видел Зименко только однажды. Тогда было время, похожее на лето, и Зименко носил яркую ковбойку в крупную клетку, брюки у него были узкие, отглаженные, а ботинки черные и остроносые.

Зименко пожал всем руки и пристроил чемодан у аккуратно заправленной постели Николая.

– Все дождь идет, – сказал Зименко.

– Все дождь, – кивнул Николай.

Потом они говорили о каком-то Мише Луговском, который перешел в бульдозеристы, о чем давно мечтал, и еще о ком-то, кого Букварь не знал и кто тоже куда-то перешел.

Такое начало показалось Букварю странным, и он подумал, что Зименко ничего не знает. Тем более что Бульдозеру совсем незачем было рассказывать кому-нибудь о том, что его избили.

Но Зименко пришел сразу же после драки, и вряд ли это было простым совпадением. Значит, он пришел разбираться или читать мораль. Нотации могли вызвать только раздражение. Ворчали про себя, словно Зименко был их противником, словно он придерживался каких-то иных принципов. Вели себя как нагрешившие бухгалтеры, к которым прибыл ревизор. Грехи были неподсудные, а ревизор собирался повторить строгим голосом прописные истины. Ждали, когда он начнет. Настороженно и даже враждебно наблюдали за ним.

А Зименко не начинал.

Он был голоден. За ужином съел три порции пшенной каши со свиной тушенкой. Смеялся громко и качал головой от удовольствия.

– С детства ненавидел пшенную кашу. Пшенную и еще манную. А сегодня – три порции! Слушай, переходи в кошурниковскую столовую, а то у них там повариха безнадежная. Я серьезно…

– Нет, – сказала Ольга, – я лучше завтра манную приготовлю.

За столом Зименко один был оживленным и шумным. Букварю показалось, что он похож на Виталия Леонтьева. Только на веселого Виталия, если такой мог существовать. Длинный и худой, сложенный баскетболистом, со строгими красивыми чертами лица, он пригодился бы в кино на роли положительных героев. Лицо у Зименко было выбрито, а короткие волосы он старательно приводил в порядок белой полиэтиленовой щеткой.

После ужина Зименко погулял вокруг палатки, потом посидел над Канзыбой, в камнях, облюбованных Букварем. Вернулся совсем мокрый, с восторженными глазами.

– Да! Места у вас!

– Ничего, – согласился Кешка. – С елочками…

Было еще светло, но голубое уже превращалось в синее.

– Я, ребята, спать лягу, – сказал Зименко. – Устал я.

Устраивался Зименко рядом с Букварем, на постели Бульдозера. При свете керосиновой лампы Букварь увидел, что лицо у Зименко было усталым и старым.

Укладывались все, только Виталий сидел за столом у лампы.

– Не помешаю? – спросил Виталий.

Спросил он Зименко, и в голосе его Букварь уловил раздражение и даже какой-то вызов.

– Интересная книжка? – сказал Зименко.

– Олдингтон.

Слово это Виталий произнес небрежно («да этот… как его») и в то же время важно, с многозначительным пафосом.

– А-а-а… – протянул Зименко.

Виталий проговорил что-то на английском и вздохнул.

– Ну-ну, – сказал Зименко, – писал я по нему курсовую.

И заснул.

Когда Букварь проснулся, Зименко, голый до пояса, разминался у палатки. Потом он и Виталий надели боксерские перчатки, серые от старости, и начали лупить друг друга. Перчатки сразу почернели, стали блестящими, два длинных, мускулистых парня топтались на скользкой траве, а дождь шел и шел, отрабатывая дневную норму. Виталий был собранней, бил резче и злее, словно дрался всерьез.

В палатке Зименко открыл свой здоровый чемодан и, устроившись поудобнее, стал бриться. Сказал себе в оправдание:

– Каждый день приходится.

– А у нас Кешка каждый день сапоги чистит, – сообщил Спиркин.

– Ага, – подтвердил Кешка и показал свои сапоги, блестевшие, как палехская шкатулка.

Ребята дурачились, и Зименко должен был это понять. Но он не понимал или делал вид, что не понимает.

После завтрака Зименко выразил желание пойти на просеку и там поработать со всеми.

– Желаете познать физический труд в чистом виде? – поинтересовался Виталий.

– Ага, – сказал Зименко. – Желаю познать все виды труда, которые есть на трассе.

– У меня приятель, – сообщил Виталий, – коллекционирует бутылочные наклейки. У него семьсот девятнадцать наклеек.

– А я коллекционирую все виды труда. Чтобы потом на том паровозе кататься веселее было. В первый дом на трассе вбил гвоздь, в последний рельс буду вгонять костыли. – Сказал для Виталия, а потом добавил для себя: – Сплю и вижу этот последний костыль… чуть ржавый от ожидания…

На эти слова никак не ответили, просто стали думать про этот последний костыль. «Почему обязательно чуть ржавый?» – спросил себя Букварь.

Деревья падали с глухим и печальным стоном. Зименко разделся до пояса, мускулистый, мокрый, коричневый, смачно ухал топором. Молчаливая общая работа сблизила, словно Зименко все эти дни махал топором с ними. Букварю показалось теперь, что Зименко похож не на Виталия, а на Николая: такой же сдержанный и немногословный, такой же улыбчивый и сильный.

Курили под елью, пепел сыпали на чудом оставшийся сухим бурый мох, бурый лохматый коврик из таежного пенопласта.

– А ты мало изменился, – сказал Кешка.

– Климат такой, – объяснил Зименко. – Хорошо сохраняет.

– Больше двух лет прошло с тех дней, – вспомнил Кешка. – Тогда на трассе еще ничего не было. Никакого поселка Курагино. Белая степь.

– У тебя были тяжелые сапоги с подковками.

– А ты помнишь? – удивился Кешка.

– А кому же тогда помнить? Не эти ли самые сапоги, мокрые и грязные, ты положил мне на лицо?

– Помнит, гад! – обрадовался Кешка. – Ты и проснулся-то тогда не сразу. Мы спали на столе первого секретаря райкома комсомола, – это Кешка объяснял уже всем остальным, – четверо на столе. Двое на диване. Там и познакомились.

– Смешнее всего было глядеть на секретаря райкома. Он приходил тихо-тихо, сидел с бумагами в углу на стуле. Маленький, застенчивый такой. Когда мы просыпались, он улыбался и говорил: «Доброе утро…»

– И надо было переть туда, где теперь поселок, километров пять, по сугробам, в тридцатиградусный…

Букварь слушал и завидовал. Он вечно опаздывает. Он приехал на все готовенькое. На все эти сборно-щитовые домики, металлические кровати и байковые одеяла.

– И чемодан у тебя был тот же самый, – сказал Кешка.

– Тот же самый.

– А чего ты его таскаешь?

– Да понимаешь, какая штука. Три месяца я на этой должности. Прописан в Абакане. За три месяца был я в Абакане от силы неделю. Все по трассе. Так нужно. Все-таки у нас километров-то семьсот…

Зименко засмеялся. Букварю нравилось, как он смеялся. Когда он кончал смеяться, смех прятался в уголках губ, в морщинках у носа, ждал новых шуток. Так огонь в углях ждет новых дров.

– Теперь к нам добрался.

– Теперь к вам. Давно к вам собирался.

И тут Букварь вспомнил, зачем приехал к ним Зименко, и все вспомнили. И Зименко сразу стал для них ревизором, человеком посторонним. И снова молчали, и Кешка молчал, не вспоминал о том, как они ночевали в метель, в «хиус», ставили на трассе первые дома, о чем ему хотелось вспомнить.

Теперь поведение Зименко, и вчерашнее и сегодняшнее, казалось Букварю нарочитым и искусственным. Все: и его улыбка, и жизнерадостность, и воспоминания о прошлом – все это было из одного спектакля, необходимого для того, чтобы войти к ним в доверие, влезть к ним в душу. Шел бы он к черту, поговорил бы сразу же и катился бы!

Снова ждали нотации. Зименко понял все, стал хмурым, стучал топором резко и зло.

Уже в палатке он сказал:

– Просто не знаю, как начать. Все оттягиваю и оттягиваю. Прямо робею. Что у вас, у каждого во рту по лимону? Я понимаю, неприятно вспоминать о том, что было.

– А что было?! – взвился Виталий. – Была жестокость.

«Значит, – подумал Букварь, – Бульдозер обо всем разболтал. Ну и дурак. Значит, хотел сказать: “Они остались, но они такие же…”»

– Была жестокость, – сказал Виталий, – наследие долгих веков. Иногда вот она проявляется. Тут уж, как говорится, не убавишь, не прибавишь. Она в характере человека. И русского тоже… Все у нас есть: и величие, и умение валяться под забором, доброта и жестокость… «То разгулье удалое, то сердечная тоска…» Вот мы и проявили жестокость…

То ли он дурачился, издевался над Зименко, то ли говорил всерьез.

Зименко слушал, сидя за столом, наклонив голову, постукивая пальцами по доске.

– Так, – сказал Зименко. – Значит, жестокость. Значит, для всего есть оправдание… Только про драку, про Бульдозера я не хочу сейчас говорить. Бульдозер уехал. Но вы-то остались…

– Ну, поговори о нас, – предложил Виталий.

Слова Зименко отбросили весь тот разговор, на который настроился Букварь. И ребята, наверное.

– А что о нас? – возмутился Кешка. – Лучше давай поговорим о том, почему мы живем здесь, как на необитаемом острове.

И начали. Говорили шестеро, а Зименко молчал. Говорили шумно, торопливо, боялись забыть что-нибудь, а Зименко молчал. Постукивал пальцем по зеленой доске.

Говорили, что им давно хочется работать по-человечески, так, чтобы пот прошибал, надоело присутствием своим символически изображать, что на Канзыбе идут работы. Ради этого, что ли, они ехали сюда, на передний край? Говорили, что люди на трассе участвуют в движении за коммунистический труд и многие бригады уже носят почетное звание. А они поставлены в условия, в которых все разговоры об этом делаются смешными. Говорили, что они здесь на необитаемом острове, как будто бы даже вне комсомола. Говорили о скисшем фронте работ, о дожде, о прорабе Мотовилове. Говорили, что от этого всего и начинается всякая ерунда. Говорили долго и суетливо.

– Все? – спросил Зименко. – Выговорились?

– Все, – сказал Кешка.

– Нет, – вступила Ольга. – А про культуру забыли? Про то, что даже газет мы не видим? Мы понимаем, что мы десант, это нам интересно. Но ведь и людям, работающим в условиях исключительных, нужно создавать человеческие условия!

– Все? – сказал Зименко.

– Пока все, – ответил Николай, – потом еще что-нибудь вспомним.

– Вспоминайте. А пока я вам буду задавать вопросы. Значит, Саяны, скисший фронт работ и дождь? Значит, бюрократы и бензопилу починить не могут?

Зименко помолчал, словно ждал, что ему сейчас начнут возражать, и потом продолжал:

– А кто знает о поршне? Прораб Мотовилов? Кто знает о том, что вы сидите здесь без работы? Прораб Мотовилов и его желтый мундштук? Открывал ли чью-нибудь дверь Николай Бондаренко или вот Андрей Колокшин, по прозвищу Букварь, аккуратно вносивший на станции Курагино членские взносы? Спорили ли они горячо за этой дверью, доказывая правоту семерых? А может быть, и не надо было спорить? Достаточно было бы и одного спокойного слова? Помнили ли вы, что в Курагине и Кошурникове есть комитеты комсомола, куда можно прийти в любое время?

Кешка многозначительно посмотрел на Букваря. Тот опустил глаза.

– Я говорю слова, которые вы можете прочесть на всех плакатах? – спросил Зименко.

Снова была пауза, и снова Зименко ждал, что ему будут возражать.

– Через двадцать лет, – сказал Зименко, – построят такую огромную и хитрую машину. Кибернетический предбанник. Мы все построимся и гуськом с бодрой песней пойдем к ней. Машина пропустит каждого из нас через свои отсеки, почистит, помоет, хлопнет по плечу, скажет: «Добро пожаловать в коммунистическое общество!» И выдаст Кешке бесплатный кусок колбасы. Так, что ли?

Молчали.

– Чепуха! – сказал Зименко. – Никакой машины не будет. Никакого предбанника. В один прекрасный день через двадцать лет ничего не произойдет. Сейчас должно происходить! Каждый день. В каждом.

Зименко читал ту самую нотацию, но Букварь чувствовал, что раздражения уже нет и что ему уже не хочется ворчать.

– Кто у нас хозяин? – спросил Зименко. – Я? Ты?

– Человек – это не ты, не я, не он… – начал манерно Виталий. Но его никто не поддержал.

– Хозяин – это ты, – сказал Зименко. – Это я. Это он, Букварь. Это еще кто-то. Каждый. Пока каждый не будет жить как хозяин самого себя и своей страны, у нас ничего не получится. Это старые слова, но сейчас их время. Эти слова произносили и десять лет назад, но тогда у нас был бог, гений. Верили в то, что он все может, и доверяли ему и собственную судьбу, и судьбу страны. С моей точки зрения, самая большая вина культа в том, что он отучал людей быть хозяевами. Хозяевами во всем. Подхалимы называли Хозяином его самого. А нам внушали, что мы просто винтики.

– Мы были маленькими, – сказал Букварь.

– Мы – это я в широком смысле. Мы – это народ. А сейчас другие времена. Ленинские. И надо понимать, что ты хозяин, и доказывать это. Вы же сами посадили себя на необитаемый остров. Вот что я имею вам сказать. Все. Спора, я считаю, у нас не получится. Возражать нечего. Просто подумайте обо всем. О том, что вы могли сделать и не сделали.

– Вы ездите по трассе и всем это говорите? – спросил Виталий.

– Всем бы говорил, но не всем приходится.

– И для того, чтобы сказать эти слова, вы заставили себя есть пшенную кашу и рубить тайгу?

– Прекрати, Виталий! – поморщился Николай.

– А ты, Николай, – сказал Зименко, – завтра с утра отправляйся в Курагино. Начинай открывать двери. Если не сумеешь доказать бессмысленность вашего пребывания здесь, вмешается штаб. Только тогда.

– Хорошо. Утром выйдем с тобой вместе.

– Нет. Мне придется идти сегодня.

Зименко вытащил чемодан из-под кровати. Коричневую кожу чемодана исполосовали кривые морщины. Морщины появились не от сырости и не от старости. Просто чемодан был так задуман.

– Куда ты попрешь в такую темень? – сказал Кешка.

– Иначе никак… На днях пойдет коренная вода. Тогда уж к взрывникам Дьяконова не доберешься. Знаешь, они там, за Канзыбой, у Смородиновой сопки?

– Ну, смотри, – сказал Кешка.

Букварь стоял у палатки, глядел в спину длинному парню, тащившему в руке чемодан, задуманный с морщинами. Со спины парень был похож на Виталия и, наверное, тоже играл в баскетбол. Букварь перевел взгляд на Виталия. Тот стоял рядом, покачивал головой, и Букварю показалось, что он собирается отпустить в спину парню едкую остроту. Букварь ждал эту остроту. Тогда бы он ответил! Но Виталий промолчал. А парень уходил, и Букварю стало вдруг грустно.

В палатке он вспомнил все, что знал о Зименко. А знал он, что Зименко окончил в Москве филологический факультет и потом приехал на трассу. Организовал в Курагине вечернюю школу. Рабочих было мало, и Зименко днем выходил на объекты со своими учениками. «Они могут жить в две смены, а я должен днем загорать?» Три месяца назад Зименко выбрали начальником комсомольского штаба стройки.

– Он москвич? – спросил Букварь.

– А я знаю? – сказал Кешка. – Что я, доктор, что ли!..

Букварь долго не мог заснуть. Он ворочался под тонким колючим одеялом и думал о Зименко.

Пришел человек и ушел. Пришел и стал близким. Таким, как Николай. Букварь жалел, что не узнал этого человека раньше. Он дал себе слово поговорить с Зименко, когда они вернутся на Большую землю.

Букварь никак не мог объяснить себе, что же сделало этого человека близким. Говорил Зименко о вещах, о которых на самом деле могли сообщить и транспаранты, прибитые к зеленым штакетникам у конторы в Курагине. Но вот слова его вошли в душу. И останутся там. Не произошло того, о чем думал Букварь. Этот человек не стал им посторонним. Почему? Наверное, потому, что сам он приходит не к посторонним, а к своим. Наверное, потому, что он искренне заинтересован в судьбах людей. В этой заинтересованности его призвание. Его жизнь. Это Букварь понял не из слов Зименко, а из всего облика его глаз, губ, движений… Искренности его. И Букварь подумал, какое это счастье – быть другом для каждого из девяти тысяч парней и девчат, строящих дорогу!

Потом Букварь подумал, что он пытается объяснить необъяснимое. Разве объяснишь, почему приходит любовь?

Букварь вспомнил о том, что говорил Зименко, и попытался по-новому оценить свою жизнь. Слишком редко он бывает хозяином. Иждивенцем спокойнее жить. Как живет скала под названием «Тарелка», которой ни до чего нет дела. В голове у него столько вопросов, на которые он боится отвечать. Уходит от них. А уходить нельзя. Иначе никогда не станешь таким убежденным человеком, как Зименко.

– Букварь… – шепнул Виталий, – ты все ворочаешься?

– Ага, – сказал Букварь.

– Он москвич. Я встречал его на Сретенке.

17

– Люблю попариться! – заявил Кешка.

Выбирали веники. Выбирал Кешка, а Букварь стоял рядом и поддакивал, чтобы не упасть окончательно в Кешкиных глазах.

– Березовые, – сказал Кешка.

Догадаться, что веники березовые, было легче, чем понять объяснения насчет сухого и мокрого пара.

– Какой-то у них запах засушенный, – сказал Букварь. – Словно это березовый концентрат.

Кешка подносил веники к носу и сосредоточенно нюхал. Почему-то он считал необходимым перенюхать все веники. Листья жестяными ребрами кололи кожу носа, будто бы они были сделаны из фольги, выкрашенной в защитный цвет. Букварь подумал-подумал и сказал:

– Банные листы. Будут прилипать.

Он не любил гербарии, веники и вообще все высушенное.

– Я предпочитаю дубовые, – сообщил Кешка. – Березовый, он только до легких берет. А дубовый дальше. До самого аппендикса. Дубовый, он мужественнее. И дух у него отрадный. Знаешь, есть такая водка – «Горный дубняк». Из дубовых веников.

Для того чтобы войти в баню, надо было сложиться вчетверо. И в самой бане надо было сократиться до спиркинского размера. В бане было черно, как в кинотеатре, и керосиновая лампа, доставленная Кешкой, черноту разогнала только в жалком, мокром от пара углу. Где-то там, в центре черноты, неоновой рекламой горели раскаленные угли, шипели зловеще. Букварь согнулся, и все это переставало ему нравиться.

Радовало только тепло. Оно обволакивало, благодушное и ленивое. Промокшие, привыкшие к перестуку зубов, в последние черные вечера они мечтали об этом тепле. Сегодня с утра шел дождь, похожий на снег, или снег, похожий на дождь, и только из-за тепла согласился Букварь отправиться на Тринадцатый километр, к Кешкиной знакомой Даше, в легендарную баню по-черному.

Вещи клали на лавку. Лавка была старая, шершавая и теплая, как ладонь. Сапоги приткнулись к бревнам стены. Голый Кешка бегал рядом, снова тряс веники, бормотал что-то себе под нос и деловито пробовал пальцами воду в алюминиевых ведрах. Букварь робко переступал с ноги на ногу, ощущал мокрые доски пола, чувствовал себя неквалифицированным ассистентом колдуна и, чтобы не мешать банной магии, сдвинув ватники и брюки, уселся на влажный кончик лавки.

– Сейчас, – пообещал Кешка. – Считай себя счастливым. Испытаешь восьмое чудо света. Или девятое.

Кешка организовывал чудо. Неоновые угли шипели от нетерпения, готовились сжечь джебскую воду, выплеснутую из ведра, горячим паром отбросить ее в черные бревенчатые стены. Кешка переливал воду из одного ведра в другое. Он колдовал. Он был алхимиком. Ему не хватало только реторт, мензурок и гнутых стеклянных трубок.

Дома, под Суздалем, Букварь ходил мыться в обыкновенную баню с оцинкованными шайками, душем, инвалидами-банщиками, кафельным полом и оживленной очередью за пивом. В той бане не было пара и никаких фокусов не было.

– Как ты прожил двадцать своих лучших лет? – сказал Кешка. И пообещал снова: – Сейчас.

Букварь собирался ответить Кешке, но, пока он искал слова, Кешка выпрямился, потряс правой рукой алюминиевое ведро, ловко подбросил вверх, схватил двумя руками его белое дно и, резко, зло заорав: «Ложись!» – плеснул заколдованную воду в неоновые угли. Угли взорвались, но у них не было пламени. Они зашипели зловеще и громко.

Букварь инстинктивно сжался на лавке, готовый стерпеть все. Но ничего не изменилось, только стало жарче, очень жарко. Кешка обернулся, Букварю показалось, что он подмигнул ему, и вдруг Кешку словно ударило током. Кешка захохотал резко, истерически, но пар обволакивал звуки, и Кешкин смех рвался словно из воды. Кешка бросился к двери, толкнул ее и, голый, выскочил на замерзшую землю в снежный дождик, на улицу, по которой ходили люди. Он влетел обратно в черноту бани, опустился на пол и пополз на карачках к полуоткрытой двери. Вытянулся у двери на полу, положив голову на порог, глотал холодный сладкий воздух, перемешанный с мокрым снегом.

Букварю стало смешно. Сначала он смеялся тихо, а потом захохотал громко и безудержно. И тут горячее обволокло его. Поползло в нос, в рот, в легкие.

Букварь сорвал дыхание, хотел броситься к двери, перепрыгнуть через Кешку и бежать, бежать. Но пальцы его вцепились в лавку, и он решил, что вытерпит все и не сдвинется с места.

Жгло нестерпимо. Жгло уши, плечи и шею. Словно на них положили утюги. Букварю казалось даже, что уши, плечи и шея у него шипят. Дышал тяжело и часто. «Давай сюда», – хрипло шепнул Кешка. Букварь мотнул головой. Несколько раз он советовал себе соскочить с лавки, но тут же говорил: «Посижу еще чуть-чуть, чуть-чуть…» – и сжимал пальцы до боли. Скрипел зубами. И пар не выдержал. Ослаб. Уступил.

Кешка встал, закрыл дверь, сунул голову в ведро с холодной водой.

– А ты врал, что никогда не парился.

– Нет.

– Ладно, ты погрелся. Теперь постучи веником по мне.

У кирпичей стояла еще одна лавка. Кешка вытянулся на ней. Букварь с умным видом опустил веник в воду.

– Ты что, сдурел! – завопил Кешка. – Ты меня не бей! Я тебе не ковер! Ты ко мне пар подгоняй. Ласково.

Кешка ворочался на лавке, крякал, ахал, стонал от удовольствия, кричал: «Жарче, жарче!» и потом: «Холодненькой!» – смаковал все положения – на спине, на животе, на боку. И Букварь подумал с завистью: «Вот человек, умеет все делать с аппетитом».

Потом Букварь лежал на спине и видел Кешкино лицо. Чернота стала теперь полумраком. Кешкино лицо играло, двигались его тонкие губы, блестели его глаза, губы шептали и пели что-то. Движения у Кешки были пластичные, отработанные и красивые, и Букварь подумал, что Кешка талантлив. Ведь талант может быть в любом деле. Кешка был талантливым банщиком.

Сердце у Букваря замирало в какой-то теплой и сладкой истоме каждый раз, когда веник гнал березовый пар. Тело, расслабленное, размягченное, спало, отдыхало, было отрешено от всего, а по нему, по красной коже били и били струи мокрого тепла. Букварь тоже крякал, ахал, стонал от удовольствия и просил шепотом: «Холодненькой!»

– Ладно, хватит, – сказал Кешка.

Букварь промокал себя простыней, пытался надеть майку, но она тут же становилась мокрой и прилипала к телу. Кешка в одних трусах, в сапогах на босу ногу, с вещами в руках толкнул дверь и выскочил на мокрый снег. Букварь взял лампу и в чем был зашагал за ним к избе.

Они шли по грязи, по холоду, по мокрому снегу, голые, не спеша, смакуя каждый шаг. Букварь видел, что Кешка испытывает удовольствие, и, если бы рядом была ледяная прорубь, он бы нырнул в нее.

В избе на столе стояли жбан с рассолом, миска с желтыми прошлогодними огурцами и кувшин с янтарным медовым квасом.

Даша улыбалась, разливала квас в граненые зеленоватые стаканы, а Букварь следил за ее руками, полными и чуть смуглыми.

– Я сейчас приду, – сказала Даша.

Кешка пил рассол из жбана, держал жбан обеими руками высоко перед лицом, пил долго и громко, причмокивая и охая. Букварь, хрупая, жевал мягкие огурцы, чувствовал, как приходит к нему блаженное состояние, которого он никогда не испытывал. Букварь жевал и улыбался. Было хорошо и оттого, что он не сбежал с лавки, и оттого, что, не одеваясь, прошли они по улице, по мокрому снегу.

– Здорово!

– Другой бы спорил, – сказал Кешка, – а я не буду. Не такой у меня характер.

Жбан стоял на столе, а Кешка сине-желтым клетчатым рукавом рубахи вытирал рот.

– Теперь я понимаю, из-за чего вы с Николаем в такую грязь таскались сюда, на Тринадцатый километр.

– Из-за чего?

– Из-за этого.

– Нет, – лениво сказал Кешка. – Не из-за этого.

– А из-за чего?

– Из-за нее. Хорошая? – Потом Кешка добавил веско: – Из-за женщин.

– А Николай?

– И Николай.

– А как же Ольга?

– А что Ольга?

Даша вошла тихо, поставила на стол тарелку с шанежками, уселась на застеленной кровати, сложив полные, чуть смуглые руки на коленях. У нее была черная коса, толстая и тугая.

– Вода в Джеби прибывает, – сказала Даша. – И в Тубе и в Канзыбе тоже. Вчера днем двое шоферов перебирались через Тубу вброд. Застряли метрах в десяти от берега. А вечером пошла большая вода и покатила машины – техничку и «газик». «Газик» вез пряники и консервы. Теперь над машинами буруны.

– Это нам не страшно, – сказал Кешка, – мы в Кошурниково переезжаем.

– В Кошурниково?

– Николай вчера с начальником поезда договорился. После разговора с Зименко. Знаешь Зименко?

– Знаю. Такой длинный.

Они говорили долго. Говорили о важном и о пустяках. Шутили и смеялись, и Кешка хохотал, вытирал лицо розовым полотенцем, но лицо его тут же становилось мокрым, и его снова приходилось вытирать. Букварь сидел молча, уставясь в одну точку, и твердил себе: «Этого не может быть…»

Когда Даша вышла, он спросил:

– А как же Ольга?

– Ты, Букварь, до тошноты наивный, – сказал Кешка.

Букварь встал.

– Ты куда?

– Я пойду, – сказал Букварь. – Мне надо.

– Брось ты! Вечером же собирались! Что творится на улице. Дождь и снег! Наводнение вот-вот начнется…

– Я пойду, – сказал Букварь. – Мне надо.

18

Ветер бил в глаза. Бил чем-то белым и мокрым. Букваря ветер не интересовал. Ветер был не страшен, он не мог рассказать о Николае ничего плохого. Он только мог свалить с ног.

Букварь шагал быстро и неистово топтал старые ветки, бархатный мох и оранжевые цветы. Он знал, что будет идти так три часа, а потом свернет с дороги влево, к палатке, и у палатки посмотрит в большие черные глаза Николая. И если Кешка наврал, если Кешка решил пошутить, если Кешка позволил оскорбить человека, придется шагать еще три часа, три часа обратно, и потом найти Кешку, который жрет сейчас желтые соленые огурцы с толстой кожей и ежеминутно вытирает лицо розовым полотенцем, подойти к нему и молча дать в рожу.

А если не за что?

Букварь остановился.

Нет, нет и нет! Есть вещи, которым нельзя верить. Нельзя перевернуть небо. И все же Кешкины слова не выходят из головы, выворачивают наизнанку все, что стройно и четко улеглось после разговора с Зименко.

Нет, им нельзя верить, этим словам! Нельзя!

– Ты что, очумел, что ли? Я кричу, кричу… – схватил Букваря за локоть ватника худой, костлявый парень. У него была мокрая губа, и он часто шмыгал носом. – Где тут брод через Канзыбу?

– Там. – Букварь махнул рукой в сторону Канзыбы и, повернувшись, пошел от парня, пошел по своей трехчасовой дороге.

– Да погоди ты! Где там?

– Дальше. Влево такой желтый съезд. Песчаный.

– Погоди! Где ж я его найду? Я ж из Минусинска…

Парень держал Букваря за мокрый рубчатый локоть ватника и не отпускал. У него были испуганные глаза и тонкие плаксивые губы неудачника.

– Покажи, – жалостно попросил парень.

Букварь машинально повернул за ним и увидел, что идет по грязи, увидел, что впереди, метрах в тридцати от них, стоит новенький «ЗИЛ» с серо-зелеными бортами.

– Я ж ничего тут не знаю… Из Минусинска я…

«ЗИЛ» продвигался медленно, парень ерзал на сиденье, матерился и все оборачивался в сторону Букваря.

– Здесь?

– Я скажу.

«Конечно, Кешка любит врать, – думал Букварь. – Но он не так относится к Николаю, чтобы врать о нем». Букварь почувствовал, что Даша ему неприятна, хотя он совсем и не знал ее. «Но, наверное, та, если та существует, похожа на Дашу, и у нее, наверное, такая же толстая коса». И Букварь вспомнил другую машину, и другого шофера, и слова: «Все такие, все так просто…»

– …и этот пристал и тот. Орут. До вечера. Сообщить обо всем Дьяконову!.. Ну и сообщайте сами!

– Кому? Что? – спросил Букварь.

– Я ж говорю, они одурели. По такой погоде добраться к Дьяконову! Знаешь Дьяконова?

– Откуда? Что я ему, родственник, что ли? Знаю, что за Канзыбой. Взрывники.

Шофер снова стал материться, и его тонкие губы вздрагивали от обиды. Ругался он так, словно ныл, словно ему всегда не везло, и сегодня не повезло, и никогда не повезет.

…Надо будет отвести Николая из палатки к мокрым еловым пням или к тем камням, откуда хорошо слушать Канзыбу, и поговорить с ним так, чтобы Ольга ни слова не узнала. Но там, на камнях или у пней, будет темно, и он не сможет посмотреть в глаза Николаю, а без этого он ничего не узнает.

– …Кустов с меня шкуру сдерет, чтоб он…

А если Николай засмеется или начнет улыбаться, он, Букварь, тоже не сможет не улыбаться, не заставит себя.

– Теперь налево, – сказал Букварь.

Кешка сидит сейчас со своим розовым полотенцем и, причмокивая, пьет янтарный медовый квас. Он должен сидеть так шесть часов, шесть долгих часов, чтобы Букварь смог вернуться и расквитаться с ним за все. За того шофера. За Зойку. За Николая.

– Ну? – спросил шофер. – Как насчет переправы?

Букварь поднял глаза и вздрогнул от неожиданности. Он рванул ручку дверцы и выпрыгнул на дорогу. Бежал по мокрым камням съезда, слышал, как топочут сзади сапоги шофера, бежал, пока не остановился в пяти метрах от воды.

Канзыба взбесилась. Гнала мутную коричневую воду, рвалась к Кизиру, расползалась от бешенства, леденила стволы деревьев, ломала ветви, быстрая, широкая, в добрых двести метров.

– Еще позавчера, – сказал Букварь, – в сапогах переходили.

– Как же быть? Как же я…

Шофер шмыгнул носом, испуганный и жалкий.

Букварь стоял в пяти метрах от воды и не мог оторвать глаз от коричневой летящей реки. Пришел день Канзыбы. Целый год ждала она, когда ледяные горные потоки сделают из нее настоящую, широкую реку, способную гонять пароходы. И вот, когда этот день пришел, Канзыба хотела, чтобы все: люди, тайга и звери в тайге – увидели, какая она, услышали, какая она, почувствовали, какая она. И она ревела, брызгами расшибалась у камней, гнала бревна, траву, цветы и расползалась, расползалась от бешенства и жадности.

Темно-зеленая тайга стояла на сопках, по берегам, притихшая, настороженная. Словно побаивалась, что эта чертова Канзыба выкинет такое, о чем придется помнить долгие годы, хранить эту память в стволиных кольцах.

– Как же быть? Как же…

– Ждать, – сказал Букварь.

– С меня же шкуру сдерут…

– Дня четыре…

– Ты что!

Букварю стало жалко шофера, и он сказал:

– Метров через четыреста был еще брод.

Конечно, и там, наверное, Канзыба стала уже судоходной, и шофер должен был это понять, но он ухватился за соломинку.

– Кустов сказал мне, – уже в машине, уже на ходу объяснял шофер, – хоть вплавь, но доберись!

– Ну-ну, – сказал Букварь.

Ему стало смешно, когда он представил человека, пытающегося переплыть это летящее мутное море.

– Вчера двое на машинах хотели через Тубу… – начал шофер.

– У одного были пряники?

– Пряники… – сник шофер.

– Сворачивай.

Тот берег был низкий, и вода плескалась у самой дороги к взрывникам. Еще позавчера от этой дороги до берега надо было шагать и шагать.

– Понял? – спросил Букварь.

– Как же мне быть?..

– Ничем не могу помочь. Мне надо идти.

Букварь вспомнил о своей цели и о том, что ему еще нужно будет вернуться на Тринадцатый километр, где сидит Кешка со своим розовым полотенцем.

– Мне надо идти.

Он пошел по размытой дороге вверх, но шофер догнал его и снова схватил за рубчатый локоть.

– Постой! А как же я?

– Пошли ты к черту своего Кустова!

– Как же быть?..

– Через четыре дня.

– Дьяконов сегодня взорвет скалу. Или завтра…

Шофер медленно опустился на мокрый камень и застыл, сложив руки на коленях.

– Это все проектировщики, – пробормотал он, – это все проектировщики…

Букварь почувствовал, что этот ноющий человек, напуганный каким-то Кустовым, вызывает у него брезгливость.

– Слушай, брось ныть! Поезжай обратно и передай своему Кустову привет от Канзыбы. И от меня.

– …пришла телеграмма из Москвы. Отменить взрыв. Полотно пройдет ближе к Канзыбе…

– Как тебя зовут? – спросил Букварь.

– Николай…

…Николай сейчас сидит за столом. За зеленым щербатым столом. И все сидят за столом. И Ольга разливает горячие щи. А Николай смеется и подмигивает Ольге.

– Знаешь, пошли вы все к черту! И ты, и твой Кустов! У меня есть дело.

Он пошел, и снова шофер схватил его за мокрый рубчатый локоть.

– Телефонная связь нарушена с Дьяконовым…

«Значит, Зименко сидит сейчас у Дьяконова, – подумал Букварь. – Если бы встретить его и сказать ему: “Знаешь, есть у меня друг…”»

– Пойми, – сказал шофер, – я же не для себя. Не потому, что боюсь Кустова… Ты не думай. Но зачем взрывать скалу, а потом неделями снова возить аммонал, мучиться, чтобы взорвать другую…

– Это ни к чему, – сказал Букварь. – Только чем же я могу тебе помочь?

Шофер опять устало опустился на мокрый камень. Сказал глухо:

– Ничем.

– Знаешь что… – подумав, сказал Букварь.

Шофер поднял голову. Букварь расстегивал ватник, и черные кружочки пуговиц быстро выскакивали из прошитых петель. Букварь сказал:

– Подержи.

Шофер взял ватник и, глядя под ноги, думая о чем-то своем, пошел за Букварем. Они спускались по размытой гальке медленно, потому что Букварь не спешил, шел нарочито спокойно, словно нужно ему было еще раз проверить, какого цвета в Канзыбе вода. Без ватника было холодно, и по коже бежали мурашки. Букварь ступил в воду, ржавая вода стала бить по сапогам, злая, настойчивая, хотела испугать его, отбросить, свалить. Букварь подумал, что в сапогах у него ничего не получится.

Он отступил на несколько шагов и на гальке, перемешанной с потемневшим песком, стал стаскивать сапоги. Портянки были мокрые и черные, и Букварь удивился тому, что сапоги успели промокнуть. Канзыба шумела чуть-чуть потише, будто довольная, что он вышел из ее воды. Шофер стоял молча и вдруг очнулся.

– Ты чего?

– Ничего.

– Ты брось! Не надо! Это ты из-за меня…

– Почему из-за тебя? – обиделся Букварь. – Просто зачем на самом деле взрывать не ту скалу?

Он стоял, переступая с ноги на ногу, потому что камни леденили ему пятки. Он улыбался. Шофер был старше, но Букварь смотрел сейчас на него сверху вниз, как на ребенка, и улыбка у него получалась покровительственная. «Вот так же смотрит на меня Николай…»

– Нечего время тянуть, – нахмурился Букварь, – у меня еще есть дело.

– Погоди, – сказал шофер, – тогда возьми записку. От Кустова. Без нее нет смысла…

Букварь пошарил в ватнике, упрятал записку Кустова, отпечатанную на машинке, в хлорвиниловую обложку паспорта и засунул ее в карман ковбойки.

– Ну, ладно.

Опустив глаза, стараясь не глядеть на бесновавшееся перед ним ржавое море, он пошел к воде. Он не любил входить в холодную воду.

19

Букварь думал, что ему скорее нужно войти в воду, в мутную, быструю воду, и тогда станет тепло, и тогда не будет на длинных ногах мурашек. Во всяком случае, их уже не увидит шофер.

Ему никогда не приходилось стоять в ледяной воде. Он знал, что такое кипяток. Сейчас он стоял в кипятке. Он стиснул зубы и скрипел зубами. Он не шагал – он медленно передвигал ступни вперед, и кипяток хватал кожу все выше и выше. Он не чувствовал, что у него под ногами – камни или песок. Он чувствовал только ожоги. «Долго так будет жечь?» – подумал Букварь.

Он прошел еще один метр, и его сбило с ног.

Обожгло всего, но уже через мгновение Букварь не помнил об этом. Он ничего не помнил. Канзыба схватила его, закрутила, поволокла, била о что-то мягкое и твердое, совала в рот свою грязную воду. Ноги у Букваря тащились по дну. Он толкнул ногами убегавшее дно и, спружинив, вынырнул на поверхность.

Слева по берегу бежал шофер. Он размахивал руками и что-то кричал. Его несло назад, он бежал на месте и становился маленьким. Назад несло тайгу, несло берег и скалы на берегу.

«Это меня несет, – подумал Букварь, – как бревно. И так донесет до Игарки, а потом и до Ледовитого…»

Слева проплыла скала и спрятала шофера, продолжавшего бежать на месте.

«Главное, что я держусь. Что я оттолкнулся ото дна».

Надо было плыть, надо было перечеркнуть бешеную Канзыбу, перечеркнуть всю ее от берега до берега. Букварь повернулся в воде, теперь его несло лицом к правому пологому берегу. Он пробовал плыть кролем, опустив глаза в воду, работал прямыми, чуть согнутыми в коленях ногами, плавно выносил из воды руки с расслабленными кистями.

Он быстро выдохся. Река плескала в рот, сбивала дыхание. Букварь остановился, откашлялся, решил, что надо плыть брассом.

Гребки его стали ритмичными и сильными, он выдыхал воздух резко и, фыркая, не закрывал глаз, когда опускал лицо в воду, и самое главное – видел правый берег, зеленую щетину и желто-бурую полоску дороги.

Он выбрал маяк. Маяком стала сосна, росшая чуть ниже желто-бурой полоски. Сосна стояла в воде.

Букварь плыл долго, фыркал, видел перед собой выныривающие из воды пальцы. Пальцы казались чужими, пальцами водяного. «Наверное, шлепаю уже полчаса». Он устал, но был спокоен. До тех пор, пока не поглядел назад.

Тогда он испугался. Берег был рядом, метрах в двадцати за его спиной, – ржавые, бурые камни, словно крашенные канзыбинской водой.

Значит, все это время он никуда не плыл. Просто барахтался на месте. Все свои силы потратил на то, чтобы продержаться на воде…

И тогда он понял, что полез в воду зря. Канзыба была настроена серьезно. Он продолжал работать руками, продолжал по инерции, понимая все свое бессилие, бессилие маленького человека, пытающегося спорить с шумящим потоком, способным смести все, что встречается на его пути. Муравей пытался остановить валун, катившийся с горы.

Букварь обругал Канзыбу и себя. К черту! Сил у него осталось только для того, чтобы доплыть эти двадцать метров до берега. Надо повернуть!

Но он не повернул. Видел перед собой сосну, стоявшую по колено в воде, и плыл к ней.

Он был злой, даже взбешенный. С ним это случалось редко. И лицо у него было злое и упрямое. Но выражение это могла увидеть только Канзыба, и она, наверное, увидела его и не стала добрее.

Он решил считать гребки и решил, что, когда досчитает до тысячи, тогда он разрешит себе оглянуться и увидеть ржавые, бурые камни.

Он повернул чуть-чуть влево, чтобы переплыть Канзыбу наискосок, по течению, чтобы использовать ее энергию. Бороться с ней было бессмысленно. Он был согласен пробежать пару лишних километров по размытой дождем дороге.

Букварь все считал гребки и пытался успокоить себя. Он понимал: злостью и бешенством он не сможет победить Канзыбу. И он отталкивал воду расслабленными руками, лениво, как бы нехотя. Как будто он шутил с Канзыбой.

Было непривычно и тяжело плыть в одежде. Рукава то разбухали, наполняясь водой, то опадали, как спустившая камера. Они были скользкие и тяжелые.

В бок и в лицо Букварю иногда тыкались ветки, пучки травы и помятые цветы. Он видел, как вода проносила прямо перед его глазами серые комки – мышей, птенцов или зайчат, – и к горлу его подступала тошнота.

Он опасался встретиться с вывороченными из земли деревьями. Они могли задержать его, нарушить налаженные с таким трудом ритм и дыхание и сбить со счета. И тогда надо было бы начинать счет сначала.

Букварь опасался за свои руки. Они могли подвести его. Он чувствовал, что руки устали и что мускулы уже побаливают, как побаливали после перенапряжений на тренировках.

Он досчитал до девятисот и заволновался. Он считал все медленнее. Он боялся досчитать до тысячи. После этого надо было обернуться, и он мог увидеть те же ржавые, бурые камни в двадцати метрах за своей спиной.

Правый берег как будто стал ближе, но, может быть, это только казалось. Сосны, стоявшей в воде, он уже не видел, его давно отнесло течением. Он решил, что если опять увидит камни сзади в двадцати пяти метрах, то будет считать еще до тысячи, и потом до десяти тысяч, и потом…

Букварь досчитал до тысячи и обернулся. Он был на середине реки.

«Ничего, – подумал Букварь. – Все-таки можно остановить валун».

Он хотел отдохнуть на спине. Но у него не было времени, и он не разрешил себе отдыхать.

Он досчитал еще до тысячи. К правому берегу плыть оставалось теперь метров пятьдесят. Руки болели, работали медленно. «Дорога ползет у самой воды», – подумал Букварь.

И тут у него свело ногу.

В икру вцепился клещ, стянул все мускулы и нервы ноги в крутой желвак.

Букварь испугался. У него никогда не сводило ноги, и он не знал, что делать. Он щипал ногу, царапал ее, но желвак не расходился. Канзыба крутила Букваря, несла, мотала, как лодку, потерявшую управление.

Надо было плыть, волоча предавшую его ногу, работая одними руками. Он бился из последних сил, бился, как ему казалось, полчаса, а может быть час, пока не доплыл, пока не дополз до зеленого правого берега, над которым бежала дорога.

Но Канзыба не отпускала его. Игра с ним доставляла ей удовольствие. Она бросала Букваря к самой траве, к кустам, к земле, и, когда он пытался выпрямиться и встать, хотя бы на колени, она с ревом валила его и тащила обратно. И все-таки, когда Канзыба тащила его обратно, он перехитрил ее, прикинулся безвольным, расслабленным, а сам, собрав все, что было в его мускулах, вцепился в тощий куст и застрял, и Канзыба, обманутая им, через секунду сама подтолкнула его к траве.

Теперь он был уже на земле и пополз по ней, с трудом подтягивая сведенную ногу. Канзыба уже ничего не могла с ним сделать, только со злостью била его по ногам, но сейчас она уже казалась ему смешной.

Букварь лежал молча, лежал долго, ни о чем не думая, просто уткнув лицо в мокрые зеленые травинки.

Он хотел спать. И он заснул бы, если бы ему не показалось, что откуда-то снизу, из-под земли, он слышит приглушенный крик.

Он поднял голову и на том берегу увидел маленького человечка. Человечек бежал, размахивая руками.

Букварь встал и тут же опустился на землю от боли в ноге. Он долго растирал ногу, колол ее, щипал, растирал, пока клещ не разжал свои челюсти. Тогда он встал снова, достал из кармана рубашки синюю хлорвиниловую обложку и вытащил из нее записку Кустова. Записка чуть-чуть подмокла. Букварь помахал белым клочком бумаги над головой. Он хотел, чтобы шофер успокоился.

Букварь выбрался на дорогу, грязную и узкую, и только тут почувствовал, как ему холодно. Его трясло.

До взрывников было километров восемь, и все эти восемь километров надо было бежать. Иначе можно было замерзнуть.

20

Дьяконов стоял расставив ноги. Он кричал:

– Ты идиот! Ты думаешь, тебе дадут медаль? Покажи мне того дурака, который даст тебе медаль!

Дьяконов был сделан из жести. У него были серые жестяные глаза и худое жесткое лицо. Брезентовый плащ сидел на нем колом, ломкий и пересушенный, и мог, наверное, греметь. Дьяконов стоял, расставив ноги в жестяных сапогах, и кричал:

– Ты думаешь, жизнь человечья ничего не стоит? Что она дешевле скалы? Да черт с ней, с этой скалой!

– Я… – робко начал Букварь.

– Молчи! Что ты можешь сказать! Нет тебе оправданий! Герой! Ты видишь этот телефон? Так вот, он работает. И утром я говорил с Кустовым. Насчет этой самой скалы.

– Так как же…

– А вот так же!

Дьяконов ходил по комнате, от печки до стены и обратно. Когда он отходил от печки, Букварь видел его жестяную спину, длинную и худую.

– Ладно, – сказал Дьяконов. – У меня нет ни водки, ни спирта. Я такой странный. Только коньяк.

Дьяконов вытащил из-под кровати две высокие бутылки со звездочками. Всего звездочек было десять. Еще Дьяконов достал штопор и два зеленоватых стакана.

– Раздевайся, – приказал он.

Букварь улегся на жесткой постели, и мокрые руки Дьяконова поползли по его спине. Руки пахли коньяком. Они работали ловко, как руки опытного массажиста. Букварь никогда не видел массажистов. Но подумал, что они работают именно так.

– Вставай, – сказал Дьяконов. – С тебя достаточно.

Лежали на табуретке ватник, ватные брюки, свитер, а внизу стояли сапоги. Букварь оделся, но от горячей печки отходить не хотелось.

– Иди сюда, – сказал Дьяконов. Он разливал в стаканы коньяк.

Дьяконов расстегнул плащ, выглянул яркий красный шарф, и плащ перестал быть жестяным. И глаза у Дьяконова оказались совсем не серыми, не жестяными, а теплыми и голубыми.

– За знакомство. За форсирование Канзыбы.

Букварь выпил стакан залпом.

– Ну и лето! – сказал он.

Хлопнула дверь, впустила стонущий ветер, трое в жестяных плащах остановились у печки. Дьяконов подошел к ним, и они стали говорить о шпурах, о запалах и о сжатом воздухе. Букварь видел, что эти трое все время поглядывают на него с любопытством, и от смущения ерзал на хромой табуретке. Дьяконов вернулся и сказал:

– Ты сиди. Сейчас поговорю по телефону.

Он вызвал Кошурниково.

– Мотовилов? – сказал Дьяконов. – Это говорит начальник летучего взрывотряда номер три Дьяконов. Привет. Нужен трелевочный. Да ты не спеши… Ты послушай… Не ори… Я тебе расскажу обстановку…

Дьяконов рассказывал обстановку. Обстановкой был Букварь. Букварь снова ерзал на табуретке, потому что Дьяконов рассказывал о нем как о легендарном герое.

– Ты понял? Я все равно выторгую у тебя трелевочный еще на неделю. Жадный ты… Ну, я жду.

Потом Дьяконов вызвал Минусинск.

– Кустова! Кустов? Еще раз здравствуйте. Я получил вашу записку. Да, ваше распоряжение. Можете спать спокойно. Скала Смородиновая не упадет. Постоит еще. И вас не накажут. Я шучу? Нет, я не шучу. Каким тоном говорю? Вам слышнее. На всякий случай вам надо было застраховаться и иметь документ, подтверждающий, что вы отдали мне распоряжение не взрывать Смородиновую. И вот из-за бумажки вы обманули человека и послали его на верную гибель… Нет, он не погиб.

Дьяконов опустил трубку и стоял, помахивая ею. Трубка хрипела, рычала, внутри нее что-то билось и клокотало. Потом она стихла, и Дьяконов заговорил снова:

– Да, я помню, что вы мой начальник. Не забыл. Еще я не забыл, что я коммунист. И что вы называетесь коммунистом. У нас сейчас не такое время, чтобы из-за бумажки рисковать жизнью человека.

Дьяконов резко положил трубку на рычаг. Он снова стал жестяным. Он шагал от печки до стены и обратно. Шагал быстро, свернул стремительно в угол, к тумбочке, к стоявшему на тумбочке ящику. Открыл крышку, и ящик оказался магнитофоном. Дьяконов пощелкал коричневыми кнопками, бобины дернулись и пошли крутиться. Невидимый пианист ударил по невидимым клавишам. «Скрябин», – решил Букварь.

– И зачем ты полез в реку! – сказал Дьяконов.

Он продолжал ходить. А Букварь подумал: на самом деле, зачем? Получилось глупо. Заставил хорошего человека тратить нервы, не на шутку схватываться с этим Кустовым. Букварь чувствовал себя неловко.

Дьяконов подошел к магнитофону. Остановил пианиста. Из тумбочки достал новую бобину и поставил ее. Магнитофон зашипел, зафыркал и вдруг взорвался, громко и раскатисто. Стекла зазвенели. Магнитофон замолчал, зашипел, снова стали слышны вой ветра, далекие голоса, крики, топот ног, потом наступила тишина, абсолютная, резкая, как глухота, и потом тра-а-ах!

– Взрывы, – сказал Дьяконов. – Я записываю все свои взрывы. Здесь записал уже почти тридцать.

Дьяконов ходил уже медленнее, спокойнее и подолгу стоял у магнитофона.

– Конечно, сначала все это кажется чепухой. Шум – и все. Но ведь симфонии тоже надо учиться слушать. Нет одинаковых взрывов. Разные заряды, разные породы, разные ветры, разные люди. Я различаю каждый шорох, каждое слово, сказанное шепотом, вижу каждую скалу, и каждую скважину на ней, и каждое лицо. Заново переживаю напряжение взрыва. Вспоминаю каждый раз: слева мы неправильно пробурили шпур. Этот шум не символ разрушения, он символ мощи людской.

Дьяконов стоял у окна, почти прислонив лицо к стеклу. Стекла становились синими.

– Видишь шрамы на лбу и на щеке? – обернулся Дьяконов. – И на теле есть рубцы. Хорошо, что меня бросило тогда в Томь. Хочешь послушать тот взрыв?

Он подошел к тумбочке и застыл у магнитофона.

– Нет, хватит взрывов. Послушай музыку.

В комнату ворвался лес, оживленный, многоголосый.

Потом многоголосье затихло, и над самым ухом Букваря запел соловей. Он пел, растягивая звук, негромко и тоскуя. Букварю стало грустно, и он вспомнил о своем Суздале. А соловей защелкал, заспешил, и песня его стала веселой и удалой. Стоял он, наверное, на березовой ветке, выпятив серую грудь, как первый парень на деревне.

– Это другой соловей, – сказал Дьяконов. – Я их много записал. Хотя и не очень люблю соловьев. Они виртуозы, но слащавые. Понимаешь, они салонные…

Пели другие птицы. Как в концерте, по очереди подходили к микрофону. Букварь слушал щегла, дятла, кукушку, дрозда, кулика и других птиц, ему незнакомых.

Где-то в фиолетовом вечернем небе или в кустах, густых, земных, родился тонкий, щемящий душу крик.

– Это иволга. Чаще она смеется, булькает, переливается. Помнишь у Пушкина: «Иль иволги напев живой»? А иногда тоскует. Каким инструментом можно передать ее тоску! И имя у нее какое – иволга. И-вол-га!

Потом, когда кнопка выключила лес, Дьяконов подошел к окну.

– Мы живем, заткнув уши ватой. Мы еще кое-как умеем видеть. Но не умеем слушать. Мы обкрадываем себя. Пытаемся открыть шестое чувство, не развив как следует традиционные пять. Знаешь, я мечтаю: когда-нибудь будут крутить вот такие пленки. Симфонии звуков: бой часов и пение птиц, взрывы и шум Канзыбы. Расширятся границы красоты. Почему бы не снять фильм о жаворонке? Полнометражный. С одной точки, из ржи. Синее небо, солнце и жаворонок в небе, его танец и его песни. И все.

Букварю захотелось полежать во ржи, слушая жаворонка, закрыв глаза, и чтобы ветер изредка и тепло шевелил волосы. И вдруг он вспомнил:

– А Зименко? У вас здесь должен быть Зименко. Он мне очень нужен.

– Зименко? Нет, его здесь нет.

Значит, Зименко не успел добраться до Канзыбы и сейчас, наверное, сидит в Кошурникове.

– Ладно, надо ложиться, – сказал Дьяконов. И добавил, помолчав: – А я бы тоже полез в Канзыбу.

21

Трелевочный затарахтел под окнами на рассвете.

Букварь вышел на крыльцо. Высокий, худой Дьяконов в своем жестяном плаще суетился около трактора, поглаживая мокрый металл, и у него были глаза цыгана, которому понравился конь.

Из кабины трактора выбрался Эдик Зайцев с бледным небритым лицом, и Букварь обрадовался ему.

– Привет, Эдик!

– Привет, Букварь, – устало сказал Эдик.

Дьяконов ходил вокруг трактора, осматривал, причмокивал губами, покачивал головой, словно собирался сейчас назначить Зайцеву цену за трелевочный.

– Сплю и вижу этот трактор, – сказал Дьяконов. – Мне бы его на два дня. А то взрывчатку приходится таскать на руках. Через ручьи, а то и через Канзыбу. А? Может, получится?

Эдик замотал головой:

– Нет. У нас же там наводнение. Остров у нас там…

– Я знаю.

Только сейчас Букварь заметил, что комбинезон у Эдика мокрый до пояса и даже выше. Букваря знобило. Наверное, у него была температура, и он без особой радости подумал о том, что ему придется снова встречаться с канзыбинской водой.

– Зайдем ко мне, – предложил Дьяконов.

Для профилактики выпили коньяка. Уже на улице Эдик сказал:

– Не знаю, как тебя пристроить. На щите тоже намокнешь. Может, посадить тебя на крышу и привязать, чтобы не свалился?

– А сам ты будешь сидеть в кабине?

– Я привычный, – сказал Эдик.

– Я тоже привычный.

Эдик пожал плечами, а Дьяконов покачал головой. Букварь подумал, что температура у него, наверное, перевалила за тридцать восемь, и ему захотелось лечь. Но он подошел к трактору и залез в кабину.

– Поехали, – сказал Эдик.

Он уселся слева, трелевочный заурчал и медленно покатил мимо темно-коричневых домиков. Под соснами, под кедрами, похрустывая ветками, выбрались на узкую, покрытую черно-бурой кашей дорогу.

– Зименко в Кошурникове? – спросил Букварь.

– Там. Будешь курить?

– Нет. Спасибо.

– Он с бригадой Мамаева у моста. В воде. Мост спасают. Джебь тоже взбесилась.

Эдик прикуривал, а трелевочный урчал и пробирался между сосен и кедров, словно выдрессированный. Потом Эдик стал рассказывать о Кошурникове.

Вчера Кошурниково превратилось в остров. Джебь разлилась на все двести, затопила контору Артемовского лесозавода, прорвала трубу перед мостом и промыла галечную насыпь. На Большой земле в Артемовске остались все тракторы и все машины, кроме одного старенького самосвала. Прораб Мотовилов бегал по Артемовску и искал лодочника. Артемовские качали головами: они не сумасшедшие и не любители острых ощущений. И все же один нашелся. «За десять рублей в день», – сказал. Мотовилов переплывал Джебь, стоя в лодке, посасывал мундштук, важный, как адмирал, вез на «остров» работников столовой. Но оказалось, что на «острове» нет хлеба. Из Артемовска к Джеби доставили фургон с хлебом и устроили его у трелевочного на спине. Трактор медленно форсировал Джебь. По воде плыла одна кабина. Эдик по грудь сидел в воде. Метрах в восьми от берега трактор остановился. Берег был обрывистый, и на «остров» Эдик забраться не смог. Тогда цепочка кошурниковцев спустилась к трактору. Эдик выдавал хлеб, а ребята уносили его на руках. По пояс в воде. По нескольку буханок каждый.

– Знаешь, когда бывает трудно, – сказал Эдик, – вспоминаю о Михалыче, ну об этом изыскателе, о Кошурникове, чьим именем станция названа. Это был коммунист… Вспомню о нем, и как-то стыдно становится… Вот и в те дни…

– Ага, – кивнул Букварь, – я тоже часто о нем вспоминаю. Помогает…

– Те буханки носили осторожно. Как снаряды, – улыбнулся Эдик.

Эдик улыбался редко, а улыбка у него была детская.

– Ты не спал ночью?

– Много тут поспишь! – проворчал Эдик.

Букварь вдруг захотел спросить Эдика, видел ли он Зойку и как там она, но не успел. Трактор вздрогнул и остановился. Впереди была Канзыба.

Эдик вышел из кабины и под дождем, засунув руки в карманы потрепанного комбинезона, походил по травянистому берегу, соображая что-то рассеянно, всем своим видом показывая полное пренебрежение к Канзыбе и ее бешенству, потом сплюнул непочтительно в ржавую воду и вернулся.

– Ладно. Будем считать, что ям здесь нет.

– Раньше тут был приличный брод.

Трактор тронулся мягко и не спеша, накренился вперед, и Канзыба лизнула его. Букварь напрягся, ухватился руками за сиденье, приготовился, стиснув зубы, драться с Канзыбой, тупой и неутомимой, которую он победил вчера и которая не забыла об этом поражении. Ее день, единственный день в году, продолжался, и в этот день она не прощала обид.

Но трактор шел, не обращая никакого внимания на Канзыбу, упрямый и спокойный. Канзыба злилась, била по гусеницам, брызгалась и грязными холодными каплями залетала в кабину. А трактор шел и шел, относясь к ней с пренебрежением, которому он научился у своего хозяина.

Букварь приготовился к тому, что Канзыба будет выкидывать штучки, зло шутить, крутить трактор, волочить его по течению. Но трактор двигался уверенно, упираясь стальными лапами в землю, и река его беспокоила мало. И, когда Канзыба поняла, что с трактором ей ничего не сделать, она принялась за людей.

Она поползла по полу кабины ржавыми струйками, огибавшими сапоги. Потом трактор чуть-чуть вздрогнул и опустился, и Канзыба ворвалась в кабину, била по ногам, шумела, устроила в кабине свою протоку. Букварь подтянул ноги и держал их на весу, а потом скосил глаза в сторону Эдика. Эдик сидел неподвижно, с напряженным, металлическим лицом, приросший к рулю. Ноги его стояли в воде. И Букварь опустил ноги.

Вода медленно и равномерно подымалась, мутная, быстрая, дошла до колен, леденила тело. «Ну и черт с ней!» – успокоил себя Букварь. А вода поднималась неотвратимо, как гангрена, и Букварю на секунду стало страшно. Вода обожгла живот, поднялась до груди. Краешком своим щекотала кожу под карманом рубашки…

Букварь посмотрел на Эдика. От него остались только плечи, руки на руле и голова. Как в фокусах Кио. Букварю стало смешно. Он захохотал.

– Надо мной? – серьезно спросил Эдик.

– Над Канзыбой! Чувствуешь, испугалась!

– Чудной ты, – сказал Эдик.

Вода отступала, опускалась, убегала из кабины. Теплее от этого не становилось, но стало веселее. Трактор подбирался к берегу, к серой галечной плеши в ржавых острых камнях. Эдик уже не был таким серьезным и собранным и начал ворчать:

– А теперь еще плестись в Кошурниково и там плавать…

Он ворчал, ругался и вспоминал, в каком симпатичном доме жил в Кунцеве, с палисадником и телевизором, и как удобно было ездить на работу в Москву в утренней переполненной электричке.

Трактор вылез из Канзыбы и, усталый, поработавший, замер на гальке. Букварь высунулся из кабины и сказал Канзыбе:

– Ну привет!

Слева, сбоку, по откосу бежал шофер. Он тащил сапоги и сухой ватник. Он, наверное, бежал так все время, потому что вчера, когда Букваря утягивала Канзыба, он тоже видел бежавшего шофера.

– Все в порядке! – закричал Букварь. Он боялся, что лицо шофера снова станет несчастным и унылым, и кричал поэтому бодро.

– Я тебя все ждал и ждал, – виновато начал шофер, – я уж тут поставил машину у съезда и все ждал… Я уж не спал… За тебя испугался…

– А Кустов твой – сволочь, – сказал Букварь.

– …Я тебя сейчас с ветерком доставлю…

– Да? – спросил Эдик. – С ветерком? Вдоль Канзыбы? Возвращайся-ка ты домой и ложись на лежанку! Я его отвезу. Там теперь только трелевочный пройдет.

Теперь, когда спало напряжение, Букварь снова почувствовал температуру, и снова его стало знобить, и он обмяк, и прислонился к стенке, и рассеянно слушал далекий разговор.

– А может, – расстроенно сказал шофер, – я смогу по насыпи…

22

По насыпи шагали слоны.

Слоны были разноцветные: голубые, зеленые, красные и оранжевые, как жарки. Слоны шагали, и после каждого их шага на насыпи оставались шпалы. Букварь попытался пересчитать слонов. Но у него ничего не получилось. Он не хотел, чтобы слонов оказалось семь. Семь слонов стояли на комоде его суздальских соседей Мышлаковых и обозначали счастье.

Синий слон сплюнул, выругался, сказал: «Хорошенького помаленьку!» – и сошел с насыпи. Букварь крикнул ему: «Погоди!» Слон обернулся, и тогда Букварь увидел, что у него нет хобота, а лицо – Бульдозерово. Только уши болтались, слоновьи и синие.

Букварь бежал за слоном, за синими ушами, бежал долго, и, когда догнал, на Бульдозеровом лице вырос синий хобот и отбросил Букваря назад.

Слон хохотал, стоя на задних ногах, подперев передними круглые бока, хохотал и орал на всю тайгу: «Все вы такие! И Николай такой!»

И тогда Букварь вспомнил, куда он шел. Он побежал. Замелькали перед его глазами ветви, коричневые стволы, мокрые мелкие листья. Букварь спешил, топал сапогами, несся, сжав кулаки. И тут встала на его пути Канзыба.

Противоположного берега не было видно. Вода, переваливаясь через камни, стирала траву и цветы, мчалась на Букваря, готовая схватить его и бросить на дно. Букварь пятился, стукался о камни, и, когда ржавая вода была уже в двух метрах, он споткнулся еще раз и упал, опрокинувшись на спину.

Он увидел: рядом на камне сидел худой Дьяконов в жестяном плаще с удочкой в руках и ловил в Канзыбе рыбу.

«Я ловлю не рыбу, – обиделся Дьяконов, – у меня на леске магнитофон. Я записываю рыбьи разговоры. Утром мне повезло. Утром рыбы пели. Я прокручу пленки в концертном зале. Мы живем, заткнув уши ватой. Видишь, у тебя торчит вата?»

Дьяконов нагнулся и стал вытаскивать вату из ушей Букваря. Он вытаскивал долго и красиво, как фокусник. Потом он начал тащить вату у Букваря изо рта. И тут Букварь увидел, что это никакой не Дьяконов, а самый настоящий Зименко, да еще в чем-то белом. «Ничего себе горлышко, – сказал Зименко. – У него ангина. Просто ангина. Она пройдет».

Вата вытягивалась и вытягивалась вверх и где-то высоко-высоко превращалась в жарки. Цветы собирались вместе в оранжевую кучу и висели над землей круглым теплым шаром.

Шар покачивался, словно танцевал, и пел шепотом: «Ты хотел говорить с Николаем, ты хотел…»

Букварь вскочил и побежал снова. Он увидел Николая. Николай сидел на скале, на самой ее вершине, на каменной тарелке, в шинели, свесив ноги в начищенных сапогах. Букварь подбежал к скале и начал карабкаться по камню. «Три точки. Не забудь про три точки». Сверху говорил репродуктор. Букварь лез вверх, иногда помогал себе зубами. Над ним висели сапоги. «Все такие!» – заорал где-то сзади Бульдозер. Букварь обернулся и вдруг понял, что сорвался и летит вниз. Он летел со свистом и кричал, знал, что сейчас врежется в землю, в деревья, в камни. Но земля не приближалась к нему. Наоборот, она уплывала от него, становилась все меньше и меньше, превращалась в голубой шар размером с арбуз.

«А как же Ольга? – закричал Букварь. – Как же теперь Ольга? – Он почувствовал, что на лбу его выступил холодный пот, и подумал: – При чем тут Ольга? При чем тут Ольга?..»

23

– Ты лежи, – сказала Ольга. – Ты лежи. У тебя ангина. Просто ангина. Она пройдет.

Брезентовый потолок над головой поднимался вверх под наклоном, резкий, натянутый, как доска, и по нему что-то стучало, глухо и шурша скатывалось вниз.

– Дождь. Все еще дождь.

– Ага, дождь, – кивнула Ольга.

Она сидела рядом, у его кровати, на высокой табуретке, держа в руках остроносого Буратино. Потрескивали в железной печке березовые дрова, их там, наверное, было много, и печка трудилась и гудела, добродушная и довольная.

– Мы уж испугались, – улыбнулась Ольга, – ты все бредил и стонал. Но утром был врач, и он успокоил. Врача вызвал Дьяконов, и добирался он на трелевочном. Врач хотел посидеть с тобой, но уж я вызвалась, потому что у него дел много в Кошурникове. Он оставил тебе таблетки. Аспирин и еще что-то…

– У меня, наверное, была высокая температура. Я очень плохо переношу высокую температуру. Бред начинается и всякая такая ерунда… Потом вспоминать стыдно…

– У тебя было тридцать девять и пять…

– Ну вот, – расстроился Букварь, – конечно, я нес бред! Всегда так… Просто я такой неудачный!

Ольга засмеялась почему-то, и не слышно стало, как шуршит по натянутой брезентовой крыше дождь. Пластмассовый парень в черных штанах уселся на подушку, и желтые тяжелые башмаки его уперлись прямо в лицо Букваря.

– Пусть он пока посидит с тобой. Я буду готовить обед. Ты ему расскажи что-нибудь.

Брезентовая дверь дернулась за Ольгой и застыла, успокоившись. Букварь вытер ладонью со лба холодный пот, рука была слабая и медленная. Температура упала, и вставать не хотелось. Он часто глотал слюну, потому что горло у него пересохло, а глотать было больно.

Букварь подумал, что приключилась смешная история. Можно было и не мучиться в бреду, и не валяться сейчас, да еще с больным горлом. Букварь пожалел, что полез в ржавую Канзыбу и переплывал ее. Но потом он решил, что думать так глупо, что вообще глупо жалеть о чем-либо «после драки».

И все же получилось смешно. Если бы телефонная связь на самом деле была нарушена, поступок его назвали бы нужным и оправданным. Даже, чего доброго, подвигом. Но телефон работал. И выходило, что тот же самый поступок оказался глупым и бессмысленным. Дьяконов даже ругался!

«А Кустов! – подумал Букварь. – Это же, верно, негодяй!»

– Букварь! Надо иметь совесть. Буратино сидит и скучает.

Ольга стояла у печки, и у нее в руках были дрова. Короткие, колотые мелко, они пахли Кешкиной баней. Ольга наклонилась к печке, худенькие березовые поленца укладывались в огонь. Рот у печки был красно-оранжевый и прямоугольный. Букварь смотрел на Ольгины руки и на лицо и как будто видел ее в первый раз.

Она ему очень нравилась. Лицо ее озарял березовый огонь, и глаза светились, отражали рыжее прыгающее пламя. А движения ее подчинялись какому-то музыкальному ритму, в них не было ничего лишнего, неуклюжего, они были свободные и пластичные.

Она стояла сейчас совсем рядом, тоненькая, с модной фигурой, как определил Виталий Леонтьев, хрупкая на вид. Но Букварь знал – руки она пожимает, как парень. До боли. С детства Ольга предпочитала компанию мальчишек. Бегала в брюках, с саблей и автоматом в руках, пела «Послушай, Боб, поговорим короче, как подобает старым морякам», играла даже в футбол, вратарем. И выросла озорной и женственной и такой, что ребята на трассе никогда в ее присутствии не ругались матом и не рассказывали «веселых» анекдотов. «Девчонка!» – с уважением подумал о ней Букварь.

– Ольга, посиди на этой табуретке.

– Погоди, Букварь. У меня там борщ.

Дождь шуршал и шуршал по брезенту, и Букварю стало скучно. И он вспомнил, как спешил позавчера с Тринадцатого километра и зачем спешил. И снова поползли тоскливые мысли, и был нужен разговор с Николаем, чтобы вычеркнуть их навсегда.

Забухали у палатки тяжелые сапоги, застучали о деревянный столбик, сбрасывали с себя комья налипшей грязи, стряхивали дождевые капли. Вернулись с просеки ребята.

Букварь быстро повернулся на правый бок, уткнулся носом в брезентовую стену.

– Букварь, ты спишь?

– Нет, – не сразу, неуверенно ответил Букварь.

Он обернулся. На табуретке у кровати сидел Николай. За ним стоял мокрый улыбающийся Спиркин. И Николай улыбался.

Улыбка у него была та самая, от которой у людей улучшалось настроение и становилось тепло на душе. Тепло это рождалось в больших коричневых глазах, обведенных сверху густыми антрацитовыми бровями. Эти глаза обезоруживали и успокаивали.

Букварь приподнялся на локте и заулыбался. Он понял, что никакого разговора не будет, что эти прямые глаза не могут обманывать, что все Кешкины слова – ерунда, глупая и нелепая шутка. Он смеялся, обезоруженный и успокоенный.

– Мы сегодня повкалывали! – сказал Спиркин. – Договорились с Мотовиловым, что, пока уж торчим из-за погоды здесь, будем рубить просеку за Бурундучьей падью.

– Это мы из-за меня здесь торчим! – расстроился Букварь.

– Да брось ты! – сказал Николай. – И не думай. Мы представили, что ты с нами, и работали сегодня за пятерых. Ты спи.

Букварь дремал, когда пришли Виталий и Кешка.

Сквозь сон, сквозь теплую ватную дрему он услышал их голоса, тихие и далекие. Букварь раскрыл глаза и у палаточной двери увидел Виталия и Кешку. Оба они были в грязных, намокших ватниках и курили. У Виталия была ссадина на щеке, а Кешка держал правую руку за спиной, словно прятал что-то.

– Привет, Букварь! – обрадовался Кешка.

Они подошли к Букварю. Кешка продолжал держать руку за спиной, и вид у него был многозначительный.

– Вот, Букварь, держи, – сказал Кешка.

На ладони его лежал крохотный букет мелких, незнакомых Букварю цветов.

Цветов было пять. Тонкие стебли и узкие хрупкие листья были покрыты белым коротким ворсом.

На волосатых стеблях сидели белые звезды. Звезды были многолучевые, лепестки-лучи их в своем белом цвете несли голубые и зеленоватые оттенки. Цветы были скромные, но только на первый взгляд и издалека. Когда Букварь всмотрелся в них, он удивился благородству и нежности белых звезд. Оранжевые жарки тайга «ковала» молотом в кузнице, а эти цветы вышли из ее ювелирной мастерской. Букварь вопросительно поднял глаза.

– Эдельвейсы, – сказал Виталий. – Эдельвейсы.

Букварь попытался вспомнить стихи об эдельвейсах, которые он читал когда-то, но не смог и вспомнил вдруг пьесу Гюго, и даже не пьесу, а фильм, поставленный по ней. Он увидел высокого, гордого испанца, воюющего со скалами, с камнями и горными ручьями для того, чтобы принести остролицей королеве пучок голубоватых звезд, любимых ею, и упасть без сил у ее ног.

– И вы… Вы их искали долго… Где вы их…

– Да там… Мы ходили к скалам, – небрежно сказал Кешка.

– Вообще-то они редкие, – объяснил Виталий, – а на Саянах встречаются. Сибирские.

– Вы рисковали?

– Ну! – засмеялся Кешка.

Он смеялся, а Букварь видел, что глаза у него уставшие и что щека у Виталия ссажена здорово и надолго.

24

Небо стало синим, а дождь все капал и капал.

Ребята устроились у постели Букваря и по очереди вспоминали о всяких интересных случаях. Букварь понимал, что воспоминания затеяли для него. Он слушал Виталия, Ольгу и Николая.

Спиркин сначала смущался, а потом разошелся, начал вспоминать о Феодосии, и нельзя было узнать его.

Спиркин рассказывал о сигаретах.

Сигареты делали на табачной фабрике, в маленьком отсеке, где Спиркин был главным.

В том отсеке стояли две машины. Одна – цвета топленого молока, другая – зеленоватая, как вода в Феодосийском заливе. Машины килограммами поедали мелко накрошенные листья табака и выбрасывали на матерчатую ленту новенькие сигареты «Ливадия». Загорелые руки работниц укладывали сигареты в аккуратные ящики. Ящиков в отсеке стояло много, и все с сигаретами.

Спиркин был механиком и появлялся на работе за час до начала смены. Настраивал машины, поил их маслом, наливал в корытце тягучую черную краску.

В семь часов приходили девушки, и сигаретные машины начинали гудеть. Они гудели мягко и даже мелодично. Во всяком случае, так считал Спиркин.

Для него сигаретные машины олицетворяли движение.

Несся форматный барабан, будто бежало по рельсам колесо электровоза, торопились ленты-транспортеры, тянули на себе пахучий табак и нежную папиросную бумагу – быстрее, быстрее! – крутились худенькие валики печатного аппарата, словно хотели обогнать друг друга, летела вперед белая гильза, набитая табаком, стремительная, как «ТУ-104» – быстрее, быстрее! И только один утюг не спешил. Толстый и ленивый, как бычок, он солидно переваливался с боку на бок. Он был самый ответственный.

Он проглаживал на гильзе шов, только что зашитый клеевым аппаратом, просушивал его, счищал клей, подталкивал гильзу к ножу, шипел чуть слышно: «Теперь порядок, режь ее, делай сигареты!» И сигареты падали на ленту, падали… Еще Спиркину нравилось смотреть на руки работниц. Они были ничем не хуже рук музыкантши, которую показывали по телевизору из Симферополя. Как по клавишам, бегали пальцы работниц по сигаретам. Их тоже можно было показывать по телевизору.

Еще Спиркин любил заходить на склад, в комнату размером со школьный класс, тесную и приземистую. Там лежали прессованные кипы сухих табачных листьев, привезенных из Греции, с Кипра, из Болгарии и Грузии. Спиркин не курил, но любил слушать многоголосие запахов, тонких и грубых. Ему всегда казалось, что это лежат высушенные и спрессованные солнечные лучи.

Еще ему нравилось бродить ночью по сонным и теплым улицам Феодосии. Он шагал по Карантину и по курорту, мимо мавританского дворца табачного короля Стамболи, владевшего когда-то их фабрикой, мимо развалин генуэзских башен, мимо серых и коричневых камней, так много видевших за шесть неспокойных столетий. Ветер нес с моря соленые запахи, а на черном бархате неба, как и полагается в подобных случаях, светилась ленивая луна.

Еще Спиркин любил ловить барабульку в зеленой феодосийской воде.

– Что ж ты смотался из своей теплой Феодосии, от своих чудесных машин? – спросил Кешка.

– Знаешь, скучно стало, – сказал Спиркин. – Каждый день сигареты и сигареты. И все. К тому же стыдно было. Все время по радио слышал: где-то люди землю корчуют. А я сижу в тепле, на месте, освоенном другими.

Кешка терпеливо ждал своей очереди и теперь дождался.

Сначала Кешке надо было рассказать о своих друзьях – Василии и Прокофии Поповых, или просто о Попах.

Однажды в детстве Кешка попросил старшего Попа, Василия, выбить ему передний зуб. Кулак у Попа был слабый, и с Кешкиного согласия Поп ударил по зубу молотком. По Васькиному зубу стукнул Кешка.

Потом они оба пошли к зубному врачу, и тот поставил им коронки. И Поп с Кешкой ходили по своей улице, сверкали новенькими мужественными фиксами, вызывая у соседских пацанов приступы острой зависти. Было тогда Кешке лет пятнадцать. Он носил кепку с разрезом и согнутым посредине козырьком, из-под которого виднелась блатная челка, папиросы опускал в уголки презрительно растянутых губ, виртуозно плевал на мостовую, процеживал слюну сквозь сжатые зубы. Он был влюблен тогда в «настоящих» мужчин с фиксами и презирал людей, в их число не входивших.

От тех времен остались у Кешки фикс и две элегические наколки на запястьях: «Не забуду мать родную» и «Они устали».

В восемнадцать лет Кешка украсил себя еще одной татуировкой. На спине полулежал усталый черт с балалайкой в руке и пропеллером вместо хвоста. Копыт у черта не было. Были толстые подошвы с рубцами.

Кешка и Попы часто ездили в Красноярск к родственникам и целыми днями пропадали на Столбах. Остервенело лазали по скалам. В честь вступления в одну из столбистских «компаний» Кешка и дал наколоть на спине эмблему этой «компании».

Но все это было прелюдией к верблюду.

Верблюда с верховьев Енисея, с самого юга Тувы, по горному Усинскому тракту привел в Абакан старый тувинец. У него было желтое лицо с дряблой, сморщенной кожей. У верблюда шкура тоже была дряблая и болталась, как пустая сумка, чудом держалась на верблюжьих костях. Старик привел верблюда к воротам Абаканского мясокомбината «на убийство». Деньги ему заплатили Кешка и Попы. Верблюд был им совсем ни к чему, просто они его пожалели и спасли от гильотины.

Через полгода верблюд стал жирным и важным, и его вполне можно было фотографировать для учебников зоологии. Жил верблюд у старшего Попа, Василия. Кешка и Попы использовали его как транспорт и «для организации аттракционов».

Каждый день по очереди, согласно строго составленному графику, через весь город конвоируемые мальчишками, отправлялись они к месту работы на верблюде. Кешкины дни были вторник и суббота. Верблюда оставляли у ворот мясокомбината, у велосипедной стоянки, привязывали веревкой к металлическому столбу. Ездил Кешка на флегматичном и медленном верблюде к стадиону и на свидания. Если свидания приходились не на субботу и вторник, надо было договариваться с Попами и брать верблюда напрокат.

А однажды Кешка приспособил на боках верблюда два фанерных щита, написав на одном из них: «Любовь – не роскошь, а средство ширпотреба», а на другом: «Не курите вблизи хлебных массивов», и разъезжал по центральным абаканским проспектам…

– Сейчас бы попались мне эти Попы! – воскликнул Кешка. – Гады и обыватели! Ну и что ж, что нам тогда квартиры дали. Ну, дали! А они, гады, со мной сюда ехать отказались! И черт с ними! И с верблюдом!..

Небо в пролете палаточной двери оставалось синим. Букварь смотрел на синий вечерний кусок неба и думал, что ему везет. Он встречает людей необыкновенных, живет с ними и работает с ними. Он делает открытия каждый день. Он открыл комиссара Зименко, взрывника Дьяконова, умеющего слушать мир, тракториста Эдика Зайцева, которому наплевать на Канзыбу. «Я всему умиляюсь, – подумал Букварь. – Восторженный я. Хорошо это или плохо?»

Кешка все еще рассказывал о верблюде, а Букварь думал, что скоро придет его очередь, но ему не о чем будет рассказать. Ничего в его жизни интересного не происходило. Если только о Суздале…

И Букварь стал вспоминать о своем городе.

25

Суздаль – до обидного маленький. Его весь можно прошагать за двадцать минут. В крайнем случае, за полчаса.

Суздаль тихий, как старый дворик на окраине большого города. Тихий и заросший травой.

Он красив всегда. Но красота его мягкая, не яркая, не бьющая в глаза. Ее скрадывают серые тона, серые, унылые облака, туманы и дожди. Суздаль вспыхивает золотом куполов, когда смотрит на него солнце, он позванивает серебром, если неторопливо движется по небу полная луна.

Букварь рос не в самом Суздале, а в нескольких километрах от него, за пшеничными увалами. Если бы он рос в Суздале, он бы привык к нему. Суздаль стал бы для него само собой разумеющимся, как выцветшее пальто отца. И он не мог бы мечтать о нем и открыть его для себя.

Из их деревни Суздаль казался сказкой. Мальчишкой Букварь внушил себе, что в Суздале живут пушкинские герои – царь Салтан, и царь Додон, и царица-Лебедь, а иногда, наверное, наезжал в Суздаль и сам Руслан.

Букварь любил смотреть на Суздаль с зеленого холма, устроившись под березами. Он сидел под березами и фантазировал и выдумывал события, происходившие в сказочном городе с золотыми куполами.

Букварь оттягивал свою встречу с Суздалем. Он не хотел разрушать сказку. Ему хотелось так и жить, так и взрослым стать, веря в сказочный город. Но однажды он все-таки поехал в Суздаль. По дороге он доказывал себе, что расстраиваться не надо, что, конечно, Суздаль обыкновенный, просто очень старый.

И все же Букварь расстроился. Он приготовил себя ко всему, но не смог поверить сразу в то, что люди в Суздале носят современные костюмы, что они говорят о маргарине и событиях в Португалии и ездят на велосипедах, что храмы, такие красивые издали, стоят облупившиеся, старенькие, готовые развалиться. Но больше всего Букваря расстроили зонтики.

Самые обыкновенные зонтики, черные, на проволочном каркасе. Букварь подумал, что зонтики эти шьют, наверное, из крыльев летучей мыши. Разве могли богатыри в кованых доспехах, былые суздальчане, таскать над головой трусливую черную прорезиненную материю на деревянной палке с пластмассовой ручкой?

Еще Букваря расстроила тишина и то, что в Суздале ничего не происходило.

Через год Букварь влюбился в Чапаева, показанного кинопередвижкой, и мог уже смотреть из-под берез на Суздаль спокойно. Суздаль казался теперь ему вовсе и не городом, и не реликвией, а просто цветником. Золотые, белые и розовые цветы стояли по пояс в зелени, выросшей на жирной и сытной земле ополья.

И по суздальским улочкам Букварь ходил теперь спокойно, не возмущался зонтиками и велосипедами. Улочки были тихие, и машины ползли по ним черепахами, без сигналов, и рядом суздальские реки – Каменка и Мжара – не спеша, потихонечку несли свои воды. И в этой тишине, в успокаивающих ритмах, Букварю совсем не верилось, что когда-то Суздаль был столицей.

А он был столицей. Густым, отрывистым и мелодичным звоном переговаривались большие и малые колокола десятков колоколен. Великие безвестные мастера ставили на речных берегах деревянные храмы. Бились суздальские рати с татарами, с волжскими болгарами и новгородцами. И было это все в те давние времена, когда великий князь ростовский и суздальский Юрий Долгорукий еще и не поставил в устье реки Неглинки, в лесах, крохотной деревушки по имени Москва. И князя Юрия самого тогда не было.

Теперь Суздаль жил воспоминаниями. Он был похож на старика пенсионера, отдыхающего в сквере под тенистыми деревьями. Молодость у старика была бурная и богатая событиями, а сейчас ему оставалось часами просиживать на облезлой лавочке, прогревать старые кости.

Но Букварь видел, что старенький Суздаль, живущий воспоминаниями, притягивает и притягивает к себе паломников. По его улицам бродили бородатые студенты-художники с этюдниками, часами сидели у древних камней с открытыми альбомами. Шлялись по зеленым тротуарам восторженные и привыкшие ко всему иностранцы с великолепными проборами и огуречными шарфами.

Букварь пытался понять, чем притягивает их Суздаль. Так и не понял, пока не стал взрослым. А когда стал, когда учился уже в десятом классе, он открыл Суздаль для себя заново, влюбился в его камни и купола.

Понял, что без Суздаля нельзя понять культуры народа русского, души русской. Он видел Суздаль городом-заповедником, музеем, каким он будет.

Он мечтал о многих профессиях. А в десятом классе захотел стать историком и археологом. После уроков, пешком или на попутной, Букварь добирался до Суздаля. Торчал у каменных стен и спящих соборов. Сидел в суздальской библиотеке и листал книги. Книги были толстые, со множеством рисунков и фотографий. Они рассказывали о древнем зодчестве земли русской, о златоверхой Софии Киевской, о храмах Новгорода и Пскова, о белокаменных и красных Кремлях.

Девчонки из его класса в киоске «Союзпечати» покупали фотографии киноактеров. Киноактеры на этих фотографиях были похожи друг на друга, как шлакоблочные четырехэтажные дома, но девчонки их отличали и про каждого могли рассказать много невероятных вещей. И для Букваря каждый храм на фотографии стал знакомым. О каждом теперь он знал все подробности.

Букварь любил сравнивать храмы с людьми из старых былин.

Сначала такое сравнение показалось ему странным. Но потом Букварь понял, что оно возможно. Он считал, что древние зодчие, работая, поглядывали на человека как на модель. Человек тогда жил один на один с природой, со всеми ее фокусами, он еще не изобрел зонтиков и холодильников. И с врагами он жил один на один, рассчитывал только на свои мускулы и прочность меча. И здания, особенно каменные, были для него тогда не только жилищами и храмами, – они были бойцами и тружениками. Такими, как он сам.

Букварь был патриотом Суздаля, но ему больше нравились храмы Новгорода, старшего суздальского брата.

Новгородские соборы и церкви были похожи на воинов. Особенно те, что поставили в одиннадцатом и двенадцатом веках. Они высились каменными Васьками Буслаевыми. Ваську Букварь узнал из былин и видел в кино, в «Александре Невском», богатырем-громадиной с плечами в самую что ни на есть косую сажень.

Храмы новгородские были одноглавыми. Простые, не декорированные кубы. И от этого они еще больше походили на людей. Стояли в детинце, на холмах и по берегам Волхова статные и мощные каменные фигуры с богатырскими плечами и крепко посаженными головами в свинцовых шлемах. Охраняли Русь.

Клали соборы из больших, грубо отесанных камней неправильной формы. Склеивал их известковый раствор, розовый от примеси мелкотолченого кирпича, подрезанный по контурам камней. Не были соборы штукатурены, стояли грубоватые, как булыги, мощные и суровые. Суровые былинные воины.

Суздальские храмы были поизящней, помягче суровых новгородских, белые стены их клали тщательно и ровно, украшений каменных налепили. Головы храмов держались на тонких и длинных шеях, несли большие кресты, и шлемы их не были рассчитаны на те мечи, удары которых выдерживали шлемы новгородцев.

Храмы, устоявшие в Суздале, строили в шестнадцатом и семнадцатом веках. Было тогда на Руси поспокойнее, да и человек набрал побольше силенок. Каменными песнями славил и себя и землю, давшую ему жизнь.

Ездил Букварь часто во Владимир и в Боголюбово. Видел и во Владимире каменных воинов. Золотые ворота, широко расставившие богатырские ноги, величественный и простой Успенский собор с фресками Андрея Рублева, Даниила Черного и их товарищей.

Но стоял рядом с Успенским небольшой одноглавый куб. Княжий Дмитриевский собор, выстроенный Всеволодом Третьим. В одной книге Букварь нашел сравнение собора с величавым князем в белом церемониальном облачении, затканном выпуклыми изображениями невиданных чудищ.

Собор был князем, а церковь Покрова на Нерли казалась Букварю девушкой. Ее поставили на лугу, у впадения Нерли в Клязьму, и она стоит так века, в зелени, в траве и деревьях, смотрится в спокойную зеркальность воды, белая красавица в простом и богатом узоре.

Букварь часто гостил в Боголюбове у тетки и ходил смотреть на церковь во все времена года, в солнце и в лунные ночи, и никогда не мог насытиться каким-то непонятным чудом гармонии и простоты. Она стояла, нежная, красивая, как Купава, спокойная, сильная, как Ярославна. Олицетворение русской женщины, земли русской. Слава земли русской.

Суздальчане взяли за образец Дмитриевский собор и церковь Покрова и учились у их мастеров.

Букварь подъезжал и подходил к городу по всем дорогам, видел толпу церквей и башен с разных сторон. Но была у Букваря любимая, Владимирская, дорога.

Дорога эта совсем обычная, покрытая недавно асфальтом, бежит себе увалами, и три деревушки стоят на этой дороге, совсем обычные – Борисовское, Батыево и Павловское. Но Букварь-то знал, что по дороге этой девять веков назад шли обозы из Киева в Суздаль, знал, что село Борисовское принадлежало Ивану Калите и было завещано им сыну Симеону Гордому, знал, что в селе Батыеве стоял грозный узкоглазый хан, знал, что село Павловское куплено было женой Александра Невского. Букварь вспоминал об этом каждый раз, когда ехал Владимирской дорогой.

Букварь знал стихи о ленинградском Летнем саде, где «замертво спят сотни тысяч шагов врагов и друзей, друзей и врагов. А шествию теней не видно конца от вазы гранитной до двери дворца». В Суздале тоже спали сотни тысяч шагов. В Суздале, и на Владимирской дороге, и в Борисовском, и в Батыеве. Букварь очень хотел услышать эти шаги. Это было невозможно, но Букварь очень хотел. Иногда наступали минуты, когда Букварю казалось, что невероятное произойдет. В поле, на пашне, окруженной стенами леса, где все современное исчезало, Букварь воображал себя в двенадцатом веке и ждал, что из-за леса появится рать. Он слышал топот коней, их ржание, и звон металлических доспехов, и людские крики. Он ждал, волновался, а потом где-нибудь за Каменкой начинал тарахтеть трактор.

Он пытался услышать эти шаги в Покровском монастыре, где бывал Иван Грозный и где в склепах лежали опальные царицы. Он вслушивался в звуки у розовых стен Спасо-Евфимиевского монастыря, за которыми могильным камнем был прикрыт герой России Дмитрий Пожарский. Он хотел услышать спящие шаги для того, чтобы отчетливее уяснить себе связь времен и связь поколений.

Каждый раз, когда Букварь оставался один на один с древними камнями, он очень хотел увидеть людей всех веков, увидеть жизнь Руси, попасть во все времена и быть свидетелем боев, разговоров, просто каких-то молчаливых сцен. Он мечтал увидеть Святослава, Грозного, и Петра, и Пушкина, и миллионы других людей. Увидеть их не вместе, а в отдельности, каждого, чтобы уловить связь между ними, чтобы понять, как сменили друг друга поколения и почему так велик его народ.

Он никак не мог объять разумом все, что веками происходило на его земле, его знания и представления были отрывочны.

Он знал, что человечество не изобретет машины времени. И нельзя задремать и проснуться при дворе короля Артура. Бои, разговоры, шаги прошлого спали замертво. И все же Букварь не переставал мечтать. Он приходил к самым древним камням Суздаля и стоял молча. Из этих древних камней – неровных плит ноздреватого туфа – был сложен кремлевский собор, поставленный по велению Владимира Мономаха. Позже собор не раз перестраивали, и верх его и купола Букварю не нравились. Но по пояс собор был древним.

Букварь проходил в темноватую глубину храма через знаменитые «златые врата». Врата эти были огромные, тяжелые, по черным листам их золотом шли орнаменты. Львы вот уже седьмой век держали в пасти массивные кольца дверных ручек. Плиты храма были истоптаны и измяты сотнями тысяч ног. Коричневые святые смотрели с огромного иконостаса. В сосредоточенном молчании рядом проходили экскурсанты. Букварь смотрел на яркие цветы, выращенные древними художниками на церковных стенах, и пытался представить себе суздальчанина, их современника, стоящего на плитах храма. Почему-то Букварь думал о старике, своем предке в серой холстине, согнутом, опершемся на сучковатую палку, в лыковых лаптях. Но воображение отказывало, и образ расплывался, ускользал, как ускользало ощущение связи времен.

Но Букварь фантазировал. Камни запоминают. Есть у материи свойство, пока не разгаданное, пока разум не может себе представить даже возможность такого свойства и его «секрет». Как не мог в свое время представить, что существует нейтрон и термоядерные реакции. Но через века люди смогут понять и расшифровать память материи, память суздальских камней, и тогда они услышат и увидят древних людей, узнают их лица, улыбки, разговоры и страсти. Увидят старика в лыковых лаптях, с сучковатой тяжелой палкой. И Букваря увидят. И верблюда…

Какого верблюда? При чем тут верблюд?

Это Кешка все еще рассказывает о верблюде и о своих дружках Попах. Он уже совсем заврался и, наверное, скоро кончит. И тогда придет очередь Букваря…

26

– Я про Суздаль… – неуверенно начал Букварь.

Открылся вдруг брезентовый полог двери, и из синего проема в палатку мокрая, в черном провисшем плаще, в хлорвиниловом платочке вошла Зойка.

– Здравствуйте, – деловито сказала она.

В руках у нее было что-то завернутое в размокшие газеты; она положила свертки на стол и стала обходить канзыбинцев, улыбаясь и протягивая каждому из них мокрую ладонь. Она подошла к Букварю, к последнему, и сказала:

– Здравствуй, Букварь!

– Здравствуй, Зойк…

Букварь смутился и заерзал под одеялом, он подумал вдруг, что Зойка пришла из-за него и сейчас она скажет об этом, начнет охать, и ему будет очень неловко. Но Зойка быстро отошла от его кровати с деловым, безразличным видом, и Букварь сразу же пожалел о том, что мысли его не подтвердились.

– Ну и погода, – сказала Зойка. – Льет и льет.

Она говорила спокойно, словно пришла сюда из охотничьего домика. И ребята слушали ее спокойно, хотя прекрасно понимали, что Зойка добралась к ним из Кошурникова, протопала по грязи все двадцать километров, шла, наверное, весь день.

– А у вас сухо, – заметила Зойка.

Она стала стаскивать сапоги, мокрыми ногами в капроновых чулках встала на чистую доску, лежавшую у входа, и, перегнувшись, вылила в дождь воду из набухших сапог.

– Кеш, дай мне сверток. Тот, что справа.

Зойка взяла из галантных Кешкиных рук сверток, скомкала размокшую газету, швырнула ее в дверь, и в руках ее оказались красные туфли на длинных и тонких каблуках. Зойка надела туфли, скинула плащ и в желтой шерстяной кофте, узкой, обтягивающей ее бедра юбке не спеша прошла к столу, небрежная и красивая, такая же, как и на танцах в Куракине.

– Во дает! – с восхищением простонал Кешка. – Двадцать километров в такой юбке!

Букварь заставлял себя глядеть в брезентовую стену, Зойка уселась к нему спиной. Букварь вспоминал снова о танцах, о стружке в арматурном цехе, о пощечине, и ему стало стыдно. Он не знал, как он будет говорить с Зойкой и что он сможет сказать ей. Он старался выглядеть безразличным и спокойным, но это было трудно.

– А у нас сегодня дождь, – сказал Кешка. – А у вас?

– А у нас наводнение. Но сегодня уже поспокойнее. Эдик Зайцев перевозил меня через Джебь. Только по колени промокла. А главное – спасли мост. Всю ночь стояли возле него.

Все же ребят интересовало, почему вдруг в такую погоду Зойка решила пробраться к ним.

– Одни знакомые летчики, с Артемовского аэродрома, – сказала Зойка, – уверяют, что дня через два мы будем обеспечены солнцем. И уж до конца лета.

– Зой, – подошла Ольга, – ты переночуешь у меня в охотничьей избушке. Там здорово.

– Нет, я ненадолго, – засуетилась вдруг Зойка. – Я пойду.

– Даже и не спорь!

Кешка подошел к Зойке сзади, положил руки на ее желтые плечи, наклонился и пропел с чувством:

– Зойка, Зойка…

– Что с тобой? – поинтересовалась Зойка.

– Ничего. Просто я очень рад тебя видеть. – Кешка помолчал и вдруг спросил: – А чего ты в такую слякоть к нам надумала?

– Из-за гитары. Соскучилась я по твоей гитаре.

Кешка подскочил к своей кровати, схватил гитару, подкинул ее, поймал и направился к Зойке.

– Нет, – сказала Зойка, – я не из-за гитары. Я из-за него.

Сказала она это хрипло и грубовато, только головой повела в сторону Букваря, даже не обернулась, словно там, за ее спиной, на месте Букваря лежало что-то неживое и ерундовое.

– Вот ведь как, – в тон ей, грубовато сказал Букварь. – Из-за меня.

– Значит, из-за Букваря, – протянул Кешка, произнес без всякого ехидства, даже доброжелательно.

– Ага, – сказала Зойка, – из-за него. Узнала от Эдика и даже поволновалась. Потом вспомнила: у меня же есть банка меда, она же пригодится против ангины. И еще вот лимоны достала. Их надо есть с сахаром.

Она вытащила из размокшей газеты банку расплавленного густого янтаря и два чистеньких пузатых лимона, точеными красными каблуками отпечатала на земляном полу короткие шаги и уселась рядом с Букварем, у ног его, на колючее одеяло. Глаза у нее были ласковые и нежные, и Букварь не смог говорить небрежным, грубоватым тоном, каким он хотел говорить.

– Вот смотри, Зойка. Это эдельвейс. Держи.

Он протянул ей маленькую звезду с белыми, чуть голубоватыми лучами на длинном, тонком стебле, покрытом мягким и светлым ворсом.

27

Артемовские летчики не обманули. Солнце появилось через два дня. Оно было жаркое, парило, и трудно было поверить во вчерашнюю тоскливую и холодную слякоть с мокрым апрельским снегом.

Через три дня бригада Николая Бондаренко на машине шофера Петухова перебралась в Кошурниково. Прораб Мотовилов предупредил: из-за непогоды осталось Кошурниково на голодном пайке. С абаканской базы не смогли завезти детали сборно-щитовых домов. На плотницкую работу рассчитывать пока было нельзя. «Останетесь ударной группой в резерве главного командования, – сказал Мотовилов. – То есть при мне».

Спорить не стали. Понимали, что на стройке с саянскими условиями второстепенные работы тоже главные. Лишь бы трудиться по-настоящему, в полную силу.

Букварь потряхивался в кузове, выздоровевший, но еще слабый и бледный, сидел, вцепившись в доски борта, глядел жадно на тайгу, на отмытые камни, на небо, не мог насытиться смелостью красок, от которых он уже отвык.

Машина везла бригаду на гору Бурлук, за Кордон, за пятьдесят километров, к спокойной и нешумливой излучине Кизира. Нужно было чинить булыжную дорогу, сбегавшую к Кизиру с горы, попорченную взрывами и дождями.

Трасса ожила. Снова висели в скалах над Кизиром взрывники, снова грызли саянскую землю разномастные экскаваторы. На всех пятидесяти километрах была разбросана техника, и весь путь Букварь слушал звуки стройки, деловые, металлические.

На Бурлуке было тихо. В горе копались тоннельщики. А на горе дремали шоферы и их машины. Длинная цепочка спящих машин грелась на солнце. Дорога была перекрыта. На самом гребне горы, у здания столовой, три курагинских милиционера успокаивали матерившихся шоферов.

Машинам мешали раны булыжного бурлукского спуска. Их надо было лечить. Дорожный мастер рассказывал ребятам, что к чему. На спуске уже работали курагинцы из бригады Мартынова. Они помахали руками. Работа была несложная, но трудоемкая. Надо было таскать камни, укладывать их ровно и аккуратно, таскать и сыпать щебень и восстанавливать водоотводные канавы.

Камни таскали снизу, от Кизира, на легких дощатых носилках, и делали это Букварь и Кешка. Камни были мокрые и блестящие, на солнце шел от них пар. Кешка и Букварь скинули рубашки и майки, солнце жгло их белые плечи, спину и грудь, и каждый раз, когда Кешка и Букварь спускались к Кизиру, они с шумом и шутками обливались ледяной кизирской водой, смывали пот, смягчали раскаленные солнечные лучи.

Носилки Букварь с Кешкой таскали быстро, к Кизиру спускались бегом. Бежали по самой бровке дороги над оврагом, вырытым экскаваторами, глубоким, рыжим от глины. На дне ямы суетились маленькие тоннельщики в рыже-зеленых брезентовых робах и шахтерских касках. К горе тянулись серые нитки рельсов, и по ним катились игрушечные вагонетки с голубым и рыжим камнем.

А наверху, на втором ярусе, работали дорожники со своими носилками. Горе, наверное, не было скучно. Да и Саянам тоже.

– Сейчас бы вертолет – и над всей трассой! – сказал Букварь. – Посмотреть.

Пообедать заскочили в столовую, справились минут за двадцать и снова пошли вниз. На дороге их обступили шоферы. «Ну как?» – «А так, – махнул рукой Николай, – вряд ли успеем сегодня». Лица у шоферов стали кислые. Шоферы качали головами. «Мне, понимаешь, надо медикаменты в больницу», – заохал парень со шрамом.

– Может, сегодня? – уже внизу сказал Спиркин.

– Надо сегодня, – кивнул Николай.

Теперь пар шел уже не от камней, а от людей. Они спешили и не считали часов. Солнце следило за временем.

Букварь вспомнил бой за просеку. Сегодня они словно ставили мост на дороге, соединяли два булыжных берега. «Быстрее, быстрее!» – шептал своим рукам, своим ногам Букварь. И Кешка, наверное, шептал: «Быстрее!» И Кешка, наверное, вспомнил просеку. Все вспомнили. И снова Букварь любовался красотой их тел, работой их мускулов и стирал с носа капельки пота.

Солнце спускалось к сопкам. Шоферы, шурша щебнем, сошли по горе и скинули ватники и сапоги, встали на дороге рядом.

– Ну все, – сказал Николай.

Как тогда, когда упала последняя сосна в лесу, не верилось, что все, что уложен последний камень – и все, что работа кончилась, что по этому самому спуску можно ездить вверх и вниз. Мастер обошел весь участок, дотронулся, наверное, до каждого камня, поползал на коленях по булыжным заплатам и кивнул головой: «Все!»

Регулировщики засуетились у столовой. Захлопали дверцы кабин. Заревели моторы, загудели от радости машины, напряглось, готовое рвануться, стальное стадо.

Первым тронулся неторопливый каток, спускался вниз словно нехотя, шуршал, скрипел щебнем, вдавливал его в камни, в гору Бурлук, чтобы надежнее, ровнее лежал он. Пробовал дорогу на зуб, на вкус, шлифовал ее. Развернулся и замер внизу, у Кизира.

Регулировщики закричали шоферам. Машины ревели и дрожали, словно ждали стартового сигнала на автогонках. Плавно тронулись первые «ЗИЛы» с красными флажками; они везли в кузовах взрывчатку, осторожно спускались к Кизиру, к инспектору-катку. За ними повел свою машину, груженную ящиками и коробками с медикаментами, шофер со шрамом. Двинулось все ревущее стадо. Ожила, зашумела, понеслась по Саянам жизнь – лента булыжного транспортера двигалась все быстрее и быстрее.

Ребята стояли на горе, над дорогой, и смотрели на разбуженное ими движение. Шоферы высовывались из кабин и махали им руками. И они смеялись и махали руками, лопатами и кирками.

Потом они молча, усталые, поднимались к столовой, гремели рукомойниками, терли лицо серыми шершавыми полотенцами. Заказали по два шницеля с картофельным пюре и по три стакана клюквенного киселя. Кешка прибежал, пристроил свои тарелки на голубом столе, окантованном алюминиевыми планками, зашептал быстро:

– Ребята, тут есть пиво минусинское…

За пивом двинулись всей бригадой, и курагинские пошли тоже. Директорша столовой покачала головой:

– Ну что вы, мальчики! Вы взгляните на часы. Мы же вас и так кормим после рабочего дня. Все бочки у нас закрытые. Не возьмете же вы целую бочку!

– Во! Нам как раз нужна бочка! – заявил Кешка.

– Раз в жизни можно! – сказал Николай.

Ребята смеялись, галдели, шутили, всем вдруг захотелось купить сейчас бочку минусинского пива, целую бочку с деревянной пробкой. Директорша рассердилась, а потом поняла, что ребята говорят всерьез, пожала плечами, пересчитала протянутые ей деньги и повела толпу за собой. На полу под плитами и возле плит стояли и лежали приземистые пузатые бочки.

Бочку с шумом, дурачась, выкатили через кухонную дверь во двор столовой, на траву. Тут же, на траве, на самой вершине горы Бурлук, выбили деревянную пробку, вставили резиновый шланг и стали разливать пиво в прозрачные толстобокие кружки.

Пиво было горьковатое, холодное и вкусное. Пили его не спеша, усевшись на траву, смотрели, как заходило солнце. С горы, с самой ее вершины, тайга была видна на десятки километров, зеленая шкура горбатой саянской земли, – неподвижная, словно нарисованная. Внизу бежал Кизир, ломался под тупым углом, поворачивал к Тубе. Белела за Кизиром, за сопками двухголовая вершина горы Джелинды.

Букварь полулежал на траве, держал в руке кружку и думал о том, что он очень доволен этим светлым, солнечным днем. И жарой, и работой, и машинами, спешившими открыть движение по трассе, и тайгой под его ногами, и бочкой пива, которую они с ребятами купили. Давно он не испытывал такой радости. И Букварь понял, что именно сейчас он отбросит к черту все, что не давало ему покоя в последние дни.

– Смотрите, какие облака! – сказал Виталий. – Облакам всегда везло. Люди любят сравнивать их с чем-нибудь. Особенно если им нечего делать… По этим сравнениям можно изучать историю… Сравнивали их с верблюдом, с паровозом, с автомобилями. Теперь все чаще сравнивают с атомным грибом… А эти…

– Слушай, Николай, – шепнул Букварь, – я вот все хочу спросить тебя… Понимаешь, какая штука… Тут Кешка как-то сказал мне, что ты ездил на Тринадцатый километр из-за женщин. Он врал, конечно?..

Николай пил пиво и смотрел Букварю в глаза.

– Нет, – сказал Николай. – Он не врал.

– То есть как? – растерялся Букварь.

– Так.

Букварь искал соломинку, но ухватиться было не за что, и он спросил о том же, о чем спрашивал Кешку:

– А как же Ольга?

Двухголовая белая вершина Джелинды закачалась, задрожала зеленая шкура горбатой земли.

– С ней ерунда получилась… С ней не надо было… Не такой она человек…

– Но ведь ты любил ее…

– Пожалуй, нет…

Николай допил кружку и встал. Он стоял, расставив ноги в начищенных сапогах, и улыбался. Улыбка у него начиналась с той самой единственной ямки на левой щеке.

– Брось ты, Букварь. Ты будешь думать об этом и переживать. Я тоже в свое время думал и переживал. И ты поймешь. Просто жизнь – очень сложная штука…

Небо сразу стало черным. И тайга стала черной. И пиво в кружке – черным. Надо было вскочить и закричать на всю эту черную тайгу, бить кулаками по черному небу.

Но Букварь не вскочил и не стал кричать. Не смог. Это сказал не Кешка, а Николай. Значит, он, Букварь, на самом деле молокосос и ни черта не понимает.

Он поднес к губам кружку и допил черное пиво.

28

По дороге, бежавшей вниз окраиной поселка под арку с розовым флагом и дальше к спасенному мосту над успокоившейся Джебью и к самому Артемовску, цепочкой шагали строители. Шли в душный клуб Седьмого километра – артемовского пригорода – танцевать и смотреть кино.

По дороге двигалось отмытое и принарядившееся Кошурниково.

Букварь постоял молча и побрел в общежитие. Николая в комнате не было. На одеяле, уткнувшись лицом в голубую стену, бросив ботинки под кровать, спал Виталий. Букварь стащил сапоги и лег на спину.

Солнце жарило его и щекотало ему нос и щеки. Он покрутился на колючем коричневом одеяле, но заснуть не смог, и дремота не приходила.

– Виталий, – сказал Букварь, – как ты можешь спать при таком солнце?

Глаза Букваря изучали потолок, все паутиночьи трещины на нем и не могли увидеть, как отнесся Виталий к его словам.

– Нет, на самом деле? Я вот никак не засну.

Соседняя кровать заскрипела, вздрогнула, и по запаху, по щелчку зажигалки Букварь понял, что Виталий закурил.

– Можно и при солнце, – сказал Виталий.

Он, наверное, зевнул, потому что слово «солнце» получилось у него длинным и исковерканным, и Букварь хотел сказать ему: «Ладно. Спи, пожалуйста». Но сказал он другое:

– И все же я никак не могу понять. Вот, знаешь, солнечный спектр раскладывается на семь цветов. Они лежат рядом, яркие и нарядные, как цветные карандаши в коробке. И я принимаю разумом, что эти разные цвета образуют один – белый. Но я никак не могу принять, что человек складывается из разных цветов – красных, черных, зеленых…

Виталий молчал, аккуратные и ровные дымовые кольца, переливаясь с боку на бок, лениво поднимались вверх и к окну, и Букварь подумал, что Виталий не понял его.

– Как совместить смелость человека, энергию его, искренность с подлостью? Эдельвейс – и пошлые слова о «бабах»? Разве все это может составить один цвет? Ты понимаешь меня?

Букварь услышал, как сетка кровати заскрипела, как Виталий повернулся и как ноги его опустились на пол. Букварь приподнялся на локтях. Виталий, сидя на одеяле, пытался найти что-то в кармане брюк и куртки.

– Я тебя понимаю, – сказал Виталий. – Ты, Букварь, представляешь людей одноцветными. Или хочешь, чтобы они такими были. А они – многоцветные. Писаны многими красками. Так уж природа постаралась.

– Ну и что? – спросил Букварь.

– Что, что! – разозлился Виталий. – Лекцию, что ли, я тебе должен прочесть о сложности жизни! Или выдать рецепт на будущее, написанный по-латыни? Думай сам! В таких случаях каждый думает сам.

– Я и думаю сам! – Букварь обиделся. – Но ведь я хочу знать и другие точки зрения. Может быть, я пытаюсь изобрести тот самый деревянный велосипед.

– Может быть. Тебе этот велосипед изобрести надо. Просто необходимо. Ты ж на самом деле живешь в первый раз. Ты, и только ты, сможешь открыть для себя сначала огонь, потом колесо, потом велосипед, а потом и нейтроны. Изобретай велосипед, если хочешь на нем кататься. Преврати формулы, выработанные другими людьми, в живое для себя, в живые свои принципы. Думай сам.

– Но… – протянул Букварь. И замолчал.

Виталий повернулся лицом к голубой стене, и Букварь должен был понять, что разговор окончен. Он лег на спину и снова стал изучать на потолке паутиночьи нити трещин.

– Раз уж так, – сказал Букварь, – лучше бы Николай был во всех отношениях подлецом. Глупо этого хотеть, да?

Виталий молчал.

– И Зойка… Не надо было ей приходить. Тащить эту банку меда…

Виталий молчал, и Букварь кончил неуверенно:

– И Кешка…

Он не услышал и не увидел, а просто успел почувствовать, что Виталий соскочил с кровати и метнулся к нему. Букварь повернул голову. Виталий стоял рядом, прямой и резкий, как восклицательный знак. Он кричал:

– Лучше? Кому лучше? Тебе лучше! Чтобы сохранить душевное равновесие! Чтобы осталось неколебимым твое младенческое представление о мире и людях! И тебе ничто не мешало бы думать, что люди делятся на белых и черных, подонков и идеальных, а между ними – четкая граница, и они находятся в состоянии войны! Да ты пойми, старик, что люди – не электрические заряды и не элементарные частицы. Каждый из людей несет в себе и плюсы и минусы! Главное в жизни не контрасты, а полутона. Пойми, ничто не встречается в чистом виде! Нет ничего более вредного, чем выдумывать себе идеалы. И твой Зименко…

– Не трогай Зименко!

– …И тот пионер, которому поставлен памятник в Березовке, – помнишь, видели? – возможно, был ябедой или однажды не заступился за слабого…

– Ты его не знал и не выдумывай!

– Я говорю условно. Люди писаны не одной краской. Они многоцветные! Они сложные! И это здорово! Да, четыре десятка лет еще не вытравили всю дрянь, что накапливалась тысячелетиями. Но некоторые вещи, естественные для человека, мы по инерции продолжаем называть дрянью. А ведь у человека, помимо всего прочего, есть живущий организм, и ему на самом деле нужно есть, спать и оплодотворяться! Физиологию-то человека, разницу темпераментов пока не переделали… И ты не спрашивай! Сам думай! Сам разбирайся в каше своих мыслей!

– У тебя, что ли, нет каши?

– Есть. Только твою кашу я давно съел! Она манная, с малиновым вареньем!

– Ладно, не кричи. Посмотри. Солнце заходит.

29

Солнце заходило за сопку Золотой конек.

Камней, к которым Букварь привык на Канзыбе, поблизости не было, и он стоял прислонившись к стволу сосны.

Сопка съедала солнце.

Еще минуту назад солнце огромным шаром, горевшим электрическим светом, проглядывало сквозь раскинутые лапы сосен и елей, как к магниту, скатывалось к сопке. Оно крупнело и быстро наливалось огненным соком.

Сопка схватила солнце зубами. Зубы у сопки были мелкие и острые, как у щуки. Днем они зеленели, а теперь стали черными. Зубы эти солнце не кусали, а только держали.

Сопка медленно проглатывала солнце, распухшее и красное. А когда проглотила, слетелись к острым ее зубам черные облака, быстрые и неожиданные, как воронье.

Красный, огненный сок растекся по холодеющему небу, и края неба стали двухцветными, розовато-голубыми.

«А может быть, на самом деле, – подумал Букварь, – пионер из Березовки был ябедой…»

Он выругался со злостью, гоня эту нелепую мысль.

Солнце, зайдя за сопку, словно провело за собой черту и оставило Букваря наедине с его вопросами.

Он решил не уходить от них, а разобраться, разобраться не спеша и до конца. Он опустился на коричневый толстый корень кедра и стал жевать травинку. Букварь вспомнил Кешкины слова, сказанные однажды о нем: «Нет, он какой-то ненормальный!» – и тут же услышал голоса своих суздальских соседей, Мышлаковых. Мышлаковы жили через дом, торговали на суздальском базаре клубникой и крупным мохнатым крыжовником, и у них на дубовом комоде спали мраморные слоны. Встречая мать или отца Букваря, Мышлаковы вздыхали сочувственно: «Сын у вас какой-то странный». Они и Букварю говорили в глаза: «Какой-то ты ненормальный!» – когда он рассказывал им, что в Суздале на одной из колоколен сидит Золотой петушок, а в Кремле живет князь Гвидон. «Гвидон! Там нынче музей, пять копеек за вход, одни идиоты ходят». И когда Букварь, уезжая в Саяны, рассказывал, какие необыкновенные люди строят там трассу, Мышлаковы вздыхали снова: «Ненормальный!»

Значит, и встреча с настоящей жизнью, встреча с ней лицом к лицу испугала и расстроила его, расстроила тем, что жизнь не совпала с образом, который он себе создал, как расстроила в свое время первая встреча с родным городом, и он держится за свои старые представления только потому, что не хочет поверить в правоту тихого и липкого шепота мраморных слонов, дремлющих на дубовом комоде. Значит, все-таки правы слоны, и, хочешь не хочешь, с этим нужно примириться?

Нет! В том-то и дело, что ни слоны, ни Бульдозер, прокричавший «Все вы такие!», не знают ни грана правды. Пусть его представления не совпали с реальностью жизни. От этого люди не стали менее интересными и красивыми. Черт с ними, с этими суздальскими зонтиками и велосипедами! Какое значение имеют они в жизни Суздаля! Черт с ними, со всякими мелочами! Какое отношение имеют они к людям и жизни!

Николай так и остался тем же самым Николаем, который валил деревья на просеке, выгнал вора из таежной деревушки, перебрался с мешком макарон через замерзшую Джебь, который умеет работать от зари и до зари и не из-за денег, а потому что это доставляет удовольствие. Он остался тем же самым Николаем, который и ему, Букварю, помог повзрослеть, стать более уверенным в себе. Это Николай заставил его подняться на столб, выпрямившись, ступая полной ступней, идти по камню, по жизни. Но…

Добавилось «но»… Оно не уничтожило Николая, не перечеркнуло его, оно просто добавилось к нему. Идеал оказался земным.

Сущность Николая не изменилась от этого. Значит, нужно увидеть в каждом – в Кешке, в Зойке, в Виталии – сущность их и отклонения от нее. Значит, не надо бояться этих отклонений и возмущаться ими. Они, видимо, естественны, как естественна сложность мира. Просто надо научиться видеть, что хорошего каждый дает людям, и считать это главным в человеке.

Несколько дней назад, когда он услышал от Кешки о Николае, ему показалось, что небо перевернулось и начало падать. Он тогда шагал тайгой и спешил, хотел увидеть глаза Николая и узнать все. И вот он знает все. И он спокоен. Небо не перевернулось и не упало. Сам он, Букварь, не стал кричать на всю тайгу: «Как же так!» Он только допил минусинское пиво.

Он спокоен. Он знает, что в человеке главное.

Да, пожалуй, в обыкновенном человеке, в людях, строящих дорогу на Тайшет, два начала. Одним, высоким, руководит идея, дело, энтузиазм, другим – природа человека, заботы о еде, о сне, о всякой там физиологии. В разные моменты люди светятся по-разному. Чаще они горят, но иногда и тлеют, ворчат, рассказывают сальные анекдоты, пошло пристают к девчонкам, клянут начальство.

Пусть пока всякие мелочи еще остались в людях. Ведь на самом деле четыре с половиной десятка лет не смогли сразу, одним ударом выкорчевать в человеке насаженное тысячелетиями. Для корчевки этой нужны многие и многие годы. Может быть, века.

И вот поэтому не надо искусственной спешки. Такой, которая бывает, когда исполкомовская комиссия принимает новый дом и вдруг оказывается, что надо переделать плинтусы. В душе-то таких простых вещей, как плинтусы, не бывает. Вот и не надо горячиться, преувеличивать, придавать значение мелочам. Наверное, подумал Букварь, все-таки прав Николай и права скала под названием «Тарелка». Спокойная, умиротворяющая, высилась она над молчаливой тайгой, над мелочными переживаниями и сомнениями, спрятанными зеленым морем.

Так и ты живи! Корчуй старое в самом себе, корчуй непримиримо, но к другим будь терпимым. Не навязывай им своих правил, они только смеяться будут. Люди живут как умеют. И переделывают себя как умеют.

А сам ты от своих принципов не отступай ни на шаг. Пусть тебя считают наивным. Пусть! Раз уж у тебя такой темперамент.

Так думал Букварь.

Он жевал травинку и сидел на толстом коричневом корне, прислонившись к желтому кедровому боку.

Он услышал, как в поселке заревели динамики и шипящие брызги шампанского полетели со старой, довоенной пластинки в тайгу. «Береговых включил свою шарманку, – подумал Букварь. – Может, сходить на танцы? Все-таки суббота…»

Он встал.

30

Просыпались неохотно, позевывая.

Будило солнце, жаркое и настойчивое. Оно высвечивало стены и щекотало Букварю пятки, высунувшиеся из-под простыни.

– Даже в воскресенье поспать не дадут! – проворчал Спиркин и в душе пригрозил солнцу.

Кешка в трусах и в майке уже стоял у кровати и что-то прибивал к стене молотком.

– Всю жизнь, как помню себя, – сказал Кешка, – я недосыпал. В будни я давал себе слово выспаться в воскресенье. Ждал воскресенья. А в воскресенье приходилось давать себе слово, что в следующее-то я обязательно высплюсь. И так всю дорогу. Я слышал: американская кибернетическая машина подсчитала – если бы человек каждой зимой спал, как медведь, он прожил бы тысячу лет. А мы недосыпаем!

– Такая сейчас эпоха, – сказал Виталий, – в нашу эпоху не выспишься.

Кешка опустил руку. На стене белели две фотографии. Стена отсвечивала. Букварь щурился, морщил лоб и все же не мог понять, чьи это фотографии.

Он натянул перекрашенные солнцем, когда-то синие тренировочные брюки и аккуратно зашнуровал кеды. Пружиня, прыгая шумным коридором, сохранившим прохладу и сырость, он выскочил на улицу, под ели, под бьющее с неба солнце. Он чувствовал себя сильным, ощущал всем существом своим, телом своим брызжущую, безудержную радость. Фыркая, обливался холодной водой, тер мокрым полотенцем нагретую солнцем спину, языком и носом ловил ледяные струйки из ведра, боксировал и возился с орущими и хохочущими ребятами. Потом он снова стал разминаться один, сделал маховые движения и широким, упругим шагом побежал вокруг длинной коробки общежития и вдруг остановился резко.

За углом делал зарядку Николай. В руках у него были гантели, а на пне рядом лежал, поблескивая металлом, съежившийся эспандер. Ноги у Букваря сразу стали тяжелыми и приросли к траве. Он стоял в нерешительности и никак не мог понять, почему он не хочет подойти к Николаю. «Я ведь все решил вчера. Я же решил примириться. Главное – это сущность… – Потом он все же нашел спасительное: – Наверное, надо привыкнуть… Надо привыкнуть…»

Кешка, Спиркин и Виталий сидели за столом и, обжигаясь, пили горячий чай. Букварь подсел к ним и налил себе стакан.

– А где Ольга? – спросил Букварь. – Она устроилась к штукатурам? Кто-нибудь видел Ольгу?

– Нет, не видел, – буркнул Спиркин.

– Устроилась, – сказал Виталий, – в бригаду Самохиной. Вчера уже работала. Они делают клуб.

– Она грустная-грустная, – вздохнул Кешка, – все сидит у себя в комнате. Одна. Даже жалко…

Все замолчали, и Букварь понял, что он зря начал этот разговор. Он захотел успокоить ребят и рассказать им о вчерашних своих мыслях. Но он сказал тихо, шепотом:

– Надо будет сходить к Ольге…

Букварь взял кусок сахара, отпил глоток обжигающей, душистой воды и поднял глаза. Со стены, с фотографий, прибитых Кешкиным молотком, смотрели на него двое.

Слева – черноволосый, широколицый, в темной тужурке с петличками – улыбался Александр Кошурников. На трассе хорошо знали Кошурникова, знали все подробности его жизни и смерти, именем его назвали станцию. Кошурников погиб в сорок втором, там, за горами, у Казыра, шумливого и пенного кизирского брата. Он вел маленькую группу изыскателей саянской дороги, сам был третьим. В тайге, в сотнях километров от жилья, их застигла ранняя зима, набросала снег полутораметровым слоем. Их покинул проводник, у них кончилось продовольствие. Шли по бурелому и колоднику. Каждый шаг – невероятное усилие. А сколько нужно было сделать шагов, чтобы выбраться из тайги! Табак пришлось заменить древесным мхом. Они промокли насквозь. Пожгли у костра одежду, а обсушиться не смогли. Падали от усталости, вставали и шли. Тащили материалы изысканий, образцы пород, все, что нужно было для новой дороги. Но Саяны стерегли. Последний плот схватил Казыр и бросил его под лед. Вместе с плотом ушел под лед один из изыскателей. Второй вмерз в лед в нескольких метрах от берега. У Кошурникова уже не было сил, и он не смог вытащить на берег тело товарища. Он выполз на снег. В дневнике его появилась последняя запись: «Очень тяжело. Голодный, мокрый, без огня, без пищи. Вероятно, сегодня замерзну…»

Весной саянские рыбаки нашли дневник Кошурникова с материалами экспедиции. Теперь парни и девчата шестидесятых годов строят его дорогу.

Справа на фотографии был Фидель.

Букварь посмотрел в Кешкину сторону:

– Где это ты сумел достать?

– Ну! – сказал Кешка.

Пили чай, позвякивали алюминиевыми ложками о зеленоватые грани стаканов, думали о людях, смотревших на них со стены.

– Они, – сказал Виталий, – пробираясь по Казыру, ничего не знали о том, что происходит в мире. Они словно были на другой планете. А немцы стояли у Сталинграда, немцы могли взять Москву… Понимаете трагичность их положения? Но они шли… Значит, верили…

– Если что случится на Кубе, если снова они полезут, – заявил Кешка, – я проберусь к Фиделю…

– Так тебя туда и пустят!

– Ничего. Я уже бегал в Корею, когда там воевали. Меня поймали только в Улан-Удэ. На полдороге. Я был тогда совсем шкет. Глупый шкет…

– А я так и не решился, – вспомнил Букварь, – а собирался…

– Да, забыл. Вот, – сказал Кешка, – медовые пряники.

Легла на стол коробка, круглая, коричневая, похожая на берестяной короб. На крышке ее расходились кольца, как на срезе пня, и шли темно-коричневой вязью с красными, клюквенными каплями слова «Старая Москва». Пряники были мягкие, сладкие и пахли медом. Налили еще по стакану специально для пряников.

– Я из-за картинки их взял, – сказал Кешка, – мне картинка очень понравилась.

Он перевернул крышку берестяного короба. На тыльной стороне ее был небольшой прямоугольник. Зелеными, желтыми и красными пятнами он передавал картину Васнецова «Строят Москву».

– Это же типичное Кошурниково, – сказал Кешка.

Крышка поползла по рукам. На зеленом склоне холма под деревьями стояли рубленые дома. Бородатые мужики ставили квадратные срубы, спускавшиеся по холму. За холмом, до самого горизонта, толпились леса.

– Какое же это Кошурниково! – возмутился Спиркин. – Тут же церковь стоит и бояре шляются. Просто тут другая эпоха…

– Феодальной раздробленности… – подсказал Виталий.

– Просто ты дурак! Просто ты…

Кешкины губы вытянулись от обиды, он шумно прихлопнул коробку крышкой и поставил пряники на подоконник.

– Ладно, это все ерунда, – сказал Кешка. – Вы слыхали, что две баржи все-таки прорвались по Тубе в Курагино, доставили рельсы и два паровоза?

– Иди врать!

– Ну! Паровозики старенькие, маневровочные. Муромского завода. Для них собрали два звена, и теперь они стоят на насыпи.

– Надо бы съездить в Курагино.

– А чего ездить? Просто смотреть? Ерунда. Надо переходить в путеукладчики. В Курагине открываются курсы.

– Так уж необходимо стать путеукладчиками? – спросил Букварь.

– А ты хочешь всю жизнь вкалывать плотником?

– Я хочу стать архитектором.

Букварь замолчал, растерялся, он выдал свою самую сокровенную мечту. Он пожалел, что не успел рассказать ребятам о Суздале, и теперь они могли не понять, почему он хочет стать архитектором.

– Я черчу прилично, – смутился Букварь, – рисую немножко…

– Ну и что? Архитектором ты еще успеешь стать, а путеукладчиком нужно быть именно сейчас!

Кешка и не думал смеяться над ним, просто он горячился, пытался убедить Букваря и ребят:

– Вы же не понимаете, что такое путеукладчики! Перед тобой насыпь, а позади тебя уже лежат рельсы и шпалы. Знаете, как пахнут шпалы? А потом первым прокатиться на паровозе по уложенным тобой рельсам! Представляете? Пыхтящий паровозик, украшенный цветами, плакатами, играет духовой оркестр, а мы все устроились на паровозе! Я, например, на подножке… Сплю и вижу!..

– Мы же не умеем, – сказал Спиркин.

– Я тебе объясняю: в Курагине открываются курсы. Потом можно попрактиковаться в Аскизе. Слыхали, сейчас набирают людей в Аскиз? Это за Абаканом. Меня и Николая уже соблазняли. Во вторник едут в Аскиз.

– Николай, кажется, собирается в Аскиз…

– Да, собирается, – подтвердил Виталий.

Для Кешки это было новостью. И для Букваря тоже. Он сказал, ни на кого не глядя, словно подумал вслух:

– Наверное, так будет лучше… Значит, во вторник…

Замолчали снова. Уже не хотели говорить ни о паровозах, ни о рельсах, ни об Аскизе. Кешка подошел к тумбочке, нагнулся и, гремя, стал вытаскивать принадлежности для бритья. Все следили за его движениями, словно это было очень интересно.

– Так как насчет кино? – спросил Спиркин.

– Я не пойду, – сказал Виталий.

– Могу только днем, – обернулся Кешка. – Вечером я отправлюсь на Тринадцатый.

– Давай на час сорок.

– Знаете что, – сказал Кешка, – у меня тут еще есть дела, идите вдвоем, я подойду. Только возьмите места где-нибудь в середине. У стен сыплется штукатурка.

Кешка поставил на тумбочку круглое зеркало, чуть согнувшись, мазал щеки пышной белой пеной, падавшей на пол ватными кусками, стоял освещенный солнцем, голый по пояс, коричневый, пел что-то, насвистывал. Букварь слушал Кешкино пение, видел, как ходят под загорелой кожей мускулы, и любовался широкой коричневой спиной.

– Да, – сказал Кешка, – там такая тетя Кланя торгует у входа семечками. Купите стакан. Только жареных…

31

На экран пустили радугу.

Радугу ловили глаза человека, шагавшего по миру.

Человек шел за солнцем.

Человек был очень маленький, спешил, иногда бежал, катил по асфальту впереди себя тонкое, быстрое кольцо. Он поверил в то, что можно, шагая за солнцем, обойти весь мир и вернуться домой с огненным, теплым шаром.

Он прошел за солнцем уже, наверное, весь Кишинев.

У него были стеклышки разных цветов, он бежал и по очереди подносил к глазам стеклышки, и Кишинев становился то красным, то зеленым, то оранжевым. И солнце было то красным, то зеленым, то оранжевым.

– Где же Кешка? – шепнул Спиркин.

– А я знаю?

Рядом в темноте на деревянном сиденье белел клочок газеты, обозначавший, что место занято.

– Еще просил семечек! – проворчал Спиркин.

Мальчишка шагал по Кишиневу. Лицо у него было смешное и курносое.

Он пришел на базар, огромный, кишащий, южный, и долго бродил вдоль рядов, вдоль щедрых прилавков и горок яблок, помидоров, красных стручков перца и огурцов на зеленых досках. Он стоял возле прицепа, привезшего из села арбузы, держал в руке пузатый, звенящий арбуз и думал, что это – солнце, надевшее полосатую земную шкуру.

Потом мальчишка попал на аттракцион – гонки на мотоцикле по вертикальной стене. Он стоял и смотрел, как летал с грохотом, словно по огромной трубе, мотоцикл, как мелькал серебристый шлем гонщика. Мальчишка не мог просто так уйти из полотняного шатра. Он решил остаться еще на один сеанс, но не удержался и заглянул в щелку шатра. Он увидел, что человек, летавший по гулкой цирковой трубе в серебристом шлеме, лыс и некрасив, услышал, как жена говорила ему обыкновенные, земные слова. Мальчишке стало грустно, и он поплелся по улице, раздумав идти на второй сеанс.

«Как я, – подумал Букварь, – совсем как я!»

Он снова вспомнил о своих мыслях.

Мальчишка все шагал по Кишиневу. Вместе с ним шагали труба и флейта. Пение флейты было светлым.

Флейта и труба заспешили, их стали подгонять, подгонять ударники, мальчишка побежал быстрее, и тонкое кольцо быстрее закрутилось по асфальту. Мальчишка не смотрел под ноги. Он смотрел вверх, на яркие покачивающиеся шары. Шары несла красивая девушка с фигурой манекенщицы, цокавшая по асфальту иголками каблуков.

– Букварь! Спиркин! На выход!

Шары плыли по воздуху, постукивая друг друга круглыми боками.

– Букварь, вставай! – дернул Спиркин. – Нас!

– …На выход! – кричали сзади.

Букварь пробирался к проходу, наступая на ноги и извиняясь, повернув голову в сторону экрана, и по проходу он шел пятясь и спотыкаясь, видя только то, что происходило на белом квадрате, залитом солнцем.

Ударники стучали в такт иголочным каблукам. Девушка с шарами ступала быстро и грациозно, словно танцуя. Мальчишка спешил за ней и невольно подражал ее движениям. Длинный парень в ковбойских брюках остановился, постоял и пошел за девушкой и мальчишкой. Он приноравливался к их шагам. Трое теперь шагали по асфальту, шагали быстро и похоже друг на друга, словно одна невидимая пружина заставляла их двигаться в едином танцующем ритме. Веселая мелодия подгоняла троих, и трое двигались стремительно и смешно, как в кадрах мультипликации. Взгляды мужчин скрещивались. Мальчишка спешил. Почти бежал, потому что не мог оторвать глаз от желтых и зеленых шаров, танцующих в воздухе. Парень в ковбойских брюках шагал чуть-чуть опустив голову. Он смотрел на стройные ноги девушки, цокающие по асфальту.

– Букварь, быстрее! Нас же зовут!..

Спиркин тянул его откуда-то из темноты.

– Сейчас, – пробормотал Букварь, – сейчас.

– Спиркин! Букварь!

Зал смотрел уже не на экран, а на них двоих, пробиравшихся к выходу. Зал шумел, оживленный, веселый, сыпал шуточками.

Спиркин вытолкнул Букваря во вспыхнувшую солнцем щель двери, и он, вывернув шею, успел увидеть только пробежавшие по экрану быстрые ноги мальчишки.

– Спиркин! Букварь!

Квадратный, маленький, толстый, как комод, Очкин из бригады Маркелова ждал у входа, ноги его нервно топтали траву, готовые сорваться и нестись с реактивной скоростью. Очкин был красный, с мокрым, вспотевшим лицом, глаза его смотрели испуганно, а губы вздрагивали.

– Понимаешь, – сказал Букварь, – это скорее не цветной фильм, а цветовой. В нем нет сюжета, он состоит из маленьких киностихотворений…

– Быстрее! – Очкин даже не махнул рукой, а как-то задергал ею. – Надо бежать!

Ноги его рванулись вперед. Букварь с секунду смотрел, как мелькали эти ноги и как пыль взвилась за ними, смотрел, ничего не соображая, увидел, что Спиркин подскочил как-то странно и что спина его начала уплывать вперед, и только тогда Букварь, словно очнувшись, махнул рукой и побежал за Очкиным.

Солнце било в глаза, и Букварь щурил их, топал сапогами, злился и никак не мог отделаться от мысли, что солнце, наверное, сбежало за ними с экрана.

– А зачем?

– Кешка… – выдохнул Очкин.

– Кешка? – спросил Спиркин.

Очкин обернулся, не останавливаясь, резко и зло крикнул:

– Кешка погиб!

Спиркин захохотал, словно ему сказали анекдот; он бежал боком, правое плечо его подалось чуть-чуть вперед, тянуло за собой мраморную маленькую фигуру.

– Вот остряк! Надо же! Вот остряк!..

Букварь ругал себя за то, что надел эти пудовые сапоги, а не остался в синих стоптанных кедах, и теперь несся по раскаленной земле, как дурак, пыхтел, натирал пальцы.

– Нет, серьезно, этот фильм состоит из стихотворений. Маленьких и музыкальных…

Очкин вдруг остановился, пошатнулся, потеряв равновесие, выпрямился тут же, повернулся лицом к бегущим на него Букварю и Спиркину, сказал тихо, почти шепотом, глядя в землю, осторожно, словно боялся своих слов:

– Кешка погиб…

Букварь налетел на Очкина, выругавшись, схватил его за грудь, тряс его:

– Ты что?! Что ты говоришь, гад?! Что ты говоришь?!

Букварь почувствовал, что ноги у него отнимаются, словно и не было их теперь ниже колен, и он медленно опустился на колени, уткнувшись кулаками в рыжую пыль дороги. Он видел перед собой ноги Очкина и ноги Спиркина и ничего не мог понять, его била нервная дрожь, и он с трудом заставил себя поднять глаза. Лицо у Спиркина было белое, белыми стали мягкие оттопыренные уши, а Очкин был красный и мокрый, как очищенная и вымытая морковь. «Странно, – подумал Букварь, – у него мокрый нос и мокрый лоб, а губы сухие. Как же так?»

– Надо бежать, – заговорил Очкин. – Быстрее! За Джебь. Он там, за мостом…

32

За мостом дорога шла вправо, а потом – вверх.

Спиркин выдохся, он мог свалиться, и Букварь видел это. Спиркин останавливался несколько раз, дышал тяжело и не мог выговорить ни слова, стоял, покачиваясь, стоял с секунду, а потом срывался с места и бежал боком, выставляя вперед худенькое плечо.

Дорога дернулась резко вправо, побежала вверх, и там наверху, метрах в двухстах впереди, Букварь увидел толпившихся людей, притихшие машины, и ему стало страшно.

– Погоди, – сказал Букварь.

Он остановился, начал вдруг шарить по карманам и ничего не нашел.

– Ладно, пошли, – сказал Букварь. – Я хотел закурить.

Снова бежали, и снова било в глаза солнце, и снова Букварь чувствовал, что у него отяжелели ноги, почти не гнулись. И все же Очкин, Спиркин и сам он бежали все быстрее, будто там, впереди, были не люди, не страшные, притихшие машины, а финишная ленточка, и ее надо было рвать.

Солнце было жизнерадостное, слепящее, летели навстречу покачиваемые ветром живые, зеленые лапы деревьев, шумела, перезваниваясь птичьими песнями, жила тайга, и они втроем бежали, живые, сильные, и люди деловито суетились наверху, и все это противоречило глупым словам Очкина, не совмещалось с ними, перечеркивало их. И Букварь подумал, что люди окружили, наверное, машину, у которой вышел из строя карбюратор, и чинят ее, и ему стоит только разорвать их плотное, тугое кольцо – и он увидит раскрытый капот машины, сплетения проводов и черные, пахнущие маслом грани металла.

Он ворвался в шевелящуюся, двигающуюся кучу людей, расталкивал их локтями, и люди пропускали его, видел, как пробираются рядом Спиркин и Очкин, видел их красные лица, не рассчитав движений, выскочил из людского кольца и тут же отступил назад.

На земле, у края дороги, прямо перед ним, прямо перед его тяжелыми, запылившимися сапогами, лежал Кешка.

Кешка лежал сжавшись, подтянув ноги к груди, и казался маленьким.

На нем были выцветшие ковбойские брюки Виталия, прошитые красными нитками, с поблескивающими заклепками на карманах. Правая рука Кешки вытянулась, а левая закрывала лицо, словно загораживала его от солнца, и были видны только тонкие Кешкины губы. Они не шевелились.

Кешкина голова лежала в красной луже.

Лужа была небольшая, неровная. Пыль, рыжая и серая, наступала на нее, засыпала пылинками красные, нерастекшиеся края.

Букварь почувствовал, что его начинает тошнить, он не мог больше смотреть себе под ноги и стал отступать, и толпа пропустила его так же молча, как и впустила, словно не заметила.

Пятясь, Букварь натолкнулся на что-то твердое, оглянулся, увидел синий с красным кантом крытый кузов милицейской машины; держась за нагретый солнцем металл, добрел до подножки и опустился на нее, теплую, даже горячую.

Перед его глазами проходили люди, знакомые и незнакомые, в пестрых рубашках, в милицейских кителях и белых халатах, говорили о чем-то, размахивали руками и что-то фотографировали. Он видел Виталия, Николая, Ольгу и многих кошурниковских ребят, но он не воспринимал всех этих реальных людей в отдельности, а казалось ему, что перед ним движется какое-то месиво, увиденное им на экране в клубе Седьмого километра.

Мысли Букваря скакали, и это были даже не мысли, а обрывки мыслей, какие-то слова, они сменяли друг друга и уплывали, не возвращались. Только в одну мысль вцепился мозг Букваря, он отпускал ее на секунды и все же вылавливал ее в каше обрывков и случайных слов.

В том, что произошло, думал Букварь, не было никакой логики. Все двигалось, жило: и солнце, и планета, и тайга, и люди, толпившиеся на таежной дороге. И только человек, прижавший колени к груди, замер в рыжей пыли. Словно его отключили от всеобщего движения. Неподвижного человека этого Букварь даже мысленно старался не называть Кешкой, потому что Кешка был для него само движение, и еще несколько часов назад Букварь видел загорелое Кешкино тело, которое жило и двигалось.

Все плыло перед глазами, фильм продолжался. Букварь ухватился пальцами за металл подножки, он боялся встать, шагнуть на пестрый экран, шагнуть в людское месиво и тем самым признать его реальность.

Проплывали ковбойки, ватники, испуганные и хмурые лица, какие-то бумаги, белые, как руки человека, лежавшего у самого края дороги. Слышались слова, обрывочные, тихие, словно приглушенные.

– Знаешь, как было?

Рука Спиркина легла на плечо Букваря. Букварь мотнул головой. Спиркин облизывал губы, часто глотал слюну, у него, наверное, пересохло горло. Голос его был сиплый и неестественный:

– Он бежал. Вскочил на подножку проходившей машины. Так и ехал на подножке, шутил с шофером. На колдобине машину тряхнуло. Он ударился о борт. Виском.

Спиркинская спина, вздрагивая, ушла вперед, прошла мимо кителя, белого и натянутого. Лицо с отваливающимися щеками было опущено, смотрело куда-то вниз. Лицо было жалкое и растерянное. «Может, это шофер. Той самой машины… А не все ли равно?..»

Потом лицо пропало, и белый китель пропал. Люди засуетились, стали тесниться и отступать, образовали неширокий коридор. По этому коридору к человеку, лежавшему в пыли, медленно подъехала неуклюжая кремовая машина, – «газик» с крытым кузовом и красным крестом на крашеных досках. Двое пожилых мужчин в белых халатах выскочили из кабины, открыли дверь кремового кузова и с носилками в привыкших к ним руках заспешили по дороге. Толпа стояла застыв, притихнув, и только Николай и Виталий пошли за санитарами, и их сразу же скрыла кремовая машина. С минуту Букварь видел только толпу, напряженную, смотревшую на дорогу, а потом четверо появились из-за машины, несли на носилках Кешку осторожно, словно боялись причинить ему боль. Один из санитаров поднялся по металлическим ступенькам в кузов спиной, а снизу ему подавали носилки. Второй санитар закашлял и кашлял долго и хрипло, у него, наверное, были прокурены легкие, он пытался сказать что-то насчет двери, но кашель гнул его, и носилки не двигались. Тогда Николай и Виталий подняли носилки выше, и они уплыли в кузов. Санитар спустился по ступенькам, закрыл дверь, сказал что-то и вдруг улыбнулся. Букварь похолодел: все произошло так быстро и просто, словно в машину погрузили картошку.

Машина покатила вниз, и все стояли и смотрели в ее кремовую спину с красным крестом на крашеных досках. Пальцы все держались за теплый металл и не давали Букварю встать. Он видел, что люди расходятся, уходят в Кошурниково, медленно и молчаливо, и все сидел. Он сидел до тех пор, пока чья-то рука не постучала ему по плечу: «Гражданин! Освободите подножку!»

Тогда он встал и теперь уже стоял в двух шагах от машины, слышал, как заревел ее мотор и как рев этот становился все тише и потом пропал совсем, а он все стоял и смотрел себе под ноги в рыжую пыль и долго не мог понять, откуда прозвучал голос Виталия:

– Слушай, старик, пойдем домой. Надо идти…

33

Во вторник съехались Кешкины родственники.

Во вторник хоронили Кешку.

Хоронить его должны были на артемовском кладбище, в нескольких километрах от Кошурникова. Родственников у Кешки оказалось много, они ходили по поселку все вместе, молчаливые, с покрасневшими, распухшими веками.

Букварь видел их и почему-то сторонился. Его, Виталия, Спиркина, Николая и Ольгу освободили от работы, и Букварь бродил по солнечным кошурниковским улицам и старался думать о солнце или о Суздале. Но мысли были однообразные, крутились навязчиво: «Почему солнце сегодня так светит? Лучше бы уж сегодня оно сидело за тучами! Лучше бы!..»

– Букварь!

Он обернулся. Сзади шла Ольга.

– Знаешь, есть одно дело…

Ольга была строгая и взрослая, такой он ее никогда не видел.

– Приехала Дашка… Ты ведь знаешь Дашу?

– Знаю…

– Она не может все это видеть… Похороны и все это… Ты понимаешь?.. Ее нужно увести куда-нибудь… На это время… Я бы сама… Но я не могу сегодня…

– Ладно, – сказал Букварь.

Он шел за Ольгой и пытался вспомнить Дашу такой, какой он видел ее на Тринадцатом километре в тот день, после Кешкиной бани. Он запомнил ее улыбчивой, пышногрудой, с толстой русой косой и почувствовал вдруг запах медового кваса и теплых шанежек, почувствовал вкус рассола, который он тогда пил с Кешкой из деревянного жбана. Он подумал о том, что весь сегодняшний день ему придется успокаивать Дашу и видеть женские слезы, а он их не умеет переносить. Но теперь не надо было идти со всеми на кладбище, и он испытывал облегчение, хотя и не хотел признаваться себе в этом.

Даша сидела на крыльце общежития.

Она была в темно-синем платье, выцветшем, старушечьем, сидела сгорбившись, сложив руки на коленях.

– Здравствуй, Даша, – сказал Букварь.

– Здравствуй, Букварь. – Она даже не обернулась в его сторону, не отрывала глаз от желтой земли и чахлых травинок на ней.

– А я вот… – начал Букварь и запнулся.

Он понял, что Даша находится сейчас не здесь, а далеко отсюда, в своей, особой стране, страна эта отрезана от всего, что вокруг Даши, и Даша не слышит его, не видит этих чахлых травинок на земле прямо перед ней. Букварь посмотрел на Ольгу.

– Понимаешь, Букварь, мне нужно идти…

– Ну, иди, – сказал Букварь.

Ольга уходила. Он знал, куда она уходит. Вот и ее надо было успокаивать. «Нет, – подумал Букварь, – не может этого быть. Не может Николай уехать сегодня в Аскиз. Он ведь командир…»

– Солнце, – сказала вдруг Даша, – сегодня такое яркое солнце!

– Ага, – кивнул Букварь, – солнце…

Солнце сегодня было просто праздничным, словно начистилось асидолом. Словно сверху не видело ничего сослепу или было ему на все наплевать, как скале под названием «Тарелка».

– Это первый двухэтажный дом, – показал Букварь, – а здесь будет клуб. Повырубим деревья, раскорчуем и поставим клуб.

Над первым двухэтажным домом постоянного поселка плескался на ветру маленький красный флаг, водруженный здесь, как над только что взятым городом. Дом стоял внизу, и к нему надо было спускаться по крутому зеленому склону, заросшему кустарником и березками-дошкольницами. Спускались медленно, хотя удобнее было сбежать вниз, к светло-коричневым стенам дома.

– Здесь поставим столовую. Здесь будет школа. Здесь – магазин. Здесь – площадь… А здесь будет памятник Кошурникову… Это наш любимый герой.

Букварь вдруг увидел, что Даша резко повернулась, увидел, как стали вздрагивать ее плечи. Она, наверное, плакала или пыталась сдержать слезы.

– Здесь…

«Дурак! – подумал Букварь. – Будет, будет, будет! А Кешки не будет! Это же все должен был строить Кешка! А Кешки-то уже не будет!..»

– Здесь очень густая трава. Дожди были, и вон она какая вымахала.

Плечи Даши все еще вздрагивали.

– Знаешь, – сказал Букварь, – отсюда очень легко пройти в Лесной городок. Через мост, а там пару километров. Хочешь в Лесной?

Она кивнула.

Шли медленно и долго. Шли молча. Молча стояли у дороги деревья, молча смотрели вслед двоим в две чуть ссутулившиеся спины. И вдруг шумом, звоном металла, музыкой встретили Букваря и Дашу улицы Лесного, площадь с небольшим тополевым сквером и пятаком асфальта в углу. Над пятаком ее столба, потрескивая, кричал серебряный колокол динамика. Принарядившиеся парни и девушки шуршали подошвами по серому нагретому асфальту.

– Танцы, – сказал Букварь, – а я думал, откуда музыка… Оказывается, танцы… Пойдем к ручью?

– Нет. Постоим здесь. Посмотрим.

– Посмотрим.

Букварь подумал вдруг, что слова им обоим нужны сейчас как костыли, помогающие шагать. Внутри них теснятся сейчас мысли и чувства, а слова произносятся тихие, ничего не значащие.

Ветер, западный, из-за огородов, раскачивал, трепал музыку, иногда уносил ее к ручью, словно шептал ей временами: «Тише!» Пары танцевали медленно. Букварь смотрел на длинного парня в серой кепочке с помятым козырьком. Парень почти совсем не двигал ногами, почти стоял на месте, отвернувшись от своей партнерши, курносой девчонки в платье горошком, стоял со скучным, кислым лицом, словно ему осточертели и это танго, и эта девица и он ждет не дождется, когда динамик замолкнет.

Динамик замолк, похрипел, потрещал и снова завел то же самое танго, снова длинный парень стал топтаться на асфальте с девчонкой в платье горошком.

– Пригласи меня, – сказала Даша.

– Я плохо танцую, – растерялся Букварь.

– Я тоже не очень… Ты пригласи…

Танцевали медленно, как все. Букварь держал руку на талии Даши и иногда ощущал мягкое прикосновение Дашиной косы. «А почему у них танцы во вторник?.. Ну да, здесь живут рабочие лесозавода… По вторникам им не дают электроэнергию… По вторникам у них выходной…»

– Ну вот, – улыбнулся Букварь, – а я хотел увести тебя от людей.

И тут же пришла резкая, злая мысль: «Как ты можешь, как ты смеешь улыбаться, слушать музыку, танцевать в те минуты, в те самые минуты, когда…»

– Букварь, – остановилась Даша, – пойдем к ручью. Пойдем.

Она повернулась и побежала вдруг по асфальтовому пятаку мимо танцующих пар. Букварь рванулся за ней, пролетело перед ним скучное, кислое лицо парня в серой кепочке с помятым козырьком, чьи-то удивленные глаза проводили его. Букварь выскочил на пыльную мостовую, поймал Дашин локоть…

– Подожди!

Даша перестала бежать, но шла быстро, упрямо наклонив голову, и Букварь с трудом поспевал за ней.

Мелькали деревянные домики с палисадниками, с резными наличниками и цветами у заборов. Потом улица оборвалась, уткнулась в узкий бревенчатый мост, переброшенный через ручей.

Даша остановилась. Она смотрела на двух девчонок с косичками, игравших в мяч у деревянных перил. Мяч покатился в сторону Даши, и Даша ударила его ногой.

– Тетенька, это наш! – взвизгнули косички.

– Смешные девчонки! – улыбнулась Даша.

– Смешные, – повторил Букварь.

– И косички…

– Даша! Ну что ты! Не надо, Даша… Вот, возьми мой платок… Не надо, Даша!.. Слезы, они…

Поддерживая за локоть, он отвел Дашу в сторону, к ручью, к теплым коричневым камням, усадил ее, плачущую, беспомощную, на эти камни, говорил слова, которые должны были ее успокаивать, а сам думал: «Пусть плачет, пусть не сдерживает себя, ей станет только легче. Мне бы тоже, может быть, стало легче, только я мужчина…»

Дашины плечи вздрагивали, и коса ее вздрагивала. Даша то всхлипывала тихо, словно пыталась перестать, то рыдала громко и тоскливо, и Букварь теребил нервно пальцами платок, который Даша так и не взяла. Он смотрел на быструю воду ручья, на девчонок с косичками, застывших у моста, глядевших на него и Дашу, и думал о том, что иначе и быть не могло.

Весь сегодняшний день они старались сдержать теснившиеся внутри них чувства какими-то действиями и ничего не значащими словами, и вот теперь эти чувства вырвались наружу, и стало легче. Человек напридумывал столько, лишь бы не быть естественным в проявлении своих чувств, а зачем?..

Они сидели у ручья, наверное, уже долго. Солнце запуталось в кедровых лапах, но все еще жарило. Даша вытирала глаза и щеки платком Букваря, а Букварь брал из мокрого песка мелкие плоские камешки и швырял их в бегущую воду. Ему не давала покоя одна мысль, и он решил узнать обо всем сегодня, не думая о том, будет это тактично или нет.

И все же он никак не мог задать Даше придуманный им вопрос, все швырял камешки в холодную воду и считал их прыжки.

– Даша, – сказал Букварь, – ты давно знала Кешку?

Это было совсем не то, что он хотел спросить.

– Мы дружили четвертый год…

Букварь, холодея от волнения, все-таки заставил себя сказать:

– Он любил тебя? Только честно.

– Да.

– Ты не обижайся. Для меня это очень важно… Мне казалось…

– Я знаю, что тебе казалось. Я понимаю…

Она снова заплакала, уткнулась лицом в колени. Букварь ходил около нее по мокрому песку, ругал себя за свои глупые, неуместные сейчас вопросы.

– Никто не знал Кешку, – подняла голову Даша, – никто… Да, он хвастал, врал иногда, чтобы казаться взрослым и современным, дурачился, но он никогда… Все почему-то думали о Кешке так… И никто не знал его хорошо. Он любил меня… Никаких других девчонок у него не было. Я-то знаю…

– Ты не обижайся, я и не думал никогда…

– Что вы знали о Кешке! То, как он иногда играл перед публикой? Он же был… Понимаешь?.. Вот, прочти это. Он собирался послать в «Комсомолку»…

Она сунула Букварю смятый листок, вырванный из тетради, исписанный прыгающим Кешкиным почерком. Букварь осторожно разгладил листок, стоя, читал его, никак не мог сосредоточиться, никак не мог уловить смысла простых и знакомых ему слов.

– Сколько сейчас времени? – спросила Даша.

– Уже половина пятого.

Он сказал и вдруг испугался этого «уже» и того, что оно означало.

Он тихо присел на корточки и бросил маленький плоский камень в воду…

34

– Вот стаканы.

Стаканы стояли в тумбочке, тяжелые, граненые, зеленоватые, тщательно протертые кухонным полотенцем. Они съездили на Канзыбу, а теперь стояли в коричневой тумбочке в поселке Кошурниково. Стаканов было семь.

– Сколько их ставить? – спросил Спиркин. – Четыре или пять?

Виталий подумал:

– Три.

– Думаешь, Николай не придет? – спросил Букварь.

– Он уедет в Аскиз.

«Не уедет он сегодня! Не может он уехать сегодня!..»

– Поставь четыре, – сказал Букварь.

Водку разливал Виталий. Пальцы у него дрожали, водка нервно, рывками лилась в стаканы. Бутылочное горлышко глянуло в четвертый стакан и замерло, словно задумалось, словно не хотело иметь дело с этим четвертым стаканом. Потом водка забулькала.

– Вот и поминки, – сказал Спиркин.

– Мне не нравится это слово, – поморщился Виталий. – Ну ладно, за живых!

Закусывали кислым серым хлебом и выложенными на тарелку консервами тресковой печени. После второго стакана Виталий встал и начал ходить по комнате. Букварь чувствовал себя усталым, понимал, что быстро пьянеет, и мазал хлеб маслом.

– Итак, все кончено, – сказал Виталий, – присыпали землицей.

– Садись. – Спиркин постучал по столу. – Тут еще есть.

Погашенный окурок Виталий выкинул в окно, присел на стул, сидел прямой, напряженный, барабанил пальцами по столу, покрытому клеенкой.

– Никто его не знал, – заговорил Букварь, заговорил быстро, сбиваясь, окая, проглатывая окончания слов, – никто его не знал. Он наговаривал на себя… Он не был пошлым… Он любил одну Дашу. А мы не знали…

– Предположим, знали, – сказал Виталий.

«Наверное, все знали… Только ты ничего не знал, только ты. Помнишь, Зойка говорила: “Кешка – святой человек”?»

– Предположим, знали… – И потом совсем тихо сказал Виталий: – Но разве от этого Кешке сейчас легче?

Букварь отмахнулся от слов Виталия, вытащил из кармана смятый тетрадочный листок, исписанный крупными прыгающими буквами, вытащил, как вытаскивают козырной туз.

– Этого тоже никто не знал… О чем Кешка думал. Он хотел послать в «Комсомолку»…

Спиркин читал тетрадочный лист насупившись, тер нос, шевелил губами, а Виталий, прямой и напряженный, все постукивал пальцами по столу. Букварь наблюдал за ними и волновался, словно сейчас ему должны были поставить отметку на этом листке. Перед его глазами бежали торопливые и небрежные Кешкины слова с ошибками и помарками, он заново переваривал сейчас все шестнадцать Кешкиных вопросов, и ему самому хотелось отвечать на них. Вопросы были разные, стояли под пунктами, как в плане школьного сочинения.

«Стоит ли делать девушкам маникюры и завивки?»

«Каким будет коммунистическое общество?»

«Как пополнить свои знания до уровня средней школы?»

«Ехал я вчера с ребятами в кузове машины и снова пел блатные песни. Тянет меня петь их. Как спорить мне самому с собой, где козыри?»

«Как надо вести себя?»

«Как надо одеваться?»

И в конце, в самом низу листка, были строчки, которые Букварь запомнил наизусть:

«И как сделать так, чтобы жизнь была как песня, с ее грустью и радостью и ощущением всего радужного, нового?»

– Да-а-а, – протянул Спиркин.

– Понимаешь, какой он был?.. Он был лучше, чем мы думали.

– Чем ты думал, – сказал Виталий. – Только разве от этого ему сейчас легче?

– Это уже мистика, – заявил Спиркин.

– Ага, – согласился Виталий, – мистика…

– Обидно. Страшно обидно, – сказал Букварь. – Это же несправедливо! Прожил человек только двадцать три года, ничего не успел сделать, и вдруг…

– Ну а если бы успел? – Ресницы Виталия поднялись. – Ну а если бы прожил сорок, девяносто, сто пятьдесят лет? Если бы совершил множество великих подвигов и наплодил огромное количество потомков? Тогда было бы справедливо? Тогда ему сейчас было бы легче?

Пальцы Виталия перестали барабанить, замерли, как оркестранты в цирке, словно сейчас должен был исполняться рекордный трюк.

– Ведь Кешки-то нет! Сколько бы он ни прожил и что бы он ни сделал, его нет! И теперь неважно, был он или не был.

– Тогда зачем же он жил? – глухо спросил Букварь. – Просто для того, чтобы участвовать в обмене веществ?

– Может быть, – поглядел вдруг на потолок Виталий.

Он встал, взял новую бутылку, неторопливо обстучал ножом горлышко, ссыпал на клеенку раскрошенный сургуч, вытащил пробку и молча разлил водку по стаканам.

Букварь заметил, как он поглядел на четвертый стакан, полный, налитый для Николая. Букварь сказал:

– Николай сейчас придет. Наверное, задержался у Мотовилова.

Он придумал про Мотовилова. Виталий промолчал, пожал плечами, и Букварю показалось, что дернулись усмешкой уголки его губ. Букварь понимал, что они с Виталием ведут сейчас молчаливый спор, спор о Николае, и разрешить его может только сам Николай. Букварь волновался, посматривал на часы и на четвертый стакан, и все же он был уверен, что Николай придет, сейчас придет, и все станет на свои места.

«Ты даже не знаешь, Николай, как нужно мне сейчас, чтобы ты пришел, чтобы ты сказал: “Хлопцы, я не еду в Аскиз, сейчас надо быть всем вместе”. Ты придешь… Минут через десять…»

– Ну, поехали!

Виталий поднял стакан.

Букварь тянул водку, не спешил, видел голую загорелую Кешкину спину, мускулы, ходившие под коричневой кожей, и ватные куски мыльной пены, падавшие на пол.

Потом Букварь вспомнил о носилках, и они двинулись перед его глазами, и санитар никак не мог подать их вверх, в раскрытую пасть кремового кузова, кашлял, кашлял долго и хрипло, кашель убивал его, не давал выпрямиться.

«Как же так! Жил человек, жил двадцать три года. А если бы прожил сто пятьдесят лет, если бы все успел?» Букварь обернулся. Но Виталий молчал, барабанил пальцами по столу. «А если бы все успел или умер сейчас геройски, пожертвовав собой ради великого дела, что тогда? Ничего. Все равно для Кешки сейчас ничего не было бы. Ничего. Страшное ничего. Глупая, бессмысленная смерть, перечеркнувшая Кешку, словно его и не было никогда. Зачем жил Кешка, зачем живешь ты, Букварь? Только для того, чтобы на мизерно малом отрезке времени осуществлять жизнь разумной материи и потом, пожалте, навсегда в ничто? Так, что ли? Это же несправедливо!»

Букварю стало страшно. Он вспомнил четыре пальца, вцепившиеся в коричневый камень, он вспомнил себя – песчинку, вцепившуюся в скалу «Тарелка», в голубой шарик, приплюснутый у полюсов, вцепившегося в жизнь, и никак не мог перевести мысли свои на простые, земные вещи. Он словно находился в состоянии какого-то нервного шока, и снова все казалось ему нереальным: и четыре стакана, стоявшие на столе, и графин с водой, и пальцы Виталия.

– Навсегда, надолго, – сказал вдруг Букварь, – как память о Кешке, останутся слова, выцарапанные им на скале «Тарелка».

– Ну и что? – пробарабанили пальцы Виталия.

«Только эти слова на камне от Кешки и останутся. С матерщиной, которую старался зачеркнуть Николай. Только эти слова… А от тебя что останется?»

Дверь открылась резко и без скрипа. Николай снял кепку и повесил ее на зеленую проволочную вешалку.

Букварь вскочил и тут же поглядел невольно в сторону Виталия, увидел его скорчившиеся в полупрезрительной усмешке губы и опустился неловко на стул.

– Садись, – сказал Букварь. – Твой стакан.

«Садись. Ты нам очень нужен. Мы тебя ждали. И Виталий ждал, хотя и спорил, хотя и кривил губы…»

Николай сел, отрезал ломоть хлеба, пододвинул поближе граненый зеленоватый стакан.

– На улице пыль… Ветер и пыль.

Николай выпил свой стакан, выпил быстро, как воду, не поморщился даже, начал макать хлеб в консервную банку, жевал молча, смотрел рассеянно прямо перед собой.

– Помнишь надпись на «Тарелке»? – сказал Букварь. – Только она от Кешки и останется.

Николай кивнул. Лицо у него стало посеревшим и старым: он думал, наверное, сейчас о Кешке. Букварь не спускал с него глаз: сегодня Николай должен был наконец заговорить, найти слова и мысли, которые помогли бы Букварю разобраться во всем, что его сейчас мучило.

Ведь Николай был командиром, он носил шинель, ту самую, старую, с петличками, воевавшими в гражданскую.

– Жутко это все! – сказал Николай. – Глупо…

Он замолчал, и стало совсем тихо. Спиркин поднял вдруг голову и завыл, не запел, а завыл пьяно какую-то тягучую, печальную песню, врал мелодию, коверкал почему-то слова, словно где-то внутри Спиркина, в груди его, не хватало звуков для них. Песня щемила, как причитание, как плач, грубый, мужской, солдатский, и слезы навертывались на глаза Букваря, он не пытался разобраться в словах, он просто слушал, как выл Спиркин и как стал вторить ему хриплый голос Виталия.

Николай встал.

– Ты что? – спросил Букварь.

– Мне надо идти. Я зашел на минуту.

– Ему надо ехать. – Виталий оборвал песню. – Сегодня он уезжает в Аскиз.

– Нет, – сказал Николай.

Букварь, все еще не веря в то, что могло произойти, смотрел на Николая, на то, как он боком пробирался между кроватями к коричневой тумбочке.

– Нет, – обернулся Николай, – сегодня я не уезжаю в Аскиз. Завтра утром. Сейчас нужно отнести кое-какие документы.

– Завтра утром?

– Да, кстати, – вспомнил Николай, – а с кем это пил Кешка перед тем, как пойти в кино?

– Ничего он не пил, – хмуро проговорил Виталий. – Ничего, кроме чая.

– Ну да! – сказал Николай. – Тут комиссия приехала из Абакана, начали меня таскать. Все допытываются, был ли он пьян или нет. А один из этой комиссии, въедливый такой тип, уже ткнул в меня пальцем: «Вы, наверное, сами с ним пили! Вы ответите! Вы развалили воспитательную работу в бригаде…»

– Ничего он не пил, кроме чая.

Букварь молчал-молчал, а потом сказал тихо:

– Николай, тебе бы стоило остаться. Ведь… Ну, сам знаешь, бывают такие трудные минуты. Просто нужна твоя поддержка. И мне, и Спиркину, и…

– Слушай, Букварь. – Николай говорил доверительно. – А мне, думаешь, легко? Думаешь, мне нравится все это? Теперь начнут таскать… Бригадир… Будут припоминать вечно. Пусть даже это и неправда. И звания никогда не добьешься… Развалил воспитательную работу!.. А тут еще история с Ольгой всплыла. Эта волынка не по мне.

Букварь никогда не видел его таким испуганным и таким чужим.

– Он не пил! – промычал Спиркин. – Это просто несчастный случай.

– Ну да! – Николай махнул рукой. – От него можно было ждать всего. Вы уж тогда подтвердите, что меня рядом с ним не было.

Он нагнулся, дернул дверцу тумбочки, стал копаться в верхнем ее отсеке, и Букварь снова вспомнил коричневую спину, мускулы, ходившие под загорелой кожей, и ватные куски пены, падавшие на пол у ног этой тумбочки.

«Ну вот, теперь уходит командир. А как же твоя теория? Как же скала под названием “Тарелка”? Снова смеется Бульдозер, снова шепчут мраморные слоны: “Все вы такие. И Николай такой”. Разве ты не понимаешь, Николай, что тебе уходить сейчас нельзя, ну просто невозможно? Я мог найти объяснение тому, что произошло у тебя с Ольгой, но я…»

– Я пойду, – сказал Николай.

Спиркин все еще что-то мычал, а Виталий ходил по комнате и курил.

Николай был уже у двери, и тогда Виталий послал ему вдогонку слова:

– Значит, сбегаешь?

Николай остановился у самой двери, застыл, держась за поблескивающую стальную ручку. От ямки на его левой щеке стала разгораться улыбка и тут же потухла.

– Сбегаешь, значит?

– Что? – спросил Николай.

– Ты просто струсил!

– Чего, интересно?

– Сам прекрасно знаешь чего!

– Ну ладно, – резко сказал Николай, – это уж мое дело.

И дверь он закрыл резко.

– Самое настоящее предательство! – вскочил Букварь.

– А ты помолчи, – устало сказал Виталий. – Что ты можешь? Ты все равно не можешь быть объективным… Как, впрочем, и я.

– Почему?

– А потому… а потому, что я люблю Ольгу. И ты ее любишь.

– Ты говоришь ерунду! Про меня…

– Я знаю, что говорю.

– Бросьте вы, – проворчал Спиркин, – тут есть еще одна бутылка… Надо только отбить сургуч…

35

Буратино спал, уткнувшись носом в угол.

Он спал сидя, скрючившись, подтянув оранжевые колени к морковному подбородку. От потолка к нему тянулись черные нити, обхватившие его пояс. Пластмассовый человек был подвешен к потолку, посажен на нитяную цепь, как заурядная дворняжка.

– Ольга, ты спишь? – спросил Букварь.

Ольга лежала на кровати в ковбойке и лыжных брюках, лежала на животе, примяв лицом подушку. Она помотала головой, даже не подняла ее.

– Я думал, ты спишь, – сказал Букварь. – Девчата из вашей комнаты уже пошли в столовую. Ты бы тоже шла.

Ольга подняла голову, привстала, опустила ноги на пол. Она сидела теперь против Букваря, и Букварь видел, что глаза ее не покраснели, они были только чуть-чуть сонные. А он боялся, что глаза у нее будут красные.

– Я не пойду. Нет аппетита.

Ольга поправила кофту, достала из кармана брюк толстую редкозубую расческу и стала приводить в порядок волосы.

Букварь молчал, растерялся, не знал, о чем говорить, когда он увидел, что глаза у Ольги не красные. «А почему они должны обязательно быть красными?»

– Я насчет Даши, – соврал Букварь. – Я слыхал, что она решила работать на стройке. И будет в вашей бригаде.

Ольга кивнула.

– Вы уж там… Вы уж с Зойкой возьмите над ней шефство.

– Угу, – кивнула Ольга, – ты не беспокойся.

Букварь смотрел на ее черные густые волосы, на длинные тонкие Ольгины пальцы, и ему хотелось провести рукой по ее угольным волосам. Он топтался на месте, словно забыл урок, вызубренный и теперь вылетевший из памяти.

– Да, вот еще, – вспомнил вдруг Букварь, – ты еще не знаешь. Мы заявление Мотовилову подали. Я, Спиркин и Виталий. Мы решили учиться на путеукладчиков… Ты еще не слышала?

– Нет, я не слышала.

– А мы вот… Он подписал. Завтра переезжаем в Курагино. От бригады все равно остался пшик. Значит, переезжаем…

– Значит, переезжаете…

– Все равно ведь наш поезд из Кошурникова уходит. Здесь только 241-й останется. Печорский. А наш весь будет в Курагине и на Кизире. И вашу бригаду переведут через недельку. Ты что, не знаешь?

– Нет. Не знаю…

– Сегодня уж всем объявили. Сегодня…

Букварь осекся. Стал уныло водить пальцем по желтой скатерти, разложившей подсолнухи на квадратном столе.

Ольга не слушала. Отвечала словно из вежливости, безучастным, чужим голосом. Букварь старательно тер подсолнухи, и из них могло бы уже потечь масло.

– Что? – спросила Ольга. – Что ты сказал?

– Я? Я ничего не сказал.

– Угу, – кивнула Ольга.

Она вытащила Буратино из его скучного угла, ткнула пальцем в пластмассовую спину, и Буратино, описав дугу, начал раскачиваться на черных нитках перед Ольгиными глазами.

– Садись, Букварь, что ты стоишь?

Теперь Буратино с повисшими желтыми руками и опущенным морковным носом раскачивался перед глазами Букваря. Маятник, отмеряющий Ольгину тоску.

– А погода все держится, – сказал Букварь. – Жаль, что купаться негде. Ничего, теперь в Курагине…

– Да, в Курагине…

Она снова толкнула пластмассовую спину, и маятник начал вести свой счет быстрее.

– Оль, – сказал Букварь, – ты провожала его?

Ольгины плечи вздрогнули, пошли вверх, изобразили недоумение: «С какой еще стати?» «У плеч своя азбука, – подумал Букварь, – как у флажков на корабле».

– Они уехали очень рано, – палец еще раз придавил подсолнух, – часов в пять. Мы со Спиркиным подняли головы, но так и не встали. Виталий даже не проснулся, когда он уходил.

Буратино проплыл вправо, и Букварь машинально скосил глаза вправо. Его раздражало медленное, размеренное движение пластмассового парня, посаженного на цепь.

– Вот ведь, – сказал Букварь, – оказался человек подонком.

Ольга сидела молча.

– Оль, ты особо не переживай. Не выдумывай себе горя… Нет, на самом деле. Даше ведь труднее… Ты…

Ольга встала.

Быстро прошла мимо Букваря и остановилась у стола.

– Уходи, – тихо сказала Ольга.

Букварь повернул голову в ее сторону и смотрел удивленно, словно понять не мог, чего она хочет.

– Уходи! – Ольга кричала. Стояла, сжав кулаки, решительная. – Уходи! Ты ребенок, и не получается из тебя утешителя! Повзрослей!

Букварь резко встал.

Пошел быстро к двери, не глядя на Ольгу, стиснув зубы, у двери обернулся неожиданно и увидел не Ольгу, а скрюченного Буратино, повисшего беспомощно в воздухе, увидел черные нити, натянутые, перекрутившиеся, вздернувшие Буратино над полом. «Все сейчас вот так перекрутилось…» Букварь, застыв на секунду у двери, рванулся к остроносому парню, дернул со злостью черные нитки, и они повисли на его пальцах.

– Ты что? – подскочила Ольга. – Зачем?

Букварь, стараясь быть спокойным, медленно снял с желтого пояса нитки, скомкал их, бросил в угол и усадил Буратино на скатерть с подсолнухами.

– Он хоть и пластмассовый, – сказал Букварь, – а все же человек. И ни к чему сажать его на цепь, как дворняжку.

На улице жарило солнце. Отрабатывало за июньские каникулы.

«Ну, сходил? А зачем? Успокаивать? Успокоил? Или проверить слова Виталия? Так он же сказал ерунду. Чепуху! Сам, наверное, любит, вот и кажется ему всякая чепуха! А я… А мне… Просто… мне очень хотелось увидеть Ольгу…»

36

Костыльные молотки были тяжелые, с длинными деревянными ручками. Молотками полагалось пришивать рельсы к шпалам. Рельсы в Курагино завезли, а шпалы полеживали где-то в Абакане. Молотки стучали на плакатах.

– …креозот – это черная маслянистая жидкость, которой пропитаны шпалы…

Макогон ходил у доски и тыкал указкой в разноцветные квадраты. Макогон был худой, длинношеий, похожий на гусака.

Спиркин записывал все старательно, спешил, звякал пером о коричневые бока чернильницы. Открытая чистая тетрадь лежала на парте перед Букварем. Букварь сидел, подперев рукой голову, и сдирал ногтем черную блестящую краску.

– Все поняли? И вы, Колокшин, поняли? Повторите.

– Что? – спросил Букварь.

– Он устал. – Шепот у Спиркина получился таинственный. – Мы весь день собирали дом за конторой…

– За конторой? – сказал Макогон, и ободранная указка снова уткнулась в зеленый квадрат.

На плакатах передвигались по рельсам краны-путеукладчики, рабочие тащили захватами рельсы. Захваты были похожи на большие щипцы, а собранные звенья – на широкие лестницы с толстыми ступеньками.

– О чем ты думаешь? – прошипел Спиркин. – Зачем же тогда ходить на курсы?

– Ладно, отстань! – обиделся Букварь. – Занимайся своим чистописанием.

Он взял ручку, макнул перо в чернильницу, и на тетрадочный лист спрыгнула клякса. Букварь подумал и положил ручку. Ну ее к черту!

«А вот если такими щипцами колоть сахар, получится что-нибудь или нет? Только нужен здоровый кусок сахара. Наверное, размером с целого Спиркина…»

– …и все пока. – Указка постучала по доске. – Где-то у насыпи валяется несколько шпал. Видел я. Может, все-таки удастся провести практическое занятие? Вы свободны…

Хлопают крышки парт. Будущие путеукладчики свободны. Длинный Макогон смотрит, наверное, сейчас в спину ему, Букварю, и укоризненно качает головой.

– Букварь! Букварь! Что вы так долго!

Вот тебе раз! Зойка. Собственной персоной. Великолепная, как всегда. Топчет у крыльца пыль стройными, загорелыми ногами.

– Я приехала, Букварь. Ты видишь?

– Зойка!

– А ты все учишься! Это уж точно! А у вас, к сожалению, ноги кривые… Нет, это я не тебе, Букварь, это я вон тому парню с восьмеркой вместо ног.

– У тебя новая прическа. Ты похожа на Бабетту.

– Это заметно?

– Что заметно? Прическа или то, что ты похожа на Бабетту?

– И то и другое.

– Само собой!

– Ну, пошли.

– Куда?

– Куда-нибудь. Возьми меня под руку.

– Вся бригада приехала? – замешкался Букварь.

– Нет, я одна. Бригада приедет завтра. И Ольга и Даша…

– Ага, – сказал Букварь и неуклюже взял Зойку под руку.

– Я по тебе очень соскучилась, – шепнула Зойка.

– Ну, и я тоже…

– Как у вас тут, в Курагине?

– Ничего, цивилизация. А как у вас?

– Мастерскую закончили. Новую.

– Так быстро? Как же вы это?

– Мы ведь виртуозы! Что нам стоит! Куда мы идем?

Первый вечер – танцы. Второй – танцы. И третий вечер – танцы. Усталое шарканье ног по стареющим, стершимся доскам. Рука на желтой, оранжевой и лиловой талии. Зойка меняет наряды. Проплывают вдруг в толпе танцующих смеющиеся Ольгины глаза. Значит, она приехала. Значит, теперь надо будет проходить мимо нее и не обращать на нее внимания, словно бы ее и нет. Значит, надо будет… Первый вечер, второй, третий…

– А теперь куда?

– Просто побродим. Можно дойти до стадиона. Или до Тубы.

– А где та звезда?

– Звезда?

– Ну, помнишь, ты рассказывал? Та, что горит голубым раз в месяц. Ее любили древние греки.

– Ах, та звезда? Сегодня у нее выходной.

«Я совсем забыл про ту звезду. А ты помнишь. Я же ее выдумал! Ладно, пойдем к Тубе. Мы молчим или перебрасываемся пустяковыми словами. Я знаю: твои глаза не молчат. Я боюсь их услышать. Зачем я хожу с тобой? Я и сам не знаю. Потому, что ты этого хочешь. Потому, что мне все равно. И потом, этого требует физиология… Но почему же я не могу тебя даже поцеловать? Я не боюсь. Нет, просто мне надо сказать три слова: “Я тебя люблю”. А я не могу. У меня их нет».

– Ну вот, мы и пришли к твоему дому.

– Так быстро!

– Ага, – сказал Букварь. – Так быстро. Я пойду.

– Иди. Без тебя я буду одинока, как милиционер на посту.

– Чего-чего?

– Ничего, – засмеялась Зойка. – Разве ты не знаешь? Мою фотографию напечатали в «Известиях». Передовик там, и все прочее. Теперь идут солдатские письма. И в каждом третьем – слова: «Увидев вашу фотографию, моя голова закрутилась, как пропеллер у сломанного самолета… Я одинок, как милиционер на посту».

– Ну ладно, ты уж не скучай.

– Не буду. Иди. Я тебя увижу завтра?

– Увидишь, конечно. Счастливо. Я пойду.

– Ну иди.

Шаги заспешили по коридору. «Иди». А куда идти? Домой, в общежитие? Выслушивать пьяные философствования Виталия? Или нырнуть сразу в постель, как Спиркин, и делать вид, что спишь, что ничего не видишь и не слышишь? Или шагать по ночи, по пыльной пепельной дороге, по мокрой траве и чувствовать на своих плечах черное небо, истыканное звездами?

Здесь нет Канзыбы, и нет камней над злой и шумливой рекой, и негде сидеть, обхватив колени. Здесь многого нет. Здесь нет Кешки. Здесь нет Николая. Здесь…

Здесь все равно. Безразличие. Тупое, ленивое и страшное чувство, как пот, въелось, втерлось во все поры его, Букваря, существа. Ничего не хочется делать, ни о чем не хочется думать. Потому что ему все равно…

Он ходит по Курагину, днем строит дом за конторой, слушает вечером длинношеего Макогона, танцует с Зойкой, убегает от нее, и все это как в тумане, как в клочковатом, глупом сне, который никак не может прекратиться. Он чувствует, что не может выйти из состояния какого-то нервного шока, начавшегося на кошурниковском спуске, когда он увидел Кешку на земле и отступил, пятясь, к синей машине с красным кантом. Он хочет не думать обо всем этом, хочет смеяться, радоваться солнцу, слушать объяснения Макогона, но вспоминает тут же: «А Кешки-то нет. А Николай-то предал…»

«Все сейчас так перекрутилось…» Все перекрутилось, и тут ничего не дернешь, не оборвешь, как черные нити, державшие Буратино. Да и зачем?

Иногда приходят мысли о Суздале. Он все пытался когда-то представить себе предка своего, старика суздальчанина, чуть сутулого, в холщовой рубахе и лыковых лаптях, и никак не мог удержать образ его. И никак не мог ухватить, почувствовать волновавшую его связь времен. Смешно! Где она, эта связь времен? Тот суздальчанин уже много веков лежит в могильнике за Мжарой. Весь древний Суздаль, его мир, его мысли и заботы, его гениальность, его любовь, – все это там, в могильнике за Мжарой, и нигде больше. Время распадается. Каждый уносит с собой свое время…

– …Колокшин, вы неправильно держите молоток… Вы его сейчас сломаете… Ну вот, я же говорил!

Еще одна ручка костыльного молотка полетела к черту. И еще одна…

– …надо вращать вокруг плеча…

«Нет, все это бред! Все это страх! Как тогда, когда ты висел и держался четырьмя пальцами за планету Земля. Нужно оборвать это состояние. Оно противоестественно».

– …на сегодня хватит. Следующее…

А теперь, если не пришла Зойка, нужно идти домой, в общежитие, а там валяется на постели Виталий, и все начнется сначала.

37

– Почему ты опять не ходил на курсы?

– А смысл?

– Нам нужно стать путеукладчиками.

– А дальше?

– Наши звенья лягут на насыпь.

– Ну?

– И будет дорога.

– Ну и что?

– Хватит. Ты опять за свое. Я принес хлеб, колбасу и масло. И еще пряники. Садись к столу.

– Я не хочу есть.

– Врешь. Человек, который не обедал и не ужинал, обязательно должен хотеть есть. И ты хочешь. Садись.

– Я сказал.

– Ну, хорошо. Я оставлю тебе бутерброды.

Длинные босые ноги сползают на пол, хлопает коричневая дверца тумбочки, ноги бредут к столу.

– Опять водку?

– А ты не будешь?

– Нет. И ты зря.

– Это уж мое дело. Все-таки я тебе налью.

– Нет.

– Ну, как хочешь. Есть тост: «Хай живе!» Хай живе все, что имеет возможность жить. Пока не истек срок. Ты не морщи морду. Я не отравлюсь. В нашем институте был парень, писал дрянные стихи, но одно четверостишие врезал всем в память:

Пейте, девочки, водку,

Любите, девочки, просто.

Носится в воздухе стронций,

Стронций-девяносто.

Только и всего. Обреченным полагается спешить.

– Ты считаешь себя обреченным? Боишься войны?

– А кто ее не боится? Тем более такой, со всякими атомными фокусами. В детстве в каждом году был для меня один страшный день. Двадцать второе июня. Двадцать четвертого июня начал войну Наполеон, двадцать второго – Гитлер. Мне все казалось, что именно в этот день на Москву может свалиться бомба. Я жил на даче, а мать и отец были в Москве. В ночь на двадцать второе я не спал. Я торчал на холме, все смотрел на московское небо и в шесть часов бросился к репродуктору. Рос в войну, пятилетним повидал многое, вот и боялся двадцать второго. Не я один. Соседка по лестничной клетке делала запасы на черный день, а муж ее все приговаривал: «Всех нас расщепят…» Но тогда бомбы были хилые, кустарные, а теперь ведь не успеешь заглянуть в отрывной календарь, «какого же меня числа», как будешь, уже разложенный на атомы, падать с двадцатикилометровой высоты. Все-таки я тебе налью.

– Не надо.

– Ну тогда привет. Хай живе.

– Водка помогает тебе жить? Или ты запиваешь ею страх?

– Тот парень, который писал стихи, еще и рисовал. Комнату свою обклеил полуабстрактными рисунками. Все об одном. Каким он увидит атомный взрыв. Рисунки эти он полил водкой. Смягчил участь очевидцев.

– Он – пижон? Или – неврастеник?

– Может быть, и то и другое. Только ведь человечеству сейчас ничего не стоит взорваться. И полететь ко всем чертям со своими шедеврами, гениями, Акрополями и соборами Василия Блаженного. Стоит какому-то дурацкому пятнышку появиться на экране локатора…

– Оно не взорвется. Ты за него не бойся.

– А я за него не боюсь! Представь себе. Черт с ней, с этой бомбой! Она – ерунда! Она – только средство. Одно из средств. Предположим, она никогда не взорвется. Я в это верю. Предположим, человечество построит самое совершеннейшее общество. Я в это тоже верю. Ну и что?

– Как что?

– Ну и что? Меня-то не будет! И тебя не будет. И всех, кто строил это общество, тоже не будет. И потомков наших не будет. Никого! Ты понимаешь?

– Не кричи! Разбудишь Спиркина.

– А-а-а! Черт с ним! Он проснется и заснет тут же.

– И все же не кричи. Вечно будут жить земляне, потомки наших потомков.

– Все имеет конец. Земляне поживут миллиарды лет, а потом их не будет. Закон диалектики.

– Но для чего-то они живут. И жили.

– Для чего? Ты знаешь? Для чего жил Кешка? Для чего живем я, ты? Ни черта ты не знаешь! Лермонтов сказал: «Что люди? Что их жизнь и труд, они прошли, они пройдут». Вот и вся истина.

– Это сказал не Лермонтов. Это сказал Демон у Лермонтова.

– Разница?

– Большая.

– Тешься ею. Только что она меняет? Вот мы с тобой строим дорогу. Так называемый коллективный памятник поколению. А через пару веков, может раньше, эти рельсы выкинут к чертовой матери. Железные дороги никому не будут нужны, как телеги. Никому не будут нужны результаты нашего труда, нашей с тобой жизни. А в конце концов для жителей других миров окажутся телегой все завоевания землян, труды миллионов поколений. Ты понимаешь всю трагичность нашего существования? «Что люди? Что их жизнь и труд?..»

– А от Кешки, – неуверенно проговорил Букварь, – останется надпись на скале «Тарелка». Надолго.

– А от Кешки останется надпись на скале «Тарелка». Надолго. Пока ее не сотрут ветры… Букварь, подвинь колбасу.

– Держи. А вот в этом пакете пряники.

– Спасибо. Не хочу. Чего ты встал!

– Так. Я… Знаешь, ты не любишь людей, если можешь так думать. Ты просто ненавидишь людей!

– Что ты знаешь? Я люблю людей! Все, что есть во мне, я готов отдать им сейчас же, сию же минуту, только бы знать, что всякая дрянь и беды исчезнут!

– Но ты говоришь…

– А что такое, по-твоему, любовь? Это и есть страх. Боязнь потерять того, кого любишь, боязнь за каждый его шаг, как бы чего не случилось с ним. Только так и живут люди, волнуясь за любимое ими постоянно, ежесекундно.

– Любовь – это совсем другое.

– И я волнуюсь. За людей, за голубое небо, за нашу землю, за нашу страну, за тебя, за Ольгу, за мать, за сестру, за себя. Боюсь потерять все это. Потому что люблю. Боюсь и в конце концов потеряю. Потеряю все! И тебя, и Ольгу, и землю, и себя! Все. Закон диалектики!

– Погоди! Успокойся! Хватит… Это просто растерянность. Мы никак не можем прийти в себя после случая с Кешкой. И ты, и я, и Спиркин… Но ты говоришь такое!.. В конце концов это трусость. Ты помнишь, Гамлет говорит: «Мысль об исходе – мысль, где на долю мудрости всегда три доли трусости…»? У тебя другое соотношение. Один к тридцати…

– Ты прочел «Гамлета»?

– Томик Шекспира лежал у тебя на тумбочке. А люди не трусы. Они делают дело. Ты знаешь, как умирал Перенсон?

– Какой Перенсон?

– Большевик. Его именем названа улица в Красноярске.

– Я не был в Красноярске.

– Я тоже не был. Я читал о нем в газете. Он сидел в тюрьме. Знал, что приговорен к смертной казни. Ждал вызова уже десятки дней, все тянули. Однажды он сидел в камере с другими заключенными и играл в шахматы. Фигуры они сделали сами. Из черного хлеба. И тут открыли дверь, крикнули: «Перенсон!» Все поняли. Перенсон встал, подошел к стражнику, сказал: «Сейчас. Я только доиграю партию. У нас интересная позиция». Снова стал двигать хлебными фигурками, выиграл партию, и его увели. Потом все слышали, как хлопнул в тюремном дворе выстрел, и сжали кулаки…

– А зачем ты это все мне рассказал?

Букварь пожал плечами. В самом деле, почему он все это вспомнил?..

– Есть люди, – сказал Виталий, – которых я не могу понять. Я завидую им. Но ведь больше других, тех, что просто приспособились к быту. Твой Перенсон погиб, и это главное в его жизни. А я не хочу уходить! Когда я вспоминаю, что все мы тут ненадолго, я готов орать о бессмысленности мира!

– Другие-то видели этот смысл. Их были миллионы. Они вывели законы, по которым стоит жить.

– Законы? Это все чушь! Все здесь условно. Как условны параллели и меридианы. Все это воображаемое, все придуманное. Для облегчения практики. Могли бы в свое время провести другие полосы через шарик, как-нибудь по диагонали, Азию назвать Америкой. Так и в человеческом общежитии. Всякие нормы, обычаи, моральные принципы – все это придумано. Условно. Вкусы, одежда, еда – тоже. Опыт тысячелетий? Может быть, что-то он и дал. Но наверняка есть во вселенной планеты с такими же существами, как мы с тобой, только все у них идет по-другому, вместо брюк они носят портфели и едят глину. И ничего, живут. Даже в науке о тех же самых вещах – другие методы, другие плоскости.

– А что же, по-твоему, безусловно?

– Безусловно только одно. Что у тебя будет конец и у меня.

– Но Волга вот впадает в Каспийское море?

– Ну уж ты!.. – Виталий нервно засмеялся.

– А твоя любовь к Ольге?

– Твоя и моя? А черт ее знает! Любовь и ощущаешь-то, когда она, как говорится, несчастная. Но знаю… Знаю только то, что мы ее любили с тобой старомодно. Со всеми этими условностями.

– Ты не ходил на танцы?

– Нет.

– Ольга танцует все время с одним парнем. Из одесситов.

– Пусть.

– Ты никогда не говорил ей о своей любви?

– Нет. А зачем? Портить ей настроение?..

– Ты всегда такой?

– Какой?

– Ты всегда ноешь?

– Было время, когда я говорил лозунгами.

– Даже такое было?

– В марте пятьдесят третьего в школе на митинге я говорил речь и плакал. Плакал искренне. Я вывихнул ногу и все же добрался через все толпы к Колонному залу. Я донес до зала свою веру. Весной пятьдесят шестого я был ошарашен. Не мог прийти в себя. Стал пить, сорить собой.

– Знаешь, Виталий, есть такое лекарство – хлористый кальций.

– Ну?

– Оно очень чистое, прозрачное и горькое. Оно здорово помогает. По-моему, правда иногда похожа на хлористый кальций…

– На хлористый кальций?

– Нет, я серьезно. Весной пятьдесят шестого нам сказали правду. Очень горькую правду. Но она оздоровила. Да, она была очень и очень горькая. И ты растерялся… Как сейчас мы растерялись, после Кешкиной гибели. Знаешь, мне очень не хватает Кешки. Бульдозер уехал, а я о нем и не вспоминаю, а Кешка…

– Вот ведь какой ты мудрый! Ты все стремишься разложить по полочкам. Да пойми же ты, что не существует никаких полочек. Жизнь не учебник литературы. Нет их!

– А что есть?

– Не знаю. Ничего не знаю. Только одно… Знаю только, что меня не будет… Не будет – и все. Отгуляю срок – и в небытие…

– Все ты врешь! А зачем же ты тогда живешь?

– Из-за любопытства. Из-за обыкновенного обывательского любопытства. Жизнь – это ведь такой стадион, на котором все время происходит что-то любопытное. Ежесекундно. На поле и на трибунах. Вот и я буду: сидеть на стадионе и смотреть.

– Ты говоришь чушь! Ерунду! Сам не понимаешь, что говоришь!

– Ага, я говорю чушь! Сейчас я услышу умные вещи. Валяй. Начинай. Или ты подождешь Зименко? А то он в Красноярске, на семинаре.

Букварь встал, почти вскочил, быстро прошелся по комнате. Виталий сидел, уставясь в стену, пережевывая колбасу.

Букварь ходил по комнате и злился на себя. Он понимал, что Виталий говорил ерунду, чудовищные вещи, нелогичные, путаные, и с ним надо было спорить, а он, Букварь, спорил плохо, только бросал изредка реплики, выдававшие его растерянность.

Лицо Виталия снова стало старческим, усталым, кончики губ морщились в иронической усмешке, а глаза посмеивались печально и многозначительно. Снова Виталий надел маску всепонимающего мудреца, много жившего, настрадавшегося вдоволь и знающего о мире такое, о чем другие не догадываются. С Букварем он говорил снисходительно, как усталый учитель с дошкольником, посмеиваясь внутренне, подыскивая самые простые, элементарные слова, а сложные доводы держал про себя.

Букварь чувствовал, что сейчас Виталий не пижонит, как раньше, не играет чью-то роль, а все говорит всерьез, потому что он всерьез взволнован и напуган случившимся с Кешкой. Он смотрел в серые глаза Виталия, словно собравшие где-то в своей глубине всю мировую скорбь, и чувствовал себя дошкольником.

Букварь молчал еще и потому, что никак не мог выйти из надоевшего состояния безразличия. Каждый раз, когда он начинал горячиться, лезли в голову слова: «А Кешки-то нет», «А Николай-то предал…» – и он остывал. «Пусть мелет, пусть выговорится, не все ли равно…» А может, Виталий в чем-то прав… Ведь сам он, Букварь, так и не смог представить сутулого лапотного суздальчанина, предка своего, не смог понять смысла его жизни. Время свое тот суздальчанин унес в могильник за Мжарой.

– Эта колбаса, – сказал Виталий, – очень похожа на жевательную резинку. Уже полчаса, наверное, жую…

– Сколько тебе лет? – спросил Букварь.

– Что? Двадцать пять.

– Да, ты, конечно, много прожил.

38

Облаков было три. Три на всем небе. Облака могли спокойно разбрестись по голубому экрану. Но они были сознательные, понимали, что людям изредка нужна тень, и они поймали солнце.

Стоять, задрав голову, Букварю было необходимо. По улице шла Ольга.

Добравшись до солнца, облака растерялись, стали тереть друг друга ватными боками и меняли от волнения формы.

– Букварь, что ты там увидел?

– Облака. Их склеило солнце. Здравствуй, Ольга.

Солнце вырвалось из голубоватой ваты и обожгло Букварю глаза.

– Ты на меня обиделся? Да?

Букварь пожал плечами.

– Я ведь тогда была в таком состоянии…

Он снова пожал плечами, и это означало: «О чем разговор! Я же взрослый человек».

– Я тебя видел на танцах. Ты все время танцевала с одним из одесситов.

– Ага, – засмеялась Ольга, – такой модный парень?

– Да, у него ботинки остроносые и отличный костюм.

– Значит, ты не обиделся? Не обижайся, Букварь. Знаешь, приходи сегодня ко мне в гости. Я испеку пирог. С черничным вареньем. Очень вкусный.

– Хорошо, я приду. Когда?

– К вечеру, часов в восемь. Раньше я не успею.

– Хорошо. Там будет этот одессит?

– Ты смешной, Букварь!

– Это ты только сейчас узнала?

– Нет, ты всегда был смешной!

– Кому-то надо быть смешным, – обиженно засопел Букварь.

– Ну, я побежала. Значит, придешь?

– Значит, приду.

«Я приду. Разве я могу не прийти? Мне и так было плохо в эти дни, когда я заставлял себя не смотреть в твою сторону. Вот сейчас ты стала совсем маленькой, сейчас ты свернешь за угол и пропадешь, и я буду снова ждать минуты, когда увижу твои глаза, твои волосы, твою улыбку. Я не могу без них».

– Букварь, ты не забыл? Сегодня тренировка в пять.

Остановился рядом Ромка Массальский, комсорг поезда.

– Ладно, в пять…

– И Леонтьеву передай.

– Передам…

«А как же Зойка? А что Зойка? Я ее не обманываю. Если ей хорошо бродить со мной, если ей хорошо танцевать со мной. Но ты же видел то, что написано в ее глазах? Видел. Ну и что? Ведь в мире все условно. Так говорит Виталий Леонтьев. А-а… Просто все запуталось, надоело это состояние безразличия, эти мысли… Сегодня я пойду к Ольге, буду есть пирог с черничным вареньем. А со мной за стол сядет одессит в черном костюме…»

– Это ты пришел, Букварь? Проходи, проходи. Какой ты точный. Ровно в восемь. Садись. Что ты так все оглядываешься? Никого нет.

– Я ищу Буратино, – придумал Букварь.

– Так вот же он, на подоконнике.

Буратино сидел на подоконнике в теплых солнечных лучах, спиной к тайге, задрав нос.

– Видишь, он сразу ожил.

– Вижу, – засмеялась Ольга. – Я никогда не буду сажать его на цепь. Устраивайся у стола.

– Я же один пока.

– Ты и будешь один. Вот пирог.

– Ну и пирог! Просто блеск!

Пирог приплыл на Ольгиных руках на стол, пахнул черникой, круглый, словно плетеный, с упитанными, загорелыми боками колобка.

– Между прочим, у меня сегодня день рождения.

– Вот тебе раз! Ты бы хоть предупредила! Хоть бы сказала… Оленька, я тебя поздравляю… Я тебя…

– Уже девятнадцать. Совсем старуха.

– Все-таки я старше тебя на три месяца.

– Совсем старуха и скоро седеть начну.

– Это уж точно. А потом на пенсию…

– Вина не будет. Только чай и пирог. Традиционные. В нашем детдоме мы всегда так отмечали дни рождения. Чаем и пирогом с черничным вареньем.

– Ну, тогда…

Нож из нержавеющей стали быстро и ловко резал тонкие румяные плети сдобного теста. Чернильные куски выстраивались на тарелке. Букварь смотрел на Ольгу, высунувшую язык, и снова узнавал в ней счастливую и вертлявую девчонку со смеющимися глазами, какой была она на Канзыбе. Мысли Букваря пошли по непонятной кривой, и он сказал совсем некстати:

– Скоро будет две недели, как Кешка…

Нож из нержавеющей стали вздрогнул и начал резать пирог неуверенно.

– А где ты покупала черничное варенье? – растерянно заинтересовался Букварь.

– Привет тебе! Зайди в любой магазин.

– Разве?..

– В детдоме мы, конечно, не покупали варенье в магазинах. У нас вокруг были такие леса!

– Леса?..

– Ну да, леса! Ты что, не слушаешь меня?

– Нет, я слушаю. Я соображаю. И еще я смотрю на пирог.

«Я смотрю на пирог и вижу твои руки, вижу твои пальцы, твои тонкие загорелые пальцы. Мне нравится смотреть на твои пальцы. Они такие…»

– Отличный пирог! В порядке!

– А на Канзыбе я готовила хуже?

– Ну что ты!

«Просто я забыл о Канзыбе. Я не хотел вспоминать этого слова. Я думал, оно испортит тебе настроение. А ты назвала его сама. Значит, у тебя все перегорело? А может быть, и не было ничего? Как у Николая? И теперь этот одессит…»

– Я ведь и в детдоме была поварихой. Из чего только не стряпала! Было время – и из картофельных очисток… Ты не жадничай, Букварь, ты работай зубами…

– А я и зубами…

– Потом только мне и доверяли готовить пирог с черничным вареньем. И каждый раз, когда ребята ели его, я волновалась. Нет, честное слово. Я даже знала заранее, кто как будет есть. Вот уже забыла фамилии некоторых ребят, а как они ели, помню, их глаза и губы, их любимые жесты… Смешно, да?

– Смешно…

– Вот ты ешь, как Петька Соломатин. Был у нас такой парень, толстый и щербатый. Очень жадный. Торопишься, даже не пережевываешь. Ты тоже жадный?

– Смотря до чего.

– Видишь эту пачку бумажек? Телеграммы. Сегодня пришли. Двадцать три. Каждая кончается: «желаем черничным». Смотрю на подписи и вижу двадцать три рта, вижу, как едят эти рты и как они сытно облизываются. Смешно, да?

– Смешно…

– Трое моряков, один летчик, портниха, есть студенты. Все думали, что я стану шеф-поваром. Или на крайний случай актрисой: как-то я играла Снегурочку. А я вот штукатур.

– Так и останешься штукатуром?

– Нет, я буду физиком.

– Точно?

– Абсолютно точно. Вот пройдет по Саянам первый поезд, и я уеду в институт… Хитрый ты! Заставляешь меня болтать, а сам уписываешь кусок за куском!

– Я по инерции… Я же не ел таких пирогов.

– Честное пионерское?

– Честное.

– А я уж думала, что просто к ним привыкла. У нас в детдоме такой пирог был пределом мечтаний. Он и еще соленый арбуз.

– Чего-чего?

– Что ты, никогда не ел соленого арбуза? Я один раз пробовала.

– Я много потерял?

– Уже и не помню его вкуса. Совсем не помню. Может быть, ты и ничего не потерял. Только не в этом дело.

– А в чем?

– Это трудно понять… Представь себе глухое удмуртское село, бедный колхоз, вокруг леса и в лесу наш детдом… Питались мы тогда не так чтобы очень. О многих вещах знали понаслышке… Об арбузе тоже… И вдруг однажды весной к одной из наших девчонок, Ленке Муравьевой, приехал родственник. Какой-то двоюродный дядя, брать он ее не собирался, просто заехал навестить. Сорок семь гавриков, и я в том числе, ходили за этим двоюродным дядей, молча смотрели на него. Мы-то вообще никаких родственников не знали. Мы так завидовали Ленке! Гостил этот дядя два дня. Потом уехал. Оставил Ленке гостинцы. Обыкновенные: хлеб, сало, пряники, черствые уже пироги. И с ними – соленый арбуз. Дядя был откуда-то с юга.

– Добрый дядя.

– Все-таки он приехал… Ленка тогда разделила арбуз по-братски. Он был маленький, и дольки получились крошечные. Ели мы их долго, смакуя. Сначала мне казалось, что я ем соленый помидор, но потом я забыла об этом. Ела я что-то сказочное и чудесное. По глазам наших ребятишек видела, что они чувствуют то же самое.

– И с тех пор…

– Ты не подсказывай. Если хочешь слушать.

– Я хочу слушать.

– Мы тогда стали мечтать о соленом арбузе. Знаешь, как о какой-то синей птице. К этой мечте примешивалась и тоска по родным, которых у нас не было. Мы сидели зимними вечерами в своем холодном домике, заваленном снегом, и мечтали о жаре, о солнце и о соленом арбузе – символе чего-то чудесного, что обязательно должно произойти в жизни каждого. Чудаки! Тогда, зимой, мы и задумали послать экспедицию. За соленым арбузом. Экспедицией был Сашка Голутвин, самый деятельный наш парень. Больше всех он говорил об арбузе. На рынке мы загоняли всякое барахло, подрабатывали в колхозе, насобирали Сашке денег на дорогу и на арбуз. Сашка уехал и пропал. Потом его поймала милиция. Вовсе и не на юге, а в Свердловске. Он спекулировал чем-то и лазал в трамваях по карманам. Перед тем как отправить Сашку в колонию, его привезли к нам в детдом. Мы стояли напротив него огорошенные: Сашка – и вдруг обманул, мы же верили ему. А Сашка только смеялся: «Дураки! Поверили в сказочку? Вам дядя всучил большой соленый помидор, а вы поверили! Их и нет, соленых-то арбузов! Дураки…» Мы и были тогда дураки, сорок шесть маленьких дураков. Съели какую-то ерунду и выдумали…

– Вовсе не дураки. Разве дело во вкусе? Дело в мечте.

– Ну, в мечте. А зачем мечтать о том, чего нет?

– Почему нет? Есть же соленые арбузы.

– Нет, Букварь, – глухо сказала Ольга, – нет их.

Букварь поднял голову и не узнал Ольгу. Она смотрела в распахнутое окно, и в глазах ее были отчужденность и тоска. Вовсе не такая Ольга прыгала на метле по канзыбинским камням и смеялась солнечно. И Букварь понял, что время Буратино окончилось, что Канзыба в Ольгиной жизни, как и в его, не прошла даром и что последние слова Ольги были вовсе и не об арбузе.

Ольгин взгляд был как первый седой волос.

– Все-таки где-то они есть, – тихо сказал Букварь, – эти самые соленые арбузы.

39

У парома, на травяном берегу Тубы, уже стояли люди и грелись в косых солнечных лучах грузовые машины.

Букварь не ожидал увидеть здесь толпу в такую рань и остановился у деревянных тумб озадаченный.

Толпа шевелилась, переговаривалась, ругала саянские дороги и выплевывала семенную шелуху на мягкую траву. Через секунду Букварь уже знал, что шоссе на Абакан закрыто. Закрыто, несмотря на воскресенье, так как за Жерлыком продолжаются взрывные работы и никакие автобусы в Абакан сегодня не пойдут, а грузовики будут пропускать только с особого разрешения.

«Вот тебе и на! – подумал Букварь. – А как же соленый арбуз?»

По песчаному откосу он спустился к холодной и чистой тубинской воде. Галька защелкала под его ногами костяшками бухгалтерских счетов. У воды лежали две длинные плоскодонки, похожие на пироги индейцев. Днища их недавно были просмолены, и из-под черного дегтярного навара виднелись куски плотной бумаги, рекламировавшей цветной кинофильм «Дон-Кихот».

Букварь уселся на тощую морду Россинанта и заскучал. Тубинская вода тащилась лениво и изредка подбрасывала к ногам Букваря горсти платиновых пескарей.

«Значит, надо откладывать все до следующего воскресенья…»

Букварю не хотелось уходить, он сидел на плоскодонке и надеялся на что-то. И люди наверху тоже надеялись, смотрели на левый берег Тубы, словно оттуда должен был показаться кто-то, явиться мессией народу и открыть дорогу на Абакан или в крайнем случае даровать всем грузовикам «особое распоряжение».

Туба покачивала паром и единственный «газик» на нем, осчастливленный регулировщиком.

Букварь поболтал ногой и стал расшнуровывать ботинок. Солнце начинало жарить, и лучше было держать ноги в воде. Наверху заревела машина; люди засуетились, задвигались, словно наступал тот самый долгожданный момент, который должен был что-то изменить. Букварь бросился наверх, ковыляя, проваливаясь в песок, вылез на травяной берег и увидел машину, спешившую к Тубе. На зеленых бортах ее краснели два флажка: машина везла, наверное, взрывчатку, и паром был к ее услугам.

Человек пятнадцать, и среди них женщины с набитыми мешками, предназначенными для базара, рванулись к машине, окружили шофера, тараторя, размахивая руками и зажатыми в кулаках цветными бумажками, доказывали, что каждому из них необходимо быть в Абакане.

Букварь тоже подскочил к машине, но его тут же оттеснили движущиеся локти и мешки: причины назывались весомые и серьезные, такие, что Букварю затея его показалась смешной и детской, и он отступил от машины на несколько шагов.

Шофер выслушивал торопящиеся, конкурирующие друг с другом крики с выражением усталого человека, которому хочется послать всех этих мешочников подальше. Он качал головой и повторял: «Нет, нет». И вдруг шофер улыбнулся, словно увидел хорошего знакомого, и ткнул пальцем в сторону Букваря:

– Здравствуй! Ты в Абакан?

– В Абакан… – растерялся Букварь.

– Садись… Садись…

Уже в кабине, нагретой солнцем, пахнущей машинным маслом, Букварь, не успевший опомниться, услышал, как шофер ответил регулировщику:

– Везу морские торпеды. Прикрыты брезентом. Можете посмотреть, взрываются от детонации…

Регулировщик подумал, махнул рукой, и машина въехала на бревна парома. Канат заскрипел, стальной и старый, и Туба лениво стала бить паром в деревянные бока.

– Ты что, меня не узнал?

– Нет, – сказал Букварь. – Не узнал.

– А я тебя сразу… Я людей хорошо запоминаю…

– Я очень рассеянный, – начал оправдываться Букварь.

– Правда, ты тогда лежал на животе, Дьяконов растирал тебя коньяком, мы заглянули на секунду, и ты меня не мог запомнить.

– Ну, как Дьяконов?

– А что Дьяконов? Дьяконов у нас…

Шофер замолчал, замолчал надолго, он молчал на пароме и после того, как машина по мокрому Муринскому съезду въехала на колдобистую и пыльную абаканскую дорогу. Он молчал, и Букварь понимал его: шоферу было не до разговоров, он вел машину с красными флажками, и в кузове ее лежали морские торпеды, взрывающиеся от детонации…

Букварю доставляло наслаждение смотреть на сосредоточенное скуластое лицо шофера и на его руки, мускулистые, напряженные и в то же время играющие черной баранкой. Когда машина крутила по стремительным петлям узкой дороги, Букварю хотелось, чтобы подстерегла их сейчас какая-нибудь опасность, после которой ему и шоферу пришлось бы вытирать холодный пот с лица и выражать настоящие мужские чувства короткими междометиями.

– А что ты потерял в Абакане?

– Мне нужно купить соленый арбуз, – сказал Букварь. – Есть очень хороший человек, и ей… ему надо подарить соленый арбуз.

– А-а-а, – протянул шофер, – понятно.

Рожью, пшеницей, кукурузой зеленела вокруг Минусинская степь, высылала рыжих сусликов дозорными на горячий булыжник дороги. Букварь не был в этих местах давно, месяца два, и смотрел с жадностью на степь и на желтую линию трассы.

Двигались экскаваторы, скреперы, бульдозеры; двигались, урчали, ревели; их были десятки, спокойных и упрямых стальных машин. Воскресная смена вела наступление на первой сотне километров трассы, прилизывала желтую спину насыпи, готовила ее принять шпалы, рельсы, клала бетон в секции труб и мостов, собирала серые блоки первых пристанционных сооружений, вокзалов и пакгаузов. Здесь уже не ковырялись люди кустарным способом, как на Канзыбе, здесь уже наступала техника, умная и мощная. Но когда-то и здесь были первые, была своя Канзыба. Машина пролетала все новые и новые участки, и Букварю казалось, что весь громадный механизм стройки движется в едином ритме, и ему ничего не стоит справиться с Саянами, с тайгой и горами, с десятками таких Саян. И от сознания этой силищи, от сознания мощи рук человека и разума его к Букварю неожиданно впервые за последние две недели пришло радостное чувство.

– У, черт! – выругался шофер.

Машина резко дернулась. Букваря толкнуло вперед. Он инстинктивно уперся руками в металл, и лицо его оказалось в сантиметре от ветрового стекла. Букварь увидел, как по дороге, совсем рядом от врывшихся в пыль колес, проскочил серо-рыжий дикий козел и как солнце блеснуло в его рогах. Козел скрылся в кустах, и Букварь вспомнил о морских торпедах и почувствовал, что лоб его покрывается холодным потом. Он перевел взгляд на шофера, но тот был спокоен, лицо его выражало только сосредоточенность, и напряженные руки играли черной баранкой. «Вот человек!» И Букварю снова стало радостно и оттого, что рядом с ним сидел такой человек, и оттого, что сам он ехал в машине, которая везла по Саянам «веселые» вещи.

– Ты помнишь Кустова?

– Кого-кого? – спросил Букварь.

– Ну, того, чью записку ты передал Дьяконову.

– А-а-а, Кустова… Знаю только по фамилии…

– Сняли его.

Букварь подумал, что и он, может быть, причастен к этому «сняли его», и, застеснявшись, решил перевести разговор на другую тему. Он спросил:

– Где вы сейчас стоите?

– Между прочим, – шофер повернул лицо, – на Канзыбе, возле той самой охотничьей избушки, где вы жили. Нам нужно рвать прижимы – три маленькие скалы и одну большую у Канзыбы.

– Какую-какую? – заволновался Букварь.

– От нее ничего не должно остаться…

– Где она?

Шофер стал объяснять, и из его слов Букварь понял, что взлетит на воздух скала под названием «Тарелка». «Значит, так. Значит, полетит к черту все, что есть на этой скале, и от Кешки ничего не останется, даже тех слов…»

– А Кустова сняли… Было шумное партсобрание… Дьяконов выступал… Так и записали: «За неуважение к людям…»

«Значит, ничего от Кешки не останется?»

– Дьяконов своего добьется… Он такой…

– Что? Какой? – рассеянно спросил Букварь.

– Такой! – Лицо шофера вдруг стало сердитым, словно Букварь спорил с ним и не принимал во внимание совершенно очевидные истины. – Однажды, еще у Каспы, все было готово к взрыву, и запалили бикфордов шнур. Сидели в укрытии и вдруг увидели: несется по площади машина, прямо на заряды. Кричали ей вслед – ничего! Тогда Дьяконов выскочил из укрытия и бросился к шнурам. Один заряд все же не успел… Грохнуло! Шофер остался жив. Он остановился: увидел Дьяконова… А Дьяконов лежал месяца два… И еще… А ты говоришь!

– Я разве говорю…

Под колесами машины бежал уже асфальт, и справа между ветками сосен, пригревшихся на песочных холмах, голубел Енисей.

– Теперь застрянем, – вздохнул шофер, – теперь помучаемся.

– Тут же до Абакана рукой подать…

– Ага. Только два парома трудятся. Через Енисей и через Абакан. И у каждого парома очереди машин. Каждая километра в три.

Внизу, у зажатого скалами Енисея, Букварь увидел длинную цепочку машин, игрушками расставленных на серой блестящей ленте. Игрушки выстроили «для мебели», в них никто не играл, и Енисей на них не обращал внимания. Часа через два Букварь увидел новую очередь машин, и теперь игрушки заскучали у бурой воды Абакана. Слева громоздился над рекой строящийся мост, и Букварь снова подумал о том, как нужна в этом крае их дорога.

– Ну, поехали.

Машина пошныряла по пыльным и узким улицам прибрежной части Абакана, мимо деревянных одноэтажных домиков и остановилась на просторной немощеной площади, забитой автобусами, машинами и людьми.

– Здесь и сходи. Вот там, напротив, рынок.

– Спасибо. Приятно было прокатиться в машине с торпедами.

– С чем, с чем?

– С торпедами… Под брезентом…

Шофер хохотал, мотал головой, тер глаза и хохотал на всю площадь:

– С торпедами!.. Я же для регулировщика… Я же… А ты поверил!.. Я же в шутку… Он-то и то не поверил, а ты поверил!.. Ящики для взрывчатки под брезентом… А ты всерьез…

Он увидел, наверное, что у Букваря лицо стало кислым, и сказал тоном взрослого:

– Ты не расстраивайся. Я вожу взрывчатку каждый день. Сейчас заеду на базу и повезу взрывчатку на Канзыбу. Только она, конечно, не взрывается от детонации. Может быть, успеешь. Приходи сюда. Мы каждый день возим… Не расстраивайся!..

– Я и не расстраиваюсь…

– А рынок – вот он. Видишь? Только с чего ты взял, что в Абакане можно купить соленый арбуз?

40

Букварь перешел через площадь и у коричневых деревянных ворот рынка вспомнил вдруг, что не спросил у шофера даже имени. Он повернул голову в сторону машины и не увидел ее. Букварь заворчал на себя, но через секунду уже забыл про торпеды, машину и шофера. Он вступил на рынок.

Букваря сразу оглушили, смутили, смяли звуки, цвета и запахи рынка, его искрящаяся балаганная праздничность.

Растерянный, он стоял у коричневых ворот, не зная, на чем остановить взгляд, не зная, куда направиться, забыв, зачем сюда приехал.

И вдруг неожиданно увидел, что стоит в уголке базара, огороженном с трех сторон серыми и зеленоватыми досками торговых павильонов.

Пахло сыростью и еще чем-то, под ногами Букваря жались друг к другу две лужи, а чуть дальше, у серой стены с потеками краски, теснились молча человек семь – старушки в черных платках, две девушки, парень с пустым рукавом, упрятанным в карман пиджака, и девчонка лет семи, морщившая лицо и переступавшая с ноги на ногу.

Букварь не мог понять, что так внимательно рассматривают у стены, у своих ног, эти семеро, он подошел к ним сзади и через их головы увидел внизу двух людей в одинаковых кремовых рубашках, сидевших прямо на земле и подпиравших спинами серые доски.

Люди эти были слепые.

Они походили друг на друга своими рябыми, мучнистыми лицами и неподвижными глазами. На коленях их лежали толстые книги, открытые на середине. Страницы этих книг, выцветшие и желтые, были истыканы точечным шрифтом. Прыгающие точки, необычные размеры книг и древний, истлевший вид делали их таинственными и колдовскими, прячущими в своих желтых страницах описания судеб людей, всего, что было и что будет. По точкам, по желтым пупырышкам ползали пухлые пальцы, ползали медленно, словно совершали только им доступное таинство. Рука сидевшего справа была волосатой, и на пальцах ее кустились волосы. Тикали на запястье огромные старинные часы, похожие на будильник.

Букварь понимал, что к калекам надо быть снисходительным, и все же он ощутил неприязненное чувство к этим слепым. И он перевел глаза на семерых.

Он увидел, как одна из старушек, быстро наклонившись, сунула слепому рублевую бумажку и как толстые волосатые пальцы медленно, с артистичной величавостью положили ее под книгу судеб. Рябое лицо кивнуло и замерло в ожидании новых вопросов и сомнений. Люди молчали, потому что боялись открывать свои секреты в присутствии других. Девушка в белом платочке, веснушчатая, с толстыми, будто вздутыми губами, покраснела, нервно оглядываясь по сторонам, с трудом вышептала наконец пересохшие слова:

– Насчет жениха я… будет или нет? И какой… насчет жениха я…

Рябое лицо кивнуло понимающе, волосатые пальцы поплыли степенно, замерли на секунду в воздухе, словно не решались перейти какую-то таинственную черту, а потом перевернули несколько истлевших страниц и поползли по желтым точкам. В груди слепого захрипело и вырвалось сиплое:

– Жених будет… Двадцать три года… Шатен… Родинка на правой щеке… Человек несколько эгоистичный, не считающийся порой с мнением коллектива, но честный и спортсмен…

– Да, да, да! – с готовностью закивала девушка в белом платке. Она стояла дрожа, все еще красная, все еще, видимо, взволнованная тем, что смогла принести сюда мучивший ее вопрос, выплеснуть его наружу, забывшая обо всем, кроме этого, и не понимавшая сиплых ответов.

И старушки закивали с каким-то торжеством и радостью на лицах, словно это им пророчили жениха.

– А потом он поступит в техникум… В абаканский химический…

– Да, да! – задергался белый платок.

– Нет такого техникума! – сказал Букварь.

Стало вдруг тихо, семеро обернулись в его сторону, и мутные, неподвижные глаза словно смотрели на него с укором и сожалением. «Есть такой!» – истерично закричала вдруг девушка, загалдели старухи, парень без руки, с лицом фанатика, двинулся к Букварю. Букварь не выдержал, сплюнул и, повернувшись, зашагал мимо серых стен. Последнее, что успели схватить его глаза, была толстая волосатая рука и допотопный будильник, прикрученный к ней.

Букварь шагал по базару.

Базар походил на город. В нем были площади, улицы, переулочки и тупики. Площади Цветов, Редисочные проспекты и узкие переулки Уцененных товаров.

Справа тянулись длинные ряды, выкрашенные в голубое и зеленое и крытые толем. А слева теснились деревянные домики в один и два этажа, лихо исполосованные рекламой.

Букварь шагал медленно. Мимо глаз его проплывали метроворостые слова «…увековечить вашу улыбку…», длинный дощатый стенд с десятками фотографий. Подретушированный красавец с коричневыми усами подмигнул Букварю, заулыбались завитые абаканские «звезды», помахали руками выпускники механизаторских курсов, застывшие под воронежским экскаватором.

Потом на стене рядом запестрели листки объявлений, сообщая Букварю самые разнообразные вещи: «Продаем мебель по причине отъезда…», «Требуются слесари…», «Требуются…», «Если хотите отличное молоко, приходите на улицу…», «…Ищем хорошую собаку из интеллигентной семьи…»

За углом Букваря поманил парень с винтовкой в руке, вырезанный из фанеры и поставленный на колено на крыше фанерного домика. «Тир!» – закричали рыжие буквы, «Тир!» – затрещали выстрелы в фанерном домике, и железные утки, зайцы и тигры начали раскачиваться на толстых гвоздях.

Вывески звали, торопили, предлагали Букварю починить ручные часы, зарядить сифон, отремонтировать пылесос, пишущую машинку, электрический утюг и арифмометры всех систем.

Из витрин и открытых дверей смотрели на Букваря патефоны, репродукторы, дорожные приборы, тюбики мятной зубной пасты, банки с гуталином, книги и железные скобяные изделия.

У Букваря разбегались глаза, и он с трудом сдерживал себя, напоминал себе, что у него есть цель.

Он обошел лоток с уцененными товарами и попал в тихий тупик. На сухой земле здесь кустились ножки ирисов, и на длинных стеблях покачивались лиловато-синие цветы. Металлические сетки кроватей прижимались к деревянным стенам, и рядом с ними грудились старомодные венские стулья. За сетками и стульями сидел розовый старичок и аккуратно вгонял в кожаные и резиновые подошвы деревянные гвозди.

У старика были розовые губы, розовые руки, розовое лицо и розовая лысина. Только на висках, на бровях и на верхней губе торчал белый пух. Такими стариками в представлении Букваря были сказочные волшебники. Ему показалось, что это на самом деле добрый волшебник, что он специально уселся здесь, в тупике, за сетками и стульями, и что он-то уж знает, как найти соленый арбуз.

– Извините, пожалуйста, – начал Букварь, с той почтительностью в голосе, с которой необходимо было обращаться к добрым волшебникам. – Вы не скажете, где можно купить соленый арбуз?

– Шоленый арбуз? – удивились белые брови. – Шоленый арбуз? – удивились гвозди, зажатые розовыми губами.

– Соленый арбуз… – растерялся Букварь.

– Видите ли, юноша, – сказал старичок, вынув изо рта гвозди, – климатические условия нашего края позволяют выращивать арбузы и даже дыни. Но, видите ли, в июле поспевать им рано, юноша.

– Ну да, конечно, – согласился Букварь. – В июле…

– Но вы можете починить свои туфли.

– Спасибо. Извините, пожалуйста, я уж пойду.

– Как хотите, юноша. И все же не отчаивайтесь. Загляните в овощные ряды…

Букварь вышел из тупичка на базарную улицу с парикмахерской и пельменной, шагал совсем не расстроенный словами розового старика, даже веселый, уверенный в том, что он все-таки отыщет соленый арбуз.

Перед ним шумел, двигался, цвел воскресный базар, залитый солнцем и музыкой, бьющей из репродукторов. Букварь знал, где находятся ряды с соленьями, но он не спешил к ним, тянул время, смаковал все, что видел и слышал сейчас на абаканском базаре.

Он смотрел на пеструю, бурлящую жизнь базара, на яркие плоды енисейской земли и рук человеческих, на солнце, залившее пыльные площади и улицы, и снова, как в кабине машины с красными флажками, испытывал безудержную радость, от которой хотелось смеяться и петь.

Он двинулся в сторону овощных рядов, словно решился на что-то важное, шагал, глазея по сторонам, и шаги его подбадривала песня. Репродукторы передавали ее эстафетой друг другу.

Букварь задрал голову и прочел на фанерной дощечке: «Место для торговли солениной разной». Он обрадовался: к рядам прибили строчку из стихотворения. На голубых досках стояли зеленые эмалированные ведра и толстобокие, приземистые кадки. В ведрах плавали соленые огурцы, тоненькие и пузатые, соленые помидоры и голубые грузди, похожие на уши слонов. В кадках мокла квашеная капуста, белая и красная. Букварь увидел и красные помидоры, маринованные особым способом, и другую «соленину». Он с хрустом сжевал соленый огурец и съел моченое яблоко. Он несколько раз обошел ряды и остановился в нерешительности: солеными арбузами никто не торговал.

– Соленый арбуз? – покачала головой женщина, продававшая капусту. – Откуда же они сейчас!

– Соленый арбуз? – отвлекся от своих помидоров худой старик. – Нет, не сезон… Нет их…

– Соленый? – Девчонка глянула из-за кадки с голубыми груздями. – Где же его?.. Если только в Суши?..

– В Суши? – затараторила капуста. – Ну да! Ну конечно! Почему же в Суши, если нигде нет?

– В Суши они всегда держатся, – заявили грузди. – Или в Сорокине…

– Да, если съездить в Сушу… – задумались помидоры.

Капуста затараторила быстрее и громче, в разговор включились еще одни помидоры, моченые яблоки, красная капуста и огурцы с соседнего прилавка. Потом зашумели все ряды, загалдели, заспорили, выясняя, где же все-таки можно достать соленый арбуз, если он так нужен человеку. Букварь слушал шумный разговор, моргал озабоченно, не сразу догадался, что это за Сушь, о которой зашла речь. А потом понял, крикнул рядам: «Спасибо!» – и рванулся на автостанцию.

41

Сначала нужно было доехать до Минусинска. Из Минусинска автобусы шли в Сушь.

Букварь вскочил в переполненный автобус. Автобус загудел, загромыхал, рывком утрамбовал пассажиров и двинулся в Минусинск.

Автобус был маленький, Курганского завода, и Букварю пришлось стоять, согнув шею. Руки воткнулись в голубой потолок, в спину тыкались другие спины, локти и чемоданы.

«Здесь часто, – вспомнил Букварь, – вместо “ш” произносят “с”. Вот и получилась Сушь вместо Шуши. Вот и получилась Сушь вместо Шушенского».

Букварь вертел головой, но, кроме неба, ничего так и не увидел. Автобус тащился долго, грел свои поцарапанные бока у паромов и часа через полтора остановился на минусинской площади.

Букварь выскочил из автобуса, вытер пот со лба, бросился к расписанию и узнал, что следующий автобус в Шушенское пойдет через три часа.

Букварь почесал нос и стал соображать. До Шушенского было километров шестьдесят. Шестьдесят туда, шестьдесят обратно и еще сто километров от Минусинска до Курагина. Черт с ним, даже если сегодня он не успеет вернуться домой. Все равно стоило ждать автобуса, пусть даже десять часов.

Букварь зашел в чайную, съел борщ, глазунью и беляши и выпил кружку пива. Он побродил по городу, прошел мимо здания Мартьяновского музея, получившего еще в начале века медали на всемирных выставках, вышел к Минусинской протоке и вернулся на автостанцию. Город был зеленый, старый и тихий, с красными плитами тротуаров, с двухэтажными каменными домами давно пропавших купцов, в тополином пуху, как в снегу, без единого башенного крана. «Ничего, вот мы построим дорогу…»

Переулок у автостанции был забит людьми. Букварь услышал «Шушенское» где-то в конце переулка и увидел грузовую машину. В кузов ее, подсаживая друг друга, карабкались мальчишки и девчонки в белых рубашках, с красными галстуками. Букварь подбежал к машине и спросил:

– Можно с вами?

– Валяй, дядя!

Машина долго карабкалась по сопкам, и с сопки у речки Ои Букварь увидел голубые вершины саянских белков, букет енисейских проток, зеленые острова, заросшие черемухой, и в зелени длинные улицы села, ставшего районным центром.

– Шушенское! Вон, вон Шушенское!

Головы завертелись, шеи стали вытягиваться, начали действовать указательные пальцы. Пальцам хватило работы до тех пор, пока машина не пролетела через зеленые, застроенные свежими домами улицы и не остановилась в пыли у автостанции.

Букварь крикнул ребятам: «Счастливо!» – спрыгнул с машины, увидел через дорогу на темно-синей арке слова «Колхозный рынок» и зашагал, окуная ноги в пыль.

Рынок был уже пустынный, тихий, уставший после воскресной работы, и все же Букварь очень быстро узнал, что никаких соленых арбузов на прилавках нет и утром их тоже не было. «Разве ж в июле… Если только кто-нибудь держит в погребе…»

Букварь постоял с минуту на рыночной площади, засоренной семечной шелухой, обрывками капустных листьев, конфетными бумажками, и решительно направился к выходу. Он прошел под аркой, прошел мимо домика автостанции, шел, поглядывая на стрелки указателей, добросовестно выполнял советы этих стрелок и оказался у крепкой избы с мраморной доской на серо-коричневой стене.

Букварь толкнул массивную зеленую калитку. Калитка не поддалась, и он, подняв глаза, увидел на заборе аккуратную табличку, сообщавшую, что после пяти часов ломиться в эту калитку нечего.

«Ага, – подумал Букварь. – Очень удачно съездили».

И все же он дошел до здания с колоннами, уверенный, что там ему окажут помощь. Но дверь в райком была заперта, и Букварь вспомнил, что сегодня воскресенье.

Он поплелся, расстроенный, выдохшийся, на автостанцию, и вдруг слова «Почта, телеграф, телефон» дошли до его сознания. Букварь свернул влево, убыстряя шаг, вошел в распахнутую дверь телеграфа и отыскал окно телефонисток.

– Мне нужно поговорить с секретарем райкома партии, – сказал Букварь. – Очень нужно…

Телефонистка даже не взглянула на него.

– Я с Абакан – Тайшета, – со значительностью добавил Букварь, будто слова эти были волшебным паролем.

Телефонистка, так и не поглядев на него, протянула ему трубку. Сказала бесстрастно, в тысячный раз: «Соединяю». В трубке затрещало, и Букварь услышал: «Дементьев у телефона».

– Товарищ Дементьев, – заспешил Букварь, – извините, пожалуйста, что я вас беспокою в воскресный день. Просто я не знал, к кому обратиться. Я Колокшин Андрей, с Абакан – Тайшета. Музей уже закрыт. Я опоздал на пятнадцать минут…

Трубка молчала, и Букварь закончил уныло:

– С Абакан – Тайшета я…

– Хорошо, – сказал Дементьев. – Я постараюсь уговорить Марью Григорьевну. Вы идите к музею…

У серо-коричневой избы с мраморной доской под тополями и акациями шумели, суетились туристы с фотоаппаратами. Их было много, и Букварю снова стало стыдно и неловко оттого, что он пристал к людям в воскресный день со своей пустяковой просьбой.

– Скажите, не вы с Абакан – Тайшета?

Букварь обернулся. Рядом стояла пожилая женщина с указкой в руке. Женщина была высокая, ростом почти с Букваря, и очень худая. Отглаженный белый воротничок окаймлял сверху зеленое платье. Лицо у женщины было жесткое, почти мужское, и очень походило на лицо преподавательницы истории из школы, в которой учился Букварь.

– Я, – сказал Букварь. – Андрей Колокшин я, с Абакан – Тайшета…

Он протянул ей руку, и она пожала ее сильно, по-мужски.

– Марья Григорьевна, – сказала женщина.

Она повернулась и быстро пошла вдоль забора, толкнула тяжелую калитку и, не оборачиваясь, не дожидаясь Букваря, зеленая, прямая, как доска забора, направилась к крыльцу серо-коричневой избы. Весь вид ее, решительный и строгий, выражение лица ее, жесткое и бесстрастное, говорили Букварю: «Я сегодня рассказывала сотням таких, как вы. Я могла бы сейчас отдыхать. Но раз уж меня уговорили… Вернее, если уж мне велели, я буду рассказывать еще раз. И мне совершенно безразлично, существуете вы или нет, ходите за мной или нет, слушаете меня или нет».

Букварь шел за ней, робкий, притихший, словно его вели в учительскую за курение на уроке, застегивал на всякий случай пуговицы рубашки. Он видел перед собой длинную, худую спину и четкий острый профиль Марьи Григорьевны и почему-то старался смотреть на указку.

– …был сослан на три года в Восточную Сибирь. – Указка остановилась, отыскав на стене знакомую фотографию. – После медицинского осмотра, при котором у Владимира Ильича обнаружилось заболевание легких, ему было назначено местом ссылки глухое село Шушенское, лежавшее более чем в шестистах верстах от железной дороги. Восьмого мая тысяча восемьсот девяносто седьмого года в сопровождении двух жандармов, на крестьянской телеге, запряженной парой лошадей, Владимир Ильич прибыл в Шушенское. Тогда село…

Указка отыскала еще одну фотографию и застыла, уставившись на нее. Букварь вертел головой, словно хотел увидеть в этих побеленных комнатах нечто необыкновенное. Но, кроме старых фотографий, портретов, книг, копий документов и писем, запрятанных под стекло, длинная палка показать ничего не могла. Потом Марья Григорьевна подвела Букваря к маленькой комнатушке в тринадцать квадратных метров. В комнатушке стояли четыре неуклюжих стула, столик и застеленная кровать. В этой комнате больше года жил Ленин.

Марья Григорьевна дала Букварю минуту поглядеть на кровать, стулья и стены, увешанные фотографиями, и пригласила его пройти во второй дом музея. Шли тихой улицей, а потом берегом ленивой, шушукающейся с ветлами Шуши. Букварь шагал быстро и снова видел перед собой худую, длинную спину.

– В этот дом крестьянки Петровой Владимир Ильич перебрался после приезда Надежды Константиновны Крупской и ее матери. Дом был построен по проекту декабриста Фролова для декабриста Фаленберга в тысяча восемьсот сорок восьмом году. Уезжая из Шушенского, Фаленберг…

Дом был большой, в пять окон, посматривал через листву яблонь, кленов, берез на зеленоватую воду Шуши.

Снова Букварь переставлял ноги особенным образом, «по-музейному», рассматривал фотографии на стенах, жандармские распоряжения и доносы с ятями, закорючками и витиеватыми оборотами, копии писем Ленина с бегущими, энергичными словами. Он видел диаграммы и карты, деревянную конторку, копию той, за которой стоя работал Ленин, и на ней чернильницу, и ручку, и керосиновую лампу с зеленым пузатым абажуром. В соседней комнате была столовая, и Букварь побродил возле квадратного стола и стеклянного буфета, рассматривал тарелки, ложки, ножи и солонку. За стеклом лежала деревянная ложка, зеленая, с цветами, и Букварь осмотрел ее. Потом он увидел книжные полки и старинные толстые тома на них. Книги были философские, экономические, по сельскому хозяйству и статистические сборники. Лежали на стендах и книги Ленина, известные всему миру, написанные в Шушенском, и Букварь снова оглядел комнату, в которой Ленин вел борьбу с народниками и экономистами, обдумывал, какой должна стать партия рабочего класса.

– …в какой-то мере, – сказала Марья Григорьевна, – Шушенское явилось колыбелью нашей партии.

Букварь неожиданно обернулся к ней и спросил отрывисто:

– А вы видели Ленина?

Что-то изменилось вдруг в жестком лице Марьи Григорьевны, изменилось впервые, на секунду отразив растерянность и недоумение.

– Нет, – сказала Марья Григорьевна, – я не видела.

Она помолчала, словно вспоминая что-то.

– Мой отец видел. Здесь, в Шушенском. На охоте. Несколько раз. Рассказывал мне: простой такой человек, улыбчивый, крепкий, коренастый…

Марья Григорьевна говорила еще что-то, ее указка снова шарила по стенам, но Букварь уже ничего не слышал. Он видел улыбчивого, коренастого человека, видел совсем рядом, в этой светлой, побеленной комнате у деревянной конторки с керосиновой лампой.

Все, что слышал и видел Букварь минуту назад, было простыми словами, фотографиями, ложками, письмами, копиями документов. Он видел экспонаты, пронумерованные и заинвентаризованные, которые могли дать его сердцу и разуму столько же, сколько дали рисунки и сухие слова в учебнике истории для десятого класса. Букварь чувствовал неудовлетворенность: он думал, что музей рассказывает ему о Ленине так же, как мог рассказать о природе высушенный березовый лист. И вдруг эти простые слова: «улыбчивый, крепкий, коренастый» выбросили высушенный березовый лист, распахнули окна и впустили в комнату зеленые шумящие ветви. Экспонаты перестали быть экспонатами: они засветились, ожили, они стали вещами, видевшими Ленина, служившими ему, и Букварь по-иному, с волнением посмотрел на них.

– Вот и все, – сказала Марья Григорьевна, и указка стукнулась о доску пола, рекомендуя Букварю сказать «спасибо» и отправиться на автостанцию.

– Знаете, – заторопился Букварь, – я вас задерживаю, но мне очень хотелось бы постоять здесь… Просто постоять…

– Что ж, постойте, – сказала Марья Григорьевна.

Букварь застыл посредине комнаты, бывшей у Ленина кабинетом, смотрел прямо перед собой, думал сосредоточенно и снова видел у деревянной конторки крепкого, коренастого человека, с высоким лбом и небольшой рыжеватой бородкой. Потом он представил, как Ленин держал в руке деревянную ложку, зеленую, с лиловыми цветами, смеялся и хвалил умельцев, сделавших ее, и аппетитно ел этой ложкой щи. Потом он увидел, как Ленин усаживался на диван в столовой, как садились рядом на стулья крестьяне, почтительно держа шапки на коленях, и как Ленин выслушивал жалобы крестьян и давал им юридические советы. Потом открылась дверь, и Ленин вошел с мороза, молодой, радостный, с коньками, только что резавшими лед Шуши, и, улыбаясь, начал говорить что-то. Букварь увидел и другого Ленина: вскидывающего руку на трибуне в Смольном институте благородных девиц и разговаривающего с доктором во время прогулки по Кремлю после ранения, когда у него добрые-добрые смеются глаза. Букварь видел Ленина разным и радовался ему, как родному человеку, которого он давно не встречал. Он любил Ленина быстрым, движущимся, а не тем, каким он застывал в граните, мраморе и бронзе.

Потом он снова представил, как Ленин обдумывает у конторки при свете керосиновой лампы программу рабочей партии и планы общерусской газеты, и Букварю ясно, до боли ясно представилась вся пустяковость своего душевного смятения, своих сомнений и переживаний.

Человек, который работал в этой комнате, наверное, лучше других понимал всю несправедливость смерти: он знал, что и его когда-то не станет. Но он твердо, яснее, чем кто-либо на земле, знал и другое: зачем живут люди.

Неожиданно Букварь представил себе дальнего предка, своего старого суздальчанина в холщовой рубахе и лыковых лаптях, чей облик не могло раньше удержать его воображение, и всем своим разумом, всем своим существом он понял и ощутил в этот миг связь времен, ускользавшую от него раньше. Люди разных эпох и разных песен вставали в один ряд, и в ряду этом стояли древние жители Суздаля, декабристы, выстроившие дом на берегу Шуши, пионер сибирский Павлик Морозов, погибший у Березовки, легендарный изыскатель Кошурников, Кешка, сам он, Букварь, и человек, который работал у деревянной конторки, – Ленин.

Что-то стукнуло. Букварь обернулся резко, не понимая, что и зачем могло здесь стучать и шуметь.

– Ничего, ничего! – успокаивающе зашептала женщина в зеленом платье. – Это указка.

Букварь, словно очнувшись, взглянул на часы и понял, что он стоял в комнате минут тридцать.

– Извините, – растерялся Букварь.

– Ничего, ничего, – сказала Марья Григорьевна.

Она улыбалась, и улыбка совершенно изменила выражение ее лица, подсветила его теплотой и мягкостью. Букварь подумал, что она, наверное, сама пережила когда-то такое же и видела, как сотни людей оставались здесь, в этой комнате, один на один с Лениным, и каждый раз эти молчаливые разговоры радовали ее. «Она поняла меня, поняла все, о чем я думал…» И Букварь улыбнулся тоже и потер нос.

На улице, все такой же шумной и жаркой, Букварь вспомнил о соленом арбузе. Сначала он не понял, при чем здесь соленый арбуз, но тут же вспомнил все отчетливо.

Букварю показалось, что после всего перечувствованного им, после раздумий в побеленной комнате говорить о каком-то соленом арбузе неудобно и неуместно. И все же, помявшись, он остановил Марью Григорьевну и, окая, рассказал ей о соленом арбузе.

Марья Григорьевна подумала, кивнула и сказала куда-то в сторону: «Пойдемте».

Букварь снова видел ее прямую, длинную спину и указку, покачивающуюся в худой руке. Он сворачивал за ней в тихие улочки и переулки, и тяжелые яблоневые ветки раскачивались перед его лицом. Марья Григорьевна заходила в знакомые ей дома, задерживалась в них на минуту, появлялась на крыльце, озабоченная, с жестким выражением лица, качала головой и шла дальше, и Букварь ковылял за ней, пытаясь остановить ее: «Да не надо… Если уж их нет… Если уж…»

На окраине села, у самого Енисея, шумевшего за деревьями, Марья Григорьевна надолго пропала в коричневой избе. И когда Букварь уже устал ждать, она, толкнув калитку, вышла из сада и, неуклюже зажав указку под мышкой, вынесла в руках три темных шара, издали похожих на чугунные ядра.

– А я еще хотела вести вас на Ермаковскую…

– Что вы! – сказал Букварь. – Мне нужен только один…

Ядро с темноватой кожей соленого помидора, сохранившее черные полосы, спрыгнуло в руки Букваря и застыло, скользкое, холодное, в его ладонях.

42

В Минусинск Букварь добрался поздно вечером. В двенадцать открыли движение по Артемовскому тракту, и Букварь, проголосовав, забрался в пустой кузов трехтонки, устланный свежим сеном. Машина останавливалась еще три раза. Парень и тетки с пустыми мешками, распластавшись на сене, захрапели у ног Букваря.

Небо было черное, как школьная доска, тщательно вытертая мокрой тряпкой, а потом исколотая мелом. Теплый ветер забирался Букварю под ковбойку, добавлял к запаху сена хлебные настои хакасских степей. Букварь сидел на сене, прислонившись спиной к переднему борту, прижав к груди бережно, как задремавшего кутенка, холодноватый соленый арбуз. Попробовал закрыть глаза и считать до сотни, а потом до тысячи, но быстро прекратил это занятие, поняв, что заснуть не сможет. Он не мог отделаться от впечатлений сегодняшнего дня, чувствовал себя уставшим и возбужденным, как человек, сделавший великое открытие, бившийся над ним долгие годы и вот теперь открывший истину.

«Связь времен, связь времен, – думалось Букварю. – Вот тебе и связь времен! Нет, а ведь на самом деле символично то, что Ленин жил в доме, построенном декабристами. Если бы они могли догадываться об этом…»

Мраморные слоны все еще шепчут, наверное, на дубовом комоде: «Все такие!» И, наверное, им все еще поддакивает Бульдозер: «Все такие! И Николай такой!» Ну и пусть шепчут и поддакивают. Что они знают о людях! Сколько бы еще ни слышал Букварь в жизни слоновьего шепота с дубового комода, сколько бы ни встречал он в жизни дряни, он всегда будет знать твердо: был Ленин, и есть Ленин.

Сколько бы людей, которым доверена власть, ни походили на Кустова, Букварь всегда будет знать твердо: был Ленин, и есть Ленин.

Сколько бы слабостей Букварь ни находил в самом себе, он всегда будет знать твердо: был Ленин, и есть Ленин.

Букварь положил арбуз на сено и тут же, забыв о нем, подумал, что человек всегда создавал себе идеал и пытался равняться на него. Были легенды, и были песни, были мифы, и жили в них Прометеи и Геркулесы. Потом люди выдумали богов, наделили их своими приметами и дали им черты, о которых они мечтали сами. Они, труженики, составлявшие народ, передавали поколениям, шедшим им на смену, не только огонь, пойманный от искры двух столкнувшихся кремней, не только пыхтящую паровую машину, не только ракету с опадающим серым шлейфом, но и самих себя, капли лучшего, что в них было, что было в их отношениях друг с другом, свой опыт и свои человеческие качества. Суздальчане, жившие когда-то в землянках на берегах Каменки, строители и ратники передали через века и ему, Букварю, свою любовь к красоте и гармонии, воплощенную в белых каменных кубах и шатрах колоколен, свою любовь к родине, свою доброту и свою храбрость. Может быть, веками миллионы людей собрали по крохам то, что есть в нем, Букваре, в человеке двадцатого века. Миллионы и века собрали то, что есть в Ленине. Эти миллионы и жили для того, чтобы появился Ленин, сами не зная об этом.

Ленин был обыкновенным человеком. Он стал воплощением идеала, земным, не преувеличенным и близким. Он обгонял своих современников на десятилетия и на века. Но, может быть, в том и смысл жизни наших предков и сегодняшних людей, чтобы в будущем земляне были такими же, как Ленин? И он, Букварь, должен «чистить себя под Лениным», жить и шагать за ним.

Парень, храпевший у ног Букваря, поднял голову, не просыпаясь, протер закрытые глаза, проворчал что-то и, пошуршав сеном, устроился на правом боку. Букварь прямо перед машиной, на востоке, увидел над лысыми холмами просветлевшее небо.

«Значит, и ты… Нет времени ждать. Надо спешить. Надо идти по Земле, сознавая ответственность за каждую минуту жизни перед теми, кто был и кто будет. Перед теми, кто наполнил тебя каплями добра, отобранными жизнью и борьбой миллионов. Перед теми, кому передаешь ты эти капли и свое кровное, приобретенное на маленькой планете, называемой Земля. Надо быть хозяином на Земле. Надо спешить, чтобы твой вклад был больше, чтобы ты не ушел с Земли, как Кешка… А что Кешка?.. При чем тут Кешка?..»

Парень снова поднял голову и резко опустил ее на ногу Букваря. Он храпел и, может быть, карабкался куда-то во сне. Букварь осторожно высвободил ногу и переложил соленый арбуз влево, словно прежнее положение арбуза отвлекало его, мешало ему сосредоточиться на мыслях о Кешке.

«При чем тут Кешка?.. А он… Он просто “гадкий утенок”, так и не ставший лебедем. И все же ты вспоминаешь Кешку, чувствуешь, что тебе не хватает его. Значит, все же он передал тебе чуть-чуть того бессмертного, что было в нем. Но чуть-чуть. А что передашь ты? Тоже пока чуть-чуть. Надо спешить. Надо помнить: человек смертен, но люди бессмертны. Люди должны быть такими, каким был и есть Ленин».

Машина спустилась по песчаному съезду к Тубе, выехала на паром, и Туба пощекотала Букваря своим ветерком, зябким и пахнущим водорослями. Букварь поежился и зарылся в сено. Прямо над ним в небе начинало розоветь аккуратное круглое облачко. Букварь уставился на его четкие края, словно обрезанные формой для мороженого, и вспомнил о скале под названием «Тарелка». Ему показались смешными все его теории, связанные с этой скалой, и то, что он считал «Тарелку» мудрой, как считал мудрым Николая.

«Ну и хорошо, что “Тарелку” взорвут. Это просто здорово… Пусть ее так грохнут… Она врала! В человеке нет мелочей, в человеке все – главное! Надо спешить…»

Машина остановилась на развилке Курагинского и Артемовского шоссе, на «перевалке». Букварь километра три шагал к своему поселку под светлеющим небом, и с придорожных травинок прыгали на его кеды розовые капельки росы.

Букварь обогнул клуб, контору и столовую и вышел к женскому общежитию. Окно в Ольгину комнату было открыто.

Стараясь не шуметь, он вытащил из кармана блокнот и карандаш, вырвал из блокнота листок, послюнявил карандаш и, высунув язык, начал старательно водить по листку. Он написал крупными печатными буквами, словно хотел подчеркнуть этим значительность написанного: «Все-таки они есть».

Потом подумал и добавил жирный восклицательный знак.

Он положил листок на подоконник и придавил его холодным соленым арбузом.

43

Спиркин спал, а Виталий сидел у окна и читал книгу.

– Ты это чего? – шепотом спросил Букварь.

– Чешу интеллект, – буркнул Виталий.

Букварь сделал вид, что людям так и полагается – в третьем часу ночи «чесать интеллект». Он зевнул, расстегнул ковбойку и начал стелить постель.

Букварь стелил постель медленно. Ждал, что Виталий начнет расспрашивать и даст ему выговориться. Но Виталий перелистывал страницы. Букварь двигал кроватью, шуршал одеялом, а потом подошел к столу и стал греметь графином и гремел до тех пор, пока Виталий не поднял голову и не спросил: «Где ты был?»

Букварь подсел к нему и начал рассказывать, торопясь и окая. Он говорил долго, часа полтора или два, видел, как желтеет и голубеет небо, а Виталий сидел рядом с ним молча, держа на коленях книгу, и на лице у него снова было ироническое и снисходительное выражение старца, знающего все и беседующего с младенцем.

Когда Букварь иссяк, Виталий спросил:

– Значит, ты сходил в Мекку? Бродил босиком по пыльным камням? И все понял? Ну а если бы Мекки под боком не оказалось? Что тогда?

– При чем тут Мекка? Разве дело только в Шушенском? Просто нужен был толчок…

– Ах, тебе нужен был толчок! – сообразил Виталий.

Старец открыл книгу и долго искал страницу, брошенную им. Букварь встал. Он не чувствовал себя обиженным, он понимал, что Виталий не видит сейчас букв, и надо только пробиться через его ироническую броню и узнать, что он думает.

– Понимаешь, Виталий, – сказал Букварь, – просто я не согласен жить, как хочешь ты. Понимаешь, поет ведь только натянутая струна.

Сравнение это Букварю понравилось, и он повторил его.

– Ты, стало быть, хочешь петь? – спросил Виталий.

– Я тебе сказал.

– Ну и пожалуйста. Ты хочешь петь. А я хочу кашлять. Я хочу скрипеть. Мне это нравится. Все относительно.

– В том-то и дело, что наше время совсем не для скрипящих людей. – Букварь взмахнул рукой от нетерпения, от желания переубедить этого смеющегося над ним старца. – Наш век – это век Ленина, а не Гамлета.

Он засопел обиженно и расстроенно и отошел к столу. И вдруг в спину ему, словно боясь, что разговор может оборваться, Виталий начал быстро:

– Старик, я читал где-то: на земле успели пожить семьдесят семь миллиардов людей. То, что они нам оставили: Акрополь, Кремль, Эйфелева башня, унитазы и губная помада, – радует только живых. Семидесяти семи миллиардам до этого нет дела. Кешка вошел в семьдесят восьмой миллиард… Виталий Леонтьев и Андрей Колокшин тоже из семьдесят восьмого…

– Это я уже однажды слышал.

– Понимаешь, я могу согласиться с твоей теорией капель, я тоже хочу жить для того, чтобы люди построили самое совершенное общество и были такими, как Ленин. Но я помню всегда: «А меня не будет!»

– Это трусость! – вскипел Букварь.

– Если бы я был трусом, – побледнев, встал Виталий, – я бы не приехал сюда, в Саяны. Если бы я не хотел понять, не хотел переубедить себя…

Он снова взял книгу. Губы его были сжаты, и Букварь понял, что Виталий рассердился всерьез. Он сидел у окна голый по пояс, и Букваря опять поразил контраст коричневого, мускулистого, молодого тела, сильного и живого, и старческого лица, усталого и безразличного.

«Макарий, – подумал вдруг Букварь, – Макарий… Нет, на самом деле что-то есть…»

Он вспомнил библейского старика с фрески Феофана Грека, виденной им на репродукции в толстой книжке о Новгороде Великом. Дряхлый пустынник, с полузакрытыми, уставшими глазами, весь в морщинах коротких белильных мазков, отстранялся иссохшими руками от всего, что еще видели щели его глаз, от этого суетливого мира, от жизни, бессмысленной и ненужной.

Пустынник еще ничего не знал о стронции-девяносто и о том, что можно устроиться зрителем на стадионе…

Букварю стало неловко за высказанные им обидные слова, и, чтобы смягчить их, он начал говорить о категориях общих:

– Помнишь, мы толковали о физиологии? Я тоже за многоцветие человека. Только за многоцветие красок ярких, радужных и чистых. Без клякс. Я согласен, в человеке два начала, и все же в наши дни уже нельзя спекулировать физиологией, оправдывать ею…

– Это меня не волнует, – сказал Виталий.

– А что тебя волнует?

– Ничто не волнует.

Букварь засопел, подошел к своей кровати, вытащил из-под нее чемодан, открыл его и начал копаться в нем рассеянно, забыв, зачем он его открыл.

Он был расстроен, и не из-за последней фразы Виталия, а из-за того, что так и не сумел ничего передать Виталию. Он ругал себя за косноязычие, за дурацкие мозги, всегда в самые важные моменты подсказывающие ему не свои собственные слова, простые и естественные, а чужие, повторяющиеся сотни раз, затасканные, поучающие, а потому неубедительные. Еще он подумал, вообще, наверное, нельзя найти такие слова, которые передали бы все, что было в нем после вчерашнего дня. Но эта мысль не успокоила его, а, наоборот, расстроила еще больше.

Руки Букваря отыскали две фотографии – Кошурникова и Фиделя, – принадлежавшие когда-то Кешке. Букварь подошел к простенку между двумя окнами и демонстративно повесил недалеко от кровати Виталия обе фотографии.

Он обернулся и увидел, как зашевелились красные оттопыренные уши Спиркина, как поднялось с подушки мраморное лицо, как обрадованно захлопали короткие ресницы.

– Букварь! Бродяга! Явился! Где ж ты был?

Спиркин соскочил с кровати, сунул ноги в зеленые штаны и, подтягивая их, сообщил:

– А мы уж тут переволновались. К Зойке бегали. И она волновалась. Ты бы хоть предупредил. Я с трудом, но заснул. А Виталий, видишь, совсем не ложился…

Виталий, как будто его вывели из себя слова Спиркина, как будто они уличили его в чем-то постыдном, захлопнул книгу, встал, и его баскетбольные ноги четко прошагали к дверям.

Спиркин покосился на Букваря и пожал плечами.

44

– Букварь, ты, говорят, ездил в Абакан?

– Да, Зойк, ездил.

– Иди, пообщаемся.

– Я, Зойк, на одну минуту. Нам нужно на дальний объект.

– Ну валяй, проваливай. У меня тоже одна минута. Мне Ольга все рассказала.

– Что все?

– Все. Про соленый арбуз.

– А-а… Он оказался вкусным, ты не знаешь?

– Она хвалила.

– Ну ладно. Я тебя найду после работы.

– Попробуй. Если меня не найдут другие. Да, Букварь, ты знаешь, мои парни сделали мне гимнастический обруч. Шикарный. Я уже кручу. Хочешь, я тебя обучу хула-хупу?

– Какие парни?

– Ну вот, какие? Мои. Что у меня, мало парней? Вагон и маленькая тачка! Только махни флажком! Ну, я пошла.

– Я тебя найду.

– Вот уж я тебя не понимаю!

– А я из маленькой тачки.

Точеные коричневые ноги оттопали за угол приземистого склада. Брюкам серо-синего комбинезона, обуженным и укороченным, ничего не стоило показаться на пляже. Они прошуршали, проявили тугие бедра, научившиеся крутить алюминиевый обруч.

Букварь почесал нос и пошел на дальний объект. Дорога на дальний объект проходила совсем не у столовой, а Букварь оказался у столовой. Из хлопающей двери вываливались последние парни и девчата, вываливались добрые и молчаливые, как и полагается после принятия пищи.

Букварь ждал Ольгу. Он уже привык ждать ее здесь и смотреть на хлопающую дверь, обитую рыжим заменителем кожи.

Ольга вышла с девчатами, и была среди них Даша. Букварь видел Ольгу три секунды, и потом она ушла за желтый облезлый бок столовой, недокормленный штукатуркой.

Ольга Букваря не заметила, как не замечала и раньше в эти утренние секунды. Букварь стоял под елью и думал о том, что сейчас на работе во всем и во всех будет видеть Ольгу и будет вспоминать, как она шла из столовой и как смеялась, рассказывая что-то Даше. Он увидит снова ее медового цвета глаза, ее пальцы, тонкие и длинные. И он станет ждать завтрашнего утра, чтобы опять прийти к столовой и снова молча стоять под елью.

«Надо будет сегодня же поговорить с Зойкой, – подумал Букварь. – Надо сказать ей обо всем честно…»

Он шагнул, щуря глаза от солнца, расстегивая на ходу рубашку. Он вспомнил, что три раза уже давал себе обещание поговорить с Зойкой и вот теперь опять обещание. Он снова потер нос и понял, что и сегодня разговор не состоится. «А может, он и вовсе не нужен?..»

Может, и вовсе не нужен такой разговор. Потому что… Потому что Букварь понимает: после него конец их дружбе, конец их вечерним прогулкам, конец толкотне танцев и Зойкиным взглядам, теплым и смешливым. Конец отношениям, без которых ему трудно представить теперь свою жизнь и о причинах которых он старался не думать…

Спиркин работал по пояс голый, и на его коричневых, отполированных плечах висела желтая стружка. Виталий курил, насвистывал иногда ломаные мелодии, небрежно таскал пилу, волочил ее по свеженастланным доскам и не замечал Букваря.

«Зойке стоит рассказать о вчерашнем, – подумал Букварь. – О Шушенском и Абакане». Потом он представил, как Зойка будет слушать его, зевать, вертеть головой и как скажет она на самом интересном месте: «Да, ты знаешь, вчера такой детектив показывали!..»

Виталий не замечал Букваря и во время обеда и во время ужина. Они сидели за одним столом, но Букварь значил для Виталия, видимо, не больше, чем солонка или треснувшая банка с перцем. Глаза у Виталия были печальные и словно бы жалели мир, людей, имевших несчастье заселить его, капусту, попавшую в щи, и корову, чье мясо варилось в котлах столовой.

На занятия к Макогону Виталий опять не пошел, и Букварь не стал уговаривать его. Он сидел рядом со Спиркиным, слушал все внимательно, с интересом и водил глазами за указкой Макогона. Указка эта была родной сестрой шушенской указки, двигавшейся в руках Марьи Григорьевны. Детство свое они, наверное, провели в одном детском саду, на одном дереве и о многом успели переговорить своими листьями.

Зойки у крыльца не было, и Букварь поплелся к женскому общежитию. Он увидел издали Зойку, крутившую обруч, и мальчишек, глазевших на нее.

– Вот видишь! – сказала Зойка.

Обруч, серебристый и легкий, летал у Зойкиной талии. Он был счастлив. Если бы он мог звучать, он бы фыркал и смеялся от удовольствия. Он крутился вокруг рыжей кофты и, когда уставал, спускался к бедрам. Ему нравилось облетать бедра, танцующие, обтянутые брюками, короткими и узкими. Он взлетал, отдышавшись, вверх и мелькал у рыжей кофты. Он не имел к Зойке никакого отношения. Он жил и летал сам по себе. Зойка стояла небрежно, без всякого напряжения, согнув руки в локтях и покачиваясь чуть-чуть. Лицо ее светилось и говорило: «Теперь-то вы видите, какая я красивая и изящная, теперь-то вы понимаете, какое у меня красивое и гибкое тело. А вы говорите, Брижит Бардо! А вы говорите, Ленка Перфилова с разъезда Щетинкина!..»

Мальчишки стояли, огорошенные полетом серебристого обруча, смотрели на Зойку заискивающе и не отпускали по ее адресу едких, неуважительных словечек.

– Хочешь попробовать? – спросила Зойка.

– Давай, – сказал Букварь.

Обруч сделал нервное, падающее движение, рванулся на колени Букваря и, не обратив внимания на неуклюжие ноги, судорожно пытавшиеся задержать его, свалился на землю. Букварь попробовал приручить обруч еще раз и еще, и для мальчишек наступили веселые секунды.

– Он же инвалид! У него в кармане пенсионная книжка!

– Дядь, ты инвалид!

– Просто ему нужен обруч с бочки!

– Инвалид, инвалид, у него живот болит!..

– Ладно вы, зародыши! – цыкнула Зойка. – Катитесь подальше. Собирайте металлолом. Пейте перед обедом рыбий жир. Это же мастер спорта по боксу. Не может же он сразу научиться такой ерунде.

– Да, – подтвердил Букварь, – сразу не научишься.

– Пойдем, Букварь, прошвырнемся.

– Ага, – сказал Букварь, – пойдем. Можно к стадиону.

Серебристый обруч успокоился на рыжем плече. Он покачивался легко и красиво, приспособившись к Зойкиным движениям. Она шла своей обычной, танцующей походкой, и все на улицах, улыбаясь, смотрели на Зойку. Танцевали Зойкины руки, бедра, ноги, плечи, грудь, глаза, и алюминиевый обруч тоже танцевал, покачиваясь. И в этом танце Зойкиного тела не было ничего пошлого, постыдного, все было легко и красиво, женственно, подчинено какому-то ликующему ритму, заставляющему прохожих и Букваря любоваться Зойкой и улыбаться ей. Зойкины глаза светились, пухлые губы двигались, словно пели что-то радостное, брызжущее: «Посмотрите на меня. Вы теперь понимаете, как здорово смотреть на меня? Вы чувствуете, что такое красота и радость? Улыбнитесь. Я хочу, чтобы все улыбались…»

– Наверное, – сказал Букварь, – у меня ничего не получится с этим обручем.

– Ну уж конечно. Это так просто!

– Тебе просто. Ты крутишь, как жонглер.

– Как я, ты, конечно, не сможешь. Я же все-таки выросла в цирке. А вообще научиться легко.

– В цирке?

– Как будто ты ничего не знаешь?

– Как будто я что-то знаю!

– Разве я тебе ничего не рассказывала?

– Ничего. Про ателье рассказывала.

– Ну вот. А я думала, что рассказывала. Я выросла в цирке. Отец и мать – алле гоп! – акробаты. Я тоже прыгала. Кульбит, сальто – и на плечах у папаши. «Какая маленькая девочка и уже так кувыркается!» «Теперь улыбнись зрителям. Направо, налево». Трещит барабан, и прожекторы слепят глаза. «Какая маленькая девочка…»

– А чего ты прикатила сюда?

– Знаешь, у меня была веселая семейка. Отец – бездарность, зубами цеплялся за цирк, халтурил, пил, подличал и вообще… И мать… Что их связывало? Все на лжи… Грим и фальшивые улыбки… Я не выдержала… Сбежала… Это было два года назад. Мне было тогда семнадцать… Ну ладно, хватит. Какой симпатичный парень!

– Что за парень?

– Прошел только что. Видишь, обернулся?

– Так себе. Знаю и его.

– Вот и стадион. Там есть за воротами рощица и поляна.

За футбольными воротами повсюду были жизнерадостные кустики, зеленела травка и щебетали птицы. Все как и полагается на природе. Стадион был пустой и тихий.

– Держи обруч, – сказала Зойка. – Пробуй.

– Нет. Ничего не получается. Я бездарный.

– Просто ты жалеешь свой живот. Ты напрягай мышцы живота и спины. Самое главное – почувствовать движение. Нет, не так! Давай сюда, я покажу.

Может быть, обруч был живым существом и начинал веселиться, как только оказывался у рыжей кофты. Обруч с удовольствием крутился вокруг тугих бедер и не жалеющего себя живота. Зойкины глаза светились снова, радовались солнцу и единственному зрителю. Зойкины губы шевелились, вспомнив подходящую песню: «…А он предлагал мне франки и жемчугов стакан, чтоб я ему, мерзавцу, выдала секретного завода план…»

Букварь уселся на скамейку, потому что так удобнее было смотреть на Зойку и на обруч. Букварь улыбался Зойке, ее глазам и старательному серебристому обручу. «…мы этого голубчика отправим в Кегебе…» Неожиданно обруч вздрогнул и упал устало к Зойкиным туфлям. И Зойка сказала устало:

– Как-то все по-дурацки получается…

– Привет тебе! У тебя здорово получается!

– Я не про обруч. Я про нас с тобой.

– А-а… – сказал Букварь.

Он помрачнел и решил, что после Зойкиных слов глупо сидеть и разговаривать сидя. Он поднялся неуклюже и долго отряхивал брюки, словно это было сейчас очень важно.

– Я люблю тебя, – сказала Зойка. – А ты любишь Ольгу.

«Ну вот, – подумал Букварь. – Вот и все».

– Ты знаешь про Ольгу? – Голос его стал глухим и чужим.

– Знаю.

– Ну вот, – сказал Букварь.

Он тер нос, и ему казалось, что он трет его уже год.

– Я без тебя не могу, – сказала Зойка. – Не могу – и все.

Глаза у нее блестели, и ресницы прыгали быстро.

– Ты сам не понимаешь, что ты для меня значишь… Я такого не встречала никогда… Понимаешь?..

Обруч почему-то оказался в руках у Букваря, и рукам нашлось занятие, и обруч начал покатываться по траве.

– Я, знаешь, невезучая на людей. – Зойка попробовала улыбнуться. – Все я каких-то видела… Я тогда сбежала из цирка и попала в ателье мод в Саратове… «У вас отличная фигура, у вас природная грация, вы так чувствуете ритм…» У меня тогда была на самом деле отличная фигура, ты не думай, это я теперь располнела… Знаешь, раньше были времена, а теперь – моменты…

– Ты не прибедняйся…

– Мне нравилось быть манекенщицей… Все тобой любуются, каждый твой шаг подает джаз, и ударник улыбается тебе из-за барабана… Ударник этот был с усиками, Федей его звали. Я тебе о нем говорила?

– Нет. Не говорила.

– Он был первым… «Заяц, ты лучше всех на этой лабе. У тебя такие ноги… Ну что ты! Что ты, маленькая, что ли? Вот еще коньяк…» Я с ним жила… Шлялись в веселые компании… Парни и девицы всюду были одинаковые… Я поверила, что все люди такие. Это было для меня оправданием… Хохотала, плясала то, что называли роком и твистом, пила… Потом были еще… И все же не выдержала и сбежала сюда. Без путевки. Я не комсомолка. А тут снова… Словно я кусок меда… Все эти парни хотели от меня только одного… Во всех я узнавала Федю, того, с усиками… «Значит, и здесь… Значит, все такие…» И вдруг ты! Ты! Понимаешь, что ты для меня значишь? Понимаешь, что я теперь смотрю на людей и они мне кажутся похожими на тебя! Ты и мне привез соленый арбуз. Люди такие! Такие! И я должна быть иной… И без этого смешного и наивного Букваря я не могу…

– Зойка, Зойка…

– Не говори так… С жалостью!

Все слова, вертевшиеся в голове Букваря, были теми самыми «жалкими» словами, которые он приготовил несколько дней назад. «Я думаю, что мы останемся друзьями…» Эти слова он вычитал в какой-то книжке в седьмом классе, а в девятом зимним вечером продекламировал их девчонке из своей школы, обиженно надувшей губы.

– А я люблю Ольгу, понимаешь, какое дело, – выдохнул Букварь.

– Я знаю. Я только не знаю, что делать мне. Я хотела уехать. От всех, от тебя. Постараться забыть все.

– Зойк, ты уж не уезжай…

– Я и не уеду… От себя не уедешь… От того, что я здесь сделала и пережила, не уедешь. И от тебя я не могу… Я не могу не видеть тебя, не говорить с тобой, не танцевать с тобой… Ты не думай, что я хочу завоевать, что ли, тебя, ты не думай так…

– Я и не думаю, Зойк, я понимаю… Хочешь, сегодня пойдем на танцы?

– Сегодня не надо. Лучше завтра.

– Ну, завтра. Хотя завтра мы едем за шпалами.

– Ну, послезавтра.

– Ага. Держи свой обруч. Он тебе очень идет.

– Держу.

– Я так и не научился его крутить. Я же говорил, что я бездарный…

45

За шпалами отправились через два дня.

Машины караваном растянулись по Артемовскому тракту, считая булыжники резиновыми боками шин. Солнце подскакивало на ухабах и грело Букварю коричневые руки, плечи и грудь, чернило их теплой краской. Букварь валялся в кузове, как на пляже, раскинув руки и закрыв глаза.

Машины степенно проехали деревянной окраиной хакасской столицы и застыли, усталые, в тополиной роще у бурой абаканской воды. Около рощи была база строительства с залежами металлических конструкций, рельсов и шпал.

Сапоги попрыгали на рыжую землю и не спеша зашагали за черными толстокожими ботинками Макогона. Макогон шел засунув руки в карманы, вытянув длинную шею и был похож на старого гусака, ведущего голодный выводок на продовольственную операцию.

Контора базы расправлялась с бумажками в древнем зеленом вагончике, и Макогон стремительно вышел из его двери, потряхивая зажатым в руке голубым листком, засиженным, как потолок в кухне мухами, аккуратными цифрами и индексами.

– Туда, – сказал Макогон.

Рука его с голубым листком показала на черные горы шпал, и в этот момент Макогон из старого гусака превратился в величественного полководца времен Отечественной войны 1812 года.

Потом он снова вытянул шею и быстро начал обходить черное пахучее царство шпал. Он вышагивал молча, иногда улыбался, резко наклонялся и прощупывал быстрыми пальцами шпалу, чертыхался и вдруг останавливался, удивленный, стоял, любуясь черными, жирными бревнами, словно перед ним были произведения искусства. Ребята шли за ним зачарованные, ничего не понимая, смотрели на Макогона как на колдуна-самоучку и завидовали ему, сознавая прекрасно, что пройдут годы, прежде чем они научатся вот так же заглядывать шпалам в душу.

– Эти, эти, эти, – показал Макогон. – Будем брать вот эти. И помните о креозоте.

Шпалы таскали к крану-подростку, таскали, несмотря на жару, в толстых рубашках с незасученными рукавами, не давали этому вонючему креозоту ошпаривать коричневую кожу.

Худенький кран-подросток хватал черные блестящие связки и старательно совал их в кузов курагинских машин.

– Ну и все, – сказал Макогон. – Через недельку еще заедем. А теперь отмойтесь и гуляйте. Купайтесь, кувыркайтесь, смотрите кино. Поедем через три часа.

В кино у автостанции крутили «Человека-амфибию». Букварь замотал головой, и ему одному пришлось слоняться по Абакану.

Абакан пыхтел кирпичными трубами, глотал мороженое, ленивыми струями поливальных машин смывал с асфальта пыль, перемешанную с тополиным пухом, и тосковал голосом Козловского о карих очах.

Букварь походил по зеленым тоннелям парка, шлепнул зайца с розовыми ушами в трескотливом тире, выпил кружку минусинского пива и побрел не спеша к берегу Абакана.

У домика конторы своих не было. Абакан шевелился рядом, приглашал Букваря искупаться в бурой воде, подбрасывал с попутным ветром запахи пароходов, просмоленных лодок и густых шевелящихся водорослей. Букварь пошел по еле приметной тропинке и около штабеля рельсов увидел Николая.

– Букварь! – обрадовался Николай. – Привет, Букварь!

– Здравствуй, Николай! – сказал Букварь.

Улыбка, ослепительная и искренняя, зажглась в ямке левой щеки Николая, захватила его красивое, мужественное лицо, засверкала на белых ровных зубах и в теплой глубине больших черных глаз. Букварь усиленно старался придать своему лицу выражение холодное и неприязненное, о котором он думал сто раз, представляя себе встречу с Николаем, но у него ничего не получилось, и физиономия его расплылась, и он протянул Николаю руку.

– У тебя прямо гагаринская улыбка, – сказал Букварь.

– Ну, садись. Вот сюда, на рельсы.

– Они горячие, как сковородка. А ты чего здесь?

– Я из Аскиза. Мы сюда за инструментом подались.

– А-а, – сказал Букварь. – А мы вот за шпалами. Скоро укладку начнем.

– Я слышал. Вам хорошо.

На реке заревел пароход, и через секунду ему обиженно ответила писклявая самоходка.

– Я тебя дней двадцать не видел, – улыбнулся Николай.

– Да. Наверное, дней двадцать.

– Ну и как у вас там?

– Ничего. Вот укладку скоро начнем.

– Это я слыхал. А еще что-нибудь изменилось?

– Да нет. Все по-прежнему. Ничего не изменилось.

– И Мотовилов все сосет свой мундштук?

– Знаешь, я ведь Мотовилова давно не видел.

– А-а.

Пришлось делать паузу и слушать голоса реки.

– Значит, ничего не изменилось, – сказал Николай.

– А что могло за двадцать-то дней!.. Ничего. Вот только скалу эту, «Тарелку», – помнишь ее? – собираются взорвать к чертовой матери… А так ничего.

– «Тарелку» взорвут? А я все мечтал слазить на нее снова. Как же не помню! Зря…

– Уже взрывчатку возят…

– Надо же! Хорошая скала была, – расстроился Николай. – А в Аскизе степь. Так, голые сопочки. Кушак у меня лежит. Я уж по скалам стосковался. Все мечтаю полезть. Конечно, «Тарелка» не такая уж блестящая скала, легкая очень, но на безрыбье ничего… Я без скал не могу…

– Да, ты прилично лазаешь… Но ее взрывают… Дороге она мешает…

Букварь говорил значительно, вкладывая в слова о «Тарелке» особый смысл, но Николай не понял этого особого смысла, он сокрушенно покачал головой и замолчал. Потом они говорили о футболе, о погоде, о снабжении, о новом кинофильме, улыбались, вспоминали какие-то смешные случаи и всякую ерунду, и Букварь подумал вдруг, что они ведут с Николаем разговор на длинных волнах.

Воздух забит тысячами передач, взволнованными и серьезными сообщениями, в мире напряженная обстановка, но ничего не стоит настроить приемник так, чтобы он выдавал спокойные объявления «Абакангорсправки» или радужные вальсы Штрауса. Разговор с Николаем шел вовсе не на той волне, о которой сто раз думал Букварь, и он был не в состоянии покрутить ручку настройки, болтал всякую ерунду и даже улыбался, загипнотизированный улыбкой Николая.

– Он пробил с двух метров, понимаешь, – сказал Николай, – и они сделали аут.

– А мы ничего. Мы у минусинцев выиграли. Четыре – один.

– Виталий забил?

– Виталий вообще не явился на игру.

– Он может.

– Первый раз, что ли!

– А у нас в Аскизе хороший клуб. Картины висят стоящие. Иногда артисты из Абакана приезжают.

– У нас только кино…

– Работа у меня интересная. Очень сложная, но мне здорово нравится. Устаем, правда…

– Ты снова бригадир?

– Ага, – кивнул Николай. – Мы сейчас за звание решили бороться… Начальник сказал, у вас все данные… И проценты и кодекс…

– Мы тоже начали… За звание… Нас тут недавно хвалили на собрании… Меня и Спиркина… И Зойку и Ольгу… – Букварь вдруг осекся, словно бы он нечаянно употребил запрещенное слово, и все же повторил: – Ольгу…

Имя это переключило волну, и исчезли вальсы Штрауса, объявления «Абакангорсправки»: на этой волне передавали теперь самую суть.

– Как Ольга? – спросил Николай.

– Все так же, – глухо сказал Букварь.

– Ольга не изменится…

– Она повзрослела…

– Ольга всегда будет ребенком… Я дурак… Я не понял этого сразу. Думал, что она тоже играет… Не надо было с ней… Она не такая, как все…

– Все такие, – нахмурился Букварь.

– Ты злишься на меня, потому что любишь Ольгу? Думаешь, я не видел? Ты всегда пытался скрыть это. Даже от самого себя.

– Очень все наблюдательные! – сказал Букварь. – Все с биноклями.

– Ладно, Букварь, ты уж не злись. – Рука Николая дружелюбно похлопала Букваря по плечу.

– Брось! – сказал Букварь. – Лучше расскажи, как ты можешь за звание… Какой же смысл! Ты ведь и тогда струсил, когда Кешка, ты сбежал…

– Чего я струсил?

– Сам знаешь чего! Боялся, что у тебя начнется беспокойная жизнь! Что тебе испортят биографию!.. Мало ли чего ты боялся…

– Знаешь, Букварь, я человек тихий. Я не люблю всяких этих нервотрепок… Не люблю болтать, не умею… Вон Мишку Тихонова с бригадиров сняли из-за ерунды, из-за сплетен… И мне бы, чуть что, припомнили!.. И Ольгу, и Бульдозера, и Кешку…

– При чем тут Кешка?..

– Даже если и ни при чем… А в Аскизе я человек новый… Бригадиром сразу сделали, дали спокойно работать…

– Ты говоришь чушь!

– Главное – это работать. Работать так, чтобы руки звенели, а все остальное… Надо идти и идти, не влезать в волынки, а если споткнешься, лучше, чтоб этого никто не видел… Кому это приятно!

– Может, я тебя придумал вначале?..

– Ты еще ребенок, Букварь…

– А я и не хочу быть таким взрослым, как ты…

– Ну, тогда…

На левой щеке Николая снова начала разгораться улыбка, и снова она захватила все лицо, засияла, засверкала, словно говорила: «Брось ты, Букварь. Брось думать обо всей этой ерунде. Да, кое-что было. Но разве ты не чувствуешь, какой я обаятельный, смелый и добрый парень, как со мной хорошо! Разве ты не видишь этого? А все остальное ерунда! Ну улыбнись, Букварь, нажми клавишу и настройся на другую волну…»

Букварь стоял насупившийся, старался перебороть гипноз этой улыбки и думал о том, что сейчас он ударит Николая. Он не представлял себе разговора с Николаем без этого удара. Но теперь, когда рука его напряглась и пальцы сжались в кулак, он понял вдруг, что удар в челюсть ничего не решит и что спорить с Николаем ему придется долгие годы, спорить всей своей жизнью.

– Тут недалеко пиво, – сказал Николай, – пойдем сходим.

– Я недавно пил.

– Ну, как хочешь…

– Да, – вспомнил Букварь, – я тебе еще хотел сказать…

– Ну?

– У тебя шинель есть, ты бы срезал петлицы, они к ней не идут, старые…

Что-то еще было не досказано в их разговоре. Букварь это чувствовал, он старательно напрягал память и вдруг вспомнил старое прозвище Николая, заспешил, словно вытащил из мешка волшебную палочку, которая все могла поставить на свои места.

– Тату-Мату! Ты просто Тату-Мату! Я думал, что ты настоящий человек, а ты Тату-Мату!

Букварь махнул рукой, пошел к тропинке, успел увидеть, как разгорается улыбка на красивом мужественном лице.

46

На все было отпущено три секунды, ну чуть больше, и Букварь ждал их.

Он смотрел на обитую рыжим заменителем кожи дверь столовой и гладил рукой шершавую кору ели. Он привык к этим молчаливым секундам, они стали необходимы ему, и без них день был бы не день.

Рыжая дверь пропустила Ольгу и ее девчат и хлопнула раздраженно, устав, обалдев от своей нудной работы. Секунды растягивались в годы, но их не хватало. Ольга уходила к желтому углу, и угол должен был спрятать ее на целый день.

– Букварь, – вдруг, обернувшись, сказала Ольга, – ну-ка, подойди сюда.

Девчата прошли вперед, и Ольга оказалась рядом, одна, смеющаяся, снова похожая на Буратино, с теплыми смоляными волосами, до которых хотелось дотронуться.

– Ты меня заметила? – улыбнулся Букварь, и улыбка у него получилась виноватая.

– Я тебя видела здесь каждый день.

– Каждый день?.. – расстроился Букварь.

– А ты думал?..

– Ага, – сказал Букварь, – а я думал…

– Букварь, ты… Говорят… ты был в Абакане?

– Да. Мы ездили за шпалами. Такие отличные шпалы!

– Так-таки и отличные?

– Ну! Скоро мы начнем класть рельсы. Ты даже не представляешь, что это такое! Вот съездим еще раз за шпалами и начнем. Я жду не дождусь.

– Все ждут.

– Придешь – посмотришь, как мы будем класть.

– Ну и как там?

– Где?

– В Абакане.

– А что? Нормально. Живут люди…

«А глаза твои опять стали грустными и взрослыми. Значит, все по-прежнему, значит, ничего не изменилось…»

– Видел я Николая, – помрачнел Букварь.

– Видел?..

– Ничего. Все такой же.

– Все такой…

«Оленька, я же умею читать твои глаза, я уже понимаю, о чем ты думаешь и что ты хочешь узнать…»

– Он спрашивал о тебе.

– Что спрашивал?

– Ну, так… В общем… Ну, если хочешь знать правду, то спрашивал он просто из любопытства. И вообще…

– Что – вообще?

– И вообще он трус.

– Ладно, Букварь, ты…

«Ты прячешь свои глаза, ты боишься, как бы я не увидел их…»

– Оль, ты можешь обижаться на меня… Но он трус.

– Ладно, Букварь, я пойду.

– Иди.

– Ты мне скажи, когда укладка начнется. Чтоб я не проспала.

– Скажу.

– Я не обижаюсь, Букварь, ты для меня сейчас самый большой друг, но… Я пойду. До вечера, Букварь…

– Ну, иди…

«Ты уходишь. Уходят твои глаза, твоя улыбка, и твои слезы, и твои смоляные теплые волосы. Ты уходишь, а мне ждать теперь вечера, мне ждать теперь всю жизнь.

Ты уходишь, а я тебе снова ничего не сказал. Я не сказал, что я тебя люблю. Надо ждать. Я терпеливый. Я дождусь. Я тебя люблю, Оленька.

Это знают все. И лохматые Саяны, и рельсы, наваленные в степи, и шатры моего Суздаля, и это смеющееся, подмигивающее мне солнце. Они знают и радуются вместе со мной. Тому, что я люблю. Тебя.

Мне ничего не стоит подарить тебе вот эту колючую сопку, или хрустальную кизирскую воду, или белую звезду из ковша Большой Медведицы. Мне ничего не стоит… Я говорю ерунду? Нет, это не ерунда!

Ты уходишь. Уходят твои глаза, печальные и веселые, и твои теплые волосы. Ты уходишь.

Но ты не сможешь уйти от меня…»

47

Спиркин где-то раздобыл красный флаг.

Флаг был старый, выцветший, и Спиркин спрятал его под подушкой от надоевших острот Виталия. Утром он вытащил флаг, старательно отгладил его, хотел нести в руке, но застеснялся и сунул под мышку. Букварь шагал с ним рядом, видел сосредоточенное и серьезное лицо, чувствовал, что Спиркин волнуется, точно так же, как и сам он, Букварь, и как, наверное, все остальные в бригаде.

Ребята уже стояли у конторы, курили и ждали Макогона.

– Это у тебя чего? – спросил Ромка Массальский.

– Пригодится, – буркнул Спиркин.

Макогон вынырнул из двери конторы, сказал: «Пошли», махнул рукой и зашагал впереди ребят. Руки свои он держал в карманах синей куртки, снова вытягивал шею по-гусиному, шевелил губами и сдержанно кивал знакомым и незнакомым людям.

На этой тихой, обычно пустой улице, ведущей к насыпи, было неожиданно много людей, они забрели сюда просто так, чтобы посмотреть на бригаду путеукладчиков, они знали уже обо всем. Они стояли и глядели, как глядят болельщики на любимую футбольную команду, выходящую из раздевалки.

Люди стояли у желтых стен общежитий, улыбались и подбрасывали шуточки, а путеукладчики шли степенные и важные, кивали небрежно и суровым выражением лиц своих говорили: «Да, мы те самые, которые…»

– Макогон! Сегодня? Макогон!

– Нет, – бросил на ходу Макогон. – Сегодня не успеем. Сегодня мы проковыряемся со шпалами.

Шпалы лежали у переезда, которого еще не было, и поблескивали на солнце жирными, лоснящимися боками. Макогон сделал резкое, колющее движение рукой, и ребята понимающе закивали. Они научились разбираться в языке его рук. Они стали оркестрантами, читающими взмахи дирижерской палочки. Шпалы надо было таскать на желтую спину насыпи и раскладывать их там на расстоянии шага друг от друга. Потом своей очереди ждали рельсы.

– Креозот, – напомнил Макогон.

Шпалы опускались на ковбоечные плечи, красные, синие, желтые, полосатые и расписанные квадратами, плыли не спеша над насыпью и падали на теплый тубинский гравий. И каждый раз черные пахучие бревна приходилось таскать дальше и дальше.

– Привет, ребята! – сказал Зименко. – Опоздал я к началу. Можно встать с вами?

– Вставай, – улыбнулся Спиркин.

– Спешил, спешил и опоздал…

– Только мы сегодня не будем укладывать.

– Не страшно. Завтра начнем.

– Слушай, ты застегни воротник, – сказал Букварь. – И рукава опусти. А то креозот…

– Ладно, Букварь, – засмеялся Зименко, – я ведь не первый раз…

Шпалы плыли покорные, тихие, готовые годы пролежать на этой невысокой курагинской насыпи. Макогон вытягивал гусиную шею и взмахивал дирижерской палочкой. Шпалы плыли и падали с почерневших ковбоечных плеч.

Букварь шагал, щурил глаза и не мог разобрать, кто это стоит там за насыпью, у коричневого сарайчика, изображавшего контору станции. А у сарайчика собрались командиры поезда, прорабы и мастера, сам начальник поезда Чупров и даже работники бухгалтерии. Они стояли молча, просто любопытствуя, думая каждый о своем.

Чупров вытирал пот, пыхтел и вспоминал свои молодые годы. Ему очень хотелось потаскать сейчас с ребятами эти черные, жирные шпалы, но он думал о том, что если он начнет таскать, то через две минуты придется лезть в карманы за таблетками валидола, пузырьками валокордина и прочей гадостью.

Еще Чупров думал о том, что ему здорово влетит от начальника строительства. Наверное, ему влетит, ему даже влепят выговор. Он не имел права разрешать укладку путей руками. Есть путеукладчики, краны и всякие другие машины, которым ничего не стоит опускать на насыпь звенья, похожие на длинные лестницы. Надо было ждать, когда рельсы доползут от Минусинска до Тубы, когда построят мост через Тубу и когда все эти хитрые машины на своих колесах доберутся до Курагина. Надо было ждать год или два. А Чупров уже не мог ждать.

Для разговора с начальником строительства Чупров приготовил массу доводов, и среди них были такие. У нас есть паровозы, они сейчас спят, мы уложим километра три путей, поставим на рельсы паровозы, и они станут бегать, будут каждое утро развозить народ на объекты. А потом можно будет перебросить на барже по Тубе этот самый не знающий человеческой усталости, не имеющий о ней никакого представления, этот чертов путеукладчик, и у него уже будет плацдарм для всяких рекордов на насыпи.

Был и еще один довод, и его Чупров считал самым важным. Просто он хорошо знал начальника строительства, знал, как он любит укладку путей.

На стройке много работ, и все они главные, и без труда плотников, землекопов, лесорубов, экскаваторщиков, каменщиков ничего не получится, не застучат вагонные колеса по стыкам серебряных рельсов. Но укладка путей – работа особая. Когда идет укладка – работает сборочный цех стройки, и все гвозди, вбитые в стены первых таежных домов, деревья, сваленные на сопках, камни, уложенные на полотно тракта, жадные поклоны экскаваторов, спешка самосвалов на кизирских берегах, все радости и огорчения людей воплощаются в стальную дорогу, которой лежать века и держать на своих плечах тысячи составов с углем, рудой и саянским лесом.

Чупров соскучился, изголодался по укладке путей, он понимал, что и другие в его поезде изголодались тоже, и он разрешил. Он хотел, чтобы все, кто собрался в Саянах, увидели, ради чего они живут здесь, поняли смысл труда и ощутили праздничность его.

«Ну и пусть, – подумал Чупров, – пусть выговор. Черт с ним!»

Рука его забралась в карман, нащупала жестянку с валидолом и как-то нерешительно потянула вверх белую таблетку. Чупров смущенно оглянулся, но никто не заметил движения его руки, все смотрели молча на насыпь и на крепких неторопливых парней.

Букварь так и не разобрал, кто стоял у коричневого сарайчика, но он знал, о чем думали сейчас эти люди, он испытывал те же чувства, что испытывали они.

– Спиркин, – шепнул Букварь, – а где твой флаг?

– Погоди, – сказал Спиркин. – Видишь?

– Чего?

– Нет, не там. Понял?

– Ах, там…

По насыпи шел Виталий. Он шел медленно, засунув руки в карманы брюк, поглядывал на небо и на сопки, словно прогуливался, словно здесь, на насыпи, можно было найти повод для пары хороших усталых острот.

– Понял? – зашептал Спиркин.

– Ну, и чем я могу помочь? – спросил Виталий.

– Ты ничем не можешь помочь! – рассердился Спиркин. – Ты пижон! Ты не ходил на курсы…

– Погоди, Спиркин, – сказал Букварь, – не шуми. Я тебе покажу, Виталий. Только надо было бы кепку. А то креозот…

– Ничего, старик, я повяжу платок…

Он достал платок, яркий и чистый, стал повязывать его, и Букварь увидел, как у него дрожат пальцы. И он понял, чего стоили Виталию его небрежная походка, эти шаги по насыпи и усталое, равнодушное выражение лица.

– Ничего, – улыбнулся Букварь, – у тебя получится… у тебя пойдет…

Шпалы плыли терпеливо и медленно, еще час, или два, или три накрывали насыпь полосатой шкурой черно-желтой зебры.

– Перекур, – сказал Макогон. – Обеденный перерыв. После обеда начнем рельсы…

Почему-то никто не пошел в столовую. Сняли рукавицы, зашелестели газетными свертками, вытаскивали булки с молоком, бутерброды, яйца, вареную картошку, черемшу и куски колбасы. Жевали молчаливо и деловито, но с жадностью и аппетитом усталых людей. Букварь протянул Виталию очищенный кусок колбасы, а Зименко добавил картошки. Виталий отказывался вначале, но потом закивал благодарно и стал макать картошины в горку соли, насыпанную на доске. Спиркин чавкал громко и с удовольствием, и его оттопыренные уши шевелились, стараясь приспособиться к движению быстрых челюстей.

Кто-то заиграл на гитаре, тихо, в четверть гитарного голоса, и зазвучала задумчивая, усталая «Ноченька». Гитару передавали из рук в руки, она бренчала неумело, словно была из подготовительного класса или просто дурачилась. Виталий получил гитару, начал какую-то незнакомую Букварю мелодию и стал напевать тихо, почти шепотом, словно про себя. Букварь вслушивался в слова песни, сумел запомнить:

…Какое б новое сражение

ни покачнуло шар земной,

я все равно паду на той,

на той далекой, на гражданской,

и комиссары в пыльных шлемах

склонятся молча надо мной.

Виталий замолчал, и только гитара чуть-чуть позвякивала, повторяла спетую им песню, а Букварь сидел и думал о той далекой, о гражданской, и комиссарах в пыльных шлемах.

– Это здорово, – сказал Букварь, – насчет комиссаров. И пыльных шлемов. Это хорошо.

Вырос вдруг Макогон, махнул рукой, и надо было вставать и идти на насыпь и дальше к рельсам. Рельсы были тяжелого типа, не для каких-нибудь там паровозиков, а для электровозов и тепловозов вполне современного типа. Рельсы можно было подвозить на лесовозе, командированном Чупровым, но лесовоз был один, и хилый к тому же, и ребята брали в руки захваты, похожие на ножницы для стрижки овец, и ввосьмером волочили этими ножницами рельсы тяжелого типа.

Шагали медленно и снова молча, давали понять этим рельсинам, что тащат их мужчины, которым не до болтовни, опускали их осторожно на теплый речной гравий и вытирали со лба пот.

Букварь шел последним в восьмерке, видел стриженые затылки, светлые, русые и черные. Затылки Виталия и Зименко были затылками близнецов. Спиркинские уши краснели, Спиркин вытягивал руки, напрягался, он был самым маленьким в восьмерке, и ему приходилось труднее всех.

– Спиркин! Колокшин! Леонтьев!

– Чего? – обернулся Букварь.

– Вас там спрашивают.

У насыпи, у черных упавших шпал, стояли два парня. Они были крупные, мордастые, в старомодных пиджаках, держали в боксерских руках чемоданы, авоськи и мешки. Парни походили друг на друга, только один из них был постарше и все время морщил нос.

– Поповы мы, – сказал старший.

– Ну и что?

– Нас к вам направили. – Младший мотнул авоськой. – Сказали, вы нас устроите с койками…

– К нам? – спросил Букварь.

– Поповы мы, – обиделся старший и сморщил нос. – Я Василий, а он Прокофий. А с вами работал Иннокентий…

– Так вы Попы! Попы! Гады и обыватели! – закричал Спиркин. – Так бы сразу и сказали! Попы вы…

– Во-во! – обрадованно заулыбался Василий и снова сморщил нос. – Попы мы! Гады! И обыватели. Попы мы!

– У вас был верблюд? И собака?

– Во-во! Хороший был верблюд. Оставили мы его ребятам. Мясокомбинатским.

– А собаку они зарыли, – сказал Виталий. – И надпись написали. Она у них съела кусок мяса.

– Мы сюда работать, – насупился младший Поп и помотал авоськой, – нас к вам насчет коек направили.

– Устроим, – сказал Букварь, – только мы сейчас не можем уйти. Вы уж подождите, а?

– Подождем. Мы вам подсобить можем. Мы все умеем. Видал, какие мы здоровые!

– Вами дороги мостить можно.

– Или вместо шпал класть, – обрадовался старший Поп.

– Ага, – сказал Букварь. – Будете с нами рельсы таскать.

Рельсы все пристраивались к шпалам. Букварь смотрел на часы, стрелки бежали быстро, и теперь можно было поверить твердо в то, что начать укладку они сегодня не успеют. Но на это было уже наплевать. Букварь понимал, что слова и звуки, которые он сегодня слышит, движения рук человеческих и инструментов, которые видит он, – самые обычные и будничные, нет в них ничего сверхкрасивого и музейного, и все же Букварь с жадностью старался запомнить все эти звуки и движения, запомнить их надолго, на всю жизнь.

Рельсы улеглись на насыпи, все, как им положено было улечься. Металл заскрежетал, заскрипел, запылил едкими крошками, сверла впились в него, начали выгрызать отверстия для костылей, узкие глубокие дыры.

– Все. Кончили, – поднял руку Макогон. – Спасибо. До завтра.

– Ну уж нет! – сказал Букварь.

– Василь Михайлович, – взмолился Зименко, – дайте хоть первое звено…

– Законодательство, – сказал Макогон. – Семичасовой рабочий день.

Рука его опустилась нерешительно, дернулась, и это означало: Макогон колеблется и хочет, чтобы его переубедили.

– Василь Михайлович… Мы ж для души…

– Это вроде учебное занятие будет.

– Ну хорошо, – махнул рукой Макогон. – Ну ладно. Ну, если учебное…

Заорали, запрыгали здоровые парни, как дети, как необсохшие несмышленыши, которым принесли в детский сад новую заводную игрушку. Рванулись всей оравой к двум блестящим рельсинам, уложенным на шпалы, затопали сапожищами, разбрызгивая гравий на насыпи. Бежали радостные, довольные, кричали громко, хохотали и шлепали друг друга по спинам. Букварь видел рядом с собой смеющееся лицо Виталия, хотел крикнуть ему что-то и не нашел слов. Макогон семенил за ними, улыбался и мотал головой: «Ну и дурачье! Ну надо же! Ну и дурачье!» У рельсов застыли, замолчали, стали серьезными.

– Теперь без шума, – сказал Макогон, – теперь по-взрослому… Теперь рельсы…

Начиналось самое святое. Начиналось так просто, словно надо было вбить в стену какой-нибудь ерундовый гвоздь. Всего-навсего. Рельсы уложили прямо-прямо. Металлический треугольник приник к их стальным концам и проверил, как они лежат. Треугольник был большой, и вершина его показывала на восток. Там, за сопками и тайгой, деревянный город Тайшет ждал постукивающие по стыкам вагонные колеса.

– Зрители, – сказал Виталий. – Собираются.

Кончилась всюду работа, и вот теперь потянулись к насыпи люди. Их становилось все больше и больше. Они стояли молча, словно боялись помешать самым главным рабочим в Курагине. Они смотрели.

– Тоже мне, – хмыкнул Спиркин, – что здесь, стадион, что ли?

Букварь увидел внизу, у насыпи, Ольгу, Дашу и Зойку, они смеялись и махали ему руками. Но Букварю было не до шуток, и он с серьезным видом поднял костыльный молоток.

Молотки начали стучать по металлу, начали неуверенно, словно примериваясь, словно не решались стучать всерьез. Костылями пока приметывали рельсы к шпалам, как закройщик приметывает рукав к пиджаку. Макогон обползал, согнувшись, обе рельсины, все проверил жадными пальцами и желтой линейкой, выпрямился и, подумав, махнул рукой. Первый костыль можно было пришивать навечно.

– Ну, кто? – спросил Макогон. – Кого вы решили?.. Давай, Букварь, ты, что ли… Давай…

Букварь замотал головой, у него пересохло вмиг горло, но его тут же вытолкнули к торчащему черным грибом костылю: он растерянно оглянулся на застывших сзади ребят, вспомнил вдруг мелькнувшее когда-то «…с двух ударов», напрягся и ахнул молотком по тугой, неподатливой шляпке, потянул длиннющую рукоятку назад, крутанул ее и, крякнув, ахнул еще.

Шляпка чуть-чуть расплющилась и вмялась в металл накладки.

Букварь опустил молоток и потер нос.

Рванулись к нему парни, бежали, прыгали по шпалам, кричали что-то несуразное, подскочив, начали жать ему руки, шлепали своими лапищами его по плечу, вспомнили вдруг: «Качать!» – подхватили его, Букварь полетел вверх, перевертываясь, увидел, как прыгали и обнимались у насыпи люди, как махал красным флагом маленький Спиркин.

– Что вы, ребята! Я-то при чем!..

– Ты тут ни при чем! Тут первый костыль!

– Первый костыль на линии Абакан – Тайшет забит, – декламировал Спиркин, и старый, выцветший флаг рвался из его рук.

Вовсе это был и не первый костыль, – первые уже заколотили ребята в Абакане и Минусинске, но это ничего не меняло. Букварь стоял, счастливый, ошалевший, смотрел, как парни по очереди трогали вбитый им костыль и как стучали они по нему своими тяжелыми молотками, чтобы сидел крепче.

Солнце уже зашло, и воздух стал синеть. Костыльные молотки успокоились, делали теперь свое дело играючи, падали на гулкие рельсы, выбивали снопы голубых искр. Искры подскакивали и гасли тут же. Небо скучнело и на востоке стало мрачным.

– Ну ладно, – сказал Макогон. – Одно звено я вам разрешил сделать. И все. Можете идти домой.

Можно было идти домой, но никто не пошел. Стояли на насыпи всей бригадой, уставшие здорово, курили, молчали. Стояли полчаса или час, любовались первым своим звеном, смотрели на «зрителей», качали головами. «Чудные, честное слово, люди. Что мы, перекрыли Ангару, что ли? Или Волгу? Подумаешь, уложили одно звено. А сколько таких звеньев до Тайшета!»

Букварь подумал вдруг, что вот и в его взрослой жизни «уложено» первое звено, первые двенадцать с половиной метров. Это так мало, ну просто ерунда. И это страшно много. Ведь в этом звене – и Шушенское, и стальные рельсы в Саянах, и все, что произошло с Кешкой, и Николай, и Зойка, и Ольга.

Он невольно перевел взгляд туда, где час назад стояли Ольга, Зойка, Даша. Они и сейчас были там и кричали ему что-то. Он засмеялся и хотел спуститься к ним с насыпи.

Но тут он увидел, как один из каменщиков, пожилой уже, наклонился и прижал ухо к рельсине. Что он там мог услышать: постукивание колес, что ли? Ведь вся дорога была длиною в двенадцать с половиной метров. Чудак… Букварь засмеялся, покачал головой и, не выдержав вдруг, подошел к застывшему навсегда стальному звену, опустился на корточки и тоже прижал ухо к рельсу.

Металл был теплый и шумел как-то таинственно и странно, словно гул его складывался из человеческого смеха, паровозных гудков, шума ветров и колесных ударов по стыкам. Может быть, рельсы были сделаны из особого металла, умеющего передавать звуки на расстоянии, а может быть, сам он, Букварь, был чудак и выдумщик, и все эти звуки ему просто послышались.

Январь 1961 – октябрь 1962

Content

Владимир Орлов
Истощение времени (сборник)

Истощение времени, или Сведения об участии кота Тимофея в государственном перевороте

Соленый арбуз