Весенний детектив 2015 (сборник)

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

* * *

Татьяна Гармаш-Роффе

Сказки Сиреневой долины

Обожаю дни своего рождения. Обожаю месяц, в который родилась, – май. Он юн и великолепен, полон сил и обещаний счастья. Мне жаль людей, живущих в теплых странах: им не дана радость прихода весны, – ведь она едва отличается от зимы.

Некоторые говорят, что день рождения, как и Новый год, пустая формальность, которую мы сами наполняем смыслом. Так что с того! Хочешь, чтобы у тебя был праздник? Создай его. Никто не сделает это лучше, чем ты сам.

Лично я праздновала свой день рождения дважды: сначала с родителями дома, потом с друзьями (с тех пор, как они у меня появились) в каком-нибудь веселом месте. А с прошлого года я его праздную трижды. Третий – наедине с Сережей.

Сегодня мне двадцать пять. Мне нравится это число. Оно молодое, веселое, как май, но и как будто уже зрелое. Я нарочно так говорю: как будто, – потому что подозреваю: через пять лет буду чувствовать себя еще более умной и зрелой, а уж в сорок – представляете? А в семьдесят? Я стану такой мудрой, что страшно подумать!

Сережа попросил, чтобы сегодня я собрала всех у нас дома. Чтоб были и родители, и друзья. Он хочет получше со всеми познакомиться, сказал. Но я, честно говоря, подозреваю, что он собирается сделать мне предложение. Красиво и торжественно. Он тоже умеет устраивать праздники, мой Сережа, – себе и другим.

А пока у меня на голове тюрбан из полотенца – я только что вышла из душа и теперь навожу красоту перед зеркалом. Сегодня один из лучших дней моей жизни: мне двадцать пять и я счастлива.

…Нет, неправда. Я обманываю себя. День-то, конечно, один из лучших, но есть в моей жизни кое-что… Тайна, которая лишает радости, портит праздник. И с каждым годом, с каждым маем она мучает меня все больше…

Потому что это случилось тоже в день моего рождения, только семь лет назад.

* * *

– …За твое восемнадцатилетие, Анечка! – мама подняла бокал с шампанским. – Дорогая моя девочка, будь всегда такой здоровой и красивой, как сегодня! И чтобы больше никогда, никогда не случилось с тобой… – голос мамы дрогнул.

Вот и слезы полились.

– Я знаю, что ты хочешь сказать, мамочка, – я обняла ее, – давай просто за это чокнемся.

Мама хотела сказать: «Чтобы никогда больше не вернулась к тебе болезнь». И для такого пожелания имелась веская причина: ведь до одиннадцати с половиной лет я прожила с парализованными ногами. Кровать да инвалидное кресло были единственными территориями моего обитания. Двор, школа, улицы и парки, кафе и театры, магазины и многое другое, куда ежедневно и без всяких затруднений ходили нормальные люди, – все это было не для меня. Воздухом я дышала на балконе – вывозить кресло-каталку из подъезда сущее мучение, и родители редко баловали меня настоящими прогулками. Я разнообразила, в отсутствие жизни физической, жизнь духовную: книги, музыка, кино. Компьютер, Интернет. Друзей у меня не было – я училась дома. Социальные сети тогда еще не захватили Интернет, хотя существовали какие-то форумы… Однако на них я тоже не общалась – с кем? Девчонки болтают там обо всем том, что мне недоступно.

И вдруг случилось чудо. Меня согласились положить в новую частную клинику, где работали израильские хирурги по новейшим методикам. Все отказывались от меня до сих пор – а тут такой подарок! В этой клинике не только нашли причину паралича, но и сумели меня от него избавить! Я до сих пор с изумлением вспоминаю об этом. Настоящее чудо!

– Кстати, мам, пап, а как так вышло, что израильская клиника согласилась меня лечить? Она ведь частная, да? Значит, дорогая…

Маленькая, я не задумывалась об этом. Но восемнадцать лет – возраст серьезный, и я задумалась прямо за праздничным столом, с недопитым бокалом шампанского в руке.

– Денег ведь у нас никогда больших не было. Вы приняли иудейскую веру, и я попала по какой-то программе… не знаю, благотворительной? Или вы влезли в долги? Или, не знаю, грабанули банк? – засмеялась я.

Родители молча переглянулись. Лица их стали серьезными.

– Это что, секрет? – не выдержала я.

– Н-нет… Просто…

– Да что же?!

– Все так странно, Анечка… Мы получили деньги от кого-то… Нашли в почтовом ящике тридцать тысяч долларов в конверте. В нем была записка: «На лечение Ани». И указан адрес этой клиники. Но ни подписи, ни телефона или адреса нашего благодетеля.

– Ничего себе!!!

– Мы тогда тебе не сказали, потому что ты была маленькая, в деньгах ничего не понимала. И потом, боялись, если честно. Мало ли откуда эти деньги. Вдруг какие-нибудь левые…

– Левые деньги отмывают официально, – сказала я веско, со всем апломбом своего юного всезнайства. – Вкладывают в благотворительный фонд или в какую-то коммерцию, но так, чтобы видно было. Потому что эти деньги должны стать чистенькими и уже вполне законно лечь на счета, на «правые», и крутиться дальше. И потом, тридцать тысяч – это много для нас. А для «левых» это не сумма!

«Всезнайство» мое и в самом деле было нетипичным для подростка: сказались годы, проведенные за чтением книг и статей. Даже после того, как я начала ходить и учиться в обычной школе, свободное время отдавала самообразованию. Наверное, я по природе любознательна. Мне хочется больше знать о мире: только так можно почувствовать, какой он огромный. Есть мир обычный, в котором мы живем; есть тот, что виден лишь в телескоп или, наоборот, в микроскоп. Когда ощущаешь, как расширяются в твоем сознании границы мира, то будто и твоя душа становится больше, и дышишь глубже… Я интересовалась всем подряд: открытиями в астрономии, физике, медицине, компьютерными технологиями, статьями по экономике и политологии и еще уймой всяких увлекательных вещей. Читала я так много, что знания сами по себе осели в мозгу.

– Возможно, – неуверенно согласился папа. – Хотя по тем временам это была очень большая сумма, у нас даже от нее немного осталось после твоей операции… Но теперь это не имеет значения. Деньги предназначались для твоего лечения, и мы тебя вылечили.

– Только до сих пор не знаем, кому спасибо сказать! – мама снова разрыдалась.

А меня вдруг словно электрическим разрядом пробило: Фея!

– Знаете, родители, а у меня ведь тоже был от вас секрет… И почему-то мне кажется, что оба секрета связаны. Когда мне было одиннадцать лет, ко мне прилетела Фея…

…Апрель перетекал в май, вокруг разгоралась весна. Желтые звездочки одуванчиков усеяли зазеленевшие газоны. Я всего лишь один раз в жизни держала в руках их нежные, шелковистые венчики – папа мне нарвал. Помню, испачкала нос в желтой пыльце, а потом мы смеялись с родителями, когда они дали мне зеркальце.

Я сидела на балконе – «гуляла». То есть жадно втягивала ноздрями терпкие ароматы оттаявшей земли, пробившейся травы, набухших почек… И подставляла лицо уже жаркому солнцу, стараясь не смотреть во двор на весело бегающих и кричащих детей – детей, у которых имелись ноги. Конечно, я завидовала и расстраивалась. Иной раз плакала. Хотя уже тогда понимала: не поможешь горю слезами. Надо учиться жить с этим. Вернее, без этого. Без того, что есть у всех. Без ног.

Некоторые дети знали, что я, инвалид, сижу на балконе и смотрю на них с завистью, и нарочно дразнили меня. Один мальчишка откровенно кривлялся под моим балконом, корча рожи. Остальные, наоборот, делали вид, что о моем существовании не подозревают, но играть они приходили именно под мой балкон, будто во дворе не было другого места. Они хотели, чтобы я видела их, завидовала и плакала. Они хотели, чтобы мне было больно… Им от этого становилось радостнее бегать, видимо. На здоровых ногах.

Я не заметила, каким образом на перилах балкона оказалась премилая куколка. Увидев ее, я оторопела. Она сидела на перилах – как сидят люди, согнув ноги. У нее были фиолетовые волосы, покрытые легкой сеточкой с блестками, и нарядное платье, белое с сиреневым узором на подоле, тоже с блестками. Размером она была немного больше Барби, только на спине – крылышки.

Сначала мне стало не по себе, даже страшно – в сказки я уже почти не верила, и появление этой куклы у меня на балконе восприняла подсознательно не как чудо, а с опаской, как чужое вторжение. Но куколка сидела мирно, улыбалась. Личико у нее было красивое и приветливое.

– Ты кто? – спросила я шепотом.

– Фея, – ответила она мне тоже шепотом.

Я не ожидала от куклы ответа и отпрянула.

– Не бойся, – шепнула она. – Я просто в гости. Ты не против?

Голос у нее был какой-то… Мультяшный, что ли. Одновременно детский и хрипловатый, и еще будто она улыбалась, говоря со мной, хотя рот ее не двигался. Да и как он мог двигаться у куклы? Чего-чего, а уж кукол у меня имелось в изобилии… вместо подружек. И не было еще такого, чтобы кукла со мной говорила. Обычно за нее говорила я, изображая диалог.

Тем не менее тогда я не очень удивилась. Дети, как я понимаю теперь, живут в мире, где сказка существует в симбиозе с действительностью. Они уже знают, что сказки – вымысел, но все равно немножко в них верят.

Я покачала головой – мол, не против.

– А ты правда фея?

– Разве я не похожа?

– Я не знаю, как выглядят феи. В разных книжках их рисуют по-разному. Но мне кажется, у тебя должен быть остроконечный колпак. Со звездочкой на конце.

– Ты же сама сказала, что феи везде разные. Я фея без колпака, – она тихо засмеялась. – Зато у меня маленькие звездочки на вуали, видишь?

– А можно мне тебя взять в руки? Чтобы получше рассмотреть?

– Нет, в руки – нельзя. Давай я сяду к тебе на колени, а ты просто приблизь глаза.

Фея вспорхнула и перелетела с перил на мои неподвижные колени, а я наклонилась к ней. У нее действительно были крошечные звездочки на сеточке, которую она называла вуалью.

– А как тебя зовут?

– Фея, так и зовут.

– А меня – Аня.

– Я знаю. Ведь я Фея.

– А волшебная палочка у тебя есть?

– Нет… – грустно сказала Фея.

– Жалко, – вздохнула я. – Если б была, ты смогла бы вылечить мои ноги.

– Может, мне удастся ее вернуть. И тогда я помогу тебе.

– А как? – у меня загорелись глаза. – Кто у тебя ее отобрал? Расскажи!

– Это длинная история, Аня…

– Все равно расскажи! Мне ведь торопиться некуда…

– Хорошо. Но не за один день. Я буду навещать тебя и понемножку рассказывать… Только с одним условием: родителям ни слова!

Я не удивилась: ведь Карлсон, который живет на крыше, тоже просил Малыша не говорить родителям. Они, видимо, все так делают.

Рассказы Феи оказались невероятно увлекательны и немного печальны. Она открыла мне мир Сиреневой долины – так называла его Фея, – который был похож на людской. Там тоже ссорились, мирились, дружили и предавали, влюблялись и расставались… Там волшебную палочку выдавали в награду за добрые дела – а за проступки отнимали. Ничего не разрешалось сделать для себя с ее помощью, даже мороженое получить. Она предназначалась для серьезных вещей, и пользоваться ею ради собственной выгоды строжайше запрещалось! За всем следил главный Маг, и был он очень строг…

Надо же, а я мечтала (как, наверное, все дети) заполучить ее как-нибудь, взмахнуть и попросить для «собственной выгоды»… Не мороженое, конечно, а чтобы ноги начали ходить.

Мир, который разворачивался передо мной в рассказах Феи, оказался ничуть не проще и не радужнее мира людей. Несмотря на то что у нее имелись не только ножки, но еще два крылышка и моторчик, который тихо жужжал, когда она летала, – она была тоже несчастна. Она рассказала мне историю, как коварная подружка выкрала у нее волшебную палочку и попросила себе много вкусных вещей и нарядных платьев, – а потом все свалила на мою Фею. Ее лишили палочки и наказали. Поэтому Фея не может мне пока помочь с ногами…

Это стало для меня потрясением. И, пожалуй (несмотря на долю разочарования), со знаком плюс: я стала чувствовать себя не такой уж обделенной, как раньше. Возможность ходить (и даже летать), поняла я, еще не гарантирует счастья. Иной раз, слушая рассказы о Сиреневой долине, я жалела свою маленькую подружку-фею больше, чем себя. И постепенно моя печаль, мое одиночество будто уменьшились в размерах, перестали быть исключительными…

На день рождения она подарила мне крохотный флакон из цветного стекла, невероятно красивый, с цветочным нектаром из Сиреневой долины. А я на ее день рождения, в июне, сшила остроконечный колпак из плотной бумаги, покрасила его серебряной краской, прикрепила крохотную звездочку к концу, а снизу продела тонкую резинку, чтобы колпак держался на головке Феи. Ох, как она была рада! Она даже полетала немножко вокруг меня, расправив крылышки и жужжа моторчиком, а потом попросила зеркальце и долго любовалась собой, поворачивая головку вправо-влево…

Иногда Фея расспрашивала меня про болезнь. Я ей рассказывала все – у меня не было секретов от моей волшебной подружки. А однажды она попросила меня дать ей рентгеновский снимок моих ног. В Сиреневой долине есть свой врач-эльф, сказала Фея. Он посмотрит на снимок и что-нибудь дельное посоветует, потому что он очень-очень хороший врач!

Я проделала в снимке дырочку и прицепила его булавкой к поясу ее платья. Через три дня Фея его вернула, и я положила снимок на место. Родители ничего не заметили.

– Наш врач-эльф сказал, что твою болезнь можно вылечить, Аня. Проблема только в том, что ты не можешь попасть в Сиреневую долину. Надо найти здесь, в Москве, такого специалиста, который умеет лечить по-эльфийски…

– А как его найти? Надо маму с папой попросить, чтобы…

– Не надо, – строго перебила меня Фея. – Мы ведь договорились, что это секрет! Я сама поищу такого.

Она прилетала ко мне всю весну и все лето. А в начале осени родители объявили, что мы едем к врачу. Очень хорошему врачу, который, наверное, сможет мне помочь. Фея очень обрадовалась за меня.

– Расскажи ему все, что рассказывала мне. Это очень важно, ничего не упусти!

– Это ты помогла, да? Ты его нашла?

Фея молчала.

– Ну признайся!

– Ну, я немножко поколдовала… – смущенно произнесла она.

– Тебе вернули волшебную палочку?!

– Нет еще… Просто мы все, обитатели Сиреневой долины, можем немножко колдовать даже без нее. Ну, чуть-чуть.

– Как жалко, что с тобой нельзя обняться… – Я поцеловала свой мизинчик и приложила его к щечке Феи. – Мама говорит, что мне предстоит операция…

– Ты боишься?

Я помотала головой. Я действительно не боялась – я хотела, чтобы мои ноги начали ходить. Я бы все отдала за это, даже боль вытерпела бы.

– Завтра перед поездкой в больницу открой бутылочку с нектаром и выпей его.

Я так и сделала следующим утром. Настроение у меня стало совсем хорошим, и в больницу я приехала с чувством абсолютной уверенности, что выйду из нее на своих ногах.

В клинике я провела неделю. Вышла я не на своих ногах, но они уже стали двигаться! Мне предстоял долгий путь восстановления атрофированных мышц и чего-то там еще, – но врач обещал, что все у меня получится!

Я так ждала встречи с Феей, так хотела поделиться с ней своей радостью… Но она больше не прилетала ко мне. Первое время я ее ждала постоянно, но она все не появлялась. А вскоре меня захватила новая жизнь. Я смогла гулять, потом ездить на велосипеде и плавать. У меня появились друзья. И потихоньку мои разговоры с Феей стали казаться мне плодом моего одинокого воображения…

…И вот в день совершеннолетия, за праздничным столом, воспоминания нахлынули на меня. Перебрав в памяти все детали и подробности, я вдруг отчетливо поняла: нет, это не фантазии несчастной больной девочки! Куколка была, она реально существовала!

И я рассказала о Фее родителям.

Они моему рассказу не поверили. А чего я ждала, собственно? Я бы и сама на их месте не поверила… Я почти жалела сейчас, что сдержала слово, данное Фее, и не рассказала о ней родителям тогда, в одиннадцать лет. И не показала. Если б они увидели ее хоть разочек, то сейчас я бы не выглядела дурочкой, запутавшейся в детских фантазиях.

С другой стороны, родители бы разволновались, – ведь они в сказки уже давно не верят, – и все бы испортили. Может, даже разобрали бы куколку, чтобы посмотреть, что там у нее внутри… Меня всю передернуло от этой мысли. Фея не зря велела держать все в секрете…

Но она была, была! И я должна понять, откуда она взялась. И сказать кому-то огромное-преогромное спасибо.

И я принялась размышлять.

Итак, куколка прилетела ко мне на балкон. Не сама, конечно, – ее кто-то отправил ко мне по воздуху. Иными словами, она была радиоуправляемая. То есть кто-то ею управлял.

Этот кто-то знал обо мне… О девочке-инвалиде, гулявшей на балконе и плакавшей, глядя сквозь прутья решетки вниз, во двор, на здоровых детей… Дразнивших ее.

Кто-то эту девочку пожалел. Но не просто вздохнул: бедный ребенок! – а решил помочь. Развлечь, отвлечь, скрасить жизнь с помощью говорящей куклы и чудесных сказок. Говорил со мной, конечно, тот человек, который ее сделал. По мультяшному голосу (измененному с помощью специальной программы, я знаю, такие существуют!) невозможно определить, мужчина это или женщина, но одно ясно: это взрослый. Подростки слишком заняты собой. Да и непросто летающую куклу сконструировать, для этого нужны технические знания… Так что взрослый и, скорее всего, мужчина.

Точно, мужчина! И дело не только в технической стороне. Женщина сделала бы для Феи (точнее, для меня, для девочки) платье с оборочками-рюшечками, крылышками-воланчиками. Да и расцветку выбрала бы поярче. Фиолетовые волосы и белое с сиреневым платье выглядели строго, суховато.

Так, вот уже кое-что. Далее: он живет поблизости. Иначе как бы он обо мне узнал? Он видел меня. Причем часто. Откуда следует…

Ой, это же так просто! Его окно выходит на наш балкон! То есть он живет… или жил тогда в одном из двух домов напротив. Вот только в каком именно?

Я обежала глазами окна. Их так много… И у меня нет ни одной идеи, как вычислить среди них того, кто помог мне!

Помог. Лишь сейчас я поняла, как сильно помог. Он изменил мой мир, он внес в него краски и эмоции, которых мне так не хватало. Он сделал меня сильнее. Научил жалеть других больше, чем себя… А ведь только так люди обретают силу. Об этом говорят все мудрецы, я знаю, я читала.

Боже, я должна его найти, должна поблагодарить! Но как?!

Я чувствовала, как горят мои щеки от волнения. Мне хотелось действия, но я не знала, как действовать. Не обходить же все квартиры домов напротив. «Здрасте, я ищу того, кто смастерил для меня Фею»? Так я, пожалуй, окажусь в психушке раньше, чем закончу обход…

Поход с подружками в дискотеку я отменила, хотя там предполагалась вторая часть моего великого праздника, моего совершеннолетия. Однако все мои мысли теперь были заняты Феей – не до танцев.

Бесплодно промаявшись до ночи, я легла спать, однако сон не шел. Я чувствовала, что сама не продвинусь дальше, что мне нужна чья-то помощь, подсказка. Но кого об этом попросить? Родители мне не поверили, друзья – те и вовсе засмеют.

Только под утро я задремала, и приснилось мне, что я листаю толстый том с пожелтевшими страницами… Я проснулась, села на кровати рывком. Оглядела свою комнату… Желтые страницы! Справочник!

Я схватила его, с трудом удерживая двумя руками. Но что в нем искать?

Я листала его до тех пор, пока не наткнулась на раздел «Частные детективные агентства». И тогда поняла, в чем состояла подсказка: нужно просить помощи у частного детектива!

Первым в списке стояло детективное агентство «АКИС».

Мне ответил мужской голос. И я вдруг растерялась: как об этом рассказать?

– У меня… Однажды у меня приключилась такая история… Даже не знаю, как сказать, – невразумительно бормотала я.

– Да просто скажите, как было. А еще лучше приезжайте ко мне в офис, на месте разберемся, – ответил мне мужчина.

– Мне только совет нужен… Даже советик, совсем маленький…

Собравшись с духом, я наконец рассказала ему про Фею, уместив в несколько предложений историю длиной в пять месяцев.

– Давайте я к вам подъеду, Аня. Сориентируюсь на местности. Меня, кстати, зовут Алексей Андреевич. Диктуйте адрес.

– Боюсь, что родители меня не поймут… Хотя знаете что? Я прогуляю сегодня институт. Приезжайте прямо сейчас, можете? Они уже ушли на работу.

Детектив приехал ко мне через час. Симпатичный такой мужик, по возрасту как мой папа или чуть старше. И глаза добрые, как у папы.

Он вышел на балкон, осмотрелся. Затем попросил меня подробнее рассказать о том, какие движения могла совершать Фея.

– Только летать и сидеть. Руками она не двигала, насколько я помню. А, еще она головку умела поворачивать! Как-то я ей колпачок подарила, я его сама смастерила из картона, – и она смотрелась в зеркальце…

– В комнату она никогда не залетала?

Я покачала головой.

– Я ее приглашала, но она отказалась. Не знаю почему.

– Там радиосвязь могла нарушиться, вот почему. А сидела она всегда на перилах?

– Нет, она в первый же день пересела ко мне на колени, и я была этому рада: не хотела, чтобы дети со двора увидели ее на перилах. Они были вредные, – усмехнулась я, вспомнив, как пытались ухаживать за мной те мальчишки, когда я уже научилась гонять на велосипеде.

– Так-так… Ну что ж, Аня, давай рассуждать дальше. Ты, кстати, молодец, правильные выводы сделала.

– Да, но дальше никак не получается…

– Сейчас вместе будем думать. Итак, ты живешь на восьмом этаже. Напротив твоего дома две двенадцатиэтажные башни. Человек, который наблюдал за тобой, должен жить выше, – иначе бы он не смог приземлить куклу тебе на колени или обвести ее вокруг тебя «на радостях» от твоего подарка. У него должен был быть хороший обзор.

– Как на сцене!

– Вот-вот. Значит, отсчет начинаем с девятых этажей двух башен. Хотя нет, погоди… Они располагаются немного ниже твоего дома, мне не показалось?

– Не показалось! Эти дома действительно стоят чуть пониже! Тогда начинаем с десятых этажей?

– Думаю, стоит рассматривать одиннадцатые-двенадцатые. Теперь решаем следующую задачку: радиоуправляемые игрушки не работают на расстоянии больше ста метров. Не знаю, какова была дальность управления семь лет назад, возможно, меньше… Но дома стоят не рядом, один метров на двадцать дальше другого.

– Здорово! Значит, остается только вот эта башня, которая поближе? – я указала рукой.

– Думаю, она, – кивнул Алексей Андреевич. – До нее метров семьдесят, а то и меньше, так что подходит.

– На этаже восемь квартир, на двух – шестнадцать. Ура! Шестнадцать – это не так страшно, их можно обойти за пару дней… Спасибо вам!!! Огромное!!! Сколько с меня?

Детектив качнул головой и направился к выходу.

– Удачи, Аня! – крикнул он, закрывая за собой дверь.

А я кинулась в башню напротив.

…Я сразу узнала его. По выражению глаз: в них было столько радости, сумасшедшей радости видеть меня!

И любви.

Я стояла на пороге, не в силах вымолвить ни слова, а он сидел и смотрел на меня снизу вверх, держа сильные руки на колесах инвалидного кресла.

– Простите… – промямлила я наконец. – Я оши… Я не в ту квартиру попала, извините, – проговорила я и, быстро повернувшись, нажала на кнопку лифта. Кабина все еще стояла на последнем этаже, двери сразу раскрылись. Я ступила в лифт с бьющимся сердцем, щеки мои пылали, – я чувствовала: он замер на пороге своей квартиры, надеясь, что я вернусь…

Но я не вернулась.

Я осуждала себя за трусость, но этот молодой парень, он… Он влюблен в меня все эти годы, тут к гадалке не ходи: все сказали его глаза. А что я могу ему дать взамен? Я ведь пришла просто сказать спасибо, – оправдывалась я перед собой, – а он надеялся, что я разыскала его для… Не знаю, но влюбленный человек ждет любви в ответ. А я…

Я не могу. Я не могу ему помочь, как когда-то помог мне он. Я больше не хочу инвалидного кресла!!!

Это было ужасно. Я чувствовала себя виноватой. Я ведь даже не сказала ему спасибо… И не спросила насчет денег… Два дня назад я была уверена, что Фея и мое чудесное исцеление связаны между собой, что деньги в нашем ящике оставил тот же человек, который смастерил для меня куколку. И за это следует сказать хотя бы огромное-огромное спасибо.

Но теперь я засомневалась: разве жил бы богатый человек в старой двенадцатиэтажной башне?

Секрет остался неразгаданным. А я – неблагодарной эгоисткой.

Я плакала всю ночь. Но так и не вернулась в ту квартиру.

* * *

И вот сегодня мне двадцать пять. Со дня моего совершеннолетия прошло семь лет, в которые я перестала выходить на наш балкон. Я знала: он ждет меня. Он годами смотрел на меня, жил мною… Как когда-то я сама жила сказками Феи, – его сказками. Мне было стыдно, я чувствовала себя почти преступницей, но ничего не могла с собой поделать. Этот парень любит меня, и ему нужно больше, чем мое спасибо. Только мне нечего ему дать…

За эти годы я чуть не вышла замуж – только для того, чтобы переехать в другое место, чтобы избавиться от невидимого взгляда, любящего и печального… Тогда в его глазах была радость, но я знаю: я эту радость убила. И теперь его глаза наверняка полны печали…

Нет, я не сделала такой ошибки – замуж ради переезда. Я ждала свою любовь. И дождалась. Скоро мы с Сережей поженимся и будем счастливы. И я перееду в квартиру, которую мы уже присмотрели. А тот парень в инвалидном кресле… О господи, как же тяжело!

Я посмотрела на себя в зеркало. Мое отражение показалось мне ужасным. Воспаленные глаза, бледность… Так и должны выглядеть люди с нечистой совестью.

Я бросила пудру, сорвала тюрбан-полотенце с головы, наспех причесалась, оделась и выскочила из дома.

Знакомый подъезд, последний этаж, кнопка звонка. Я набрала побольше воздуха в легкие. Я обязана хотя бы сказать этому человеку спасибо, обязана!

Дверь мне открыла красивая пожилая женщина. Глаза у нее были немного грустные. Она посмотрела на меня и отступила молча, предлагая мне войти.

– Здравствуйте, я хотела…

– Заходи, Аня.

– Вы знаете, как меня зовут?

Женщина не ответила, жестом пригласив меня в большую комнату. Парня в инвалидном кресле не было видно. Может, он спрятался в соседней комнате? Чтобы не встречаться со мной?

– Долго же ты шла к нам… – покачала головой женщина.

И вдруг я подумала, что он умер!

Слезы выступили у меня на глазах.

– Простите меня… – всхлипнула я. – Я просто не посмела… Духу не хватило…

Женщина лишь вздохнула.

– Вы его мама, да?

– Надежда Сергеевна, – кивнула она.

– А он… Он… где?

– Виктором его зовут. Подожди пару минут. Если бы я знала, что ты придешь сегодня, я бы ее приготовила…

Я не отважилась спросить, о чем речь.

Она вернулась минуты через три, держа в руках что-то прямоугольное, как коробка конфет, завернутое в бумагу. На мой вопросительный взгляд она сухо кивнула:

– Разворачивай.

Это была книга. На английском языке.

– Если ты не читаешь по-анг…

– Читаю. Я иняз окончила.

«СКАЗКИ СИРЕНЕВОЙ ДОЛИНЫ» называлась она. Автор – Виктор Матвеев. С фотографии смотрел на меня он, тот самый парень, с грустными и ласковыми глазами.

Я открыла книгу. На титульном листе от руки написано размашистым почерком: «Аня, будь счастлива!»

Дальше шло предисловие издателя. «Однажды Виктор увидел на балконе дома напротив маленькую девочку в инвалидном кресле…»

Я снова набрала побольше воздуха в легкие, чтобы не плакать.

«…И тогда он решил смастерить для нее летающую куклу, которую он назвал Феей…» Рядом с этим текстом я увидела фотографию своей чудесной подружки.

«…Он стал сочинять для девочки сказки, которые и легли в основу этой замечательной книги…»

Я с трудом удерживала слезы. Принялась листать книгу дальше, чтобы не читать слова, которые вызывали во мне столько воспоминаний и столько неожиданной боли. На второй странице предисловия мелькнула фотография колпачка, который я смастерила для Феи…

А на третьей – фотография с подписью: «Знаменитый сказочник с женой и детьми». Красивая женщина, двое хорошеньких пупсиков-близняшек… Виктор стоял рядом с ними. Стоял!

– Он вылечился?! – обрадовалась я.

И подумала, что на месте этой женщины могла быть я. Если б в тот день я не сбежала…

– Можно и так сказать. У него бионические протезы. Это, если ты не знаешь…

– Знаю.

«…Книга Виктора Матвеева переведена на двадцать два языка…»

Я перевернула страницу. «Моей маленькой Фее» – стояло перед текстом посвящение.

– Фее?..

– Тебе. Ты была для Вити если не феей, то уж музой точно.

– Значит, он уехал в Америку? – всхлипнула я. – Книга издана там…

– Его отец, мой бывший муж, был богат. Но скуп. Однажды он все-таки дал значительную сумму на лечение Вити, однако мой сын предпочел подарить эти деньги тебе… – ровным голосом говорила его мать. Но нейтральная ее интонация не обманула меня: она не простила мне малодушия.

– Родители мне тогда ничего не сказали… Я потом сообразила, несколько лет спустя…

– Да. И пришла к нам… Наверное, поблагодарить собиралась, – холодно произнесла Надежда Сергеевна.

«Но сбежала». Этого она не сказала, но фраза будто повисла в воздухе.

– Витя считал, что вылечить его смогут только за границей, где уже начали работать с бионикой, – продолжала Надежда Сергеевна, – но отцовские деньги не покрывали поездку, операцию и протезы. А для тебя эта сумма была достаточной. Он все знал о тебе и изучал возможности твоего излечения… Если это может тебя утешить, я не держу на тебя зла. А уж Виктор – тем более. Ты очень скрасила ему несколько лет. Сначала он заботился о тебе, сочиняя сказки, а потом жил твоим счастьем. «Мама, смотри, Аня ходит!» – кричал он мне, когда впервые увидел тебя на улице…

Я плакала, уже не таясь.

– Не стоит реветь. Ты помогла Вите даже своим побегом. Он несколько лет жил тобой и, конечно, полюбил тебя. Думаю, ты догадалась об этом, потому и сбежала, – продолжала мать все тем же ровным холодным голосом. – Но в том же году умер Витин отец. Сын унаследовал очень большую сумму и решил уехать. Подальше от тебя… Шучу. Он решил вылечиться. И поскольку Витя отлично владел английским, то решил ехать в Штаты. А там, как видишь, жизнь его сложилась наилучшим образом. И всего этого с ним не случилось бы, если б не ты. Убегая от тебя, он рвался вперед. Написал книгу сказок, женился, разбогател… Я не имею в виду наследство, что он сам деньги заработал, гонорары. Так что я тебя простила. А Виктор – он никогда на тебя и не сердился. Он тебя понимал. Говорил, что ты не можешь вернуться к инвалидному креслу… Его креслу. Ты тоже убегала от него, рвалась вперед. Надеюсь, что и твоя жизнь сложилась удачно.

Она умолкла. И я не нашла что сказать.

– Теперь ты знаешь все, Аня. Прощай.

И она распахнула передо мной дверь.

Евгения и Антон Грановские

Незримый помощник

1

Черные пальцы вдавили темный волос в пластилиновую фигурку.

– Ой бокор ноцо волт… – проговорил женский голос. – Ой бокор ноцо волт…

Голос звучал негромко, но гулко, и тембр его был так странен, что казалось, будто где-то вдали ему вторят деревянные барабаны джембе.

– Ой бокор ноцо волт… – черные руки положили человеческую фигурку на стол. – Ой бокор ноцо волт…

Бум-бум-бу-ду-бум, – ударили в отдалении невидимые барабаны. Черные пальцы вынули из фарфоровой чаши длинную иглу.

– Ой бокор… ноцо волт…

Игла взвилась над пластилиновой фигуркой, подобно хищной осе с гигантским стальным жалом…

Рассерженный мужчина в майке и в штанах-трениках, небритый, чуть припухший от злоупотребления алкоголем, ругаясь и чертыхаясь себе под нос, медленно поднялся по ступенькам и остановился перед железной дверью квартиры номер сто два. Держась за грудь, он перевел дух. Потом поднял руку и нажал на красную кнопку электрического звонка.

Из глубины квартиры донесся мелодичный перезвон. Мужчина убрал руку, выждал немного, затем снова хотел позвонить, но не пришлось. Сухо лязгнул замок, и железная дверь приоткрылась.

Человек, открывший дверь, был невысокого роста, лысоватый, но моложавый, имел аккуратную, ухоженную бородку и был одет в дорогущий халат голубовато-серой расцветки.

– Чем могу быть полезен? – сухо, но вежливо осведомился он.

– Полезен? – мужчина в трениках сжал кулаки. – Я тебе скажу! Ты меня заливаешь!

– Что? – не понял человек в халате.

– Я говорю: заливаешь ты меня! – прорычал мужчина в трениках. – Я твой сосед снизу! Под ноги-то посмотри – плаваешь уже!

Человек в халате посмотрел себе под ноги. Вода, просочившаяся сквозь щель под дверью из ванной комнаты, образовала у его ног лужу. Человек в халате попятился от лужи и пробормотал:

– Что за ерунда?

– Вот я тебя хочу спросить: что за ерунда? – еще больше рассердился мужчина в трениках.

– Ой бокор ноцо волт…

Зловещий шепот заклинания был монотонен и бесстрастен, и так же монотонно и бесстрастно били в неведомом далеке барабаны джембе. Длинная сверкающая игла спикировала на пластилиновую фигурку и вонзилась ей в левый глаз…

– Простите… – промямлил человек в халате. – Кажется, я…

Он вдруг осекся и пошатнулся. Мужчина в трениках снова хотел выругаться, но вдруг замер, уставившись на лицо человека в халате, даже не на лицо, а на его глаза, поскольку с глазами этими происходило что-то неладное и даже жуткое. Белки стали стремительно темнеть, как бы заливаясь чем-то багровым. Продолжалось это несколько секунд, а потом тонкие струйки крови брызнули из внутренних уголков глаз и потекли алыми дорожками по бледным щекам.

– Мужик, ты чего? – хрипло пробормотал мужчина в трениках, испуганно пятясь от двери.

Человек в халате вскинул руки к лицу и закрыл глаза ладонями. Кровь просочилась между его пальцев, а из приоткрытого рта вырвался громкий, горестный стон.

Черная рука выдернула иглу из правого глаза пластилиновой фигурки. И снова блестящее жало взвилось в воздух, выбирая себе новую цель для удара. Секунда – и оно устремилось в грудь пластилиновой фигурки, избрав своей мишенью сердце…

Мужчина в халате вздрогнул, издал страшный, хрипловатый полукрик-полувздох, а затем рухнул на мокрый пол прихожей как подкошенный.

– Мужик, ты чего?! – испуганно воскликнул мужчина в трениках, продолжая пятиться от раскрытой двери. А затем резко повернулся и бросился вниз по ступенькам, спотыкаясь, бормоча под нос проклятия и не заметив, что потерял тапку.

2

Полковник Жук, седовласый, аккуратно причесанный, с щеточкой ровно подстриженных седых усов над твердой верхней губой, обвел своих подчиненных спокойным взглядом и сказал:

– Вы, вероятно, уже слышали о загадочной смерти депутата Бобышева?

– Так точно, товарищ полковник, – отозвался капитан Данилов, невысокий, ладно скроенный оперативник, одетый в щегольской пиджак.

– Об этом по всем телеканалам твердят, – поддакнул капитан Волохов. Рослый, широкоплечий, с огромными руками, Волохов походил на рыжего медведя, невесть как забредшего в здание ГУ МВД.

Полковник Жук кивнул и устремил спокойный, бесстрастный взгляд на майора Любимову.

– Мария Александровна, боюсь, что вам придется отложить отпуск на пару дней.

– Я это уже поняла, – сказала Маша. – Что известно на данный момент?

– Тело Дмитрия Олеговича Бобышева было обнаружено в Люберцах, в скромной однокомнатной квартире. Полицию вызвал сосед снизу. При осмотре у Бобышева найдены признаки глазного кровотечения.

Данилов и Волохов переглянулись.

– Жуть, – пробасил Толя Волохов.

– В этой же комнате были обнаружены остатки сушеных трав, родина которых – Африка и Карибы, – продолжил начальник отдела. – В прессе усиленно муссируются слухи о том, что Бобышев был убит и за убийством этим стоят представители так называемой коммерческой магии.

Полковник замолчал, то ли для того, чтобы перевести дух, то ли для того, чтобы предоставить подчиненным возможность задать наводящие вопросы, и майор Любимова уточнила:

– Причина смерти Бобышева установлена?

– Да, – ответил начальник отдела. – У него в крови обнаружен вирус лихорадки Эбола.

Стас Данилов хмыкнул, Волохов нахмурился, а Маша удивленно приподняла брови.

– Андрей Сергеич, но, насколько я знаю, это очень редкая болезнь, и встречается она только на Африканском континенте?

– Вы правы, Мария Александровна. – Полковник Жук положил на стол карандаш, который до сих пор вертел в пальцах. – Вирус Эбола передается при прямом контакте с кровью, выделениями или другими жидкостями организма инфицированного человека, – продолжил он после паузы. – Специального лечения или вакцины против нее до сих пор не существует, а смертность составляет восемьдесят процентов.

– И откуда эта гадость взялась в наших краях? – озадаченно пробасил Волохов.

– На этот вопрос придется ответить вам, – сказал полковник. – Эпидемиологи и карантинные службы уже подключились к работе. Ваша задача – выяснить все обстоятельства смерти депутата. Мария Александровна, вы назначаетесь старшей. Задача ясна?

– Да, Андрей Сергеевич, – ответила майор Любимова.

Полковник Жук взял карандаш со стола, посмотрел на него и положил обратно. Поднял взгляд на трех оперативников.

– Хочу кое-что добавить. Дело в том, что информация о лихорадке Эбола пока не разглашается, дабы не посеять среди людей панику. На этом пока все, идите, работайте.

3

Маша Любимова устремила взгляд на экран компьютера.

– Дмитрий Олегович Бобышев, – произнесла она вслух. – Информации много. Сорок восемь лет, женат, имеет двух детей. Последние полтора года посвятил тому, что воевал с мракобесием. Прямо-таки объявил крестовый поход против разного рода колдунов, магов и экстрасенсов.

– Маш, – заговорил Стас Данилов, целясь смятой в комок бумажкой в урну, стоящую в углу, – я, конечно, понимаю, что африканские сушеные травы наводят тебя на разные экстравагантные мысли, но…

В дверь постучали.

– Да! – отозвался Стас, прервав фразу, и метко швырнул бумажный шарик в урну.

Дверь открылась, и в кабинет вошел темноволосый худощавый мужчина в плаще.

– Всем привет! – иронично прищурившись, поздоровался он.

– Привет, Глеб! – с добродушной улыбкой пробасил в ответ Волохов.

А Стас посмотрел на вошедшего хмурым взглядом и неприязненно проговорил:

– Корсак? Какого черта тебе здесь нужно?

– Спокойно, Стас, не нервничай, – осадила коллегу Маша. – Глеб зашел отдать мне ключи.

– Давно было пора, – угрюмо сказал Стас. – Маш, если этот тип снова будет тебя доставать, скажи мне, и я…

– Вижу, ты по мне соскучился, – весело сказал ему Глеб, окинув быстрым, профессионально-любопытным взглядом кабинет оперативников.

– Угу, – огрызнулся Стас. – Как топор по плахе.

Взгляд Глеба упал на раскрытую папку, лежащую на столе у Стаса.

– Занимаетесь делом Бобышева? – спросил он.

Стас быстро захлопнул папку.

– А тебе-то что?

– Я делал с ним интервью неделю назад, – сказал Глеб. – Вы уже слышали про порчу?

– Про что? – не понял Волохов.

Глеб прошел в кабинет, швырнул кожаную сумку на стул, а сам сел в кресло.

– Вы, конечно, слышали про фирму «Незримый помощник», – проговорил он, обращаясь ко всем сразу. – В ней работали экстрасенсы, которые продавали свои «услуги» населению страны. Люди звонили им и просили помочь в решении проблем. И экстрасенсы помогали – причем не выходя из офиса, прямо по телефону. Кому-то нужно было приворожить жениха, кому-то – получить кредит в банке, кому-то – продвинуться по карьерной лестнице. Всем этим страждущим и помогала фирма «Незримый помощник». И, конечно, не бесплатно.

– Отличный бизнес, – усмехнулся Волохов.

– Да, очень доходный, – кивнул Глеб. – На проведении «магических ритуалов» эти прохвосты всего за несколько месяцев заработали больше ста миллионов рублей. Депутат Бобышев инициировал судебное разбирательство, обвинив фирму в мошенничестве. Однако доказать факт мошенничества оказалось сложно. Во время конфликта с Бобышевым владелец фирмы, некий «экстрасенс высшего уровня» Сателиан Мун (он же – Станислав Маневич), поклялся, что отомстит Бобышеву, и проклял депутата.

– Что сделал? – не понял Волохов.

– Проклял, – повторил Глеб. – Или, попросту говоря, наслал на него порчу.

– Ты думаешь, что смерть депутата Бобышева – результат этого проклятия? – уточнила Маша.

– Я считаю эту версию вполне вероятной, – пожал плечами Глеб.

– Что сейчас с этим Маневичем-Муном?

– После закрытия фирмы Станислав Маневич организовал секту с индуистским уклоном, – ответил Глеб. – В частном доме, в Лыткарино, он организовал общину, назвав ее «Ашрам Духовного Очищения».

Маша взглянула на циферблат наручных часов. Заметив этот жест, Стас Данилов с упреком проговорил:

– Маш, ты же не веришь в эти басни с проклятием и порчей?

– Нет, – сказала Маша. – Но Старик поручил нам разобраться в этом деле, и я считаю, что мы вполне можем начать с Маневича.

– Ладно, – проворчал Стас. – Мы с Анатолем сгоняем в это Лыткарино и посмотрим, что к чему.

Маша улыбнулась и кивнула:

– Отлично, Стасис, – она быстро пробежалась пальцами по клавишам компьютера. Затем повернула монитор к Стасу и Толе. – Вот фотография Станислава Маневича. Запомните его получше.

С фотографии на оперативников смотрело бледное, худое лицо с темными, яростно сверкающими глубоко запавшими глазами.

– Запомнили? – спросила Маша.

– Такие физиономии не забываются, – ответил Стас.

– Отлично, – она вновь повернула монитор экраном к себе. – А я пока продолжу сбор информации и придумаю еще несколько правдоподобных версий. Глеб, давай сюда ключи.

Корсак достал из кармана плаща связку ключей и вложил в протянутую ладонь Маши.

– Спасибо, – сказала она. – Стас и Толя проводят тебя до выхода.

– Хорошо. Но я бы хотел сказать тебе пару слов наедине.

Маша посмотрела на Стаса, тот пожал плечами, поднялся и вышел из кабинета. Толя последовал за ним. Маша и Глеб остались одни. Несколько секунд оба молчали.

– Знаешь, – первым заговорил Глеб, – а я скучаю по нашим отношениям.

– Я тоже, – негромко сказала Маша. – Но вернуть уже ничего нельзя.

– Да, – согласился Глеб, – нельзя, – он снова помолчал. – Прости, что редко навещаю детей. В последнее время кручусь как белка в колесе.

– Ничего, переживем, – Маша вздохнула. – Пора работать, Глеб. Ты продолжишь собирать информацию по этому делу?

– Да.

– Если узнаешь что-то важное – позвони. И береги себя.

Глеб кивнул, потом шагнул к Маше и сделал неловкое движение, словно хотел поцеловать ее в щеку, но она отвернулась. Глеб немного постоял, потом резко повернулся и вышел в коридор.

4

День выдался по-настоящему весенний. Солнце светило ярко, бросая желтые лучи на свежие нежно-зеленые листья и переливаясь золотом в лужах, оставшихся после недавнего дождя.

– «Ашрам Духовного Очищения», – прочел Стас надпись на табличке, прибитой к дубовой двери. – «Община всеблагого учителя Сателиана Муна». Звучит прямо как «райские кущи».

– И не говори, – пробасил Толя Волохов. – Попробуем войти?

– Страшновато. А вдруг грехи не пустят?

Усмехнувшись, Стас протянул руку и нажал на кнопку домофона. В динамике зашуршало, затем унылый голос поинтересовался:

– Вам кого?

Капитан Данилов наклонился к домофону:

– Станислав Маневич здесь проживает?

– Здесь только мы и наш всеблагой учитель и наставник Сателиан Мун, – последовал ответ.

– Мы бы хотели с ним встретиться, – сказал Стас.

Последовала пауза, а затем:

– А вы, собственно, по какому вопросу?

– Мы по вопросу аренды здания, – пробасил Волохов.

– Это не здание, – с упреком возразил невидимый собеседник. – Это ашрам.

– А по документам числится как здание, – сказал Стас. – И оформлена аренда этого здания на Станислава Маневича. Так вы нас к нему проводите?

– Одну минуту. Сейчас я выйду на улицу.

Ждать пришлось больше минуты. Наконец щелкнули замки, и дубовая дверь приоткрылась. В проеме показалось унылое, чуть одутловатое мужское лицо. Мужчина окинул быстрым взглядом лица Стаса и Волохова и коротко им кивнул.

– Здравствуйте! – поприветствовал его Стас. – Мы бы хотели…

– Учитель дал обет молчания и ни с кем не разговаривает, – перебил мужчина.

– Боюсь, что с нами ему придется поговорить, – сказал на это Стас. – Кстати, вы сами-то кто?

– Я его верный адепт. И я не пропущу вас к учителю без его разрешения. Простите.

Мужчина попытался захлопнуть тяжелую дверь, но Волохов подставил ногу, а затем толкнул дверь своей широченной, как лопата, ладонью. Толчок казался легким, но «адепт» отлетел от двери на пару метров и плюхнулся в лужу, а сама дубовая дверь едва не слетела с петель. Волохов вошел во двор, остановился возле «адепта» и заботливо осведомился:

– Не ушиблись?

– Вы не имеете права входить сюда без ордера! – яростно воскликнул тот. – Я знаю законы!

– Вы споткнулись и упали, – добродушно пробасил Толя. – Я вошел, чтобы помочь вам. Это мой человеческий долг.

– Помочь и занести в дом, – добавил Стас, входя во двор. – Вы же не сможете дойти сами.

«Адепт» вытаращил на них глаза:

– Что?

Волохов нагнулся, сгреб «адепта» в охапку, закинул на плечо и зашагал к дому.

– Отпустите меня! – закричал «адепт», пытаясь вырваться. – Вы не имеете права!

– Вам нельзя шевелиться, – сочувственно проговорил шагающий рядом Стас. – Потерпите. Помощь уже близка. Сейчас внесем вас в дом, и я тут же вызову «Скорую».

…Однако стоило Волохову и Данилову войти в дом, как ситуация стала еще более напряженной.

– Они хотят арестовать учителя! – закричал что есть мочи «адепт».

Толя снял его с плеча и как можно аккуратнее уложил на диванчик, стоявший в холле. А в следующую секунду Стаса и Толю обступила толпа мужчин и женщин в темных рубашках. В руках у некоторых из них были бейсбольные биты.

– Ребята, вы слишком агрессивны, – сказал Стас, покосившись на деревянную лестницу с резными перилами, которая вела на второй этаж. – Вам надо есть поменьше мяса.

– Убирайтесь отсюда! – закричал, вскочив на ноги, «адепт». – Мы не пустим вас к Учителю!

– Анатоль, – тихо проговорил Стас на ухо Волохову, – сможешь их задержать?

– Попробую.

– Действуй, а я пока проберусь наверх. Если станет совсем тяжело – дай залп в воздух, это их отрезвит.

В ту же секунду одна из женщин с визгом запрыгнула Волохову на спину и вцепилась ему пальцами в волосы. Толя охнул, затем шагнул к дивану и тряхнул плечами. Женщина сорвалась и упала на диван.

– Они применяют насилие! – заорал «адепт». – Вышвырните их отсюда!

Толпа религиозных фанатиков ринулась на оперативников. Толя Волохов шагнул вперед и принял удар на себя, а Стас под прикрытием его широченной спины быстро добежал до лестницы и, перепрыгивая через три ступеньки, ринулся наверх.

Когда Стас ворвался в комнату Учителя, тот стоял у раскрытого окна, явно собираясь сигануть вниз. Стас сбил его с ног, повалил на пол и уселся сверху.

– Попался! – рявкнул Стас.

– Я ни в чем не виноват! – закричал Маневич. – Вы не имеете права меня задерживать!

– Ты поцарапал мне щеку, когда я был при исполнении. А это – нападение на представителя власти.

– Что-о! И вы предъявите мне это бредовое обвинение?

– Нет. Мы предъявим тебе обвинение в убийстве депутата Бобышева. А теперь вставай. Отлежишься в камере СИЗО.

Где-то внизу громыхнул пистолетный выстрел.

– Что это? – испуганно спросил Маневич.

– Мой коллега приводит твоих последователей в чувство, – с усмешкой ответил Стас. – Ну, хватит валяться, пора вставать!

5

Допрос Станислава Маневича проводила Маша Любимова. После часовой беседы с «духовным лидером и Учителем» Маша спустилась в кафе, где ее уже ждали Стас и Толя, и села за их столик. Выглядела она уставшей.

– Взять тебе кофе или чай? – поинтересовался Стас.

Маша качнула головой:

– Нет, спасибо.

– Что удалось выяснить? – спросил Волохов. – Маневич причастен к смерти депутата Бобышева?

– Думаю, что нет, – ответила Маша. – У него есть алиби. Последние трое суток он не выходил из дома и почти все время проводил со своими послушницами-любовницами. И снимал все это на видео.

– Какая мерзость, – сказал Волохов.

– Кроме того, я проверила «черную бухгалтерию» Маневича. «Ашрам» приносил ему хороший доход. А этот парень не из тех, кто рискует, ставя на карту все.

– Откуда ты знаешь? – недоверчиво уточнил Стас.

– Я поработала над его психологическим портретом.

Стас хмыкнул:

– И когда ты все успеваешь?

– Пока вы с Толей машете кулаками и бегаете за подозреваемыми, – в тон ему ответила Маша. – Кстати, я узнала еще кое-что интересное. Это касается люберецкой квартиры, в которой умер Бобышев.

– И что там?

– Я отследила историю купли-продажи квартиры. Так вот, этой квартирой – через подставных лиц – владел сам Бобышев. Он купил ее около года назад. Втайне от семьи.

Стас озадаченно моргнул.

– Однокомнатную халупу в Подмосковье? Он что, в запои там уходил? Или наркоту варил? Зачем ему сдался этот сарай?

– Не знаю, но мы это выясним. А пока я покажу вам еще кое-что.

С этими словами Маша раскрыла папку, которую до сих пор держала в руках, вынула фотографию молодой женщины и положила ее на стол.

– Это жена депутата Бобышева – Ирина, – сказала она.

– Красивая, – сказал Стас, оценивающе разглядывая снимок.

– Да. Но Бобышев собирался с ней развестись. Брачный договор между Бобышевым и его женой Ириной был оформлен таким образом, что при разводе Ирина не получила бы практически ничего. А сейчас, оставшись вдовой, она получит все состояние мужа. А только официально он задекларировал две квартиры в Москве, квартиру в Майами-Бич и дом в Испании.

– Значит, у этой дамочки был отличный мотив для убийства своего мужа, – констатировал Толя Волохов.

– Да, – кивнула Маша. – Но и это еще не все. До замужества Ирина работала врачом-инфекционистом.

– То есть гипотетически она могла заразить мужа вирусом лихорадки Эбола? – уточнил Волохов.

– Слышали бы вы себя сейчас со стороны, – с усмешкой сказал Стас. – «Заразить», «инфекционистка», «вирус Эбола»… Маш, ну как ты себе это представляешь? Обеспеченная женщина тайком пробралась в какую-то лабораторию, украла там ампулу с вирусом, вернулась домой и ночью вколола эту дрянь своему мужу? Ну подумай сама – как это звучит?

– Бредово, – согласилась Маша.

– Вот именно!

– И все же проверить эту гипотезу стоит, – сказала Маша.

Стас состроил недовольную гримасу, однако проговорил:

– Ладно, проверим, если надо.

– Ты этим займешься?

– Я же сказал – проверю.

– Тогда начинай прямо сейчас.

Стас усмехнулся, вскинул руку к голове и иронично «взял под козырек».

6

Стас Данилов следил за Ириной Бобышевой уже второй час подряд. Он не собирался устанавливать наблюдение, но так уж получилось само собой. Когда он подходил к дому Ирины, она как раз выходила из подъезда и выглядела очень взволнованной, к тому же явно куда-то спешила. Стас посчитал, что не стоит брать ее в оборот прямо сейчас, и решил посмотреть, куда это Ирина так торопится.

Целый час он колесил за ней по отмытому весенним дождем городу, щурясь от солнца и отражаясь в витринах модных магазинов, в которые она заходила и которым, казалось, не было числа. Но всему приходит конец, закончилась и эта пытка. И сейчас Стас Данилов сидел в небольшом кафе, пил уже третью чашку зеленого чая и наблюдал, как Ирина Бобышева беседует с каким-то типом в паре десятков метров от него. Тип сел за ее столик десять минут назад. Сначала говорила только она, а он лишь кивал в ответ. Кивал как-то рассеянно, словно не совсем соглашаясь с ее словами, однако и не возражая открыто.

Потом незнакомец достал из кармана куртки конверт. Рука, сжимающая конверт, зависла в воздухе, словно мужчина все еще сомневался в том, следует ли ему делать то, что он делает. А потом к столику Стаса подошла официантка и, забирая на поднос опустевшую чашку, заслонила ему обзор. Стас отклонился назад и слегка вытянул шею, чтобы не потерять Ирину и ее собеседника из вида, и это движение выдало его.

Незнакомец повернул голову и мигом считал Стаса. Он сунул конверт обратно в карман куртки, что-то коротко сказал Ирине Бобышевой, тут же поднялся из-за стола и быстро зашагал к выходу из кафе.

Стас вынул из кармана пятисотенную купюру, швырнул ее на стол, обронив: «Без сдачи», затем тоже встал из-за стола и поспешил за незнакомцем.

На улице того уже не было. Стас не сразу сообразил, куда тот мог подеваться. А потом увидел угол дома, за которым начинался узкий переулок, и быстро пошел, нет – побежал! – туда.

На сердце у Стаса было неспокойно, и нехорошие предчувствия не обманули. Из-за угла донесся скрип тормозов, звук удара и вскрик. А потом оттуда на полном ходу выскочила черная «Мазда» с забрызганными грязью номерами, свернула и понеслась прочь.

Добежав до угла, Стас Данилов выхватил пистолет и осторожно заглянул в переулок. Незнакомец лежал на асфальте.

– Чёрт! – с досадой воскликнул Стас.

Он быстро подошел, присел возле окровавленного тела и потрогал пальцами его шею.

– Мертв, – мрачно констатировал Стас.

Данилов убрал руку от шеи мертвеца, посмотрел по сторонам, а затем быстро обшарил его карманы. В куртке он обнаружил тот самый конверт из плотной бумаги, все остальные карманы оказались пусты.

Стас убрал пистолет в наплечную кобуру, выпрямился и вскрыл конверт. Ухватил пальцами несколько твердых глянцевых листков, но вытащить их не успел. Что-то кольнуло его в шею, прямо под затылком. Стас машинально поднял руку к голове, но в ту же секунду почувствовал, что теряет власть над своим телом.

Конверт выскользнул из его ослабевших пальцев, ноги подкосились, Данилов покачнулся, стараясь удержать равновесие, но не удержал и рухнул на асфальт. Лежа на асфальте, Стас попытался пошевелить рукой, но тщетно. Он не чувствовал своего тела.

Перед глазами у него всё поплыло. Расфокусированным взглядом Стас увидел, как какой-то человек наклонился рядом с ним и поднял с мокрого асфальта конверт.

– Стой, – хотел сказать ему Стас, но губы и язык его, скованные параличом, остались неподвижны.

Веки Стаса сомкнулись, и он погрузился во тьму.

7

– Дружище, ты как? – заботливо спросил Толя Волохов два часа спустя, когда Стас вошел в кабинет и уселся на стул.

– В норме, – ответил тот. – Голова только тяжелая. Анатоль, сделай-ка мне чаю.

Толя тут же поднялся из-за стола и прошел к чайнику. Стас посмотрел на Машу.

– Ну? – спросил он. – Что удалось выяснить, пока я глотал таблетки и отвечал на глупые вопросы нашего врача?

Маша улыбнулась:

– Рада, что ты снова в норме, Стасис. Убитого мужчину звали Виктор Дронов. Когда-то он работал в сто шестом отделении полиции, но полтора года назад уволился из органов и чем занимался потом – неизвестно.

Толя поставил перед Стасом чашку чая.

– Держи, эксплуататор!

– Спасибо, – поблагодарил его Стас. И добавил утрированно-жалостливым голосом: – Дай бог тебе здоровья, добрый человек. – Затем снова обратился к Маше: – А что было со мной?

– В твоей крови обнаружен растительный яд, который вызывает у человека кратковременный паралич. Название я не запомнила, но оно есть в заключении, можешь посмотреть.

– Обойдусь. Что еще?

– Еще подтвердилось, что на шее у тебя – действительно след от укола.

Стас отпил чаю и облизнул губы.

– Значит, кто-то кольнул меня отравленной иглой в шею, – угрюмо констатировал он. – Но когда я вскрывал конверт, рядом никого не было. Готов в этом поклясться!

– Не хочешь же ты сказать, что тебя вырубил невидимка? – пробасил Волохов. – Или ты стал верить в магию и чудеса?

Стас скривил лицо и хотел ответить Толе что-то иронично-насмешливое, но тут дверь кабинета открылась, и в проеме показалась голова молоденького лейтенанта.

– Здравия желаю! – проговорил он, увидев Стаса, потом перевел взгляд на Машу и сказал: – Мария Александровна, мы ее привезли. Можно вводить?

– Да, – ответила Маша. – Введите.

Молодой полицейский кивнул и скрылся, а несколько секунд спустя ввел в кабинет красивую, дорого и со вкусом одетую женщину лет тридцати пяти.

– Ирина Владимировна, здравствуйте! – поприветствовала ее Маша. – Присаживайтесь, пожалуйста.

Она указала на стул рядом со своим рабочим местом. Ирина Бобышева с рассеянным видом прошла к столу Маши и села на жесткий, неудобный стул. Стас и Толя переглянулись.

– Простите, что пришлось вызвать вас сюда, – сказала Маша. – Но вы сами меня вынудили, отказавшись от беседы.

– Что вам от меня нужно? – холодно осведомилась Бобышева.

– Пару часов назад вы встречались в кафе с неким Виктором Дроновым. Он собирался передать вам конверт, но в последний момент передумал и ушел.

Бобышева чуть прищурила холодные глаза:

– Вы что, следили за мной?

– Это называется «наружное наблюдение», – ответила ей Маша.

– И на каком основании?

– На том основании, что вы подозреваетесь в убийстве своего мужа, Дмитрия Бобышева.

Бобышева изумленно приподняла тонкие брови.

– Вы тут что – совсем умом тронулись?! – гневно воскликнула она. – В тот момент, когда Дима умер, я была в десятках километров от него! И потом, с чего вы взяли, что его кто-то убил? Это же бред!

– Не очень-то вы похожи на скорбящую вдову, – сказал Толя Волохов, глядя на ухоженное, свежее лицо Ирины.

Бобышева не удостоила его реплику ответом.

– Ирина Владимировна, – снова заговорила Маша Любимова, и голос ее зазвучал жестко и официально, – вам придется нам все рассказать. Зачем вы встречались с Дроновым? Что он хотел вам передать?

Некоторое время Бобышева молчала, нервно поглядывая на Машу и покусывая губы, потом вздохнула и спросила:

– У вас тут можно курить?

– Нет, – ответила Маша.

– Жаль, – она снова вздохнула. – Ну, хорошо. Я вам все расскажу. Виктор Дронов – частный детектив. Я наняла его для того, чтобы он следил за моим мужем.

– И зачем вам понадобилась эта слежка? – спросила Маша.

– Дронов должен был выяснить, есть ли у моего мужа любовница.

– Вы собирались разводиться и хотели уличить его в супружеской неверности?

– Да.

– В этом случае вы бы получили от него щедрые «отступные», – подал голос Стас Данилов.

Ирина Бобышева кивнула:

– Именно так.

– Что было в конверте, который Дронов собирался вам передать? – спросила Маша.

– Фотографии. Фотографии, на которых мой муж… мой бывший муж запечатлен в объятиях своей любовницы.

– Почему Дронов передумал их вам отдавать?

– Он понял, что за ним следят. Но не знал, что это вы. Да и потом, все это уже не имело смысла. Мой муж мертв, и теперь уже не важно – была у него любовница или нет.

– Ошибаетесь, – сказала Маша. – Это по-прежнему очень важно.

Ирина чуть прищурила свои холодные, красивые глаза:

– Вы что… правда думаете, что я способна убить собственного мужа?

– Я уверена, что вы на это способны, – сказала Маша. – Уверена я и в том, что у вас достаточно ума и хладнокровия, чтобы запутать следы.

– Вы ничего не сможете доказать, – презрительно проговорила Ирина. – Даже того, что я встречалась с этим частным сыщиком и что-то там ему заказывала. Мои слова против ваших. Разве не так? – Ирина улыбнулась. – Господи, да у вас даже фотографий нет. Я ведь права?

– Следствие еще не закончено, – сказала Маша. – И доказательства у нас будут.

Бобышева пожала плечами:

– Что ж, дерзайте. А я, пожалуй, пойду. У меня много хлопот, связанных с получением наследства. И знаете… – она снова улыбнулась. – … Это очень приятные хлопоты.

Ирина поднялась со стула.

– Сядьте, – сказала ей Маша.

– Что? – не поняла Бобышева.

– Я сказала, сядьте. Мы вас задерживаем. Толя, вызови, пожалуйста, конвой!

8

После того как конвой увел вдову депутата, Маша погрузилась в долгие размышления. Стас поставил на стол чашку с новой порцией чая, подождал немного, потом сказал:

– Нужно разрабатывать версию о виновности Ирины Бобышевой. Идеальных убийств не бывает, и где-то она точно напортачила.

– Да, – сказала Маша, выходя из задумчивости. – Нужно покопаться в ее врачебном прошлом. Установить, поддерживает ли она связи с бывшими коллегами. И если да, то с какими именно. И еще: необходимо взять на анализ ее одежду. И хорошенько обыскать дом.

– Будем искать следы химикатов и лекарственных препаратов?

– Да. Но сначала проконсультируемся на эту тему с эпидемиологами, – Маша вздохнула. – На данный момент мы точно установили несколько фактов. Первый – у депутата Бобышева действительно была любовница. Второй – для встреч с ней он, видимо, и купил квартирку в Люберцах. Третий – таинственная любовница очень не хочет, чтобы кто-то ее опознал.

– Значит, нужно организовать поиски этой таинственной любовницы, – сказал Волохов.

В эту секунду дверь распахнулась и в кабинет вошел Глеб Корсак. Плащ его был расстегнут, темные волосы всклокочены, дорогой шелковый галстук съехал в сторону (впрочем, как всегда).

Глеб с ходу уселся в кресло, взял чашку чая, стоящую на столе, отпил глоток и только после этого весело проговорил:

– Всем привет! Как настроение? Надеюсь, апрельское?

– Не совсем, – прогудел Толя Волохов.

– Зря. В воздухе уже пахнет летом. Если, конечно, хорошенько принюхаться. У меня новая информация по делу Бобышева.

– Это был мой чай, – мрачно проговорил Стас, глядя на чашку, которую Глеб сжимал в руке.

– Что за информация? – спросила Маша.

– Вы уже знаете, что у Бобышева была любовница? И что для встреч с ней он купил квартиру в Подмосковье?

Оперативники оцепенели.

– Ты что, Гудини? – изумленно проговорил Волохов.

– Я журналист, – сказал Глеб. – А это гораздо круче.

– Но как ты узнал про любовницу и квартиру для встреч?

Глеб пожал плечами:

– Просто. Съездил в Люберцы, разыскал квартиру, в которой умер Бобышев, а потом прошелся по подъезду снизу доверху и расспросил соседей, – Глеб отпил еще глоток чая. – А вы чего так напряглись-то?

– Ты сделал нашу работу, – сказала ему Маша. – И сознавать это довольно неприятно.

– А ведь я тоже беседовал с соседями, – пробасил растерянный Волохов. – Но они мне ничего такого не рассказывали.

– Это потому, что ты слишком большой и страшный, – улыбнулся Глеб. – И старушки тебя боятся. А еще старушки любят подарки, например конфеты и пирожные к чаю. А ты ведь наверняка приходил к ним без подарков.

– И что тебе рассказали эти бабушки-старушки? – осведомилась Маша.

– Они видели, как Бобышев несколько раз приводил в квартиру необычную девушку. Девушка эта была невероятной красоты, с точеной фигурой и правильными чертами лица. Но самое главное – у нее была очень темная кожа. Если она и не негритянка, то мулатка точно.

Закончив эту тираду, Глеб залпом допил чай и поставил чашку на стол.

– Любовница-негритянка… – задумчивым и удивленным эхом отозвался Волохов.

– Может, ты и имя ее знаешь? – неприязненно глядя на наглого журналиста, уточнил Стас Данилов.

– Знаю, – сказал Глеб. – Одна из соседок слышала, как Бобышев называл ее Айна. Правда, между ними была дверь, но слух у бабушки хороший, и прижималась она к двери ухом очень плотно.

Маша прерывисто вздохнула.

– Что ж… – проговорила она, – теперь понятно, откуда в квартире взялись сушеные африканские травы. Глеб, ты сумел выяснить, кто такая эта Айна?

– Не то чтобы выяснил… Но определенные мысли и подозрения на этот счет у меня есть. Ты, конечно, знаешь, что подмосковные Люберцы – это что-то вроде нашего «блэк-тауна».

– В том смысле, что в Люберцах сосредоточено большое количество чернокожих иностранцев?

Глеб кивнул:

– Да. Когда-то я писал об этом статью. Выходцы из Африки живут в Люберцах компактной и довольно закрытой общиной. Проникнуть туда сложно. В частности, из-за того, что многие члены этой общины занимаются криминальным бизнесом.

– Я понял, куда ты клонишь, – сказал Стас. – Намекаешь на темнокожих жриц любви?

– Не намекаю, а говорю прямым текстом. Даже если я не прав, моя версия не хуже любой другой.

– Это правда, – сказала Маша. – Версия хорошая, и мы ее проверим.

Она задумалась. Немного выждав, Стас осторожно спросил:

– У тебя уже созрел план действий?

– Да, – кивнула Маша, продолжая размышлять. – План есть.

Еще немного поразмыслив, она качнула головой, как бы приходя в себя, и бодро проговорила:

– Стас, Толя, вам надо срочно раздобыть хорошие и дорогие итальянские костюмы.

Волохов и Данилов удивленно переглянулись.

– У меня уже есть костюм, – растерянно сказал Толя. – Он не итальянский, но приличный и дорогой.

Глеб хмыкнул.

– Что? – пробасил Толя, покосившись на журналиста. – Я купил его на распродаже в «Меге» за четыре тысячи рублей. Или для тебя это не деньги?

Вместо ответа Глеб посмотрел на Машу и сказал:

– Я понял, что ты задумала. И я достану пару отличных костюмов. Но вам еще понадобится хорошая машина и несколько тысяч долларов наличными.

– Ты и это сможешь достать? – уточнила Маша не без иронии.

– Смогу, – просто ответил Глеб.

9

Стас и Толя, одетые в дорогие костюмы, тщательно выбритые и причесанные, сидели в холле небольшой люберецкой фирмы, занимающейся «организацией праздников и досуга».

В холл вышел высокий темнокожий мужчина в костюме и при галстуке. В руке мужчина держал фотоальбом. Он сел в кресло и заговорил извиняющимся голосом:

– Прошу прощения за то, что заставил вас ждать, господа. Мы должны были все проверить.

Толя Волохов никак на это не отреагировал. Лишь поднес к губам чашку и отпил глоток кофе.

– Мой босс вас прощает, – сказал за него Стас. – Кстати, вы хорошо говорите по-русски.

Темнокожий посредник вежливо улыбнулся, блеснув полоской ослепительно-белых зубов.

– Я учился в московском Университете дружбы народов, – сказал он. – И у меня русская жена.

– Поздравляю, – сказал Стас. – Я слышал, что изучать чужой язык в постели – лучший способ. Так что там с нашим делом, Кирамо? Мой босс всё еще ждет.

– Кирабо, – поправил темнокожий посредник. – Меня зовут Кирабо, – он положил на стол альбом и пододвинул его к Стасу. – Здесь наши самые лучшие и самые дорогие девушки. Вы можете выбрать любую.

Стас взял альбом, открыл его и принялся листать.

– Все девушки чистые, – продолжил Кирабо, пока Стас листал альбом, разглядывая фотографии чернокожих красоток. – У каждой есть медицинские справки от гинеколога и уролога. У всех имеется опыт «эскорта».

– «Эскорт» моему боссу ни к чему, – с усмешкой сказал Стас. – Он хочет приятно провести с вашими девочками время в гостиничном номере. Сами понимаете – весна, гормоны играют, хочется безумия и страсти. Мне нравится вот эта! – Стас ткнул пальцем в фотографию очередной красотки и показал ее Толе Волохову: – Анатолий Васильевич, как вам?

– Хороша, – небрежно проговорил Волохов. – Выбери еще одну – для себя.

Он отпил кофе, а Стас ткнул пальцем в фотографию другой девушки:

– И вот эта. Они обе свободны?

– Дэйо и Ния? – Кирабо улыбнулся. – Конечно.

– Тогда мы их берем.

– Я сейчас же велю их привезти. Но для начала – расчет. С вас две тысячи долларов, господа. – Кирабо улыбнулся и развел руками: – Таковы уж правила.

– Не проблема. – Стас достал из внутреннего кармана пиджака пачку долларов, скрепленную золотым зажимом, отсчитал нужную сумму и положил на стол.

10

– Ну что, герои-любовники? – спросила Маша, едва Стас и Толя вошли в кабинет и уселись на стулья.

Стас поморщился и приложил руку к виску.

– Башка раскалывается, – доверительно сообщил он.

– Много выпил?

– Пришлось. Поначалу девчонки были напряженны и молчаливы, но спиртное здорово помогло, и нам удалось их разговорить.

– В подпитии они простодушны и болтливы, – с улыбкой сказал Волохов. – Хотя по-русски говорят с трудом. Но очень-очень забавные. Как маленькие черные кошечки.

– Хватит делиться эротическими впечатлениями, – сухо проговорила Маша. – Что рассказали девушки?

– Они знают Айну, – сказал Стас. – Они называли ее «особенной».

– В каком смысле – «особенной»?

– Мы с Волоховым толком ничего не поняли. Ее привезли из Африки недавно. Оберегали от других девушек, не разрешали им с ней разговаривать. Но в чем там конкретно дело – мы не разобрали.

– Как нам ее найти? – резко спросила Маша.

Стас поморщился и потер пальцами виски.

– Что ж ты так кричишь-то? Мне и так хреново.

– Прости. Так как нам разыскать эту Айну?

– Насколько я смог понять, Айна живет в том же доме, что и другие девушки. В съемной квартире, под присмотром телохранителей. Адрес дома мы знаем.

– Этническая «общага» для темнокожих путан? – уточнила Маша.

– Угу, что-то вроде этого. Дом находится на улице Кирова, в Люберцах. Мы с Волоховым собираемся туда сегодня наведаться.

Маша задумчиво побарабанила по крышке стола тонкими пальцами.

– Может, попробовать подключить ОМОН или СОБР? – неуверенно предложила она.

– И как ты это сделаешь? – усмехнулся Стас. – Какие предъявишь обоснования?

Маша промолчала.

– Вот то-то и оно, – сказал Стас. – Не волнуйся, Марусь. Сгоняем, разведаем, что и как. Поговорим с управдомом. Ну не съедят же они нас там, в самом деле!

Стас и Толя улыбнулись шутке, но Маша осталась серьезной.

– Не нравится мне всё это, – сказала она. – Когда вы собираетесь туда поехать?

– Да вот сейчас попьем чайку, заскочим к Старику с отчетом и поедем.

– Старика сейчас нет, – сказала Маша. – Он уехал по делам в министерство.

– Тем лучше! Тогда остается только чай.

– Не нравится мне все это, – повторила Маша. Помолчала и добавила: – Не забудьте взять с собой оружие.

Едва Стас и Толя вышли из здания, как увидели Глеба Корсака. Он стоял, прислонившись спиной к своей крутой «БМВ» представительского класса, и курил. А заметив их, тут же отшвырнул сигарету и выдвинулся навстречу.

– Опять ты, – проворчал Стас. – Слушай, ты сюда уже как на работу ходишь.

Глеб усмехнулся:

– Ну какая же тут работа? Я здесь отдыхаю душой и телом, – он окинул оперативников внимательным, проницательным взглядом. – А вы, кажется, собрались на мальчишник? Возьмёте меня с собой?

– Конечно, – сказал Стас зловредным голосом. – Может быть, там тебе наконец-то оторвут голову.

– Пусть попробуют, – улыбнулся Глеб. – Хотите, поедем на моей тачке?

Стас и Толя переглянулись.

– Поехали, – сказал Стас. – Но вести буду я.

– Да ради бога, – простодушно отозвался Глеб и подмигнул Толе Волохову.

Усаживаясь в машину, они не знали, что Маша Любимова стоит у окна и провожает их взглядом.

– Господи, пусть с ним все будет хорошо, – тихо пробормотала Маша, когда машина отъехала от здания.

И тут же покраснела, устыдившись своих слов.

11

Нужный дом они нашли без проблем. В нужный подъезд тоже вошли без проблем. Проблемы начались позже – когда навстречу им вышли из комнаты консьержей два рослых чернокожих парня в джинсах и ярких рубашках.

– Дэхна хуну! – рявкнул первый, грозно вращая глазами. – Зис из прайват проперти![1] До свыданя!

Стас и Толя не двинулись с места. Чернокожий парень подошел к Стасу вплотную и положил ему на грудь ладонь.

– До свыданя! – повторил он с угрозой в голосе. – Идить!

– Убери руку, – процедил Стас сквозь зубы, глядя африканцу в глаза. – Если не хочешь, чтобы я тебе ее сломал. Мы из полиции.

Он вынул из кармана куртки руку с удостоверением, но охранники-«консьержи» на удостоверение даже не взглянули. Однако ладонь с груди Стаса была убрана.

– Идить! – повторил арфиканец.

А второй добавил, глядя на Волохова:

– Уходить – нет проблем!

Стас улыбнулся:

– А теперь послушай меня, мой африканский друг. Или ты нас пустишь внутрь, или я тебе такое «хуну» покажу, что…

– Стас, погоди, – Толя Волохов выдвинулся вперед. – Парни, не стоит с нами связываться, – ласково сказал он. – Мы из полиции и пришли сюда по делу. Вам проблемы не нужны, но и нам тоже. Мы просто пройдемся по этажам, осмотримся.

– Алеге багнем! – рявкнул вдруг африканец яростным тоном. Повернул голову и крикнул куда-то в глубь комнаты. – Баако! Баако, viens ici![2]

Послышался скрип кожаной обивки кресла, затем – чьи-то внушительные, но быстрые шаги. Потом дверь распахнулась, и в холл из комнаты консьержей вышел третий чернокожий мужчина, такой огромный, что казался здоровенной черной каменной глыбой. Он встал перед могучим Волоховым, посмотрел на него сверху вниз выпуклыми глазами со сверкающими белками и проговорил тяжелым, гулким голосом:

– Што нада?

Толя улыбнулся и вежливо пробасил в ответ:

– Надо, чтобы ты ушел с дороги, паренек.

– Баако, jetez-le d’ici eux![3] – рявкнул самый нервный охранник и вдруг молниеносно выхватил откуда-то из-под цветастой рубашки небольшой пистолет.

В ту же секунду великан Баако схватил Волохова за грудки, оторвал его от земли и мощным рывком швырнул на стеклянную перегородку, отделяющую холл от комнаты консьержей. Стекло осыпалось градом, и Волохов рухнул на письменный стол, а затем и ниже – сквозь расколовшуюся на части столешницу, засыпаемый осколками стекла и щепками от развалившегося стола.

Толя поднялся на ноги, стряхнул с одежды мусор и посмотрел великану в глаза.

– Вот это ты зря, паренек, – ласково сказал он. Затем шагнул к двери, распахнул ее рывком, вышел в холл и, набычившись, пошел на чернокожего великана.

Стас, посвятивший несколько лет занятиям восточными единоборствами, молниеносным ударом кулака выбил из пальцев раздраженного охранника пистолет, но второй охранник ударил его кастетом в голову. Стас успел увернуться, и удар пришелся по плечу. Завязалась драка.

В пылу схватки никто не обратил внимания на то, как Глеб Корсак бесшумной тенью проскользнул в холл, затем так же тихо скользнул мимо охранников-«консьержей», открыл дверь, ведущую на лестницу, и скрылся за ней.

Две минуты спустя Глеб быстро шагал по коридору общежития, пропахшему ароматами пастильи, таджина и марокканских специй.

– Айна? – кричал он. – Мне нужна Айна!

Из-за угла вывернула чернокожая девушка в ярком халате. Глеб схватил ее за руку.

– Айна? – громко осведомился он.

Девушка испуганно замотала головой. Глеб выпустил ее, но тут же схватил за плечи другую чернокожую девушку. Поняв, что пугает африканок, он сбавил тон, белозубо улыбнулся и сказал, подбавив в голос бархатистости, которая так часто выручала его в общении с женщинами:

– Мне нужна Айна! Знаешь, где она?

– Айна? – проворковала чернокожая красотка, глядя на Корсака выпученными от страха и любопытства глазами.

– Айна! Айна! – закивал Глеб, продолжая обворожительно улыбаться. – Я ее друг! Проведи меня к ней!

– К Айне не надо! – возразила девушка. – Айна плохо!

– Айна – хорошо, – заверил ее Глеб Корсак. – Для меня точно хорошо. Не бойся, твои друзья меня впустили! Видишь – я же здесь!

Еще несколько секунд темнокожая красавица размышляла, разглядывая лицо Глеба, потом кивнула и сказала:

– О’кей. Идем Айна. Гоу!

Она повернулась и повела Глеба по коридору. Из квартир, привлеченные шумом, выглядывали юные африканки и с удивлением провожали Глеба взглядами.

Наконец девушка остановилась перед дверью с покосившейся медной цифрой «27» и постучала в нее костяшками пальцев. Затем повернула латунную ручку и, распахнув дверь, отошла в сторону, впуская Глеба внутрь. Глеб вошел в комнату и едва не задохнулся от стойкого и сильного запаха лекарств и терпких незнакомых трав. Шторы были плотно задернуты.

Корсак прикрыл за собой дверь и вгляделся в полумрак комнаты. Он увидел лежащую в кровати темнокожую девушку.

– Айна! – позвал он.

– Ес, – ответила девушка, глядя на Корсака расширившимися от страха и волнения глазами.

– Я за тобой! Надо идти!

Пару секунд она молчала, а затем неуверенно пробормотала:

– Доктэ?

– Доктор, доктор, – закивал Глеб. – Идем!

Он подошел к кровати и протянул девушке руку. Секунду помедлив, она взялась за протянутую ладонь и выскользнула из-под одеяла. Одета девушка была в бежевую несвежую пижаму.

– I need to get dressed[4], – пролепетала она слабым, хрипловатым голосом.

– Не надо одеваться, – сказал Глеб. – У нас мало времени. – Опустив взгляд, он увидел, что девушка босая, и добавил: – Только обуйся! Put on shoes!

Девушка покорно сунула ноги в белые туфли-мокасины.

– Молодец, – похвалил Глеб. – А теперь идем!

И он повел ее, покорную, испуганную, за руку к двери. Но тут из-за двери донесся громкий топот, а затем и яростные крики. Глеб выпустил руку девушки, быстро приоткрыл дверь и выглянул наружу.

По коридору бежали двое чернокожих громил. Глеб быстро захлопнул дверь и закрыл ее на замок. Затем с грохотом придвинул к двери комод, взгромоздился на него и достал из кармана мобильный телефон. Нажал на кнопку последнего вызова, дождался ответа и быстро проговорил в трубку:

– Алло, Маша!

Дверь затрещала от сокрушительного удара, и Глеб едва не слетел с комода.

– Маша! – снова заговорил он. – Нам со Стасом и Толей требуется подкрепление!

…На город опустились сумерки. Поднялся ветер, и перед тем как усадить Айну в машину «Скорой помощи», Глеб поправил у нее на плечах свой плащ.

Мимо него бойцы омона провели к фургону великана Баако, лапы которого были скреплены за спиной наручниками. Вид у Баако был побитый и жалкий.

– Ого! – удивился командир омоновцев, стоя рядом со Стасом и восхищенно глядя на Баако. – Вот это здоровяк! Кто ж это его так отделал?

Стас отнял от синяка на скуле холодную монету и кивнул на Толю Волохова, который сидел на скамейке перед подъездом и с озадаченным и расстроенным видом пытался приладить к куртке оторванный клочок ткани.

– Этот мог, – улыбнулся командир омоновцев. Он повернул голову и проследил взглядом за последним чернокожим громилой, которого запихали в фургон. – Ну все, можно отправлять. Хотите с ними поговорить, товарищ капитан?

– Поговорю в управлении, – сказал Стас, осторожно трогая пальцами опухшую скулу.

– Добро, – согласился командир ОМОНа. – Тогда мы поехали?

– Давайте.

Командир кивнул, повернулся и зашагал к фургону. Стас взглянул на отъезжающую машину «Скорой помощи» и негромко проговорил:

– А девочка и впрямь ничего. За такую стоило побороться.

12

Всю ночь и весь последующий день лил дождь и гремела первая весенняя гроза. В ГУ МВД Глеба Корсака больше не пускали. Вечером он полтора часа просидел в баре, вслушиваясь в тихие звуки дождя, долетавшие с улицы, и потягивая свой любимый коктейль – треть стакана водки, треть – тоника и сок, выдавленный из половинки лимона. И еще – много-много льда.

В бумажнике у Глеба, в потайном отделении, была небольшая черно-белая фотография Маши Любимовой. В любой момент он мог достать ее, однако не доставал уже полгода. Просто запретил себе это делать.

Глеб размышлял о своей жизни с Машей, о причинах их разрыва, о том, что, вероятно, он слишком рано сдался, посчитав, что обязан дать Маше свободу ради ее же счастья, и что, возможно, это было ошибкой. Вчера в управлении она не выглядела счастливой. Хотя… быть может, это ему только показалось?

Глеб отпил глоток коктейля и увидел Машу. Она вошла в бар, быстро осмотрелась, заметила Глеба и направилась к нему. Выглядела, как всегда, сногсшибательно – светлый плащик, белокурые волосы, взметнувшиеся вверх, подобно ангельским крыльям, спокойные темно-карие глаза.

– Привет, Глеб!

Маша села за столик, положив сумочку на соседний стул.

– Здравствуй! – сказал он. – Заказать тебе вина?

– Да, если тебе не трудно.

Глеб подозвал официанта и сделал заказ. Вскоре он принес вино. Сделав пару глотков из мерцающего бокала, Маша приступила к рассказу:

– Три недели назад Айна еще жила в Африке и «никогда не была близка с мужчиной». И даже прошла в муниципалитете обычай укухлолва – обязательную проверку невест на целомудрие. В Африке ее разыскал некий русский фотограф Олег. Он пригласил девушку в Россию, пообещав ей, что она станет фотомоделью. Подкупил ее родителей, чтобы получить их согласие, и так далее.

Глеб смотрел на Машу, слушал ее голос и понимал, что хочет одного – чтобы это мгновение длилось вечно.

– Однако Олег обманул ее, – продолжала Маша. – В Москве он и еще один мужчина по имени Кирабо Пич продали Айну «богатому новому русскому» за большие деньги. Айна стала его любовницей. Этим мужчиной и был депутат Бобышев. Ты чего улыбаешься? – спросила она вдруг.

– Я? – Глеб убрал улыбку с губ. – Тебе показалось. Продолжай.

– Неделю назад, будучи в подпитии, Бобышев сильно избил ее. И тогда Айна, жаждавшая мести, решила применить магическую технику вуду, которой когда-то обучила ее бабушка. Она вылепила из пластилина куклу Бобышева и, читая молитвы, втыкала в нее иголки. Айна уверена, что Бобышев умер из-за нее, и корит себя за это. После смерти Бобышева она все рассказала своему сутенеру Кирабо Пичу… Глеб, ты снова улыбаешься!

– Правда?

– Да.

– Не обращай внимания. Наверное, я слишком много выпил. Вы рассказали Айне, что Бобышев умер от лихорадки Эбола, а не от ее дурацких иголок?

– Да. Кстати, сейчас она в больнице. Анализы показывают, что девушка тоже заражена вирусом Эбола и, по всей вероятности, именно она заразила депутата Бобышева.

Глеб нахмурился.

– Почему она до сих пор жива?

– Не уверена, что правильно все запомнила, но… В общем, врач сказал, что Айна относится к редкой группе людей, у которых в крови есть антитела к возбудителю инфекции. Поэтому лихорадка Эбола протекает у нее в достаточно легкой форме – как простой грипп. Скорей всего, симптомы болезни проявились у нее лишь несколько дней назад, поскольку был инкубационный период… Глеб, ты опять?

– Ты у меня такая умная, – сказал Глеб с улыбкой.

Маша сдвинула брови.

– Глеб, перестань!

– Нет, правда. Я всегда это знал.

– Ты и впрямь выпил слишком много коктейля. Но давай я тебе дорасскажу. Мы нашли Кирабо Пича и хорошенько на него нажали. Ты удивишься! Именно Кирабо Пич толкнул под машину частного детектива Дронова и похитил у него конверт с фотографиями. Ты слушаешь?

– Да.

Глеб неотрывно смотрел на ее лицо. Маша чуть порозовела, но сделала вид, что этого не замечает.

– Дело в том, что Дронов, проследив за депутатом Бобышевым и проведя свое частное расследование, узнал о криминальном бизнесе Кирабо Пича. И пытался шантажировать его. За что и поплатился.

– Отравленной иглой в шею Стасу выстрелил тоже Пич? – уточнил Глеб.

– Да. Он выстрелил этой иголкой из африканской духовой трубки. Но… кажется, ты это и без меня знал.

– А фотограф Олег? – спросил Глеб. – Его вы нашли?

– Да.

– Он правда фотограф?

– Правда. Зовут Олег Лисицын. Делает снимки для географических журналов, а заодно поставляет в Россию девушек из экзотических стран, в которые заносит его работа.

Глеб взял со стола открытую пачку сигарет и оторвал от нее клочок серебристой фольги.

– Из Африки он привез уже восемь девушек, и всех по коммерческим визам, – продолжала рассказывать Маша, глядя на то, как Глеб сворачивает обрывок фольги в серебристую полоску. Затем отпила глоток вина и уточнила: – Что тебе еще рассказать?

– Самое главное. Я не обнаружу у себя в ближайшее время симптомы лихорадки Эбола?

Маша хмыкнула:

– Думаю, что нет. И надеюсь, что никто в городе не обнаружит. Эпидемиологи и карантинные службы отлично знают свою работу.

Глеб свернул серебристую полоску в колечко и закрутил концы.

– Дай-ка руку, – попросил он Машу.

– Что? Зачем?

– Дай – увидишь.

Маша протянула ему правую руку. Глеб аккуратно надел на ее безымянный палец колечко из фольги. Полюбовался и сказал с улыбкой:

– Тебе идет.

Маша взглянула на колечко и неуверенно улыбнулась.

– Да. Но оно мне явно маловато. – Она сняла с пальца колечко и швырнула его на стол. Колечко прокатилось по столешнице и упало на пол, однако Маша этого даже не заметила.

Она допила вино и поднялась из-за стола.

– Мне пора идти, – сказала Маша. – Рада была с тобой увидеться, Глеб. Да, и не указывай в своей статье наши имена. В общем, ты знаешь.

– Да, – отозвался Глеб, – я знаю.

Маша взяла сумочку, кивнула ему на прощанье, повернулась и зашагала прочь. Глеб проводил ее долгим взглядом, потом нагнулся, поднял с пола колечко, протер его об лацкан пиджака и сунул в карман.

– Ничего, – тихо проговорил он. – Все еще наладится.

За широким окном кафе снова громыхнул гром – настоящий, весенний. Непонятно почему, но на душе у Глеба стало светло; грусть, мучившая его много дней подряд, рассеялась и стала невесомой.

Глеб поднял со стола стакан, секунду помедлил, а потом отсалютовал окну и сделал большой глоток. После чего улыбнулся и повторил негромким, но уверенным голосом:

– Все еще наладится. Точно наладится.

Анна Данилова

Гример

1

Маша Астрова трижды выходила на поклон. И каждый раз ее сердце стучало вовсе не потому, что зрители выражали ей свою любовь. Бросая взгляды в переполненный зал провинциального театра, в котором она служила, Маша не видела ничего, кроме цветной ряби, какого-то пестрого волнующегося и шумного моря внизу, за оркестровой ямой, и ей хотелось плакать.

Она все делала как во сне: принимала охапки цветов, выслушивала комплименты тех поклонников, которым удалось проникнуть за кулисы, бежала в гримерку, чтобы поскорее снять с себя все эти тяжелые юбки, тесный парик, смыть с лица густой слой грима, переодеться и поскорее вон из театра.

Такое с ней происходило впервые. Прежде все это доставляло ей только радость, она бывала счастлива, находясь на сцене и вообще в стенах театра. Сейчас же, быть может именно в этот вечер, она впервые поняла, что все-таки не театр ее единственная любовь.

Еще вчера она прогуливалась по ночным, благоухающим распустившейся сиренью улицам города, вдыхая ее аромат и наслаждаясь жизнью, в обнимку с мужчиной. Еще вчера она дышала влажным весенним воздухом, врывающимся в окно машины, увозящей ее на самую окраину города, туда, где она планировала быть самой счастливой из женщин. Еще вчера прохладный воздух из сада заполнял спальню, где было очень тихо, не считая стонов.

Словно вчера была весна, успевшая нашептать ей слова любви, а сегодня наступило мертвое межсезонье, черная дыра кошмара, разорвавшая весеннюю ткань мая. Ей позвонили и сказали, что с Германом беда, что за ним приехала полицейская машина…

– Кто вы? Что вы такое говорите?

– Меня зовут Ирина, я соседка Германа. Ваш телефон я увидела записанный на театральной программке, вы же Мария Астрова, его невеста? Знаете что, вы лучше поезжайте сразу в Ленинскую прокуратуру, фамилия следователя Сазыкин, он вам сам все и расскажет. От себя же могу сказать только одно: я не верю, что это сделал Герман.

И гудки.

Маша сразу после репетиции помчалась в Ленинский район, таксист привез ее в прокуратуру, где она нашла следователя Вадима Сергеевича Сазыкина. Молодой парень с хмурым лицом и сигаретой в зубах.

– Проходите.

– Что случилось с Германом Петровым, из Поливановки? Мне соседка позвонила, сказала, что с ним беда. Меня зовут Мария Астрова, я его… девушка.

– Вот как? Отлично. А случилось с ним… Он домработницу свою убил, Татьяну Васильевну Курочкину. Она же была и его соседкой.

– Что? Да вы с ума сошли! – воскликнула Маша, вскакивая и потрясая своими маленькими кулачками. Волосы ее растрепались, лицо раскраснелось.

– Мне кажется, я где-то вас видел… – не обращая внимания на ее эмоциональный всплеск, сказал Сазыкин.

– Актриса я, – шумно вздохнув, Маша вернулась на стул и принялась нервно приглаживать свои волосы. – В драмтеатре, может, видели меня.

– Астрова, говорите? Ну, точно! И что же это вы, госпожа Астрова, пришли защищать убийцу?

– Герман – он замечательный! Я люблю его, мы собирались пожениться! Танечка… Вернее, Татьяна Васильевна была ему как родная! Она работала у него много лет, помогала по хозяйству, готовила… Как он мог ее убить? Зачем?

– Был звонок, звонила женщина и сказала, что в мастерской Германа Петрова, что живет в Поливановке, в диване лежит тело убитой им женщины, его домработницы.

– Бред… Этого не может быть! И кто звонил?

– Госпожа актриса, вам не кажется, что вы задаете слишком много вопросов?

– Да его же подставили!

– Разберемся…

Он не выглядел человеком, которому доставляет удовольствие мучить других людей. Видно было только, что он устал. Еще чувствовалось, что он разбирается в людях куда лучше, чем Маша. Сколько раз в этом кабинете звучали слова: «он не виноват!» Или «она не виновата!». Однако люди совершают преступления, и их близкие, друзья до последнего не верят в вероятность этого.

Но только не Герман…

– Скажите, что мне делать? Я могу с ним встретиться и поговорить?

– Нет, это исключено. Единственное, что вы можете сделать, это нанять адвоката.

– Скажите, вы же видели его… Вы же должны разбираться в людях… Зачем Герману убивать Танечку? Да еще к тому же прятать ее в диван?! Вы же даже не знаете, что это за диван!!! Авторская работа, чудесный диван с резной спинкой и шелковой обивкой! Да, там есть отделение для постели, но если бы вы знали Германа, то поняли бы, что даже в самом своем кошмарном сне он, во-первых, не стал бы никого убивать и уж тем более прятать труп в диван, над которым он работает уже больше полугода!!!

Она вышла от следователя в полубессознательном состоянии. Весь ее мир разрушился сегодня утром. Майское солнце скрылось за тучами, за окнами прокуратуры наводил уныние своими блеклыми красками серый и какой-то мертвый город.

Маша позвонила Галине, администратору театра, которая знала все и всех в городе.

– Галя, мне срочно нужен адвокат. Самый лучший.

– Самая лучшая – это Лиза Травина, она защищала Гарика, помнишь, на него хотели повесить убийство дяди?

– Да… Припоминаю что-то такое…

– Но она – очень дорогой адвокат.

– Если Гера мне позволит, я продам тот комод, который он хотел оставить для меня, для нашей спальни… Он стоит полмиллиона!

– Что, уже есть покупатель?

– Есть. Один чиновник, он еще в прошлом году приезжал, просил Геру продать этот комод… Но он сделал его как бы для себя, вернее для меня… Значит, говоришь, Лиза Травина. У тебя есть ее телефон?

– Я тебе перезвоню, когда найду. А что случилось-то?

– Галь, я тебе потом расскажу, хорошо?

2

– Можно?

В дверях адвокатской конторы «Травина & Кифер» появилась стройная девушка в черном английском костюме и черных туфельках на шпильках. Каштановые волосы ее были уложены высоко, открывая чистый гладкий лоб. Огромные черные испуганные глаза с воспаленными от слез розовыми веками. Лиза сразу узнала ее. Мария Астрова, молодая и очень талантливая актриса драмтеатра.

– Ведь вы играли Машу в спектакле «Враги: история любви»? – Лиза, подойдя к ней танцующей походкой, легонько ткнула посетительницу указательным пальцем в плечо.

– Да… – пробормотала та растерянно, продолжая стоять на пороге.

– И Екатерину в «Грозе»?

– Да, все правильно… Это я. Мне нужна Лиза Травина, вернее, – она достала визитку, – Елизавета Сергеевна Травина.

– Это я. Проходите, пожалуйста. Извините, что так странно вас встретила. Просто у меня сегодня какое-то приподнятое настроение, не знаю, с чего…

Лиза была в цветастом шелковом платье, на груди был приколот букетик живых ландышей, и видно было, что она явно не расположена к работе. Словно зашла на минутку в контору, не собираясь здесь задерживаться.

– Просто весна, – вздохнула, горько улыбнувшись, Маша. – У меня вчера тоже такое же настроение было, а сегодня все разрушилось. И вокруг – темнота…

Сказала она и разрыдалась.

Лиза усадила ее в кресло, принесла воды.

– Что вы хотите? Чтобы весна к вам вернулась?

– Да… – зубы Маши стучали о стекло бокала. – Очень хочу. Хочу, чтобы исчезла вся эта чернота… Он же ни в чем не виноват!

– Рассказывайте!

Маша начала рассказывать, но после первого предложения запнулась.

– А ведь я вообще ничего не знаю!

– Кто ведет дело?

– Сазыкин.

– А, понятно. Это Вадик. Я сейчас.

Лиза вышла из приемной на крыльцо, набрала номер Вадима Сазыкина. Переговорив с ним, она вернулась к Маше.

– Значит, так. В полицию действительно позвонила какая-то женщина, у нее был пьяный голос, и она сказала, что в диване вашего Германа лежит труп его домработницы. Полиция выехала на место. Герман был дома, он спокойно работал себе в своей мастерской, а буквально в двух метрах от него, в диване, внутри, был обнаружен труп пятидесятилетней женщины, его домработницы и соседки Татьяны Васильевны Курочкиной. Вадик видел вашего Германа, сказал, что тот действительно как-то не похож на убийцу, что он тоже выглядел удивленным, вернее потрясенным… Сказал, что видел Татьяну Васильевну последний раз после обеда, когда та кипятила молоко, которое у нее, кстати говоря, убежало… Но не думаю, что за это можно убивать!

– А как ее убили? Что, застрелили прямо? – спросила Маша.

– Нет, налицо все признаки отравления. Следователь ждет результаты вскрытия. Но эксперт сказал, что, скорее всего, это цианид.

Труп в диване – это одна улика. Пузырек с остатками яда в мусорном контейнере позади дома – это тоже возможная улика, если на нем окажутся отпечатки пальцев Германа.

– Да у него в мастерской этих пузырьков – миллион! Он же краснодеревщик, у него и лаки, и какие-то смеси, растворители, я не знаю… В любой такой пузырек могли плеснуть яду, и он взял бы, думая, что это какой-нибудь лак или краска… Вот вам и отпечатки пальцев! Пока он работал в мастерской, может, включил какой-нибудь станок, было шумно… А убийца в это время пришел к нему домой, Танечка могла ему сама дверь открыть…

– Давайте рассуждать логически. Если бы посетитель пришел к Танечке, как вы ее называете, это понятно. Она, предположим, предложила ему выпить чаю, и он подлил яд в чай. И это бы означало, что она была знакома с этим человеком. Но если посетитель пришел к Герману, то Танечка могла бы предложить ему чаю или кофе только в том случае, если хозяина не было дома.

– Пожалуйста, найдите убийцу Танечки… Деньги у меня будут завтра, я договорилась, у меня покупают комод…

– Какой еще комод?

– Красного дерева. Но это неважно. Вы скажите мне, пожалуйста, сколько стоят ваши услуги…

– Этим мы займемся завтра. А сейчас предлагаю поехать к вашему Герману и поговорить с ним. Думаю, я сумею это уладить.

– У меня спектакль… Я не могу подвести всю труппу и зрителей… – заныла Маша. – И к Герману хочется. Что мне делать?

– Пойдемте, я подвезу вас в театр, а потом поеду навестить Германа. Что-то мне не нравится эта история… Думаю, что его кто-то захотел крепко подставить. Все, работаем!

3

– Герман Петров?

Герман увидел входящую в комнату молодую женщину в цветастом открытом платье. Светлые волосы, розовые губы, веселые глаза. Кто-то явно радовался наступившему теплу, весне, теплому ветру, солнцу, цветам, кто-то считал вправе наслаждаться жизнью, самыми простыми вещами и явлениями. Но только не Герман.

– Да, это я, – он недоумевал. Что может здесь делать эта очаровательная и какая-то несерьезная женщина. – А вы, извините… Я что-то не припомню.

Он сначала подумал, что это кто-то из его заказчиков пришел посодействовать, помочь, попытаться вызволить из следственного изолятора. Его заказчики были людьми небедными, некоторые из них занимали высокие посты. Слухи же распространяются быстро…

Женщина села напротив него и улыбнулась.

– Давайте знакомиться, я – ваш адвокат, Елизавета Сергеевна Травина. Меня наняла ваша подруга – Мария Астрова.

– Вот как?

– Герман, у меня очень мало времени, а вопросов – тьма! Итак. Расскажите мне, пожалуйста, все, что произошло с вами вчера. И остановитесь на ваших отношениях с вашей домработницей Татьяной Васильевной Курочкиной.

– Я был дома, работал. Танечка прибиралась, потом кипятила молоко, и оно у нее убежало. Я в мастерской, которая в шаге от дома, окна кухни распахнуты, тепло же, вот и услышал запах горелого молока. Потом мне надо было уйти, буквально до магазина, купить растворитель. Вообще-то у меня была целая бутылка, но она куда-то исчезла… А без него – как? Руки надо оттирать… Я вышел из мастерской. Открыл ворота и поехал в магазин. Вернулся, зашел на кухню, выпил чаю и зашел в мастерскую. Работал еще какое-то время, после чего услышал шум машины, в мастерскую ворвались полицейские, скрутили меня, чуть мне руки не сломали… Подвели к дивану, к моему дивану, который я сделал! Открыли его, а там – мамадарагая!!! – Танечка лежит… Не дышит. Не понимаю, кому я так насолил в жизни, чтобы меня так подставлять! Жил себе тихо-мирно, у меня девушка есть… Конечно, она намного младше меня, но у нас все серьезно… Я собирался жениться на ней!

– Может, это сделал кто-то из ее воздыхателей?

– Не знаю. А как Танечку жалко! Такая безобидная женщина! Добрая, чуткая! Да она мне как родная была! Мы с ней почти пятнадцать лет вместе!

– Скажите, Герман, вот что необычного, из ряда вон произошло с вами в последнее время? Может, звонил кто или приходил? Угрожал? Навещал вас или Танечку? Может, в вашем присутствии кто-то звонил вашей Маше, и вы по ее ответам могли бы предположить, что ей звонил мужчина?

– Знаете, каждый мой день очень похож на другой, но я говорю это не в плане жалобы, а наоборот, каждый мой день был спокойным и счастливым, и я хотел бы, чтобы и дальше все так же продолжалось… У меня было все: любимое занятие, которое приносило мне, кстати говоря, хороший доход. Дом, прекрасный дом, доставшийся мне от родителей и отремонтированный мною, мой дом, понимаете? И, самое главное, меня полюбила девушка, которая как бы не из моего мира, актриса, чудесная, талантливая… Я старше ее, я вообще столяр, плотник, делаю мебель…

– Не прибедняйтесь. Я наводила о вас справки. Вы мастер, у вас золотые руки. Вы художник, а не столяр или плотник. Но я поняла вашу мысль.

– Наше чувство взаимно, понимаете? И что я теперь ей скажу? Не представляю, как это вообще могло случиться со мной? За что? Почему? Маша теперь там с ума сходит, а у нее пять спектаклей, и везде – главная роль!

– Герман, думайте, думайте! Вспоминайте!

– Ничего необычного не случалось.

– Хорошо. Вот вам моя визитка. Я поговорю с начальником следственного изолятора. Если что вспомните, он даст вам возможность позвонить. И не раскисайте! Можете написать письмо Маше, я позабочусь о том, чтобы его ей передали. Все-таки она актриса, ей нельзя волноваться, она должна верить в вас и в положительный исход дела.

С этими словами Елизавета Сергеевна Травина встала, достала из сумочки горсть шоколадных конфет и протянула Герману:

– Вот, подкрепитесь! Я в следующий раз принесу вам что-нибудь посущественнее! Или пришлю посылочку!

Она ушла, в комнате остался лишь запах ее духов. Герман подумал о том, что даже не успел поблагодарить ее за визит и теплые и ободряющие слова.

«Но она совсем, совсем не похожа на адвоката…»

4

Глафира Кифер, помощница Лизы, пухлая молодая женщина в вельветовых зеленых джинсах и белой водолазке, разговаривала с соседкой Германа, Ириной Куликовой, в ее беседке, уже вечером, при свете фонаря. Нежная гирлянда винограда обвила деревянную решетку и светилась бледно-зеленым светом. Ирина, простая женщина в красной майке и спортивных синих штанах, угощала Глафиру чаем на травах и лепешками с маслом.

– Вот уж трагедия так трагедия!!! И у кого это рука поднялась на Танечку? Да, это я позвонила Машеньке, когда узнала о случившемся. Я же видела ее, по соседству же живем, все друг про друга знаем. Герман – чудесный человек, мы все его любим. Он был когда-то давно женат, да только ничего путного из этого брака не вышло. Кажется, она его бросила, нашла себе побогаче. Вот если бы она, эта мадам, знала, каким мастером-краснодеревщиком станет ее Гера, какие вещи научится делать и сколько зарабатывать, конечно, она бы его не бросила. Но, видать, это судьба…

– И что, Герман все эти годы жил один?

– Ну да. Может, он и встречался с кем-то, но сюда не приводил. У него здесь, как бы это выразиться, святое место, что ли. Дом родительский, который он очень любит. Мастерская, станки разные… Здесь его жизнь. Вот пока не встретил девушку по душе, никого не приводил, а Машеньку привел. Она часто здесь ночевала, рано утром он ее увозил обратно в город, в театр, наверное, на репетиции. И это чудо какое-то, что я нашла номер ее телефона на программке!

– У него разбился телефон, все номера были утеряны… Маша позвонила Татьяне Васильевне, и та записала ее номер для Германа как раз на программке. Ирина, скажите, никто из посторонних к Герману не приходил? Или к Татьяне?

– Вообще-то место у нас тихое, чужаки редко заходят… Но на прошлой неделе был тут один, на машине приезжал, мой муж сказал, что машина с московскими номерами. Черная такая, большая, новая… Мужчина обыкновенной внешности, в синей рубашке и джинсах, зашел к Герману домой. Дома была Танечка. Это она мне потом рассказывала, мы еще смеялись… Спрашивал, не продается ли дом. Таня ему сразу сказала, что нет и что здесь вообще никто дома не продает. И удивилась еще, зачем ему, москвичу, дом в Поливановке! Спросить прямо в лоб не посмела, но мы с ней потом подумали, что он, может, родом отсюда, может, у него здесь родители живут, и он им хочет купить… Разные ситуации в жизни бывают. Ну, он вышел, сказал, что походит по поселку, посмотрит, поспрашивает. Сказал, что нравится ему это место. Вроде бы город, а с другой стороны – чистый воздух и тишина. Я уж не стала ему говорить, что Поливановка – вообще-то место неспокойное, здесь же в прошлые времена бандиты жили!

– И что, больше он не приезжал?

– Таня мне больше ничего не говорила.

– Скажите, как я могу проникнуть в дом Германа? Я понимаю, конечно, что дом опечатан, и ключи у следователя, но мне очень, очень хочется помочь вашему соседу.

– Вам нужен ключ. Я поняла. Что ж, ключи от его дома находятся у Тани, я даже знаю место, где они висят. Или висели. На гвоздике в передней. Но и ее дом тоже опечатан, не так ли? – Ирина усмехнулась с видом человека, знающего куда больше положенного. – А вот ключи от Таниного дома – у меня! Господи, как подумаю, что ее, бедной, нет в живых, так оторопь берет… И за что на нас такая напасть?!

Ирина принесла ключи.

– Вот, смотрите.

– Ирина, а вы не могли бы составить мне компанию?

– Конечно… пойдемте. Я с радостью вам все покажу, помогу, чем смогу.

Дом Татьяны Васильевны Курочкиной был большим, добротным, уютным. Обстановка скромная, но все вычищено, блестит, словно хозяйка целыми днями только и делала, что убиралась.

– Да, тихо здесь… – вздохнула Ирина, следуя за Глафирой из комнаты в комнату и машинально поправляя и без того лежащие в полном порядке вещи. – Танечка… Знаете, когда она была жива, в доме всегда громко работал телевизор. Она же была одинокая женщина, вдова. Вот как похоронила мужа, испытала стресс, так и стала бояться оставаться дома одна. Но жить-то как-то надо. Сначала я к ней часто приходила, ночевала у нее. А потом подсказала ей спать с работающим телевизором и с лампой.

Глафира просмотрела документы Танечки, фотографии. На вид ей было под пятьдесят, простое, с мелкими чертами лицо, короткая стрижка, добрые глаза. В шкафу висело всего несколько платьев и один-единственный костюм из синей шерсти.

– Вот в этом костюме мы с соседками и решили ее хоронить. Но пока что она в морге, экспертиза и все такое… – Ирина тихо затворила створки шкафа. – Ну, что, ничего интересного не нашли?

– Нет… Скажите, а вы присутствовали здесь во время работы экспертов?

– А, я поняла. Чашки с ложками взяли. Эксперт, дядька такой симпатичный, в возрасте, понюхал одну чашку и сразу определил, что там был яд. Пахнет, наверное, как-то по-особенному, горечью…

– Да, ее действительно отравили, – подтвердила Глафира. – Ну что ж, проводите меня теперь в дом Германа, вашего соседа. Благо ключи у нас теперь есть…

И Глафира сняла с гвоздика связку.

В доме Германа Петрова пахло лаком и свежей стружкой.

– Чуете, какой запах? Это он стол недавно смастерил и поставил в кухне, видите? У мужика руки золотые, да и сердце доброе. Знаете, мы все его любим, когда у кого-то трудности, ну, в плане денег, он всегда выручает. И никогда проценты не берет.

– Скажите, а не могло такое случиться, что его могли подставить люди, которые ему много задолжали?

– Нет. У нас если и одалживают, то отдают. Люди здесь живут нормальные, совестливые.

В доме было просторно, всюду множество светильников, новые занавески, огромный телевизор.

– Плазму вот он себе купил недавно. Это ему Танечка подсказала. Что это ты, Гера, говорит, себе телевизор нормальный не купишь? У всей улицы уже есть, а у тебя – нет. Куплю, Танечка, сказал он и купил. Я-то знаю, зачем Танечка ему так сказала. Когда все дела сделает, все приготовит, скучно ей, вот она, поджидая его, пока он в мастерской все свои дела закончит, сидит перед новенькой плазмой и сериалы свои смотрит. Они так дружно жили! Не понимаю, кому это понадобилось убить Танечку и подсунуть Гере ее труп?!

В доме Германа Глафира тоже ничего особо интересного не обнаружила. Просмотрела все его документы, бумаги, открытки в поисках какого-нибудь московского следа – ничего.

– Знаете, он вообще-то большой аккуратист, всегда все лишнее выбрасывает, хлам у него не копится, это мне Танечка говорила. Мы-то, женщины, вечно что-то собираем, копим, складываем… А здесь, сами видите, ничего лишнего.

Выключив везде свет и заперев дом, женщины вышли на улицу.

– Смотрите, какая роскошная у Геры сирень! Какая-то персидская, что ли… Махровая, густая, а пахнет!!! Сколько вечеров они тут с Машенькой сидели, я видела их в окно… Обнимались. И мы с Танечкой радовались, ну, думаем, женится скоро наш Гера. А он, вот, загремел в тюрьму!

– Ну, до тюрьмы еще далеко, и не факт, что он туда попадет. Иначе зачем я здесь?

– Вы уж, пожалуйста, найдите того, кто убил Танечку. Тогда и Геру отпустят.

Они вернулись в беседку Ирины, поговорили еще немного о Германе, Тане, Глафира поблагодарила Ирину за помощь и вкусный чай, вернулась в машину и позвонила Лизе.

– На перекрестке, знаешь, где поворот на Поливановку, есть камера наблюдения. Надо бы просмотреть, когда в Поливановку приезжала большая черная машина с московскими номерами… – она объяснила суть дела. – Нас интересуют последние два дня перед убийством, то есть третье и четвертое мая, ну и день убийства – пятое мая! Больше, Лиза, ничего особенного в этом тихом поселке вроде бы не происходило. Может, это, конечно, и ложное направление, но кто знает… Надо бы проверить!

5

Поздним вечером, после спектакля, не зная, куда себя деть, Маша с букетами вышла из театра, вызвала такси и попросила отвезти ее в Поливановку.

Она придумала игру. Как будто ничего не произошло. Она приедет сейчас, увидит, что окна дома Геры светятся, и сердце ее забьется от радости! Она распахнет калитку, взлетит на крыльцо, и Гера, услышав шум машины и почувствовав ее близкое присутствие, откроет ей дверь, подхватит ее в свои объятья.

Как бы много она за это дала!

Но когда машина свернула в знакомый проулок, окна всех близлежащих домов светились за исключением дома Германа. Темно было и в его мастерской.

«Проведу ночь в его доме, присмотрю за ним, мало ли что», – решила она, возвращаясь в суровую реальность. Ключ от дома всегда был при ней, в сумочке. «Это тебе, – сказал Герман, отдавая ей ключ. – Ты же здесь уже хозяйка!»

Маша расплатилась с водителем, подошла к калитке, просунула руку, придерживающую охапку роз и тюльпанов, между металлических прутьев калитки, распахнула ее, прошла по темному двору, поднялась на крыльцо, открыла дверь и прислушалась. Как же было тихо! Только сверчки пели свою спокойную и красивую песню. Хорошо сверчкам, они-то друг друга не убивают.

Маша собралась было уже включить свет на террасе, как вдруг услышала шум подъезжающей машины. Подумала еще: хоть бы мимо! Но машина, судя по звукам, остановилась как раз возле ее калитки. Она поймала себя на мысли, что относится к этому дому не то чтобы как к своей собственности, но все равно с чувством ответственности за все, что принадлежит Герману. И кто это пожаловал?

Хлопнула дверь, послышались тихие шаги. Затем она услышала, как открывают калитку. Маша резко повернулась, приблизилась к двери и закрылась на замок. От страха у нее заболел живот, а колени стали слабыми, она могла рухнуть без чувств в любую минуту!

Под ногами она почувствовала что-то мягкое. Цветы!!! Она и не заметила, как они вывалились у нее из рук.

Она подошла осторожно к стеклянным окнам террасы, увидела метание света за окнами мастерской, представлявшей собой длинное вытянутое одноэтажное строение. Там кто-то был! Тот, кто приехал сюда на машине!

Убийца? Недаром же говорят, что убийц просто магнитом тянет на место преступления!

Надо было срочно звонить Елизавете Сергеевне!

Дрожащими руками Маша достала из сумочки телефон, набрала ее номер.

– Добрый вечер… – шептала она в трубку. – Я нахожусь в доме Германа! Сюда кто-то приехал! Думаю, что мужчина. Он зашел в мастерскую! Что мне делать?

– Маша, где вы сами?

– В доме, заперлась. Я не успела включить свет, поэтому он не знает, что я здесь.

– Если сможете, пройдите к другим окнам дома, которые выходят на улицу, и постарайтесь увидеть номера машины! А я сейчас приеду! Хотя… На поездку у меня уйдет почти полчаса!

– Может, вызвать полицию?

– Я вам перезвоню. А пока что делайте то, что я сказала.

Маша прошла через весь дом и в окнах спальни раздвинула шторы и увидела большую черную машину, джип. Но он стоял боком. Номеров не было видно. Она достала записную книжку, ручку и решила выбраться из дома тихо, незаметно подойти к машине и записать номера.

Но когда она только щелкнула замком на входной двери, ее охватил такой страх, что вылазка к калитке показалась ей невозможной. У нее зуб на зуб не попадал.

И тут замершее в вечернем весеннем оцепенении пространство вокруг дома разорвал странный звук, похожий на сильнейший удар металлом о камень! Затем еще один! Затем еще! При каждом ударе тело Маши сотрясалось. Ей, как маленькой девочке, захотелось спрятаться под кровать.

И тут же мысль, что человек, находящийся в мастерской, занят, это же он рубит что-то там, внутри помещения, а это значит, что он какое-то время точно не выйдет оттуда, толкнула ее на действия.

Она рывком распахнула дверь, выскользнула на крыльцо, пробежала между домом и мастерской, выбежала на улицу и быстренько срисовала номера в записную книжку. И так же вернулась обратно. Позвонила Травиной, продиктовала номер.

– Отлично! – услышала она. – Мы так и думали! Ты – молодец, Маша! Сиди в доме и не высовывайся! Я приеду.

И почти в то же самое время стук прекратился, послышался стук двери, Маша увидела, как мужчина в черной одежде выбегает из мастерской и скрывается за углом, потом она услышала шум отъезжающего автомобиля. И стало тихо. Только удары сердца, сильные, бухающие, заполняющие собой все звуковое пространство вокруг…

6

Адвокат Елизавета Травина и ее помощница Глафира Кифер пили кофе в своей конторе в ожидании звонка из Москвы. Коллега Лизы, Юлия Земцова, проживающая в Москве и занимающаяся частным сыском, обещала помочь найти сведения, касающиеся хозяина автомобиля, черного внедорожника Toyota RAV-4 с московскими номерами, которые, засветившись на видеокамере на повороте в Поливановку, полностью совпали с номерами машины, которые записала Маша Астрова.

Речь шла о машине, в которой находился человек, интересующийся покупкой дома Германа Петрова в Поливановке и который потом, спустя сутки после убийства Татьяны Курочкиной, разбил кувалдой цементный пол в его мастерской.

– Не мое это, конечно, дело, – начала осторожно Глаша, поглядывая на задумчивую Лизу, – но не слишком ли много задачек мы поставили перед Юлей?

– Она любит такие задачки, это во-первых, – очнулась от своих раздумий Лиза. – Во-вторых, у нее полно помощников, которые без труда сделают для нее эту работу.

Позывной скайпа заставил обеих женщин слегка вздрогнуть.

– Наконец-то! – воскликнула Лиза и нажала клавишу ноутбука, и тотчас на экране высветилось знакомое лицо Юлии Земцовой. Худенькая молодая женщина с длинными русыми волосами и милым улыбающимся лицом. – Юля, как же я рада тебя видеть! Ну, что, удалось тебе что-нибудь выяснить?

– Да, конечно. Если есть номера, то уж найти хозяина машины – пустячное дело. Итак, его зовут Юрий Петрович Костров, он владелец пяти магазинов цветов и сувениров в Химках. Проживает в многоквартирном доме на Березовой аллее. У него есть жена, Вера, и двое маленьких детей…

– Постой, ты что, ездила туда?

– Ну да, конечно. Должна же я была выяснить, какого черта ее муж делал в Саратове, найти, так сказать, саратовский след!

– И что? – хором спросили Лиза с Глафирой.

– Пришла, представилась его саратовской родственницей, сказала, что я никогда в жизни не видела своего троюродного брата Юру… Словом, неважно, что я ей наплела, главное, что она впустила меня в квартиру, угостила пирожками и сказала, что да, действительно, пятнадцать лет тому назад Юра проживал в Саратове, снимал там квартиру, а работал в тепличном хозяйстве, где-то под Саратовом. Что всегда мечтал, что у него будет либо своя теплица, либо цветочный магазин…

– Значит, все-таки Саратов… – протянула Лиза. – Отлично.

– У него есть друг, Егор Жуков, они вместе начинали в саратовской теплице, но только Юра приехал в Москву первым, потом к нему приехал и Егор, они вместе снимали квартиру в Подмосковье, устроились на работу в тепличное хозяйство, потом взяли кредит и построили свою теплицу, где начали выращивать цветы, рассаду. Потом одну за другой начали открывать цветочные палатки, затем арендовали помещение под магазин… Словом, развернулись ребята и теперь разделились, Егор поставлял цветы и рассаду Юрию, а тот продавал в своих магазинах. Они дружат семьями – Костровы и Жуковы, у Егора тоже семья и один маленький сын.

– Жена Кострова знает, что ее муж сейчас в Саратове? Во всяком случае, ночью-то он точно был в Поливановке.

– Нет, не знает, конечно. Она думает, что он в Сергиевом Посаде, занимается закупкой керамики для своих магазинов.

– Класс! – воскликнула Глафира. – Значит, ему есть что скрывать от жены!

– Значит, у вашего Кострова прекрасная семья, бизнес процветает, однако его почему-то потянуло в нашу Поливановку…

– Он же появился здесь ночью, – произнесла Лиза и рассказала Земцовой обо всем, что случилось в мастерской Германа ночью, со слов Маши Астровой. – Мы же с Глашей приехали туда спустя полчаса после того, как он уехал, вошли в мастерскую и увидели, что пол, как раз под тем местом, где стоял диван с трупом домработницы, вскрыт. Плитка выломана, и разбит цементный пол, а рядом лежит огромная кувалда… Я позвонила Мирошкину, попросила его, чтобы он прислал экспертов для снятия отпечатков пальцев. Но мне позвонили час тому назад – ни одного отпечатка! Он работал в перчатках. Кстати говоря, и на бутылке с ядом тоже нет отпечатков… Так что нашему преступнику некогда было даже подставлять Германа…

– Очень странная история, – сказала Земцова. – Зачем ему понадобилось долбить пол? И почему прямо сейчас, когда с момента убийства прошло так мало времени?!

– Может, там клад? – предположила Глафира. – Поэтому он хотел купить этот дом?

– Лиза, тебе надо встретиться с Германом и узнать, кому раньше принадлежал этот дом, что было на месте мастерской. Может, там был просто сад и там в земле действительно было что-то зарыто?

– Юля, ты как рассталась с женой Кострова?

– Я поняла твой вопрос, милая. Конечно, я сказала, что заеду еще. Ну и, конечно, я успела ее расположить к себе. Во-первых, пришла с подарками для детей, поскольку знала, что дети у Кострова есть, во-вторых, ей самой, Верочке, подарила коробку духов плюс торт! Очень милая женщина эта Вера.

– Позвони ей и скажи, что придешь еще раз, только уже с ночевкой. И хорошо, если она тебя пустит к компьютеру, скажи, что тебе надо проверить почту… Посмотри, чем увлекался Костров, какими сайтами интересовался, хорошо?

– Обязательно, я и сама об этом думала, просто в первый приезд как-то не совсем удобно было, да и обстановку надо было проверить… А вы тогда отправляйтесь в теплицу, где работал Костров, это где-то в районе. Узнайте, какая из теплиц, причем цветочного направления, процветала в прямом смысле пятнадцать лет тому назад. Может, найдете тех, кто был знаком с Костровым.

Вечером Лиза с Глафирой уже разыскали в Энгельсском районе, в Квасниковке, женщину, теперь уже владелицу тепличного хозяйства «Подснежник», Марину Захаровну Калачеву, которая в прежние времена была рабочей по найму и очень хорошо помнила Юру Кострова и Егора Жукова, двух неразлучных друзей.

Марина Захаровна впустила незваных гостий в свой дом, предложила чаю.

– Вы, значит, Елизавета Сергеевна Травина, – сказала она загадочно. – Не знаю, зачем уж вам понадобился Юра Костров, но если уж сама Травина им заинтересовалась, значит, дело тут нечистое… Вы только, пожалуйста, оставьте мне вашу визитку, у меня к вам тоже будет одно дело…

– Марина Захаровна, расскажите о Кострове.

– Обыкновенный парнишка. Молоденький, ему было тогда двадцать пять. Симпатичный очень. Между нами говоря, у нас с ним намечались кое-какие отношения… Но я уже была замужем и все такое…

– Как получилось, что он оказался в Москве?

– Юра влюбился и собирался пожениться. У нас же преимущественно женский коллектив. Ну, мне и доложили, что наш Юрочка влюбился в девушку по имени Стелла. Редкое имя, согласитесь. Но она как будто бы замужем, и ее муж – гример в нашем драмтеатре. Но должна вот-вот развестись. После свадьбы Юра мечтал отправиться с женой в Москву и начать там новую жизнь, устроиться в теплицу, взять кредит… Вот такие у него были планы. Но все подробности я узнала уже потом, когда следом за ним засобирался Егор.

– Что еще помните из этой истории? Какие-нибудь детали? Как нам разыскать эту Стеллу?

– Юра иногда сам отвозил нашу продукцию в центральный цветочный магазин, что на проспекте Кирова, его там могут помнить те, кто еще работает там с тех времен. Знаю с их слов, что часть цветов, ну просто огромные охапки, он сам у них покупал для своей девушки. Вспомнила просто анекдотичный случай, связанный с этим… Цветов было так много, мне рассказывали, что бабка Стеллы, очень практичная, видать, женщина, относила эти цветы в киоск, что возле вокзала, и продавала там за полцены… Вот!

Выйдя от Калачевой, Лиза сразу же позвонила Юле Земцовой. Та как раз ужинала в обществе жены Кострова, Веры.

– Юля, пожалуйста, узнай, был ли Костров женат, слышала ли Вера о девушке по имени Стелла.

Юля же, в свою очередь, сказала:

– Костров последние дни интересовался балериной Матильдой Кшесинской, но я только что села за компьютер, потом тебе перезвоню…

Из Квасниковки поехали в город, на вокзал. Нашли киоск, в котором всегда продавали цветы. И старая продавщица, дымя сигареткой, вспомнила женщину, которая приносила ей цветы, которыми ее внучку Стеллу заваливал какой-то ухажер. Она даже показала дом рядом с вокзалом, где жила эта старая женщина.

В доме нашлись и ее соседи, которые вспомнили и «бабку», Антонину Михайловну Потеряеву, жившую вместе с сиротой-внучкой Стеллой. У Стеллы действительно был жених, который красиво за ней ухаживал, пел серенады под окном, а потом стал ее мужем. Он работал гримером в драмтеатре. Был старше Стеллы, очень положительный человек, Антонина Михайловна его очень уважала. После замужества Стелла редко навещала бабушку, а потом вдруг зачастила, да не одна, а с парнем, но не с мужем, а, видать, с любовником. Совсем молоденький парень, и тоже красиво ухаживал. Серенад, правда, не пел, зато одаривал цветами. Все в доме знали, что большую часть цветов Потеряева продавала за полцены в киоске на вокзале. Потом Антонина Михайловна сказала, что Стеллочка ее разошлась с гримером и выходит замуж за «цветочника», имени его она не называла. Возможно, от этих событий бедная женщина разволновалась, у нее случился инсульт, и она умерла. И Стелла тоже исчезла и больше не появлялась, и никаких распоряжений относительно жилплощади в ЖЭК не поступало. Однако все в доме знают, что соседи Потеряевой по лестничной площадке, Фомичевы, сдают потихоньку «потеряевскую» квартиру, ну и сами, конечно, оплачивают коммунальные услуги.

Было девять вечера, когда Лиза с Глафирой приехали в театр. Спектакль «Трамвай «Желание», в котором Маша Астрова играла Стеллу, уже заканчивался. Они поджидали ее возле гримерной.

– Умираю, хочу есть, – призналась Глаша. – Какой сегодня насыщенный день! Так и похудеть можно!

– Потерпи немного, вот сейчас попросим Машу выяснить, кто здесь работал гримером пятнадцать лет тому назад, и таким образом узнаем, кто был мужем Стеллы.

– И что дальше?

– Не знаю… Посмотрим. Я бы тоже не отказалась даже от простой яичницы…

Время шло, спектакль и не думал заканчиваться. Мимо них проходил какой-то человек, вероятно служащий в театре.

– Скажите, а вы не знаете, кто здесь у вас работал гримером пятнадцать лет тому назад? – спросила Глафира безо всякого энтузиазма.

Мужчина был в широких штанах и рабочей клетчатой блузе. Руки его были вымазаны краской, да и нос был слегка перепачкан как будто бы мелом.

– Гера Петров, а что?

7

Дождавшись Машу, все трое поехали в Поливановку.

– Подождем в доме, может, этот таинственный парень на джипе снова приедет, – загадочно сказала Глафира перепуганной Маше, когда они выходили из театра.

– Еле-еле спектакль отыграла… Все о Гере думала, – произнесла Маша уже в машине, на которой ее везли в дом ее любимого. – Как же хорошо, что мы едем туда все вместе! Не так страшно будет!

– Сколько тебе цветов надарили! – проговорила Лиза, сидящая на переднем сиденье рядом с Глашей, обернувшись к Маше, все заднее сиденье рядом с которой было завалено цветами. – Хорошо прошел спектакль?

– Я старалась, старалась не думать о Гере, но это так трудно…

– Да уж, тяжелая у тебя профессия… – заметила Лиза.

– Может, вы оставите свою машину где-нибудь на другой улице, чтобы не спугнуть этого… убийцу, – предложила Маша. – Вдруг он снова явится?

– Можно, конечно, и так поступить, да только чутье подсказывает мне, что больше он сюда уже не сунется. Разве что через недельку, а то и месяц… – напустила таинственности Лиза, лукаво поглядывая на Машу.

– Лиза, вы сегодня какая-то… даже не знаю, как сказать. Вы что-то узнали? Вы знаете, кто это был?

– Вот приедем и обо всем поговорим.

По дороге заехали в магазин, купили продуктов, а когда приехали в дом Германа, Глафира тотчас с хозяйским видом принялась готовить ужин. Машину действительно оставили в соседнем проулке.

Салат из свежих огурцов, печеная курица, пирожные. За ужином, утолив немного голод, Лиза обратилась к Маше с вопросом:

– Ты знала, что Герман раньше был гримером?

– Да, конечно, знала! – лицо Маши расплылось в нежной улыбке, как случалось почти всегда, когда она думала о Германе. – Он раньше в нашем театре работал. У него друг там был, вернее, он и сейчас там же работает декоратором, Максим Иванович Плужников. Вы могли его видеть, когда ждали меня… Мы с его женой делим гримерную, может, он тоже ждал ее… Так вот, это Макс заразил его мебелью, он сам дома мастерит, кое-чему и Геру тоже научил, да только потом ученик перерос учителя!

– А ты знала, что у Геры была жена?

– Да, он говорил. Но они прожили всего несколько месяцев.

– Как ее звали?

– Стелла! Очень красивое имя. Думаю, что и она тоже красивая. У Геры не могло быть некрасивой жены.

– Тогда, может, мы еще раз более внимательно просмотрим все его альбомы? – предложила Глафира. – Я уже была здесь и рассматривала фотографии, но я тогда не знала, что именно или кого искать…

Маша, которая поела как птичка и которая, видно было, сильно нервничает, принесла с книжной полки два больших альбома. Листая их, они нашли несколько снимков с изображением молодого Германа в обнимку с темноглазой блондинкой лет двадцати. На девушке была белая кружевная блузка. На обороте одной из фотографий имелась надпись: «Стелла и Герман, 1998 г. Поливановка».

– Да, красивая, – вздохнула Маша. – Очень!

– И блузка красивая, – проговорила Лиза задумчиво.

– Мне соседка Ирина сказала, что Герман был женат, – произнесла Глаша, с аппетитом поедая пирожное буше. – И сказала еще, что она его бросила, нашла кого-то побогаче.

– Не представляю, как это можно было вообще бросать Геру! Он такой красивый, умный, добрый, талантливый! – воскликнула Маша. – Только почему вас это так заинтересовало? Я же вижу… Думаете, это она на машине приехала из Москвы и теперь мстит ему за что-то?

– Вот скажи, Маша, зачем человеку долбить пол?

– Не знаю… Может, под полом какой-то клад?

Позвонила Юля Земцова из Москвы. Лиза вышла на террасу, чтобы поговорить с ней.

– Я только что вышла от Жуковых, – говорила взволнованно Юля. – Там, у Костровых, я все узнала, но об этом позже. Значит, так. Слушай. Они действительно, Егор и Юрий, вместе работали в теплице в Квасниковке, потом Костров познакомился со Стеллой. Та была замужем за художником-гримером в театре.

– Да, мы уже это знаем.

– …Любовь была настоящая, Костров словно с ума сошел. Они наметили дату свадьбы в центральном ЗАГСе, но самой свадьбы не состоялось. Костров неожиданно съехал с квартиры, которую они снимали с Егором. Хозяйка сказала, что он поселился в гостинице «Волга». Егор поехал туда, и ему сказали, что Костров только что съехал, что ему утром принесли билеты в Москву прямо в номер, что поезд в четыре, что Егор еще может успеть… Егор побежал на вокзал, ему удалось успеть увидеть друга. Тот был в ужасном состоянии, сказал, что Стелла передумала выходить за него, что она, оказывается, любит своего мужа-гримера. Юра уехал, а Егор через некоторое время отправился за ним, ну а дальше вы уже знаете…

– Юля, постой, пока ничего больше не говори. Мне кажется, что я все, все, слышишь, поняла… Я сейчас произнесу тебе только одно слово, хорошо? А ты скажешь, попала я в точку или нет…

– Ну, хорошо… – удивленным голосом произнесла Юля. – Слушаю тебя.

– «Роза»?

Образовалась пауза, после чего Земцова прошептала:

– Да, «Роза»… Но как ты догадалась?

– Так же, как и ты…

8

– Герман? Рада вас видеть в добром здравии! – поприветствовала его Лиза. Она вошла в унылую комнату для свиданий, стены которой были выкрашены в темно-синий цвет, в розовом воздушном платье, словно олицетворяя собой саму весну и надежду.

– Я уж думал, что вы забыли меня… Целая неделя прошла! – невольно вырвалось у Германа.

– Ничего, потерпите еще немного, думаю, что вам здесь страдать осталось совсем недолго. Однако я принесла вам, как и обещала, кое-что из продуктов.

Она положила пакет на стол.

– Здесь колбаса, черный хлеб, чай, сахар… И пирог от Машеньки.

– Да-да, спасибо. Мне уже три раза доставляли посылки от вас!

Герман выглядел ужасно. Он похудел, лицо его осунулось, под глазами залегли темные круги. Черная щетина сделала его старше лет на пятнадцать!

– Уныние – страшный грех! – улыбнулась Лиза, с нежностью рассматривая его. За последние несколько дней она узнала о нем так много нового, вызывающего уважение и даже восхищение, что позволило ей взглянуть на него именно так, а не иначе. Художник с золотыми руками и добрым, любящим сердцем, вот кем был для нее Герман Петров! – Что же это вы не сказали мне, что были раньше гримером?

– Ах, это… Да, был. И мне, признаться, нравилась эта работа. Говорят, что у меня неплохо даже получалось… Думаю, что будь у меня две как бы параллельные жизни, работал бы одновременно и гримером, и краснодеревщиком…

– Стелла влюбилась в вас, когда вы работали в театре?

– Стелла? – Брови его удивленно взлетели вверх. – Что это вы о ней вспомнили? Да, она приходила в театр, к своей подружке, которая играла у нас в массовках… Мы встретились в фойе, точнее в буфете театра, она была очень красивая и нежная, я угостил ее чашкой кофе, ну и закрутилось…

– Расскажите, как вы расстались?

– Мы прожили несколько месяцев, после чего она вдруг переменилась ко мне, стала раздражительна, а потом и вовсе перешла жить и спать в другую комнату… И я понял, что у нее есть другой. Ну а потом она сама мне обо всем рассказала. Молодой человек, у них любовь, он собирается жениться на ней и увезти с собой в Москву. Может, он был богатый, перспективный, я не знаю…

– Вы дали ей развод?

– Сразу. Она сама нашла знакомых, которые помогли с быстрым разводом. Вернее, мы подали на развод, но решение суда должно было быть готово примерно через неделю, я обещал Стелле выслать его… Они так спешили с отъездом.

– И что потом? Она сразу уехала от вас?

– Нет-нет… Мы решили с ней развестись цивилизованно, ну, это она так выражалась. Другими словами, она попросила меня, «как друга», чтобы она до отъезда в Москву какое-то время еще пожила в моем доме.

– Она не претендовала на ваш дом? Имущество?

– Слава богу, нет… К тому же у нее же была своя квартира возле вокзала, доставшаяся ей от бабушки. Возможно, она планировала ее продать, чтобы купить какое-нибудь скромное жилище в Москве. Хотя, может, ей это и не потребовалось бы, может, у ее жениха уже была там квартира…

– Сколько дней она прожила у вас после того, как вы подали на развод?

– Два дня. Она объявила мне день отъезда и попросила меня в этот день не появляться до вечера, чтобы она могла спокойно уйти. Думаю, ей было просто стыдно передо мной.

– И что? Вы пошли ей навстречу?

– Да. Я утром как уехал в театр, так до вечера и не возвращался. Примерно с трех часов дня и до самой ночи мы с моим другом, Максом, декоратором, пили неподалеку от театра, в одном баре… А когда я вернулся домой, в Поливановку, часов в десять вечера, ее уже не было.

– Вас ничего не насторожило?

– Нет. Правда, дом оказался не заперт, как мы договаривались. Она должна была его запереть и оставить ключи в условленном месте.

– Как выглядел дом после ее отъезда?

– О нет, она ничего не взяла лишнего, если вы это имеете в виду. Она даже часть своих вещей оставила. Вероятно, в надежде, что ей купят новые…

– Вы были сильно расстроены?

– Да я, честно говоря, был раздавлен. Убит.

– Скажите, Герман, Стелла рассказывала вам когда-нибудь о балерине императорского театра Матильде Кшесинской?

– Да, рассказывала… Какая-то из ее бабушек или прабабушек по материнской линии родом из Кисловодска, в тысяча девятьсот восемнадцатом году работала не то горничной, не то кухаркой у балерины Кшесинской, которая сбежала туда из Петербурга… В то трудное военное время их, живущих на даче, просто замучили обысками, искали драгоценности, деньги… Кшесинская прятала деньги где-то высоко, между окнами, а драгоценности – в полой ножке кровати, на ниточке… Не знаю, где уж здесь правда, но вроде бы эта Кшесинская подарила этой прабабке Стеллы одну брошку, скромную такую с виду, хотя, может, она и украла ее, время-то было какое! Спасайся кто может!

– Вот эту? – Лиза достала фотографию, на которой была изображена Стелла в белой кружевной блузке и с наколотой на груди брошкой в виде маленькой серебряной розочки.

– Да, именно эту брошку она часто прикалывала. А почему вас это так заинтересовало?

– Дело в том, Герман, что Стелла исчезла. Ее жених, Юрий Костров, в тот день, когда вы пили с вашим другом в баре, укатил в Москву один, без Стеллы. Вы же, вернувшись домой, ее тоже не застали.

– Как это – один? А где же Стелла?

– А так! На днях Кострова задержали здесь, у нас… Он проживал в гостинице «Европа»… У меня есть его снимок на телефоне, не хотите взглянуть?

– Ничего не понимаю…

Герман посмотрел на телефонный снимок и присвистнул.

– Я знаю его, он приезжал в Поливановку, заходил ко мне, интересовался, не продаю ли я свой дом.

– Что же вы раньше его не вспомнили, когда я спрашивала, не происходило ли в вашей жизни чего-нибудь особенного…

– Да я не придал этому никакого значения! И что с этим Костровым?

– Его допросили. В тот день, пятнадцать лет тому назад, он действительно приехал за своей невестой, Стеллой. И она, увидев в окно такси, обрадовалась и с чемоданом бросилась к лестнице… Ее спальня ведь была на втором этаже?

– Да, это правда, она сама туда перешла. И что? Неужели…

– Да, она кубарем скатилась с лестницы и разбилась. Насмерть. И когда Костров вошел в дом, то он увидел свою Стеллу внизу, на плиточном полу в луже крови. Она уже не дышала. Понимая, что дело принимает серьезный оборот и что это происшествие может спутать все его планы и сорвать поездку в Москву, он спрятал труп Стеллы вместе с чемоданом в ваш погреб, Герман.

– Что-о-о???

– Вы когда-нибудь пользовались погребом?

– Нет! Я и в сарае-то редко бывал, мне просто нечего было там делать… Я тогда болел театром…

– А потом?

– Потом я взял кредит, сломал сарай и построил на его месте мастерскую! Что же это получается… Я сам, собственными руками залил бетоном полы, под которыми где-то глубоко под землей лежало тело Стеллы?! Это невероятно!

– Вы не искали Стеллу по понятным причинам. Костров вообще постарался поскорее забыть эту историю. Бабки в живых уже не было. Знакомые Стеллы были уверены, что она укатила в Москву и сама разорвала все дружеские связи, ведь она никому больше не звонила. Не сообщала свои координаты. Вот так она и пропала, и никто ее не искал!

– Но как вся эта история связана со смертью моей Танечки?

– А она здесь вообще ни при чем! Просто в один прекрасный день, путешествуя по просторам Интернета в поисках названия для нового сорта роз, селекцией которых занимается один его приятель, Костров наткнулся на сорт розы, названной в честь другой балерины, Анны Павловой. Он заинтересовался этим и спросил у своей жены, не знает ли она какую-нибудь известную балерину…

– И она назвала имя – Матильда Кшесинская!

– Именно! Он стал искать в Интернете информацию о ней и вышел на сайт с фотографиями драгоценностей, которые дарили ей ее любовники – Николай, его брат, другие поклонники из царской семьи… Вот в числе этих драгоценностей и была та самая розочка, но только не серебряная, а выполненная из платины и усыпанная брильянтами!

– Та самая розочка, которую носила Стелла? Кто бы мог подумать?! В статье о драгоценностях было написано, что брошка была потеряна или же ее украл кто-то из обслуги балерины во время ее бегства из России. Возможно, Стелла рассказывала ему эту историю со своей прабабкой… И, сопоставив все факты, Костров понял, что сам похоронил эту драгоценность, стоимость которой… Словом, она стоит сейчас баснословных денег! Он решил вернуться сюда, в наш город, чтобы выяснить, нашли ли тело Стеллы… Он рылся во всех местных библиотеках, искал в подшивках газет того времени хотя бы какую-нибудь информацию о Стелле и выяснил, что ее тело не нашли. Вот тогда он решил купить ваш дом, чтобы спокойно вскрыть полы мастерской и извлечь на свет божий эту розочку и закопать тело Стеллы в каком-нибудь другом месте. Но вы сказали ему, что не собираетесь продавать дом. И тогда он решил, что вам надо исчезнуть… Он должен был расчистить себе путь! Но как это сделать? Он заглянул на чашку чая к вашей домработнице, отравил ее и подсунул ее тело в ваш новый диван… Затем за бутылку водки попросил одну местную пьянчужку позвонить в полицию и сказать, что в вашей мастерской лежит тело женщины… Тело нашли, вас обвинили в убийстве Танечки…

– Он что же, надеялся, что меня посадят? Вот так, ни в чем не разобравшись?

– Дело не в том, посадят вас или нет, но какое-то время, пока идет следствие, а это не день и не два, вас в доме не будет… Уже в первую же ночь он, сгорая от нетерпения, приехал к вам и попытался вскрыть пол в мастерской, чтобы определить, насколько толстый слой бетона, какие силы и средства понадобятся для того, чтобы проникнуть в погреб… Будь он поумнее, потерпеливее, может, у него все и получилось бы…

– И что?

– Вчера я сама присутствовала при вскрытии пола в вашей мастерской…

Герман схватился за голову.

– Действительно, в погребе были обнаружены скелетированные останки женщины…

– А эту штуку, брошку… Ее тоже нашли?

– Нашли. Костров во всем признался, его арестовали, так что, думаю, уже сегодня, через несколько часов, вас выпустят…

– А это? Колбаса, чай…

– Соседи по камере устроят банкет по случаю вашего освобождения! – рассмеялась Лиза.

По щекам Германа покатились слезы.

– Какой вы, право, чувствительный!

Лиза встала и пожала ему руку:

– Вы теперь подарите мне какой-нибудь резной комод, а? Шучу!!!

9

Маша встречала его у крыльца следственного изолятора с букетом сирени. Увидев, как открывается дверь и выходит ее любимый, она бросилась ему навстречу:

– Герман, дорогой! Боже, как же ты похудел!!! Но все равно красивый, прекрасный, я думала, что с ума сойду, пока дождусь тебя!!!

Герман обнял ее, поцеловал. Почувствовал укол в грудь, отпрянул. К блузке Маши была приколота брошка в виде розы.

– А это как у тебя? – нахмурился он.

– А так! – глаза ее сияли. – Честно говоря, она принадлежит тебе!

– Как это? Почему?

– Когда твоя Стелла погибла, она еще была твоей женой, развода-то не было, ну, то есть решения суда… И ты, получается, ее единственный наследник! Но если хочешь, я могу ее снять!

– Нет-нет, что ты…

Он снова обнял ее вместе с букетом и, целуя лицо, поцеловал и душистые цветки сирени.

– Как во сне, честное слово…

– Герман, мы все забудем, все-все! Дыши полной грудью, посмотри, какой сегодня солнечный день, как тепло!!!

– Весна… Как же хочется жить, Машенька!

– Пойдем, пойдем, нас такси ждет!

Маша подхватила Германа под руку и повела к машине.

– Сейчас поедем к Лизе и Глафире… И знаешь, что я им скажу?

– Приблизительно…

– Скажу им: спасибо, что вернули весну! И солнце! И тебя!!! – Маша глубоко вдохнула и прижала к лицу букет сирени.

Дарья Донцова

Подарок для бабушки

– Когда начинаешь выбрасывать ненужный хлам, главное – не начать его рассматривать.

Я посмотрел на симпатичную, модно одетую даму, сидящую около меня, и невольно улыбнулся. Женщина, только что пробормотавшая себе под нос фразу про мусор, похоже, почувствовала, что я усмехнулся, быстро повернула голову и кокетливо произнесла:

– Всегда потешалась над своим папой, который, выйдя на пенсию, начал разговаривать сам с собой, а теперь вот – обзавелась такой же привычкой. Копаюсь в сумке, вынимаю всякую ерунду и бубню себе под нос. Наверное, старею!

– Вам до возраста рантье еще далеко. Вы, похоже, студентка, – галантно ответил я и удивился.

Сколько всего таскает при себе прекрасный пол! Сейчас вижу на свободном соседнем стуле пудреницу, три расчески, гору фантиков, белый бумажный пакет с чем-то внутри, блокнот, диктофон, два журнала, косметичку…

– Увы, нет, давно получила диплом. Иногда думаю, что неправильно выбрала профессию: очереди в бюро пропусков просто убивают. Если сложить вместе часы, проведенные тут, то получится целая жизнь, которую можно потратить на приятные занятия, – сказала незнакомка.

– Да уж, – вздохнул я.

– А на улице солнышко светит, птички поют, деревья распустились, – продолжала симпатичная соседка. – Весна в разгаре. Ну, раз нам все равно здесь долго куковать, давайте познакомимся.

Я окинул быстрым взглядом говорившую. По виду ей лет тридцать пять, одета в дорогой, красивый серо-голубой твидовый костюм от очень известного бренда и, похоже, совсем недавно вышла из салона красоты, где ей просто и красиво уложили волосы. Жизнь с Николеттой научила Ивана Павловича чуть ли не с пеленок понимать, какой марки платье, надетое на человека, что за туфли он носит и даже к какому парикмахеру ходит. Милая девушка категорически не понравилась бы моей маменьке, потому что она молода, хороша собой, держит в руке отнюдь не копеечную сумку и замечательно пахнет тонкими духами. Этакая райская птичка, невесть какими судьбами занесенная в узкое, тесное, малоуютное помещение, где выписывают пропуска тем, кто по долгу службы желает войти в один из самых крупных московских следственных изоляторов.

– Маша, – улыбнулась соседка.

– Ваня, – в тон ей ответил я.

– Смешно, – захихикала женщина, – прямо русская народная сказка!

– Только Бабы-яги не хватает, – подхватил я.

Маша показала изящной рукой на начало очереди.

– Она там, сидит за окошком и очень медленно выписывает пропуска.

Я решил защитить незнакомую служащую изолятора.

– Дежурная не виновата. К сожалению, здесь не хватает специальных комнат, где арестанты встречаются с адвокатами и следователями. Мы ждем, пока кто-нибудь закончит беседу и освободит место для следующего.

Маша чуть приподняла красиво изогнутые брови.

– Арестанты? Интересное слово. Я сначала решила, что вы адвокат.

– Отчего пришли к подобному мнению? – продолжил я ничего не значащую беседу.

Маша начала накручивать прядь блестящих волос на палец.

– Использовала любимый метод дедукции Шерлока Холмса. Кто мается тут? Только сотрудники МВД, прокуратуры и юристы, для родственников подследственных иная очередь. У служивого народа зарплаты не ах, на вас костюм и ботинки, которые никто из полицейских себе позволить не может, а вот адвокаты получают прекрасные гонорары. Но слово «арестант» какое-то старомодное, из прошлого века. Похоже, вы… э… писатель, который решил написать роман, рассказывающий о жизни в СИЗО, кто-то из местного начальства пригласил литератора для ознакомительной экскурсии. Я права?

Ответить мне не удалось – из роскошной сумки новой знакомой раздался пронзительно-громкий звонок. Маша вытащила дорогой телефон и слегка нахмурилась.

– Привет. Ты уверена? Точно? Ошибиться никак нельзя. Ну что можно сказать, лучше поздно выяснить правду, чем никогда. Нет. Да. Сейчас подумаю, как поступить. А когда я сдавалась? Не дергайся, все заканчивается, пройдет и это. Извини, сейчас не время обсуждать его поведение. Вечером непременно звякну, давай, не падай духом.

Маша вернула трубку на место.

– Подруга звонила. Недавно гуляли на ее свадьбе, два месяца всего прошло после праздника. А теперь один добрый человек поделился с новобрачной замечательной информацией: ее молодой муж давно имеет связь на стороне, там ребенку семь лет. Моя подруженция дочь ну очень богатого человека, добрый папа нищего зятя на работу в одну из своих фирм пристроил, в квартиру хорошую парень въехал, на отличную машину пересел, платиновыми кредитками обзавелся. А ведь говорила я ей: «Не несись стремглав в загс». Но нет же! Боялась подружка, что ее сокровище другую найдет. О господи! Да на этом Петре, как на билборде, громадными буквами значилось: «Я приехал в столицу из места, где на вокзале даже электрички не останавливаются! Хочу денег!» Подобные личности никогда не бросят любимую доченьку папы, который ворочает миллиардами. Ваня, у меня к вам просьба: я мечтаю выбежать на улицу, купить булочку, зверски проголодалась. Если вдруг фамилию Голубева выкрикнут, подойдите к окошку, скажите: «Она будет через пять минут». Вот, держите.

Маша порылась в сумке, вытащила кошелек из крокодиловой кожи, выудила оттуда тысячную купюру и протянула мне.

Я не взял ассигнацию.

– Слишком щедрая плата за пустяковую услугу, обычно за такую сумму я подвожу старушек до дома и доношу им до двери пакеты с покупками.

Маша округлила глаза, потом засмеялась.

– О нет! Ваня, мне бы никогда не пришло в голову предложить вам, человеку моего круга, деньги. Тысяча – для гарпии в окошке, получив ее, монстр в форме подождет, пока я прибегу назад, не отдаст мой жетон на вход другому.

– То есть мне, – улыбнулся я. – Стою за вами.

Маша прикрыла рот узкой ладошкой.

– Ой! И правда! Если я не успею вернуться, вы можете занять кабинет и не сидеть тут до посинения.

– Бегите за выпечкой, – остановил я Марию, – деньги спрячьте, сумею договориться с дежурной.

– Вы такой милый, спасибо, – поблагодарила Маша и умчалась.

Я вынул из сумки книгу, хотел погрузиться в чтение, но был остановлен звонком – на сей раз нервничал мой телефон.

– Как ты там? – быстро спросил Макс.

– Сижу, – ответил я.

– Постараюсь побыстрее приехать, – пообещал друг.

– Можешь пока не спешить, – милостиво разрешил я. – Я устроился тут с комфортом. И у меня милая соседка по имени Маша. У нас с ней вроде приятельство налаживается: она побежала перекусить, я ее очередь караулю.

– Супер, – заржал Воронов, – вот поженитесь, родятся дети, спросят они: «Папа-мама, где вы познакомились?» – придется отвечать: «Мы очутились в очереди на посещение в следственный изолятор». Догадался взять у симпатяшки телефон?

– Нет, – после небольшой паузы признался я.

– Почему?

– Ну… как-то не подумал об этом, – пробормотал я.

– Иван, ты дурак, – отрезал Макс. – Начинай действовать, у тебя на лице написано: порядочен, не женат, с хорошими деньгами, владелец частного сыскного агентства, живет в роскошной квартире. Такому ни одна девица не откажет!

– Угу, – пробормотал я, – спасибо за моральную поддержку.

– Воронов, – раздался на заднем плане чужой голос, – тебя к Феоктистову вызывают.

Макс, забыв попрощаться, повесил трубку. Я вновь раскрыл книгу, но читать расхотелось. Следователь Макс Воронов – мой лучший и единственный друг, с остальными я просто приятельствую, а с ним могу обсудить любые проблемы. Вчера Максим заехал ко мне поздно вечером, мы засиделись за полночь, и он остался ночевать. Сегодня утром, когда Воронов, тихо ругаясь сквозь зубы, брился одноразовым станком, ему позвонил начальник и велел ровно в десять явиться на ковер. Воронов попытался объяснить шефу, что у него запланирована встреча в СИЗО с неким Павлом Зуевым, который был уже осужден за несколько жестоких убийств и мотал срок в колонии строгого режима.

Зона со строгими порядками отнюдь не курорт, у многих заключенных от пребывания в местах не столь отдаленных меняется характер. Одни ожесточаются, другие начинают испытывать раскаянье, с Павлом же и вовсе случилось сказочное перевоплощение. Спустя три года после приезда в колонию он во время работы в мастерской получил удар по голове. Специально бить Зуева никто не хотел. Павел, низко наклонившись, осматривал какой-то механизм, и на него со стола упала тяжелая болванка, угодила прямо по затылку. Это был несчастный случай. Мужчина потерял сознание, его уложили в местную больничку, которой руководил фельдшер, мало что понимавший в черепно-мозговых травмах. Зуев некоторое время провел без сознания, потом очнулся и понес чепуху про какую-то женщину, которая приходила в лазарет и воткнула ему между бровями фонарик. Когда Паша поворачивает голову, из его лба бьет пучок света, и заключенный видит то, что должно случиться с людьми в будущем, или узнаёт их прошлое.

Послушав бред, который нес больной, фельдшер пошел к Виктору Сергеевичу, начальнику зоны, и сказал:

– Зуева надо везти в районную больницу, парень не в себе.

Полковник мрачно глянул на медика.

– Ты тут всего год, а я всю жизнь служу, хорошо знаю: хитрее контингента никого нет. Зуев что-то задумал, вот и прикидывается психом. Физически он как?

– Здоров, – вынес вердикт лекарь, – но я бы рекомендовал его из мастерских на легкий труд перевести, пусть в кухне несколько недель постоит.

– Во! – подвел итог хозяин колонии. – Небось этого он и добивался, замыслил у котлов с едой потусоваться. Тут такие артисты в бараках – закачаешься! Раскусил я его: к харчам Зуева не подпущу, пусть в библиотеке посидит, газеты разберет, журналы, каталог книг сделает, у него высшее образование, сумеет Толстого от Достоевского отличить. Ишь ты, фонарик в башке! Во додумался!

Павел пару месяцев копался в местном книгохранилище, про свет между бровями он более не заговаривал, а по зоне тем временем поползли разговоры, что Зуев может лечить руками, снимает головную и зубную боль, убирает бессонницу. А еще он видит твое прошлое и будущее. Когда слух дополз до Виктора Сергеевича, тот разозлился, вызвал «экстрасенса» к себе и велел ему:

– Прекращай шаманствовать, иначе угодишь в БУР[5].

– Я ничего плохого не делаю, – смирно ответил Павел, – если человеку нехорошо, а я помочь могу, то как поступить? Мимо пройти, оставить его мучиться?

– Нашлась мать Тереза, – фыркнул начальник. – На моей зоне мракобесов не будет. Если кто заболел, нехай в лазарет шагает!

– Фельдшер у нас молодой, неопытный, а из лекарств у него анальгин с аспирином, – спокойно сказал Зуев. – Он Гену Никандрова из моего отряда не вылечил, у того с желудком чехарда творилась: что съест – все тут же наружу вылетает, а мой фонарик его беду убрал. Игорь Рябов волновался, что мать в больницу угодила, я его успокоил: вылечат женщину, она еще долго проживет.

Вот тут терпение Виктора Сергеевича лопнуло, он стукнул кулаком по столу и заорал:

– Посидишь взаперти на хлебе с водой и забудешь про лампу в башке, усек?

Зуев печально глянул на начальника.

– Если не видите свет, то это не значит, что мир погружен во мрак, вероятно, вы просто слепы. Вот у вас сейчас плохие отношения с женой, ссоритесь постоянно. Уступите супруге, подарок ей купите, букет, слова хорошие скажите, она и оттает. Если по-прежнему на нее орать продолжите, развод случится, очень она на вас за невнимательность и вечное отсутствие дома обижена.

Виктор Сергеевич на пару секунд опешил – Зуев ухитрился ткнуть мужчину в самое больное место. Три дня назад Анна Ивановна высказала своей второй половине массу претензий и прекратила общение с супругом. Мужу приходится ночевать на узком диване в гостиной, и он твердо решил сегодня вечером объяснить дуре-бабе, кто в доме хозяин, мысль о покупке скандалистке подарка ему в голову никогда прийти не могла.

Зуев тем временем показал на сопровождавшего его парня в форме.

– У вас есть коллега по имени Афанасий? Надо ему быть осторожным, потому что Аннушка уже масло пролила.

Никогда не читавший Булгакова хозяин зоны не понял, о чем ведет речь Павел, солдат тоже не сообразил, о каком таком маслице толкует заключенный, а Зуев уточнил:

– Вижу какое-то нехорошее происшествие с ним вечером, ближе к ночи.

На следующий день по зоне на быстрых ногах пробежала новость: вчера Павел предупредил конвойного Афанасия о беде, тот, услыхав от охранника речь Зуева, заржал, не принял слова всерьез, а около полуночи упал в подъезде своего дома, здорово расшиб лоб и очутился в больнице.

Виктор Сергеевич ощутил беспокойство, поговорил с заключенным Никандровым, узнал, что у Геннадия после нескольких разговоров с Павлом прошла боль в желудке, и призадумался. Скандал с супругой у хозяина зоны превратился в затяжное мероприятие. Анна почему-то не испугалась, как обычно, криков мужа и пообещала подать на развод. Во вторник полковник, переступив через себя, купил золотые сережки, вручил их Анне, и личная жизнь мигом наладилась. Получалось, что Зуев оказался опять прав! Окончательно доконал начальника разговор с заместителем, который сказал:

– Виктор Сергеевич, Зуев стал иным человеком, глубоко раскаивается, хочет искупить свою вину. Я не одобряю экстрасенсов и прочих магов, но Павел ничего плохого не делает, он просто беседует с людьми, и им делается легче.

Через несколько месяцев к Зуеву из Москвы приехал адвокат, а потом Виктору Сергеевичу пришло распоряжение: срочно этапировать отбывающего наказание Зуева в Москву. Оказывается, осужденный убийца выразил желание помочь следователю, который занимался делом маньяка Григория Храпова, убившего семерых женщин, тот признался в совершенном, был отправлен к месту пожизненного заключения, но где закопал тела несчастных, не рассказал. Родственники так и не сумели похоронить бедняжек.

И вот сейчас Зуев сообщил своему адвокату, что он знает, где лежат трупы, готов рассказать, как их найти, но… беседовать он будет только в Москве и только с тем, кто возглавлял группу следователей по делу Храпова. А этим человеком являлся Максим Воронов.

Узнав о заявлении Зуева, Максим отреагировал жестко.

– Нечего мужчину туда-сюда катать, он нас обмануть решил. Храпов не из тех людей, которые сокамерникам правду докладывают. Маньяк не сознался, где тела, даже тогда, когда ему пообещали смягчение приговора, сказали: «Не получишь пожизненное, если скажешь где останки». Но Храпов на сделку не пошел, ему доставляют удовольствие мучения людей. Никакой информации у Зуева нет и быть не может. Павел решил развлечься и о том, что ему за подобное поведение могут прибавить срок, не волнуется.

Через пару недель после отказа Воронова газета «Болтун» напечатала репортаж под названием «Цинизм или пофигизм?». В материале изо всех сил ругали Максима, его начальство и всю полицию, вместе взятую, за бездушное отношение к родственникам убитых Храповым женщин, излагалась история Павла, предложившего свою помощь, и далее шла шокирующая, неизвестная Максу информация. Оказывается, Валерий Бузов, муж Галины, одной из жертв, получил от Зуева сообщение. Павел просил Валеру съездить в Калужскую область, в местечко Болотное, там имеются развалины большого монастыря и замка, который в восемнадцатом веке построил слегка спятивший от чтения рыцарских романов барин. Сейчас в Болотном царит запустение, туда давно никто не заглядывает. Павел сообщил Валерию, что труп его супруги спрятан где-то в подземельях бывших монашеских владений. Но, к сожалению, силы его «фонарика» не хватает, чтобы точно понять, в каком месте. Чтобы найти могилу, Павлу необходимо приехать в Болотное, походить там. Сейчас он может указать лишь одно: Зуев, кажется, видит нечто вроде надгробия со скульптурой ангела. Если начать копать слева от памятника, то там можно найти какую-то вещь Галины.

Валерий позвонил Николаю Савельеву, родственнику еще одной убитой садистом несчастной. Мужчины схватили лопаты и ринулись по указанному адресу, где откопали тщательно завернутый пакет с… туфлями Гали. Бедные вдовцы были готовы сантиметр за сантиметром просеять всю землю вокруг монастыря, но территория, на которой находятся развалины, огромна. И Павел утверждал, что трупы покоятся где-то в необъятных подвалах здания.

Парни вернулись домой, и спустя сутки в Интернете появилось сообщение: «Нам нужен специальный аппарат, который способен видеть под землей, его можно купить, но денег у нас нет. Еще потребуются добровольцы, готовые копать землю и долбить камень. Полиции на нас плевать, а мы не можем жить, зная, что наши любимые зарыты как отбросы. Мы хотим похоронить их, иметь возможность приходить на могилы. Помогите нам, более обратиться не к кому». Под обращением подписались все родственники жертв. Сеть взорвалась от возмущения, думаю, не стоит сейчас цитировать тексты, которые строчили блогеры, в основном они состояли из нецензурной брани в адрес полиции и лично Максима. Еще через сутки «Болтун» разразился репортажем, а на следующий день сразу два телеканала сделали шоу на животрепещущую тему. Скандал приобрел всероссийский размах.

Бедному Максу досталось на орехи от начальства; в колонию, где сидел Зуев, отправили приказ о доставке Павла в столицу. И сегодня Максиму предстоит побеседовать с заключенным. Вот только чтобы встретиться с Зуевым, следователю предстояло просидеть в очереди кучу времени, у Воронова же свободных часов нет, на нем висит не одно дело. И я решил помочь лучшему другу. Макс утром застолбил место в хвосте, а я приехал и заменил его. Когда станет понятно, что сидеть осталось недолго, позвоню Воронову, и он примчится в СИЗО.

– Принесла и вам поесть, – весело воскликнул милый голосок.

Я оторвал взгляд от так и не прочитанной страницы. Передо мной, радостно улыбаясь, стояла Маша.

– Я подумала: вряд ли вы захотите плюшку с корицей, – продолжала она. – Мужчины редко любят сладкую сдобу, взяла вам пирожки с мясом. Сейчас только найду пакет.

Девушка начала копаться в своей необъятной сумке и выронила из нее темно-коричневый шарф. Я наклонился, поднял вещь и удивился: никогда бы не подумал, что элегантная молодая дама, наряженная в дорогие бренды, станет пользоваться подобной вещью – кашне отвратительного качества из скрипучей синтетики и имеет гадкий цвет.

– Ура! Нашла! – обрадовалась Маша, протягивая мне белый пакет. – Надеюсь, понравится. Народ прямо у ларька выпечку ел, никто замертво не упал, я специально посмотрела.

– Обнадеживающая информация, – улыбнулся я, беря кулек. – Сколько я вам должен? Вот ваш шарфик, он из сумки выпал.

– Ваня! – укоризненно произнесла Маша. – Когда я приобретала для вас перекус, рассчитывала на иную реакцию. Полагала, что симпатичный, неженатый мужчина решит отблагодарить Марусю за проявленную заботу и пригласит ее попить кофейку в свободное время! Я же вам понравилась?

– Верно, – кивнул я.

– Но Иван не тот человек, который начнет клянчить у девушки телефон, – хихикнула Маша. – Вот я и проявляю инициативу! Держите мою визитку. Ближайшая неделя забита делами, а со следующего вторника я в отпуске. Звоните, помните: за вами должок – я угостила Ваню пирожками. Теперь он, как интеллигентный человек, обязан позвать добрую самаритянку в кафе. Где шарф? Как бы мне его опять не выронить! Вечером бегу к бабушке на день рождения, купила ей шерстяную вещь в подарок.

– Голубева! – гаркнул голос из динамика.

– Ой! Меня! – засуетилась Маша, судорожно запихивая в сумку недоеденную булочку. – Иду, иду, уже несусь. Пока, Ваня!

Махнув мне изящной ручкой, Мария ринулась к окошку, получила жестяной номерок, толкнула дверь и быстро вышла из бюро пропусков. Я встал, посмотрел в большое зарешеченное грязное окно, выходившее во внутренний дворик, и увидел Машу. Женщина шла по направлению к соседнему зданию, на секунду она остановилась, вытащила шарф из сумки, сделала резкое движение руками, потом бросила на асфальт что-то небольшое, белое, похожее на скомканную бумажку, и исчезла за железной дверью. Я остался у стеклопакета: на улице вовсю бурлит весна, деревья оделись в зеленые платья, яркое солнце пробуждает радость в душе…

– Иван Павлович, о чем задумался? – прозвучало за спиной.

Я обернулся.

– Макс! Вовремя приехал, я как раз собирался тебе звонить.

– Спасибо, Ваня, выручил, – принялся благодарить Воронов. – Я у тебя в долгу.

Мы поболтали минут десять, потом я вышел на улицу и, наслаждаясь прекрасной весенней погодой, медленно пошел к метро. Путь лежал мимо мелких магазинчиков с дешевой ерундой. В Москве редко случаются погожие денечки, а у меня почти никогда нет времени на бездумный моцион по проспектам столицы. Сегодня сложились вместе две почти невероятные составляющие: в городе не жарко, не холодно, не дождливо, и, вот уж удивительно, в начале мая не идет снег, а у Ивана Павловича – никакой работы. Одно дело я закончил вчера, за другое примусь завтра, поэтому волен распоряжаться временем как заблагорассудится и фланировать по проспектам, словно беззаботный бонвиван.

Я бездумно уставился на витрину одной лавки, забитую дешевыми тряпками, и вдруг увидел темно-коричневый шарф, точь-в-точь такой, как тот, что выпал из сумки Маши. Сам не зная почему, я вошел в крохотное помещение и спросил у продавщицы:

– Можно посмотреть на кашне?

– Хорошая вещь, – незамедлительно начала нахваливать товар баба. – Не скрою, китайская, но не на коленке сделана – на фабрике. Износу палантину не будет, вот, глядите, на ценнике написано: стопроцентная шерсть. Кашемир. Знаете, кто такой кашемир? Особая овца, живет только в Индии. Цвет самый модный, унисекс, подойдет и для вас, и для женщины, а для пожилого человека – просто находка! Если в подарок берете, бесплатно упакую красиво, с бантиком! Всего пятьсот рублей заплатите, а получите шикарную шальку. Берете?

– Вон те, розовые, серо-голубые, ярко-фиолетовые – поинтереснее, – закапризничал я.

Торговка закивала.

– Цвет ярче, но размер маленький, шестьдесят на сорок, а у коричневого аж два метра тридцать длина. Берете? Я вам двадцать рубликов скину. Четыреста восемьдесят за супершмотку.

– Еще подумаю, – пробормотал я, выходя из лавчонки.

Да уж, похоже, Маша сильно любит свою бабушку, если решила сделать старушке столь «дорогой» и «качественный» презент!

Вновь очутившись на улице, я вдруг вспомнил про пакетик с пирожками, который положил в портфель, и решил выбросить еду. Уж простите, но перекусывать сомнительного вида выпечкой я никогда не стану, а девушка явно купила еду неподалеку от метро.

Я огляделся по сторонам и двинулся в сторону входа в подземку. Кто-нибудь мне объяснит, почему в Москве начисто исчезли урны? Вроде их убрали из соображений безопасности – в них можно положить бомбу. Но ведь легко заминировать и автомобиль, а машины преспокойно паркуются в разных местах Москвы. Конечно, можно швырнуть кулек прямо на тротуар, но меня с детства приучили никогда так не поступать.

Я дошел до небольшой площади, увидел вагончик с надписью «Объедение», приметил около него пластиковый бак, обрадовался, достал белый пакет и тут же уронил его. Бумага разорвалась, содержимое вывалилось наружу. Я быстро нагнулся. Экий ты, Иван Павлович, растяпа, теперь живо собирай безобразие! Пирожки, между прочим, выглядят прекрасно, и они кажутся знакомыми. Этот край, завернутый косичкой, небольшое углубление посередине в виде сердечка… Где я видел раньше изделия? Пальцы подобрали пакет и узкий чек, я глянул на кассовый документ. Два пирога и булочка с корицей стоили более тысячи рублей?! Ну и цены в забегаловке! Почти как в «Рок», любимом ресторане Николетты: маменька обожает тамошние пирожные, да и от пирогов из пафосной точки она не отказывается. Николетта способна съесть пять штук… Минуточку! Это же и есть печеные изделия из «Рок», ну да, вот и на чеке сверху написано название! Но данное заведение расположено далеко от того района, где я сейчас нахожусь. Маша никак не могла успеть добраться в этот ресторан и вернуться назад – она отсутствовала от силы минут десять!

Я, все больше недоумевая, пошел к парковке, где оставил свою машину. Когда я обратил внимание на соседку по очереди? Мы с ней сидели рядом, ждали, пока дежурная выкрикнет наши фамилии, девушка начала копаться в сумке, выкладывать на соседний свободный стул кучу барахла: расческу, пудреницу, блокнот, диктофон, белый пакет… Стоп! Белый пакет! Он же лежал у Маши в необъятном ридикюле! Что за цирк? Зачем убегать за булочкой, если она уже у тебя есть?

Я сел в автомобиль и завел мотор. Имеется лишь одно объяснение происходящему: Иван Павлович понравился Марии. Поверьте, я далек от того, чтобы считать себя Аполлоном и покорителем всех женских сердец, но интерес Машин господину Подушкину был заметен невооруженным взглядом. Она первая завела со мной разговор, потом побежала за едой, принесла пирожки и сказала: «А теперь в знак благодарности вы должны позвать меня в кафе».

Вот ради последней фразы и затевался спектакль! Я усмехнулся и вынул из кармана пиджака полученную от девушки визитку. «Мария Голубева. Психолог». Лаконично. Странно, но Ивану Павловичу почему-то расхотелось продолжать знакомство.

* * *

Около десяти вечера ко мне в квартиру ворвался Макс и с порога осведомился:

– Пожрать чего дашь?

Я вытащил из холодильника лоток из фольги, сунул его в СВЧ-печку и спросил:

– Почему ты такой взбудораженный?

– Сегодня беседовал с Зуевым, – после короткой паузы ответил друг, – дело принимает нестандартный оборот. Знаешь, я отрицательно отношусь к колдунам, провидцам и прочим, навидался я родственников, которым ясновидящие обещали точно показать место, где находится их пропавший любимый человек, причем живой. Конец у всех историй один: мы находим труп, а господа экстрасенсы, выманив у семьи немалые деньги, сливаются. Впрочем, еще хуже, если тело найти не удается, тогда мошенники годами водят людей за нос. Кстати, Валерий Бузов и Николай Савельев неоднократно обращались к тем, кто объявил себя экстрасенсами, но, как ты догадываешься, впустую. Но Зуев… Во-первых, он указал место, где закопаны туфли, а во-вторых…

Макс пожал плечами.

– Не знаю, что и думать, но Павел сегодня сказал мне: «Я хорошо вижу тело Галины, у нее темно-каштановые волосы, одета в бордовое платье, черное белье, колготки телесные». Он очень точно описал ее внешность.

– Почему ты удивляешься? – остановил я Воронова. – Наверняка, когда арестовали Храпова, газеты принялись взахлеб писать о маньяке и рассказывали о его жертвах. Это не секретная информация. Зуев мог прочитать публикации.

– Верно, – согласился Макс, – но ты не дослушал. Павел сообщил одну весьма интимную деталь, о которой муж Галины не поставил никого в известность. О ней не знали ни родители, ни подруги, вообще ни один человек, кроме Гали и Валерия. Бузов об этой подробности не сказал даже тем, кто вел следствие по делу Храпова, он дал нам фото жены, назвал родинки, скрытые под одеждой, но то, что у нее на гениталиях есть шрам, промолчал. Видел бы ты его лицо, когда я спросил:

– Имеется ли на теле вашей жены рубец в форме буквы «М»?

Он чуть сознание не потерял, а потом пролепетал:

– Да. Мы с Галей… ну в общем… купили в секс-магазине игрушку… Понимаете? Она оказалась некачественной, в самый интересный момент сломалась, поранила супругу.

Я возмутился: почему он раньше про примету молчал?

Валерий пробормотал:

– Как-то неудобно, о подобном не рассказывают.

Возникает вопрос: откуда Зуев узнал правду?

– Да, – протянул я, – интересно. Он назвал место на трупе, где расположена сия буква? Точно описал отметину? Сообщил, какая она: большая, маленькая?

Макс сделал отрицательный жест головой.

– Нет. Объяснил, что плохо различает тело. Ему трудно сосредоточиться в камере, необходимо выехать в Болотное. Он видит «М», но где оно расположено – не понимает. До меня к Зуеву приходила психолог, она его утомила. Павел не смог со мной долго разговаривать.

– Зачем душевед прибегал? – удивился я.

– Адвокат потребовала, – вздохнул Макс, – дескать, она нам не доверяет, хочет, чтобы ее подопечного обследовала специалист, которая работает с экстрасенсами и им подобными, психологиня из какого-то НИИ, где изучают шаманов. Между прочим, сия Мария Петровна – частый гость в СИЗО, она еще занимается психологией заключенных, ее просят помочь, когда у кого-то проблемы случаются. Знаешь, почему в последнее время в нашей системе психологи расплодились? У одного высокого, недавно назначенного, нашего начальника, не станем его имя всуе поминать, жена в вузе душекопателей учит. Вот она своих в СИЗО и пристраивает, материал они там для диссертаций собирают. Эта Мария Петровна – ее любимая аспирантка.

– Фамилия специалиста случайно не Голубева? – напрягся я.

– Откуда знаешь? – удивился Макс.

– Мы сидели рядом в очереди, это та самая милая девушка, о которой тебе сказал по телефону, – протянул я. – А раньше Зуев букву упоминал?

– Нет, – уточнил Макс, – сказал, что по приезде в Москву стал лучше видеть убитую. Похоже, мне придется везти его в Болотное. Вот будет номер, если он действительно на могилу укажет!

– А что Павел хочет за свою помощь родственникам? – заинтересовался я. – Наверное, выйти пораньше на свободу?

– Не угадал, – вздохнул Воронов, – ему вообще ничего не надо. Говорит: «Испытываю жалость к мужьям и родителям убитых, желаю использовать полученный внезапно дар во благо людям. Бесплатно».

– Ангел с крыльями, – пробормотал я. – Полагаю, кто-то ему подсказал про шрам.

Макс открыл ноутбук.

– Зуев ни с кем, кроме своего адвоката Елены Князевой, не общался. Кстати, юрист единственный человек, который ему писала на зону и приезжала на свидания.

– Думаешь, их связывают особые отношения? – насторожился я.

– Не похоже, – возразил Макс. – В переписке ничего личного. Общались исключительно на темы его проблем, связанных с заключением, и досрочного освобождения. Из того, что хоть как-то намекает на неформальные отношения, – привоз Князевой заключенному шоколадки и пачки сигарет. Вообще-то подобное запрещено, но на такое нарушение сквозь пальцы смотрят, все законники своих клиентов во время свиданий подкармливают.

– Не верю я в людей, способных видеть под землей, – отрезал я. – Кто-то ему сумел передать сообщение о шраме.

– Невозможно, – вздохнул Воронов. – Я просмотрел все видеозаписи их бесед с Князевой. Исключительно рабочие моменты, ну, разве что она у него спрашивала, какая одежда нужна, лекарства. Но у Зуева близких родственников нет, посылок он не получает, в подобном случае защитники всегда спрашивают о медикаментах и шмотках.

– И адвокатесса ему привозила необходимое? – сделал я стойку.

– Нет, – безнадежно произнес Макс.

– Уверен: ему сообщили про монастырь и про то, где зарыты туфли, – не сдавался я. – Ты не думал о продажной охране? Зуев был очень богат, похоже, не все его деньги конфискованы, часть где-то спрятана. Откуда у Павла адвокат?

– Дорогого юриста оплатила мать мужчины, она умерла вскоре после суда над сыном, – пояснил друг.

– Про обувь Галины мерзавец узнал еще на зоне, а про букву – в Москве, иначе бы он раньше о шраме заговорил, – уперся я. – Кто к нему приходил до тебя? Защитник?

– Нет, ее пока не было, психолог с ним беседовала.

– Давай посмотрим видеозапись их беседы, – предложил я.

Макс пожал плечами.

– Нет проблем, сейчас включу, но ты там ничего не увидишь, я «кино» вдоль и поперек изучил. Голубева ему всякие тесты давала.

– Включай, – приказал я, – я в свое время начитался произведений классиков психологии, увлекался этой наукой, кое-что в голове осело.

Через двадцать минут я воскликнул:

– Стоп! Видишь?

– Что? – не понял Макс.

– Прокрути немного назад и внимательно слушай, – велел я.

Друг покорно нажал на мышку, из ноутбука понесся приятный голос Маши:

– Отлично. Теперь тест на ассоциации. Он очень простой: я называю существительное, допустим черт, а вам необходимо найти к нему логическую пару – ангел-дьявол. Понятно?

Зуев кивнул.

– Прекрасно, начали. Смерть.

– Рождение.

– Женщина.

– Мужчина.

– Овощ.

– Фрукт.

– Еда.

– Питье.

– Мертвец.

– Могила.

– Убийца.

– Жертва.

– Суд.

– Присяжные.

– Труп.

– Гроб.

– Цифра.

– Буква.

– Отлично! – воскликнула Маша. – Переходим к тесту на личностные оценки. Кстати, удовлетворите мое женское любопытство, почему не сделали себе татуировку? Не хотите быть как все заключенные?

– На зоне запрещено набивать тату, и мне не нравятся картинки на теле, – спокойно ответил Зуев. – Один раз разукрасишься – всю жизнь потом таким ходить, захочешь свести – след останется. Это не для меня.

– Да, – согласилась Маша, – вы совершенно правы.

– Стоп, – снова скомандовал я. – Прозвучало слово «татуировка».

– Но ведь не шрам, – возразил Макс.

– Верно, но послушай еще раз текст, в нем были существительные «женщина», «мертвец», «могила», «убийца», «жертва», «суд», «труп», а на слово «буква» Маша произнесла: «Отлично». А теперь внимательно глянь сюда, следи за ее руками.

Я быстро постучал пальцами по экрану.

– Ешкин кот! – подпрыгнул Воронов. – Мне б и в голову не пришло на это глянуть! Как ты догадался?

– Сейчас объясню, – пообещал я. – Да, слово «татуировка» – не «шрам». Маша хотела уточнить, понял ли ее Павел, и спросила про татушки. Зуев дал ей понять: о’кей, он не дурак, и произнес: «Захочешь свести – след останется». След!!! Он сообразил, что имеется отметина на теле. А Голубева живо подтверждает: «Да, вы совершенно правы».

– Ну ты даешь! – выдохнул Макс.

* * *

Через две недели мы с Вороновым сидели в уютном маленьком кафе, компанию нам составляла Ольга, женщина лет тридцати пяти.

– Вы обещали нашей самой тиражной газете России интервью, – сказала она, уставившись на Макса.

– Задавайте вопросы, – кивнул друг, – я постараюсь на них подробно ответить.

– Отлично, – обрадовалась корреспондент и включила диктофон. – Двадцать девятое мая, материал об убийце Зуеве, беседа со следователем Максимом Вороновым и…

Репортер выжидательно глянула на меня. Я быстро произнес:

– Не имею ни малейшего отношения к данному делу, являюсь другом интервьюируемого, просто тихо попью чай, пока вы общаетесь.

Оля откашлялась.

– Как вы догадались, что Зуев обманщик?

Максим усмехнулся.

– Давайте по порядку. Павел убил свою любовницу и ее подругу, представив дело как несчастный случай. Но обмануть полицию ему не удалось, за Зуевым начали следить, а спустя некоторое время арестовали и осудили. Преступник – очень богатый человек, его имущество было конфисковано. Но часть его предприятий, некоторые банковские счета, пара квартир, два загородных дома были оформлены на преданных ему людей, на мать и сестру. А их имущество забрать нельзя, они ничего плохого не совершали. Оно понятно, что все на самом деле принадлежит Павлу, но по документам Валентина и Ирина Зуевы – бизнесвумен с успешными проектами. Валентина Павловна умерла вскоре после суда над сыном, а Ирина приняла участие в популярном телешоу, посвященном ее брату-убийце, и прилюдно, на всю страну заявила:

– Зуев мне никто! Не желаю иметь ничего общего с убийцей!

И действительно, сестра ни разу не написала Павлу, не пришла к нему на свидание, не передала посылки. Женщина быстро ликвидировала бизнес, продала все, что можно, перевела деньги на зарубежные счета, купила дом на берегу океана и улетела жить на край карты, в маленькую тихую страну. И вот интересный штрих: Ирина помогла родственникам убитых братом женщин, она перевела им деньги, попыталась подобным образом искупить грех Павла.

– Очень благородно! – воскликнула Оля.

– На первый взгляд – да, – согласился Макс. – А вот на второй… Все сделанное Ириной имело лишь одну цель: убедить всех, что она навсегда разошлась с братом, отвести от себя подозрения и освободить Павла. Зуевой активно помогала адвокат Елена Князева, она нашла среди охраны зоны продажного человека и, говоря языком протокола, вступила с ним в преступный сговор. Мужчина начал тайком передавать письма Павлу, в них содержались очень точные инструкции.

Максим налил себе воды.

– Некоторое время назад один заключенный совершил побег из колонии на самолете, которым управляла его любовница, о нем даже сюжет по телевидению показали.

– Да, – закивала Оля, – мы писали об этом.

Воронов усмехнулся.

– Ирина Зуева оказалась еще более предприимчивой. Она работала вместе с братом, а знаете, какой был бизнес у Павла? Он приобретал участки земли и строил на них загородные отели. За год до ареста Зуев хотел приобрести те самые развалины монастыря, он их внимательно изучил, но потом отказался от идеи. Так вот, оказывается, в подвале есть каменная плита, она открывается нажатием на определенное место. Механизм сделан и собран монахами на совесть, он прекрасно и, главное, очень быстро работает. Если преступника привезут в Болотное и вместе с ним пойдут по подземной галерее, то, дойдя до нужной точки, Зуев на глазах у ошеломленных сопровождающих провалится под землю. Плита за секунду вернется в исходное положение, открыть ее, не зная, как управлять камнем, невозможно. Ломать древнее сооружение долго, да и спецтехники под руками не будет. А Павел пробежит тайным ходом, который монахи сделали, чтобы спастись от врагов, окажется довольно далеко от развалин, на выходе его будет ждать машина с паспортом на другое имя. Автомобиль доставит Зуева к специально нанятому самолету, и убийца улетит к Ирине.

– Фантастика! – выдохнула Ольга.

Максим пожал плечами.

– Ирина весьма изобретательна. Оставалось лишь каким-то образом вынудить нас привезти Павла в нужное место. И она решила использовать дело садиста-маньяка Храпова, о котором тогда писала вся пресса и гудело телевидение. Дальше просто. Павел ударяется головой, симулирует черепно-мозговую травму, прикидывается после «выздоровления» экстрасенсом. Некоторые люди крайне внушаемы, среди соседей Зуева по бараку находится Геннадий, у которого в результате бесед с Павлом проходят спазматические боли в желудке. Затем «предсказатель» удивляет начальника зоны рассказом о его сложной личной жизни. Вам же понятно, что о неполадках в семье полковника известно его подчиненным, в том числе и тому, кто помогает устроить побег. Сбываются и слова Павла насчет неприятности, грозящей охраннику Афанасию. В темном подъезде, где живет парень, натягивается леска, дальнейшее ясно. Теперь про туфли. Муж Галины активно искал тело убитой жены, он неоднократно выкладывал фото супруги в Интернет, в подробностях описывал одежду, в частности – обувь, указал ее марку, цвет, более того, он выложил снимок, который ему жена прислала на телефон из магазина, когда сомневалась, какую ей пару брать. Шпильки бедняга приобрела за день до смерти. Вам понятно, Оля? Лодочки практически новые, характерных следов от ношения на них пока нет.

– Да, – кивнула журналистка. – Адвокат купила точь-в-точь такие и зарыла их в нужном месте.

– Умница, – похвалил Макс корреспондента. – Валерий мигом опознал туфельки и поднял шум. Зуева этапировали в Москву, первая часть плана удалась на ура. Но Павел знал, что я ему не верю, вызов заключенного в столицу сделан исключительно под давлением общественности, требовалось нечто такое, что заставит даже недоверчивого следователя поверить в уникальные способности мужчины. Вот только этого «нечто» Елена Князева никак придумать не могла. В конце концов у нее родился план. Для его осуществления Князева подговаривает родственников убитых направить в СИЗО опытного психолога, работающего с экстрасенсами, якобы для тестирования Павла.

Воронов на секунду прервался, быстро глянул на меня и продолжил:

– Что это был за план – нам сейчас совсем неинтересно, потому что он мгновенно поменялся в тот момент, когда Мария Голубева и я оказались на соседних стульях в бюро пропусков. У нас с девушкой завязалась ничего не значащая беседа, и вдруг ей позвонили. После краткого разговора Маша, которой, как потом выяснилось, за удачно проведенную встречу с Зуевым была обещана квартира, сильно занервничала. Она весьма обстоятельно доложила малознакомому мужчине из очереди о том, что болтала со своей подругой, у которой проблемы с супругом. Я ее ни о чем не спрашивал, а Голубева разоткровенничалась, потом попросила постеречь ее очередь, сослалась на зверский голод, убежала за булкой, быстро вернулась, угостила меня пирожками и выронила из сумки шарф. Я удивился: Мария была дорого, элегантно и модно одета, а кашне копеечное, цвет гадкий… Голубева заметила мою реакцию и быстро затараторила: «Купила вещь в подарок бабушке, иду к ней сегодня на день рождения».

Я ее опять ни о чем не спрашивал, психолог вновь разболталась, похоже, она сильно нервничала. Когда Марии разрешили вход в СИЗО, я через окно увидел, как она, идя по двору, вытаскивает шарф, бросает на землю скомканную бумажку… Ладно, не стану вас долго томить. Выйдя из бюро пропусков, я выяснил: пирожки и булочку Мария принесла с собой, покупку еды она использовала как повод для того, чтобы выскочить на проспект. Шарф Маша купила в ближайшей лавке и совсем не бабушке: она не захотела бесплатно упаковать вещь в коробку, следовательно, приобрела ее себе. Но зачем элегантной даме несусветная дрянь? Кстати, Маша могла в той же лавчонке купить платочек более подходящего для модницы цвета: голубого, розового. Но она взяла серо-буро-коричневую жуть. Отчего? Из-за размера. Страшное кашне имело два с лишним метра в длину, остальные были значительно короче.

Воронов замолчал.

– Не понимаю, – занервничала Ольга.

Макс открыл ноутбук, повернул его экраном к журналистке и сказал:

– Внимательно посмотрите на жест, который сделает психолог, гляньте, как завязан шарф.

Оля уставилась на компьютер.

– Мама! Он уложен буквой «М»!

– Верно, – согласился Воронов, – пока Голубева ожидала своей очереди на вход в СИЗО, Елена Князева в очередной раз встретилась с Валерием, надеялась что-нибудь у него еще выяснить. Бузов, уставший от переживаний, внезапно расплакался, с ним случился самый настоящий истерический припадок, во время которого он рассказал про травму от секс-игрушки. У Валерия просто сдали нервы, он был как невменяемый. Князева быстро уложила мужчину на диван и живо вызвала своего знакомого доктора. Тот сделал Бузову успокаивающий укол. Валерий заснул, а проснувшись, начисто забыл о визите адвоката и своей беседе с ней. С ним из-за длительного, тяжелого стресса приключилась так называемая ретроградная амнезия, явление, хорошо знакомое специалистам. Услышав про отметину, Елена тут же звонит Маше со словами:

– Найди способ сообщить Павлу, что на теле Галины есть шрам в виде буквы «М».

Маша начинает нервничать, и из-за этого слишком много болтает со мной. Психолог знает: в помещении для бесед есть камеры, написать она ничего не сможет, сказать тоже. И тут ее осеняет: надо купить брошку с именем «Маша» или кулон, подобные часто продают в лавочках. У Голубевой совсем нет времени, она кидается к соседним магазинчикам. Но ничего нужного ей нет. И тут в голову психолога приходит гениальная мысль: можно повязать шарф! Середину уложить в виде буквы «V», а по бокам свесить концы, вот и получится «М». Стоит начать поправлять аксессуар, а дальше остается надеяться на ум и сообразительность Зуева. Но ведь можно придумать тест с ключевыми словами…

Воронов потер руки.

– Это все. Я сделал вид, что верю преступнику, его отвезли в Болотное. Подземный ход в монастыре открылся. Павел упал вниз. Жаль, вы не видели его лица, когда мужика схватили дежурившие в тоннеле омоновцы. Прижатая нами Голубева отчаянно перепугалась, сдала Елену Князеву, та выдала Ирину Зуеву. Сейчас все, включая Павла, которому точно прибавят срок, за решеткой. Мне очень жаль Валерия Бузова и остальных родственников жертв Храпова, но их жестоко обманули.

– Вы гениальный сыщик! – выдохнула Ольга.

Максим смутился и искоса глянул на меня. Я улыбнулся Воронову. Все в порядке, Ивану Павловичу не нужен лавровый венок, а вот Воронову необходимо реабилитироваться перед начальством и прессой. И ему удалось блестяще это сделать. Зачем нужен лучший друг? Чтобы помочь в непростой ситуации, а потом вместе отпраздновать ее благополучное разрешение!

Анна Князева

В мертвом доме после полуночи

Весеннее небо сияло голубизной до полудня. В двенадцать часов на небе появились влажные облака, слепились в серую кучу и встали, заслонив собой солнце. Дайнека прикрыла створку, села на подоконник и положила рядом с собой письмо.

В коленку ткнулся холодный собачий нос. Погладив Тишотку, она снова взглянула на небо – обойдется ли сегодня без дождя и грозы? – потом вскрыла конверт и вынула тетрадный лист, исписанный с одной стороны.

«Дорогая Людмила! Пишу тебе, чтобы сказать спасибо. Я не вправе рассчитывать на прощение, но, получив такую возможность, настоящим письмом снимаю с тебя обязательства, которые ты сама на себя возложила, и благодарю тебя за помощь и за молчание…»

Не дочитав, Дайнека отложила письмо и задумалась. Почему иногда привычная жизнь так резко меняется? Откуда берется тот механизм, который вдруг скрипнет, тронется и давай разгонять безумную круговерть событий и потрясений. С кем-то подобное не случается никогда. Почему же ей «везет» больше других?

Эта история произошла год назад. Как и теперь, был май, занятия в университете уже закончились. В конце зачетной недели ей позвонил отец.

– Людмила, не хочешь приехать на дачу?

– Нет, – это был ее обычный ответ.

На даче вместе с отцом постоянно жили Настя, которая считалась его гражданской женой, и Серафима Петровна, ее мать.

– Нет, папа, – сказала Дайнека, – у меня скоро сессия, нужно готовиться.

Отец хорошо ее знал и поэтому приберег решающий аргумент:

– Мы едем в отпуск.

– Все вместе, втроем?

– Ну, ты же с нами вряд ли поедешь…

– Надолго? – поинтересовалась Дайнека.

– На месяц. – Отец проявил настойчивость: – Хватит сидеть в Москве. Готовиться к экзаменам можно в деревне. Тишотку возьмешь с собой, ему здесь намного лучше.

На следующий день, утром, Дайнека подъехала к даче, которую когда-то очень любила. Теперь здесь хозяйничали новоиспеченные родственницы, и она стала чужой.

Навстречу ей вышла Настя.

– Людми-и-и-ила, а Славик еще не вернулся из города. Его вызвали на работу.

Дайнека не любила, когда к ней обращались по имени (Людмилой ее называл только отец), и ненавидела, когда отца называли Славиком. Она открыла заднюю дверцу, выпустила из машины Тишотку. Потом взяла с сиденья резинового ежика и, размахнувшись, швырнула его в траву. Пес метнулся туда, куда улетела его игрушка.

Она прошла к гамаку и легла в него, свесив одну ногу. Покачиваясь, смотрела на зеленый забор. Гамак удалялся – Дайнека видела крышу соседского особняка. Гамак приближался, и крыша пряталась за забор.

Когда они с отцом купили здесь дом, особняк уже стоял на своем месте, но в нем никто никогда не жил, поэтому соседи прозвали его мертвым. Было время, когда Дайнека влезала на лестницу и подглядывала через забор, но ни разу не видела там жильцов. Бывало, на участке работал садовник. Иногда привозили мебель и какие-то ящики, но работами руководили случайные люди. Пока Дайнека была ребенком, таинственный особняк занимал ее мысли, потом она и думать о нем забыла.

«Интересно, кто теперь там живет? Нужно спросить отца».

Отец приехал в половине двенадцатого, едва успел переодеться в поездку. В начале первого прибыла машина такси. Прощаясь с отцом, Дайнека мимоходом спросила:

– В соседний дом никто не заехал?

– Нет, никто. Так и стоит пустой.

Она попрощалась с Настей и Серафимой Петровной. Машина уехала, и Дайнека осталась одна. Точнее, они остались вдвоем, потому что Тишотка для нее был важней самого лучшего друга.

Ночью случилась гроза. Кроны сосен рвал ураганный ветер. По крыше долбил дождь, и стучали обвалившиеся ветки деревьев. Тишотка прибежал с первого этажа, запрыгнул к ней на кровать и спрятался под одеяло, вздрагивая там от каждого громового раската.

Дайнека встала, прошла к окну. Чудовищный ветер разметал цветущий рододендрон, у забора переломил усыпанную цветами сирень. Она подняла глаза, посмотрела поверх забора и вдруг застыла от удивления. На втором этаже мертвого дома в окне вспыхнул свет. Дайнека прильнула к стеклу. В тот же миг в комнате возник силуэт, человек поднял руку, собираясь открыть створку или подать сигнал, но свет внезапно погас, и уже ничего нельзя было разглядеть.

Остаток ночи она провела без сна, сжимая в руке телефон. Уснула только под утро.

Когда проснулась, сразу же распахнула окно. В комнате запахло свежестью и травой. Дайнека вдохнула весенний воздух и поняла, что все ее страхи – пустое. Над крышей особняка ярко светило солнце, а через все небо раскинулась широкая радуга.

После полудня она пошла за продуктами. Их поселок располагался у самого леса, примыкая к деревне под названием Вишерки, в которой был магазин.

Дайнека шла по дорожке, заросшей крапивой и бузиной. В траве стрекотали кузнечики. Рядом трусил Тишотка и время от времени брехал на собак, стерегущих свои дворы. Со временем это ему надоело, и он молча добежал до самого магазина.

Дайнека купила вареники, которые любили и она, и Тишотка, а когда собралась уходить, в магазин зашла знакомая старушка, живущая по соседству.

– Здравствуйте, Таисия Ивановна!

– Здравствуй, Людочка! – Соседка называла ее так, потому что знала еще ребенком.

– Я подожду вас, – сказала Дайнека.

– Вот и хорошо, обратно пойдем веселей.

Таисия Ивановна Перевозникова имела пышные формы, однако ситцевое платье в мелкий цветочек было приталено «по фигуре». Отечные ноги обуты в шлепанцы на танкетке, а волосы прибраны в скромный пучок.

Она набрала два пакета продуктов, и Дайнека взяла один, чтобы помочь донести. Дом Таисии Ивановны стоял у самого леса. По дороге они болтали на разные темы, а когда проходили мимо пустого особняка, расположенного как раз между их домами, Дайнека заметила:

– Кажется, туда кто-то заехал…

– Сколько живу, не видела ни души, – возразила старуха. – Вчера приезжал садовник, может быть – он?

– Нет, – твердо сказала Дайнека. – Этой ночью я видела свет в комнате на втором этаже. Там был человек.

Таисия Ивановна с опаской покосилась на высокий забор.

– Может быть, показалось? В такую бурю, что была прошлой ночью, привидится что угодно. – Дойдя до своей калитки, спросила: – В гости зайдешь? Савелий Васильевич будет рад. – Она склонилась к Тишотке: – И ты заходи, угощу тебя мосолыгой.

– Мосолыга – это такая кость? – на всякий случай поинтересовалась Дайнека.

– Вкусная, мозговая, – подтвердила старушка, и Тишотка первым юркнул в калитку.

За пару лет, что Дайнека здесь не была, ничего в доме не изменилось. На полу дешевые коврики, мебель в стиле восьмидесятых. Чистые занавески, и на окошках – цветы.

– Савелий, посмотри, кто к нам пожаловал!

К ним вышел худой старик в клетчатой рубашке и синих тренировочных брюках.

– Людмила! Давненько тебя не видел… – Он обнял ее и усадил за кухонный стол. – Тася, неси-ка нам чай! – Глядя, как жена собирает на стол, спросил: – Рассказывал я тебе, как ее полюбил?

– Нет, – Дайнека улыбнулась, потому что слышала эту историю много раз.

– Мы жили на Пресне, в одном дворе. Вот за что ее уважал: отчаянная она была. Очень смелая. Бывало, отберет у меня деньги на завтрак: «Хватит тебе булок…» И высыплет мелочь в свою сумку. А сумка у нее была картонная, вроде папки для нот, на веревках…

Таисия Ивановна обернулась и, продолжая что-то помешивать, улыбнулась.

– Оставь девчонку в покое. Не надоело тебе одно и то же…

– Нет, подожди, – Старик выставил перед собою ладонь, будто обороняясь. – Заберет деньги, высыплет в сумку. И так каждый день. Потом достанет, что вдвоем накопили, и купит на все колбасы. Пойдем с ней к забору, что сад у самой Москвы-реки ограждал, перелезет она первой через него, потом меня позовет. Вижу – собака огромная, сторожевая, вроде кавказца, колбасу нашу лопает. На Тасю посмотрит, хвостом завиляет, на меня – рыкнет, но не тронет. Наберем в саду вишен и обратно через забор. Э-э-э-х!

– С тех пор вы всегда вместе? – После этого рассказа Дайнека всегда задавала такой вопрос.

– Всю жизнь, как один день, – ответил Савелий Васильевич.

– Сколько лет с вами знакома, ни разу не видела ни одной фотографии. Какими вы были в молодости?

Старики благодушно переглянулись.

– Ну что, Тася, неси альбом… Э-хе-хе…

Таисия Ивановна пошла в спальню, Дайнека – за ней.

– Я помогу.

Открыв шкаф, старушка потянула альбом в плюшевой облицовке. Вместе с альбомом выпала папка и рассыпалась, стукнувшись об пол. Из нее выпали газетные вырезки. На одном клочке Дайнека увидела рекламу химчистки «Розовый заяц».

«Смешное название», – подумалось ей.

Таисия Ивановна сложила вырезки в папку.

– Савелий Васильевич увлекается. – Она поставила папку на место, и они вернулись на кухню.

Разглядывая старые фотографии, Дайнека спросила:

– А это вы где?

– На работе, – Таисия Ивановна взяла фотографию и улыбнулась. – С девочками из «Посейдона». Я оттуда на пенсию уходила. Работала делопроизводителем. Когда это было? Лет десять прошло, может, и больше…

– Да… – протянул старик. – Приходит старость, и все – трындец!

Таисия Ивановна укоризненно хлопнула его по плечу.

– А это кто? – снова спросила Дайнека и показала на фотографию молодого мужчины.

Таисия Ивановна отвернулась, а Савелий Васильевич сказал осипшим вдруг голосом:

– Наш сын, Алексей.

– Я его никогда здесь не видела. В каком городе он живет?

– Его с нами нет, – Таисия Ивановна взяла полотенце и вытерла им глаза.

– То есть как… – Дайнека не решилась озвучить догадку.

– Много лет назад Алешенька не вернулся. Уехал на электричке домой, но в московской квартире не появился.

– Вы искали его? – Задавая этот вопрос, она понимала, как абсурдно он прозвучал.

– Искали, – проронила Таисия Ивановна. – В милицию заявили. Листовки развешивали. Все бесполезно.

– Такого быть не должно! – возмутилась Дайнека. – Это нельзя так оставлять! Нужно искать!

– Милая девочка, – Таисия Ивановна погладила ее по голове. – Мы искали. Пропал, никаких следов не оставил…

Старик посмотрел на жену с такой болью, что Дайнека не смогла удержаться.

– Могу я взять его фотографию?

– Зачем? – удивленно спросил Савелий Васильевич.

– Есть у меня один человек…

– Милый ребенок, – печально улыбнулась Таисия Ивановна. – Бери, если хочешь. Столько лет прошло, кто же найдет…

– Дайте листок, – распорядилась Дайнека и, когда получила его, попросила: – Пожалуйста, расскажите, когда он пропал, какие шрамы, приметы, болезни… Перевозников Алексей Савельевич, – написала она первую строчку и вскинула голову: – Когда он родился?

Старики продиктовали ей всю информацию, потому что в этот момент она выглядела так, словно всю жизнь занималась поиском пропавших людей.

Закончив писать, Дайнека сказала:

– Сегодня же все передам. – Она прижала руки к груди. – Надежду терять нельзя. Нужно верить!

По дороге от стариков Дайнека уже набирала телефон Вешкина, руководителя службы безопасности крупного холдинга, где работал ее отец.

– Сережа, мне срочно нужна твоя помощь…

Договорившись о встрече, Дайнека не сомневалась: Вешкин ей не откажет. В тот же день они встретились в кафе на въезде в Москву, Дайнека передала фотографию и все рассказала.

– Как думаешь, можно как-то помочь? – Она умоляюще смотрела на Вешкина.

Сергей поправил очки.

– Сделаю все, что смогу…

– Ты просто не представляешь, какие это замечательные старики!

Сергей, улыбаясь, спросил:

– Послушай, Дайнека, плохими у тебя люди бывают?

– Бывают, – сказала она и поняла, что никого не может назвать.

Вернувшись домой, просидела над учебником и тетрадкой до самого вечера. Тишотка нашел желтого ежика и, пристроив его рядом с собой, лег у ее ног. Иногда, чтобы размяться, Дайнека брала ежика, выходила во двор и кидала к забору, а когда Тишотка его приносил, кидала еще раз. Пес носился как угорелый, получая удовольствие от игры и возможности быть нужным своей хозяйке.

В очередной раз размахнувшись, Дайнека поняла, что взяла высоко, но уже ничего не могла исправить. Еж перелетел на участок мертвого дома. Тишотка посмотрел ей в глаза, грустно побрел прочь и лег у забора, положив морду на передние лапы.

Он лежал там до темноты. А когда она сварила вареники и позвала его есть, даже не посмотрел в сторону миски.

Дело принимало плохой оборот. Дайнека окликнула его. Тишотка не повернулся. Она подошла, присела и погладила его по спине.

– Ну что ты, я ж не нарочно…

Тишотка никак не отреагировал на ее слова.

– Вернемся в Москву, куплю тебе нового, – продолжала Дайнека, – такого же, желтенького.

Тишотка не отвечал.

Дайнека вернулась в дом, но не могла найти себе места, понимая, что пес будет лежать у забора всю ночь. Она и предположить не могла, что игрушка так ему дорога.

Время для визитов было неподходящее, тем не менее Дайнека вышла на улицу и позвонила в ворота соседнего дома. То, что ей не открыли, не удивило. Она позвонила еще раз, скорей для очистки совести. Однако вернувшись и увидев лежащего у забора Тишотку, поняла, что не сможет бросить друга в беде. Принесла лестницу, приставила к забору там, куда улетел еж, и влезла наверх.

Усевшись на забор, оглядела темный, без света дом и стриженую лужайку, на которой светлым пятном валялась игрушка. Тут же определилась, куда поставить ногу на другой стороне, и благополучно спрыгнула на чужую территорию.

За забором тихо скулил Тишотка…

Пригнувшись, Дайнека добежала до ежика, вернулась и забросила его обратно, в свой двор. Взялась за забор и уже занесла ногу на поперечину, как вдруг почувствовала неодолимое, прямо-таки всепожирающее любопытство. Она обернулась и внимательно оглядела территорию таинственного дома. В этот момент из-за облаков показалась луна.

Сколько раз в детстве она изучала этот ландшафт. Он и теперь нисколько не изменился: стриженый газон без признаков деревьев или кустарников. Ни беседок, ни гаража. Казалось, для хозяев важно лишь то, чтобы все здесь идеально просматривалось.

Дайнека стояла как на ладони, и если в доме сейчас кто-нибудь был, при свете луны он хорошо мог ее разглядеть. Она двинулась к зданию, похожему на классическую двухэтажную виллу. По карнизу, как у итальянских аналогов, не обошлось без лепнины. Крытая веранда была пуста, ни стульев, ни даже стола. По участку проходила одна дорожка, к воротам, все остальное – засеянный травой луг. Дайнека пробралась вдоль стены, поочередно разглядывая жалюзи первого этажа.

Вдруг стало темно, как будто кто-то огромный закрыл ладошкой луну. Где-то в лесу ухнула птица, еще дальше, в деревне, проехал автомобиль. Дайнека свернула за угол и увидела приличную полосу света, выбивавшуюся из-под металлических жалюзи. Тут же сообразила, что это окно смотрит на лес. В очередной раз уверившись, что благоразумие – это не ее добродетель, заглянула под жалюзи и увидела спальню: кровать с позолоченным изголовьем и балдахином из парчовой ткани. У кровати, в человеческий рост, стояло белое изваяние, которое поначалу Дайнека приняла за живую женщину. В ногах кровати стояла кушетка и лежал бордовый ковер, простиравшийся до окна, у которого застыла она.

Вдруг свет погас, но тут же вспыхнул фонарь в руках белого изваяния. Мелькнула тень, на кушетку упал халат, а на кровать уселся мужчина. В неясном свете Дайнека не могла рассмотреть лицо, видела только, что он немолод и худощав.

Мужчина взял пульт, и комната наполнилась мерцанием телевизора. Мимо него кто-то прошел. Дайнека увидела женщину с подносом в руках. Поставив его на тумбочку, она скинула дорогой цветастый халат и, оставшись в ночной рубашке, повернулась лицом к окну.

У Дайнеки подкосились колени.

– Господи… Это же Таисия Ивановна…

Та подошла к окну и наглухо задернула шторы. Дайнека упала на землю и замерла. Убедившись, что ее не заметили, поднялась и бросилась прочь.

Перевалившись через забор, она спустилась на свою территорию, Тишотка встретил ее радостным визгом, однако на всякий случай схватил ежа и уволок его в дом.

Дайнека провела беспокойную ночь, пытаясь осознать, связать воедино то, что знала о стариках, об их маленьком бедном доме и то, что увидела ночью через окно в роскошном особняке.

Когда она спросила у Таисии Ивановны, не поселился ли кто-то в особняке, та ответила, что не видела ни души. Мужчиной, что лег на кровать и по-хозяйски включил телевизор, без сомнения, был Савелий Васильевич. Почему он так бесцеремонно распоряжался в чужом доме и почему Таисия Ивановна бессовестно соврала, пока оставалось тайной.

Назавтра, как только проснулась, Дайнека отыскала отцовский бинокль и, выбрав позицию, изучила каждый сантиметр на фасаде мертвого дома. Окна закрыты жалюзи, никакого движения ни в доме, ни во дворе. Помаявшись, она достала старую телефонную книжку и нашла телефон Перевозниковых.

Понимая, что лезет куда не просят, все-таки позвонила. Таисия Ивановна подняла трубку, и Дайнека сказала первое, что пришло в голову:

– Можно, я к вам зайду? Очень скучно, я в доме одна.

– Минут через тридцать, пока с делами управлюсь. Приходи, будем рады.

Догадавшись, что Перевозниковы еще в особняке, Дайнека взяла бинокль и кинулась на балкон. Но сколько ни смотрела, не заметила того, как они вышли из мертвого дома.

Когда раздался звонок и Дайнека взяла трубку, Таисия Ивановна мирно спросила:

– Ну что же ты, Людочка, не идешь? Мы уже стол к чаю накрыли.

Отложив бинокль, она вышла из дома. По дороге перебирала разные объяснения и, уже подходя к калитке Перевозниковых, решила: наверное, старики присматривают за домом по просьбе хозяев. Однако в такую версию не вписывалась ложь Таисии Ивановны.

Савелий Васильевич сидел у стола, накрытого старенькой скатертью.

– Страшно небось одной ночевать?

– Нет, просто немного скучно. – Она решила пойти ва-банк. – А вы сегодня где ночевали?

Старики удивленно переглянулись:

– Дома, в соседней комнате…

– А… – сказала Дайнека и попыталась загладить неловкость. – Просто мне показалось, что вы уезжали.

– Куда нам теперь ездить, – сказал Савелий Васильевич, поднося кружку ко рту. – Чай-то пей, остынет небось.

Дайнека взяла горячую кружку и непроизвольно обвела кухню глазами. Ничто из того, что она сейчас видела, не объясняло вчерашнего случая. Таисия Ивановна была в том же ситцевом платье. Савелий Васильевич – в тренировочных штанах и рубашке, купленной на самом дешевом рынке. Никаких дорогих халатов или признаков роскоши не было. Как говорится, бедно, но чисто. Все как всегда.

Отхлебнув пару глотков, Дайнека зашла с фланга:

– Не знаете, кто присматривает за домом? – Она кивнула на особняк.

Таисия Ивановна повторила то, что сказала вчера:

– На днях приезжал садовник. Больше там никто не бывает.

Когда Дайнека уходила от Перевозниковых, она запнулась о черные туфли, которые старик тут же надел, чтобы проводить ее до калитки.

Выйдя на улицу, Дайнека остановилась.

– «Силвано Лоттанци»… Боже мой! – Она обернулась, а потом побежала домой и прямиком направилась в отцовскую спальню. Открыла шкаф с обувью, достала одну пару, поднесла к свету и прочитала надпись внутри ботинка:

– «Силвано Лоттанци, калцилайо»… Сапожник…

Ботинки, которые она держала в руках, отец шил на заказ в мастерской дорогого итальянского сапожника. Такие ботинки стоили пять тысяч евро.

Там, в доме у стариков, она споткнулась о ботинки этой же марки. И те ботинки принадлежали Савелию Васильевичу Перевозникову.

Ночью Дайнека проснулась от какой-то тревоги. Лежа в постели, смотрела на потолок. Казалось, что по белой поверхности мечутся желтые тени. Вскочив на ноги, подбежала к окну и увидела языки пламени.

Сначала ей показалось, что горит таинственный особняк. Потом, перебежав к другому окну, она поняла, что это – костер на его газоне. Дайнека стояла у окна до тех пор, пока он не потух, однако никого не заметила.

Когда чуть-чуть рассвело, она опять подтащила лестницу и перебралась на соседний участок. Костер еще тлел. Непрогоревшие деревяшки переливались искристыми сполохами. Дайнека пошевелила золу носком своего ботинка и вынула оттуда обугленный газетный кусок.

– Розовый заяц, – прочитала она. – Химчистка «Розовый заяц»…

Дайнека перевернула бумажку и на обратной стороне прочитала заголовок статьи:

– Кровавая расправа в компании «Посейдон»… Восемь трупов… Похищены деньги… Никто не остался в живых…

Дайнека почувствовала дрожь сначала в руках, потом затряслись колени. Она рванула к забору и забралась на него с немыслимой быстротой. Еще через мгновенье она была на своей стороне. Схватив Тишотку, вбежала в дом. Закрыла дверь на замок, поднялась в свою комнату и тоже заперлась. Этого показалось мало, она забралась под одеяло и накрылась им с головой.

Минут через десять Дайнека была готова обдумать то, что случилось. Этой ночью на соседнем участке сожгли газетные вырезки, которыми, по словам Таисии Ивановны, увлекался Савелий Васильевич. Это подтверждает найденный клочок с рекламой химчистки «Розовый заяц», который она заметила в доме у стариков, когда рассыпалась упавшая папка.

На этом же клочке, с другой стороны – заметка о кровавой расправе в офисе «Посейдона». По словам старухи, она там работала. Получается, старики имели отношение к этому делу. Иначе зачем собирали вырезки? А если пришить к истории особняк, в котором они тайно хозяйничали, дорогую одежду и обувь, легко предположить, куда ушли деньги из офиса «Посейдона».

– Неужели старики убили всех восьмерых?.. – Содрогнувшись, Дайнека поняла, что никогда не сможет в это поверить.

Сомнения заставляли ее мысли метаться в разные стороны.

– А если – они? Да это же просто какие-то Бонни и Клайд…

Никогда еще она не желала так сильно, чтобы маленькая стрелка часов подошла к девяти, а большая к двенадцати. Ровно в девять часов утра Дайнека позвонила Сергею Вешкину.

– Послушай, Дайнека, – сердито сказал он. – Я, конечно, понимаю, что ты просила ускориться, но…

– Сережа, Сережа! Я не за тем!

– Прямо таран какой-то, а не девчонка. Ну, чего тебе еще нужно?

– Все, что сможешь найти про убийства в офисе «Посейдона». – Она беззастенчиво пользовалась дружеским расположением Вешкина.

Услышав слово «убийство», Вешкин встревожился:

– Постой. Во что ты опять вляпалась?

– Ни во что, – как можно беспечней отмахнулась она. – Это случилось лет десять-двенадцать назад. Очень надо, пожалуйста, найди все, что сможешь. Лучше, если копию материалов дела…

Вешкин остановил ее:

– Ты хоть понимаешь, о чем говоришь?.. Совсем обнаглела… Копию дела ей подавай, – он немного смягчился: – Может, и дела-то никакого не было. С чего ты это взяла?

– Было! – убежденно заявила Дайнека.

– Это случилось в Москве?

– Да, об этом даже в газетах писали.

– Отец знает? – строго спросил Сергей. – Знает, для чего тебе это нужно?

– Знает! – уверенно соврала она, резонно предположив, что Сергей не станет звонить отцу.

– Для чего?

– Делаю курсовой.

– Это по какой же дисциплине? – усомнился Сергей.

– Правоведение.

После продолжительного молчания он тихо спросил:

– С каких пор на твоей специальности правоведение изучают?

– Сережа, – проникновенно сказала она. – Сколько лет назад ты закончил учебу?

– При чем тут это?

– При том, что с тех пор многое изменилось.

– Ладно, – ответил он. – Если что-то найду – позвоню.

Остаток дня Дайнека провела в Интернете. Нашла только одно упоминание о том, что случилось в офисе «Посейдона»: вечером тридцать первого декабря там были убиты восемь человек, которых обнаружили сотрудники, пришедшие после праздников на работу. Среди погибших – трое из руководства и юрист компании «Посейдон». Кроме них, обнаружили трупы четырех мужчин. Все погибшие были застрелены, здесь же нашли оружие. Случившееся отнесли к разряду криминальных разборок.

Дайнека припомнила все, что знала про стариков. Таисия Ивановна – скромная женщина, всю жизнь проработала в офисах. Мало зарабатывала, малым довольствовалась. Во всяком случае, так считали все окружающие. Старик до недавнего времени работал в школе учителем по труду. Никто из соседей не мог сказать про них ничего плохого. Она вдруг поняла, что это и настораживало.

Сергей Вешкин позвонил неожиданно быстро.

– Проверь электронную почту. Я тебе кое-что переслал.

– Что? – с нетерпением спросила Дайнека.

– Копии материалов дела. Конечно же, там не все.

– Как тебе удалось? – В голосе Дайнеки послышалось ликование.

– Есть один друг, вместе жили в общежитии, когда в универе учились. Он запросил дело из архива, ну и… – Вешкин строго спросил: – Слушай, я там посмотрел фотографии… Где ты находишь такую жуть?

Дайнеке нечего было ответить. Это был вопрос, который она часто сама себе задавала.

– И еще… – продолжил Сергей. – «Посейдон» проходил по разным делам, связанным с отмыванием денег и причастным к криминалу.

– Теперь его нет?

– Прикрыли через год после убийств.

– Спасибо тебе, Сергей! – торжественно объявила она, после чего нажала отбой.

Стоит ли говорить, что через минуту Дайнека уже просматривала полученные документы. Среди них было несколько фотографий, на которые нормальному человеку было невозможно смотреть. Разобравшись в том, что имелось в наличии, Дайнека в первую очередь прочла протокол первичного осмотра места преступления. Из него следовало, что все было тщательно подготовлено кем-то, кто действовал внутри офиса. Это же подтверждала выведенная из строя система видеонаблюдения.

Потом она ознакомилась с собранными по делу материалами. Среди прочих нашла показания Таисии Ивановны Перевозниковой. Та рассказала, что ее, как и остальных служащих фирмы, отпустили раньше положенного времени. Когда все расходились, в офис явились гости, которых ждали в кабинете директора.

Следователь спросил Таисию Ивановну:

«Сколько их было?»

Последовал ответ:

«Шестеро».

«Вы это видели?»

«Да, я точно помню, что их было шестеро. Мы столкнулись в дверях главного входа. Я отступила. Все шестеро прошли мимо меня».

«Во сколько они пришли?»

Таисия Ивановна ответила:

«Ровно в шестнадцать часов, когда расходились сотрудники офиса».

«Вы тоже ушли в шестнадцать часов?»

Она ответила:

«Как и все».

До вечера Дайнека перечитывала показания сотрудниц, которые в шестнадцать часов покинули офис. Их, кроме Таисии Ивановны, было трое. Она обратила внимание, что двое вовсе не видели визитеров. Та, что ушла чуть позже, видела, но всего четверых.

Она вернулась к протоколу допроса Перевозниковой и, прочитав фразу «мы столкнулись в дверях главного входа», насторожилась. Снова вернулась к показаниям тех троих. Скоро Дайнека поняла, что в офисе «Посейдона» служащие обычно использовали заднюю дверь, оттуда было ближе идти до электрички. Значит, у троих свидетелей не было возможности увидеть пришедших в полном составе. Их могла видеть только Таисия Ивановна.

Наконец Дайнека обнаружила запись, где Таисия Ивановна объясняла, почему в тот день воспользовалась главным входом. У здания, в машине, ее ожидал муж.

Дайнека отыскала на карте в Интернете, где располагался офис. Оказалось, это место и теперь – окраина города. Такие районы называют промышленной зоной.

Вернувшись к материалам дела, она еще раз просмотрела документы, в которых делались выводы, что в ходе встречи из-за возникших противоречий и та и другая стороны открыли стрельбу. На месте преступления нашли кучу оружия. Все сотрудники «Посейдона» были убиты. Из шестерых пришедших убили лишь четверых. Двое скрылись, прихватив с собой деньги.

Дайнека вернулась к другим показаниям. Бухгалтерша по фамилии Лещ утверждала: утром того же дня в офис привезли две сумки. Она предположила, что в них были деньги.

Дайнека встала из-за компьютера, прошлась по своей комнате. Глядя на мертвый дом сквозь окно, попыталась собрать воедино то, что уже выстраивалось в ее голове. Сам собой сложился вопрос.

«А были на самом деле те двое?»

Сотрудница видела всего четверых пришедших в офис людей. Убитыми нашли восьмерых. Четверо из них – работники офиса. Четверо – визитеры. И только Таисия Ивановна видела тех двоих, которые пришли с четырьмя, которых потом убили.

«Их не было, – сказала себе Дайнека. – Сумки забрал кто-то другой».

Как ни трудно было соединить несоединимое, сложить то, что никак не желало складываться, но ей пришлось это сделать. Сомнений не оставалось. Деньги похитили старики Перевозниковы. Подтверждение тому – особняк, газетные вырезки, дорогая одежда, ложь и притворство. Имеет ли к этому отношение их пропавший сын Алексей? В этом предстояло разобраться полиции, куда Дайнека твердо решила пойти завтра утром, потому что не могла этого не сделать.

Ее смущало только одно. Что она могла предъявить в доказательство своей версии? Ничем не подкрепленные умозаключения, догадки, предположения и штиблеты, оставленные стариком у порога?

Сегодня утром, глядя в бинокль, она заметила между косяком и дверью, ведущей в бойлерную особняка, щель. Возможно, разжигая костер, кто-то ею воспользовался и потом неплотно закрыл. Так это или нет, Дайнеке предстояло проверить ночью, а заодно – поискать необходимые доказательства.

Вечером в их районе вырубили электроснабжение. Дайнека зажгла свечу и снова смотрела на особняк в отцовский бинокль. В кромешной тьме не было видно ни лучика. Дайнека ходила по комнате, ожидая полуночи, когда уснут старики. Тишотка провожал ее взглядом.

– Ты останешься дома, – сказала ему она.

Он и не возражал.

В первом часу ночи Дайнека проверенным способом перелезла на соседний участок. Пробежала до двери бойлерной, нащупала в кармане фонарик. К счастью, дверь действительно была отперта. Она юркнула внутрь и сразу включила фонарь. Из бойлерной перешла в коридор, оттуда – в гостиную.

Дайнека прислушалась. Убедившись, что все тихо, осветила стены гостиной. В центре комнаты, коробочкой, стояли диваны. При первом взгляде на них Дайнека определила: они отнюдь не местного производства и куплены за большие деньги. Мраморный камин у наружной стены по высоте равнялся росту Дайнеки. Если бы захотела, она поместилась бы в него, не сгибаясь.

Направив фонарик вверх, увидела царственную конструкцию из хрусталя и золотого металла. Хрусталь таинственно засверкал.

– Да… – прошептала Дайнека и направилась к столику, на котором стояли всякие рамочки.

Рассчитывая, что сейчас откроет все тайны, взяла самую большую и осветила ее. Рамка была пустой… Взяв еще одну и еще, Дайнека поняла, что ни в одной из них нет фотографий.

– Зачем ты сюда пришла?

Обернувшись, Дайнека обнаружила перед собой лицо ужасного человека. Ничего страшнее в своей жизни она не видела. Запавшие в череп глаза, бугристое лицо, гигантские надбровные дуги. Теряя сознание, вдруг поняла, что освещает лицо снизу, и перенаправила свет фонаря.

Страшный монстр, возникший из темноты, на глазах превратился в Таисию Ивановну.

– Людочка, зачем ты сюда пришла?

– Я… я только хотела… – Это все, что Дайнека могла сказать.

– Идем со мной… – Старуха направилась к выходу из гостиной.

Дайнека и не думала ей перечить, просто как зомби двинулась следом. Они прошли коридор. Там тоже было темно. Таисия Ивановна открыла дверь комнаты, и они вместе зашли в спальню.

На тумбочке горела свеча. На кровати поверх одеяла лежал старик. Со сложенными на груди руками он напоминал позу покойника. На глазах Савелия Васильевича лежали монетки по пять рублей.

– Зачем это… – пролепетала Дайнека. – Вы хотите меня напугать?

– Он умер, – сказала старуха. – Умер этой ночью. Во сне.

Дайнека села на кушетку в ногах кровати. Таисия Ивановна стояла у ее изголовья в ярком халате из натурального шелка, и было в этом что-то противоестественное, ненастоящее.

– Таисия Ивановна, зачем вы убили тех людей?

Сама не ожидала, что задаст вопрос напрямую. Врожденное простодушие дало о себе знать. Дайнека презирала себя, но поделать с этим ничего не могла.

– Ты догадалась по вырезкам из газет? – спросила старуха и перевела глаза на покойника. – Сколько раз говорила: не нужно хранить дома. Упрямый старик… Впрочем, теперь это не важно.

– Это вы сожгли их прошедшей ночью?

– Нужно было сжечь раньше.

– Вы ведь соврали, что в офис пришли шесть человек?

Старуха посмотрела на нее безразлично.

– Это мы с Савелием забрали те деньги.

– Как это было?

– Зачем тебе знать?

– Расскажите, и я решу, как мне поступить, – отважно заявила Дайнека.

Старуха потянулась, чтобы, как обычно, погладить ее по голове, но Дайнека решительно отстранилась.

– Милый ребенок… – сказала Таисия Ивановна и села рядом с ней на кушетку. – Это случилось тридцать первого декабря. Нас отпустили с работы раньше. Все знали, что в кабинете директора ждут важных гостей. Савелий приехал за мной на машине, чтобы мне не ехать на электричке. На выходе я столкнулась с мужчинами, их было четверо. Я пропустила их, вышла, и мы с Савелием поехали домой. Уже добрались, когда я вспомнила, что забыла на работе новогодний подарок для Алексея.

– Для сына? Он был еще… – Не закончив, Дайнека поправилась: – Он был еще с вами?

Старуха кивнула.

– Мы вернулись. Свет в приемной горел. Я хотела по-быстрому добежать до своего кабинета, а когда зашла, так и остолбенела. – Таисия Ивановна поджала губы. – Кругом кровища. Мертвые – кто где. Повсюду оружие. Они, видно, как начали палить, так и перестреляли друг друга. Посреди приемной – две черные сумки, а в них – пачки долларов. Я кинулась к выходу, но когда поняла, что живых в здании нет, вернулась.

– Что было дальше?

– Сначала хотела уйти. Потом вдруг представила, сколько можно всего купить на такие деньжищи… Сыну – машину… Савелию вставить зубные протезы. Новый дом, тепличку построить… И такое искушение меня одолело, что я решила взять эти деньги, а там пусть будет, что будет. Разве я тогда понимала, что теперь зло крадется ко мне! – Старуха посмотрела на мертвеца. – Вышла к Савелию, все рассказала. Он и слышать не захотел, все твердил про закон, про милицию. Но я сумела его убедить. Мы пошли и забрали те сумки.

– Вас заподозрили?

– Нет. Никто не видел, что я возвращалась. Потом я сказала, что в офис пришли не четверо, а шесть человек. Их не нашли, и все решили: те двое, что остались в живых, унесли деньги с собой.

– Кто это придумал? – спросила Дайнека.

– Все придумала я. Савелий – ангельская душа… Не будь меня, он бы никогда не решился. – Таисия Ивановна горько вздохнула. – Мы долго ждали, что нас найдут. Но все было тихо, и мы успокоились.

– Значит, вам повезло… – прошептала Дайнека, стараясь не глядеть на покойника, лежащего на кровати.

– Повезло? – Старуха заговорила сквозь рыдания. – Через два месяца пропал наш Алеша. – Она заплакала. – Я сразу поняла почему: за эти деньги мы расплатились сыном. А я, глупая, хотела купить машину… Господь одной рукой дает, а другой – забирает…

– Сильно сомневаюсь, что эти сумки вам дал господь, – проворчала Дайнека. – Скорее наоборот. – Однако ночью, рядом с покойником, она не стала поминать имя нечистого.

– Первые деньги потратили на то, чтобы найти Алешу. Потом заболел Савелий. Потратились на лечение. После этого тратили только потому, что деньги были. Уехать мы не могли. Все время ждали Алешу. А ну как вернется? А нас – нет. Постепенно выучились скрывать, обманывать, изворачиваться. Вроде бы все было, а главного не хватало. Дом купили незадолго до того, как приехали вы. Стали жить в нем с оглядкой. В старом доме бывали только для виду.

– Кого я видела той ночью в окне?

– Когда случилась гроза? Савелия. Я попросила его проверить, закрыты ли окна.

– Ни разу не замечала, чтобы вы сюда заходили.

Старуха поманила ее рукой.

– Идем-ка…

Они спустились по лестнице. Из подвала двинулись в коридор, по которому прошли метров тридцать. Поднявшись по ступеням наверх, оказались в старом доме стариков Перевозниковых.

– Значит, из дома в дом вы пробирались по подземному переходу…

– Я рада, что все закончилось. Ты ведь пойдешь в полицию?

Дайнека не знала, как ответить на этот вопрос. Старуха виновато продолжила:

– Только вернуть мне им будет нечего. Денег уже нет.

– Вы все потратили?

– Потратили мы немного. Вовремя спохватились. Савелий как-то сказал: души нужно спасать. Два года назад все деньги отдали на строительство детского дома. Не здесь, не в Москве. Савелий увез на родину, в Минусинск. Теперь в этом доме дети живут, сто пятьдесят человек. – Она снова вздохнула. – Не знаю, как дальше жить…

Неожиданно для себя Дайнека обняла Таисию Ивановну.

– Вы хорошо сделали. Кто-то должен останавливать зло.

– Милый ребенок, – вздохнула старуха, однако не решилась погладить ее по голове.

Дайнека вернулась домой больная. Она не могла спать: маялась, словно от боли, ходила по дому туда-сюда, представляя себе Таисию Ивановну, которая сидит в темноте возле мертвого мужа. К утру она окончательно поняла, что в полицию не пойдет. И дело было не только в том, что ей было жаль старуху. А в том, что деньги преступников достались брошенным детям. Какой справедливости добьется Дайнека, если заявит в полицию? Таисия Ивановна поддалась искушению и потеряла всех, кого любила. Какой же прок сажать старуху в тюрьму?

Утром Дайнека собрала свои вещи, посадила Тишотку в машину и вернулась в городскую квартиру. Встречаться с Таисией Ивановной на улице, в магазине или где-то еще было выше ее сил. Ловить выжидающий взгляд и чувствовать себя вершителем судеб она не желала.

Закончился май. Дайнека сдала сессию. Отец вернулся из отпуска и рассказал, что таинственный особняк обрел новых хозяев.

В тот же день ей позвонил Вешкин.

– Послушай, кажется, я нашел!

– Что? – спросила Дайнека.

– Не что, а кого.

Она сообразила, о ком идет речь.

– Ты нашел Перевозникова?

– Кажется – да.

– Где он сейчас?! – Дайнека опомнилась, только когда услышала свой крик.

– В тот день, когда он пропал, в электричке его угостили пивом. Он выпил. Очнулся – ни документов, ни денег. Кто такой, как зовут – не помнит. Сел в одну электричку, в другую… Так всю весну и лето по электричкам и поездам мотался. Когда пришли холода, его подобрали в Новосибирске и определили в психушку. Пробыл там год. Понемногу восстановился. Теперь – женат, имеет двоих детей.

– Как ты его нашел? – Дайнека не знала, как благодарить Вешкина, в тот момент она его обожала.

– Если бы он сам не начал искать, мы бы его фиг нашли. Кое-что вспомнил: где жил, имя матери, первую букву фамилии. Так по мелочам информация набралась. Добрые люди поместили его в базу данных. А тут и мы подоспели. Спустя столько лет… – Сергей Вешкин не скрывал своей радости. – Сейчас же скину его телефон и адрес. Можешь сказать родителям.

– Не могу. Осталась одна мать, и я… В общем, прошу, сообщи ей сам.

– Странная ты, Дайнека, девица… Вышли адрес. Ради такого случая сам к ней поеду.

Прошел почти год. В конце весны Дайнеке позвонил какой-то мужчина, сказал, что должен передать ей письмо. Они встретились у метро, и он отдал конверт.

Теперь Дайнека сидела на подоконнике и смотрела в окно. Рядом с ней лежало письмо, которое она должна была дочитать.

«…Ты научила меня надеяться, и я дождалась сына. Помню, как ты сказала: кто-то должен останавливать зло. Ты остановила его. Я благодарю бога за встречу с тобой и за то, что он вернул мне самое дорогое – моего сына.

Прощай и прости меня.

Знакомая тебе,

Таисия Ивановна».

Дайнека подняла голову и снова посмотрела в окно, а потом вспомнила, что сказал тот мужчина, когда отдавал ей конверт.

– Письмо от моей матери. Она вчера умерла.

Анна и Сергей Литвиновы

Последняя ночь в Риме

Редко где бываешь настолько одиноким, как в чужом городе, в чужой стране, языка которой не знаешь.

Пожалуй, дурацкой была сама идея задержаться в Риме на выходные. Поброжу по улицам, думал я, посижу в кафе. Весна опять же. Распродажи. Куплю себе пару сорочек, галстуков. Ну и подарки маме, сестре и коллегам.

Однако то, что из суетной Москвы выглядело гламурной сказкой – вау, шопинг в Риме! – в реальности оказалось тоской зеленой. Вообще-то я отдыхать люблю активно. Акваланг, лыжи, мото-покатушки. Когда студентом был, с парашютом прыгал. В горы ходил. На плотах сплавлялся… Поэтому шопинг для меня – что к дантисту сходить. Результаты, конечно, впечатляют, но сам процесс утомителен и скучен. До сих пор не понимаю: почему дамы от магазинов тащатся?! Прямо аж вдохновляются, преображаются, хорошеют – дай им только разгуляться! А еще если в деньгах не стеснять, как требовала бывшая моя супруга Ирина, они готовы с утра до ночи покупать. Моя экс-благоверная, во всяком случае, была такой: воспринимала меня как придаток к золотой кредитке.

О, если мысли свернули к бывшей супружнице – значит, совсем дело швах. Надо срочно поправить настроение. На подходе к гостинице я завернул в кабачок и спросил у стойки рюмку граппы. Барменом оказался интеллигентный мальчик, который – как позже выяснилось – окончил филфак университета и прекрасно болтал по-английски, и даже русский знал немного – читывал в подлиннике Толстого и Солженицына. После трех порций граппы мы подружились. В последнее время много стало встречаться на Западе среди обслуги интеллигентных мальчиков из хороших семей. Они со знанием дела судят о Джойсе и структурализме, но работают портье, барменами и продавцами. В Европе кризис.

Потом бармен устал напрягаться, припоминая русские слова (а я английские), и затрещал по-своему с другими посетителями. Расстались мы, весьма довольные друг другом.

Я отвалил от раздаточной со своими пакетами от «Фурла», «Балдинини», «Ферре» и «Лакоста». Интересно, что, в свою очередь, подумал обо мне тот паренек? За кого принял? Посчитал меня топ-менеджером, поднявшимся на русском нефтегазе? Чиновником, разжиревшим на откатах? Удачливым продавцом автомобилей «Феррари» среди кавказских тейпов? Московским спекулянтом, скупающим для перепродажи все римское?

Не оправдываться же перед ним! Только русские поймут: дизайнерские вещички, приобретенные в Вечном городе, вдвое, а то и втрое дешевле, чем аналогичные в Белокаменной.

Я прикинул в уме: никого не забыл? Себе я взял рубашек от «Лакоста» да пару галстуков. Сумочка «Фурла» для мамы, главбуху кошелек «Балдинини», сестре – поясок от «Пуччи». Особый подарок, зонтик от «Фенди», предназначался подчиненной, переводчице Алене. Не потому, что нас с ней амуры какие связывали. Просто девочка готовила для нас с Глебом эту командировку. Переводила для нее все итальянские документы. Выбирала и заказывала гостиницу. Делала визы. И втайне, думаю, мечтала отправиться с нами на берега Тибра.

Однако собственный бизнес – штука строгая. Глеб настоял, чтобы во имя минимизации расходов Аленка не ехала, и я не смог своего партнера переубедить. Надо теперь девчонке хоть подсластить пилюлю.

А Глеб без подарка обойдется – сам отбыл из Италии позавчера. Ему есть куда спешить – в объятия своей новой женушки, модельки. Мне же торопиться было решительно не к кому.

И я не спеша прогулялся до своей гостиницы – тихое место, окраина центра, рядом с пьяцца дель Попполо. Как многие римские строения, мой отель был высоким, но узким: потомки сенаторов и гладиаторов экономили землю. На моем восьмом, верхнем, этаже имелось лишь шесть номеров. Комната была маленькой, зато с коврами, гобеленами и антикварной мебелью, почетное место в ряду которой занимала кровать.

Я бросил пакеты в угол, а собственное тело – не раздеваясь – уронил на постель. В ушах звенели голоса продавцов и официантов, объявления по магазинным трансляциям и химическая музыка, ни на минуту не умолкавшая в местах продаж, – чтобы мы, консьюмеры, покупали быстрее, больше, дороже. Как в калейдоскопе, перед закрытыми глазами прокрутились толпы туристов. Вот они сидят, в шахматном порядке, сверху донизу, на Испанской лестнице… Облепили фонтан Треви… Обтекают универмаг «Зара»… Закружились в глазах ценники, рекламы, слоганы, наперебой обещая грандиозные скидки, невиданную экономию и великое счастье. Тускло, наискось, сверкнул купол собора Святого Петра – а через минуту я уже спал.

Проснулся я, когда за окнами стемнело. Часы показывали без четверти десять. Окно я приоткрыл еще утром. Предупредительная горничная так и оставила его незатворенным. Весенний прохладный воздух древней столицы вползал в мою одинокую комнату. В темно-синем небе, над непрестанно звучащим городом, зажглись две первых ярких звезды, некогда нареченные здесь по-латыни – Венерой и Сириусом. А современные рукотворные звезды, крылатые лайнеры, один за другим степенно пересекали край неба по направлению к аэропорту Фьюмичино.

Я чувствовал, что глубокий, как обморок, сон освежил меня – но в то же время от спанья в одежде ощущалась некоторая, что ли, нечистота.

Не зажигая свет, я разделся, расшвыряв вещи, и отправился в душ. Из ванной я вышел уже совершенно освеженный и бодрый. В халате присел к окну. Настроение поднялось и, будь я в Вечном городе с компанией, подбил бы дружбанов сейчас отправиться на прогулку – в поисках если не приключений, то впечатлений и новизны. Или хотя бы обеда. Время перевалило за десять, а я толком не ужинал.

Однако я был один. И Рим не Барселона и не Малага, где рестораны полны за полночь. По здешним понятиям, время ужина неотвратимо истекало. Где теперь, спрашивается, рыскать в поисках лазаньи или пиццы?

Я позвонил в гостиничный ресторан и заказал себе в номер сыров и «Кьянти». В ожидании заказа присел у окна. Широкий мраморный подоконник представлял собой подобие стола, опершись на который удобно было разглядывать открывавшийся вид.

Жил я, как уже обмолвился, на восьмом этаже – последнем. Окна выходили во внутренний двор отеля. Летом в этом затененном колодце, верно, накрывали гостиничные завтраки. Сейчас для завтраков на свежем воздухе было еще прохладно, и во внутреннем дворе скучал лишь один стол с пепельницей – последнее прибежище местных куряк. Цены на сигареты, видать, сильно прижали Европу – я ни разу не видел внизу ни одного курильщика.

Внутренний двор с трех сторон замыкался стенами гостиницы, крашенными в грязно-розовый цвет, а с четвертой стороны ограничивался шестиэтажным жилым домом – иной архитектуры, другого цвета (коричневого) и стиля.

Окна здания напротив я основательно изучил за предыдущие пять вечеров. Я не жалую ни телевидение, ни Интернет. И если есть выбор, делаю его в пользу живой жизни. А в римской гостинице будто специально не оказалось «вай-фая», к тому же телеприемник не ловил ни одной английской программы, не говоря о русских. Оно и к лучшему. Оставалось наблюдать и впитывать римскую жизнь – какая она есть.

Официант принес мой ужин. Им снова оказался мальчик-интеллектуал, я дал ему два евро чаевых и попросил поставить сыр и вино на подоконник. Юноша щегольски откупорил бутылку и от души пожелал приятного аппетита. Чем мне нравится обслуживающий персонал на Западе – он никогда не бросает на клиента завистливых иль злобных косяков. Люди воспринимают как должное, что они тебя обслуживают. И стараются исполнить свои обязанности достойно, без вывертов и капризов. А придет его очередь, и я, так же тихо и достойно, обязан буду угодить ему.

Я почти залпом осушил первый бокал. Тихий вечер, весна, холодное «Кьянти», Рим – что еще надо человеку, подумал я элегически. Настроение заиграло крещендо и форте.

Весна и одиночество в чужом городе – самое время, чтобы подводить итоги, оценивать рубежи, намечать свершенья. Я закусил моцареллой и подумал, что, с одной стороны, жизнь определенно удалась. Судьба счастливо распорядилась, что в начале девяностых, еще студентами, мы с Глебом изобрели прибор, который в итоге оказался востребован. И трижды повезло, потому как мы с ним сумели не только запатентовать, но и самостоятельно его изготовить. А потом ухитрились наладить серийный выпуск. И в дальнейшем никто, о чудо, не попытался отобрать нашу разработку, отнять прибыль или отжать бизнес. А мы с компаньоном не разругались. И нас не посадили, не замочили, не задавили конкуренты, не прикрыли завистники и не прихлопнули враги. Правда, замечу в скобках, в последнее время слишком уж много денег приходится откатывать чиновникам. Кряхтим, но платим. Но, слава богу, мы до сих пор были живы, и теперь вот, после долгих усилий, подписали контракт с итальянскими партнерами. Будем выводить наше устройство на европейский рынок.

Да! Внешне в моей жизни все вроде бы белиссимо. А если с оборотной стороны глянуть… Вот будет мне скоро сорок. Жизнь не жизнь, но половина ее уж точно куда-то ухнула – а куда, бог весть. Дни переполнены суетой, иногда даже и приятной. А смысл? Ничего лучшего, чем мой прибор-кормилец, я так и не создал, хотя и пытался.

Да и с личной жизнью как-то не складывается. После того как завершилось, слава богу, мое супружество, я долго в сторону девушек даже глядеть не мог. Да и теперь холодею, если какая-нибудь закидывает удочку в смысле женитьбы. А в результате есть все шансы так и сгинуть с лица Земли, не оставив на ней своего семени: ни парнишки, ни дочурки, никого.

Однако после второго бокала концентрация «Кьянти» в крови достигла уровня, когда оптимизм стал преобладать. Я перестал себя терзать и продолжил наблюдение за жилым домом напротив. Там имелось четыре балкона, с третьего этажа по шестой, и интересно было, насколько каждый из них не похож на другой – как непохожими были, верно, их хозяева.

Да, тут царила полная политкорректность. Европейский, так сказать, мультикультурализм. Я вспомнил, по контрасту, подоконники в Германии. (Там мы с Глебом, в целях экспансии на внешний рынок, побывали осенью.) На каждой немецкой лоджии имелась бегония – причем палитра и даже величина цветков у всех была одинакова, как на подбор. Ни одного балкона не цветущего! Подумалось тогда: на тех граждан, кто цветы НЕ выращивал, в тридцатые годы, верно, писали доносы в гестапо. Да и сейчас полиция, возможно, косится на них с подозрением.

Иное дело – солнечная, беспечная Италия! Здесь царствовала полнейшая свобода самовыражения. Балконом шестого этажа явно владела крепкая хозяйственница. Там хранилась пара ведер и швабр, построенных по ранжиру. Имелась сложенная в боевой готовности гладильная доска. Однако главные позиции занимала сушилка. Дважды за время моего пребывания там чудесным образом появлялось белье – развешанное аккуратненько, без складочек, по порядочку – полотенчико к полотенчику, блузка к блузочке. Судя по гардеробу, синьора с шестого этажа была одинокой. Мужских носков и детских маечек на сушке не наблюдалось. В основном женские стринги, спортивные майки, шорты, гольфы и пижамки. Я дважды видел ее за гардинами: сухопарая дама за пятьдесят. Тоже, наверно, какая-нибудь лингвистка из университета, профессорша, специалистка по Умберто Эко и Тонино Бенаквиста. Ведет размеренную буржуазную жизнь: утренняя пробежка, симпозиум, аспиранты, фитнес, семинар, здоровый секс с коллегой…

А вот тех, кто жил под нею, я так ни разу и не увидел. Они, по-моему, в квартире даже не появлялись. Ставенки все время были наглухо закрыты. Свет ни разу не зажигался. На балконе имелись печальные спортивные велосипеды, а также старый обруч для хула-хупа и вышедшая из употребления доска для сноуборда (без креплений). Оставалось лишь гадать, что за синьоры Спортсмены (я назвал их для себя так) проживают на пятом этаже, чем занимаются по жизни, как выглядят?

Квартиру под Физкультурниками занимала образцовая Садовница. Ее балкон превосходил по части флоры любой средненемецкий. Плети бегонии переваливались через перила и свисали едва ли не до самого балкона внизу. Алые, красные, розовые, рыжие, фиолетовые – они радовали взгляд своим языческим, ненормативным буйством. Рядом в горшке располагались неведомые мне, но красивые кусты: голубые, белые, лимонные. А еще спецгоршок с первоцветами, которые, радуясь апрельскому римскому солнцу, уже вылезли, жмурясь, из влажной земли: нежные крокусы, нахальные нарциссы, пара робких тюльпанов.

Садовницу, следящую за личным ботаническим садом, я ни разу не видел. Однажды лишь мелькнул силуэт за занавеской – однако толком высмотреть никого не удалось. Не уверен даже, была ли то синьора. Может, за цветочками ухаживал, наоборот, синьор Садовник? А что, в толерантной да политкорректной Европе – запросто.

Самый нижний балкон, на третьем этаже, по контрасту с предыдущим являл собой нечто среднее между чуланом, кладовкой и свалкой. Казалось, хозяин (или хозяйка, или хозяева) квартиры складирует туда все, что отслужило свой срок или пришло в негодность. Или им лень и недосуг дойти до помойки? Или они настолько ветрены и импульсивны, что сломавшийся предмет просто вышвыривают за ближайшую дверь, в данном случае – балконную? Как бы то ни было, там громоздилось разнообразнейшее барахло: пустая коробка из-под жидкокристаллического телевизора, пара сломанных деревянных карнизов, облезлый венский стул-инвалид на трех ножках, а также потертое кресло с дырой в боку. Все довольно пыльное, с грязными потеками – видно, давно валяется под римским солнцем и дождями, в полном небрежении со стороны хозяев.

Зато обитатели этой квартиры вели, на фоне прочих, довольно интенсивный образ жизни. Свет зажигался и гас – причем в каждом из трех окон. Гардины порывисто закрывались и открывались. Мелькали тени и силуэты. Однажды, буквально на долю секунды, не более одной десятой, пролетела девушка: высокая, тонкая, длинноногая, с буйной средиземноморской кудрявой прической. Однако в дальнейшем, как ни вглядывался я в окна квартиры, больше ни разу не удалось мне ее углядеть.

Я продолжал попивать терпкое «Кьянти», закусывать пармскими сырами и вдыхать прохладу римского весеннего вечера. И тут в квартире третьего этажа зажегся свет. Занавески закрыты не были, люстра сияла вовсю. Однако я находился по отношению к комнате намного выше и под таким углом, что мог видеть не более ее трети. Я заметил паркет прекрасного качества и кусок косо лежащего белого ковра. Потом в поле зрения возникли ноги. Вернее сказать, ножки: длинные, девичьи, тонкие и почти совершенно обнаженные. Во всяком случае, я видел их до средины бедра – полностью нагими. А дальше мешала верхняя рама окна. Пикантно. И занимательно: что там надето на девчонке? Короткая юбочка? Шортики? Трусы-стринги? И кто она? Та самая длинная, очень итальянская девушка с волнисто-курчавой головой – или вдруг нет? Может, какая-то другая? Соседка, рум-мэйт? Я мечтал, чтобы особа сделала хотя бы пару шагов к окну – тогда я смог бы разглядеть ее всю. Однако нет – ножки не выходили «из кадра», ограниченного рамой. Время от времени они меняли положение. Тут я заметил, что стопы голоногой девушки украшены необычной обувью: то были меховые, с торчащей наружу шерстью, полусапоги. Кажется, женский пол называет подобную обувку смешным именем «ботильоны». И вот, ножки в ботильонах становились то в фас, то в профиль, то изображали третью позицию, то ставились на каблук, то на носок. Я сообразил: их обладательница рассматривает обновку в отражении. Примеряет.

Вообще наблюдать за человеком перед зеркалом бывает довольно смешно. Но в данном случае, когда я видел только нагие ножки, обрезанные по бедро (в новеньких ботильонах), зрелище получалось довольно секси. Не то чтобы я вожделел к этим тонким и бледным ногам без чулок и колготок, но, словно читатель книги с затейливо закрученной интригой, думал: а дальше? Увидеть бы обладательницу этих длинных и тонких ножек целиком! Сердце мое забилось. Давненько я подобных ощущений не испытывал!

Однако раскрывать свои секреты моя визави не торопилась. Все крутилась на месте: то фас, то профиль, то носок, то пятка, то подошва. Казалось, она будет рассматривать свою обувку вечность! Только женщины могут так долго вертеться перед зеркалом! Хоть бы она наклонилась, что ли, взмолился я, поправила ботильончик или, там, мех взбила! Или нагнулась, сбросила обновку! Однако девушка продолжала топтаться в одной точке, словно приклеенная. Увлекшись наблюдением, я даже не заметил, как дохлебал стакан вина.

А потом – о, коварство! – ножки вышли «из кадра», исчезли безвозвратно и целиком. Так и не показав мне «продолжение»! А еще через секунду в комнате и вовсе погас свет. Я чертыхнулся и отошел в глубь номера. Нет, пора, пожалуй, вернуться к реальности. В моем случае реальностью был телевизионный экран со ста сорока каналами, готовый предоставить мне (в том числе за отдельную плату) не только голые ножки, но и все прочие части женского тела – на любой вкус. Но – нет! Меня совершенно не привлекал виртуальный мир. Сейчас, в Риме, весенним вечером, с бутылкой «Кьянти» и итальянскими сырами?! Реальные (хотя не менее недосягаемые) ножки в окне занимали меня гораздо сильнее.

Может, пойти туда? Позвонить в квартиру? И – что? Сказать на своем английском: мэм, или нет, синьора, простите, но я увидел в окне ваши ножки. Нельзя ли мне посмотреть и остальное? От этой мысли я сморщился, словно несвежее съел. И ведь штука в том, что я совершенно не испытывал ни к ножкам, ни к их хозяйке, взятой целиком, ни малейшего вожделения. Мне просто любопытно было посмотреть все остальное.

Пока я рефлектировал, все три комнаты третьего этажа были темны. Однако хозяйка из квартиры не ушла: отблеск света падал из какой-то четвертой комнаты, обращенной, видимо, на противоположную сторону. Жгучий мой интерес к чужим окнам, ногам, ботильонам вдруг пропал сам собою, оставив нечто вроде опустошения. Я подумал, что сегодня мой последний вечер в Риме, завтра с утра самолет. Надо еще чемодан собрать и проверить список: какие придется докупать подарки-сувениры в дьюти-фри.

Я налил себе новый бокал, последний, съел кусочек пармезана и мысленно попрощался с весенним Римом, цветочками, уже набравшимся сил, а также неопознанными женскими ножками.

Но тут в квартире на третьем этаже снова зажегся свет – теперь в другой комнате, и я помимо собственной воли снова притянулся к окну. Занавески опять оказались не закрыты, и сейчас мне виделось (с того же ракурса, под тем же углом, что и предыдущий «кадр»): паркет, белая статуя в половину человеческого роста и примерно треть полированной столешницы. Кроме того, один венский стул – он стоял ко мне спинкой, а «лицом» к вышеупомянутому столу. Потом, буквально в несколько мгновений, картина переформатировалась, в «кадре» возникло одетое в пиджак грузное мужское тело и заняло тот самый стул. Итальянец уселся ровно спиной ко мне: мощная фигура с основательной и далеко не молодой лысиной. Рядом с ним на полированной столешнице появился большой бокал, заполненный жидкостью того же красного цвета, как и у меня. Никого больше – ни других гостей, ни хозяйки квартиры (в ботильонах или без) – видно мне не было. И если центром притяжения прошлого «кадра» являлись девичьи ноги – то теперь им стала мужская лысина. Лысина была большая – честная, достойная, не выпячивающая себя (как у моих бандитствующих соотечественников), но и не пытающаяся замаскироваться под искусно уложенными локонами. Нет, коренастый, грузный типус лет пятидесяти как бы говорил своим голым теменем: что есть, то есть, заслужил, принимайте меня таким, каким обтесала к средине жизни мать-судьба и природа. Голова – гладкая, с морщиной поперек и венчиком волос, растущим вокруг – почему-то наводила на мысли о мафиози средней руки (все-таки не стоит забывать, что я находился на родине коза ностры). А может, то был метрдотель ресторана? Или университетский преподаватель математики? Или, допустим, продюсер киностудии «Чинечитта»? Казалось страшно интересно (как и в случае с ногами) заглянуть в лицо обладателю столь вызывающей проплешины, однако и он, в свою очередь, не торопился удовлетворять мое любопытство. Сидел надежно, основательно. Можно сказать, угнездился. Не привставал, не вскакивал, головой не вертел. Лишь временами левая рука брала за ножку бокал вина и подносила его ко рту. После одного-другого глотка отставляла на то же место. Наверное, в комнате шел разговор – но я его, разумеется, не слышал, как не видел ртов говорящих. Я даже не имел понятия, сколько человек находится в комнате? И здесь ли хозяйка длинных белых ног? В ботильонах она или обошлась без оных? И, наконец, кем ей приходится гость? Супругом? Или она содержанка, а он – ее папик (в итальянском варианте)? Или она проститутка, а он клиент? Или он просто коллега, зашедший к соратнице, чтобы обсудить результаты последней контрольной работы: «Не слишком ли сложные мы, глубокоуважаемая синьора Меховые Ботильоны, дали нашим питомцам темы?»

И тут мне надоело. Надоело гадать. Тем более что становилось яснее ясного, что ни на один вопрос я ответа не получу. И все мои размышления совершенно бесплодны. И я, видимо, никогда не узнаю, кто есть кто и что есть что. И разгадка нисколько не зависела от меня. А что может быть хуже бесплодных размышлений? Только, пожалуй, бессмысленные действия.

Я наконец допил свое вино и доел сыр. Все. Хватит. Дело идет к одиннадцати, и мне еще надо укладывать чемодан. Я отошел от окна и постарался выкинуть объекты наблюдения из головы. Подумал: буду ли я рассказывать в Москве о том, как провел сегодняшний вечер? И ответил себе: почему нет, да вот только кто станет слушать? Ни супруги, ни детей, любящих всякий вздор, у меня нет. Мужиков за кружкой пива тоже вряд ли заинтересуешь – не тот жанр: вот если бы я увидел, что синьора Ботильоны отдается синьору Лысыману прямо на полированном столе! Разве что мамочка станет слушать – да и то известно заранее, каким будет ее резюме: «Пора бы тебе, Егорушка, жениться».

Я положил на кровать свой чемодан, а затем стал вытаскивать из стенного шкафа костюмы, пуловеры и сваленные в кучу грязные сорочки. Однако последний взгляд в окно все-таки бросил – так мужчина, навсегда расстающийся с женщиной, оборачивается в ее сторону, когда садится в машину. Так сын, уезжающий из родного города, пытается разглядеть на перроне прощальным взором, каково же его родителям теперь оставаться одним.

Однако увиденное в чужом окне настолько противоречило всему тому, что я лицезрел до того, настолько диссонировало с мирным попиванием сухого вина или примеркой обувки, что я оторопел.

Итак, стол оказался пуст. Стул, на котором сидел лысый, теперь валялся на боку. Одинокий допитый бокал стоял на столе. А на полу, на прекрасном паркете, лежало, без признаков жизни, тело мужчины. Это был, безо всякого сомнения, тот самый Лысыман. Я узнавал его черный пиджак и лысину. Теперь его тело с головой с закрытыми глазами безвольно распростерлось. Он не подавал признаков жизни. А возле богатой лысины расплывалось на паркете красное пятно. И эта жидкость была совсем не вином. А еще секунду спустя в комнате выключили свет. Все залила чернота. Изображение пропало.

«Боже, что делать?!» Вот была первая мысль, пришедшая в голову. А потом я стал делать – механически, как робот: словно уже не раз сталкивался с подобными ситуациями.

В книжке по психологии я как-то прочел, что по реакции на стрессовую, катастрофическую ситуацию все люди делятся на три неравных типа. Первые (их около десяти процентов) начинают дергаться, суетиться, впадать в панику и совершать необдуманные поступки. Большинство же (около семидесяти пяти процентов), напротив, впадают в ступор, замирают, как богомол, прикидывающийся мертвым, или улитка, вползшая в раковину. И, наконец, третьи (их всего около пятнадцати процентов, и большинство из них, я думаю, работает в МЧС) – в экстремальных ситуациях не паникуют и не леденеют, а действуют – быстро, не раздумывая, но верно и точно.

Мне самому показалось, что я поступаю в высшей степени хладнокровно и разумно. На прикроватном телефоне я набрал номер портье (они во всех отелях на свете одинаковы – «ноль»), и по-английски попросил соединить меня с полицией. «Могу я вам чем-нибудь помочь, сэр?» – мягко подчеркнула дама-портье. «Боюсь, что нет». И она не стала тратить драгоценные минуты и переключила меня на полицейское управление. Там ответили тоже незамедлительно, и когда я сказал, что хочу заявить о совершающемся преступлении, но говорю только по-английски, мне по-итальянски посоветовали оставаться на линии. Тут случилась заминка, гудки длились минуты две, а я, по ходу, не отрывал взгляда от окон квартиры в третьем этаже. Свет в комнате, где я увидел распростертого на паркете мужчину, оставался погашенным. Ничего не было видно и в двух оставшихся окнах – за исключением того, что в «примерочную» комнату падал отсвет из какого-то другого, четвертого, помещения. А один раз на долю секунды мелькнула чья-то тень: кого, я не успел заметить.

Наконец меня соединили с англоговорящим полицейским, и я стал излагать ему обстоятельства происходившего: «Живу в гостинице, бла-бла-бла, вижу дом напротив… Окна третьего этажа, лежащий мужчина, кровь на паркете, труп…» Собеседник слушал внимательно, а из меня, очевидно под влиянием стресса, стали сами собой выскакивать английские слова, которые я в последний раз употреблял лет десять назад на курсах эдвансд инглиша: тело, подозреваемый, преступник, рана, скорая помощь. После того как я изложил итальянскому карабинеру, или как он там назывался, всю ситуацию, дело застопорилось, потому что мой конфидент принялся задавать мне уточняющие вопросы. Я не слишком понимал его акцент и зачем он тратит время на меня, как будто играет роль: на какой срок я прибыл в Италию, в каком городе въезжал на территорию Евросоюза и долго ли собираюсь здесь оставаться. И я занервничал. И после новых уточнений: «Вы употребляли сегодня наркотикосодержащие препараты или алкоголь, сэр? А в каком количестве, сэр?» – я вспылил. (То есть перестал подпадать под хладнокровные и здраво действующие пятнадцать процентов.) «Какого черта, – именно такими словами возопил я, – вы тратите время на эту фигню, сэр?! Ведь сейчас совершается преступление?!» – «Не волнуйтесь, – был мне ответ, – мы уже заняты проверкой вашего сигнала».

И тогда я с чистейшей совестью бросил трубку и стал торопливо одеваться, взяв одежду, приготовленную к укладке в чемодан. Спустя полминуты я выскочил из лифта на первом этаже отеля. Не отвлекаясь на портье, которая поднималась ко мне с вопросом, все ли у меня в порядке, – выскочил в весенний Рим. Было уже прохладно для костюма, даже и с поднятым воротником. На улице ни души, и авто не проезжали – центр Вечного города засыпает рано, если не считать, конечно, ночных клубов. Где-то слышались полицейские сирены, но далеко, а главное, они не приближались.

Вход в дом напротив вел с улицы, параллельной нашей, и я бросился к перекрестку. Поворот направо, еще одна тихая улица, еще поворот… А вот и фасад дома, задний двор которого я столь хорошо изучил. Я узнал его: по цвету и по модернистской решетке на подъезде, повторявшей балконные решетки. Здание оставалось тихим и печальным, никто не входил, не выходил и не толокся у входа. И не слышались даже полицейские сирены. Почему они не спешат? Или не обратили внимания на мой звонок? Мне рисовалось, что все пройдет иначе: я затешусь в толпу зевак у входа (а ротозеи собираются всегда и везде), порасспрашиваю их, может, перемолвлюсь и с полицейскими. Узнаю, наконец, кто орудовал в квартире на третьем этаже. Кем приходятся друг другу эти двое: девушка на тонких ногах и лысый? Что меж ними произошло?

Однако – нет: ни единого прохожего не виделось в перспективе улочки, ни одной проезжавшей машины, только припаркованные авто и мотороллеры. Тишина.

И тогда я подошел к самому подъезду. На нем имелось шесть кнопок. Никаких фамилий или нумерации. Но она и не нужна была: шесть кнопок – шесть этажей – шесть квартир. Не знаю зачем, но я (пожалуй, неожиданно для самого себя – вот тебе и уверенность с хладнокровием!) вдруг нажал третью снизу клавишу. После, вспоминая свой поступок, я пытался проанализировать: зачем я это сделал? Что это было? Авантюризм? Жажда приключений? Временное помешательство? Или, может, альтруизм? Желание спасти, помочь? Однако, если быть честным перед собой (каковым я и пытаюсь быть сейчас), сильнее всего меня вело в тот момент обыкновеннейшее поганое любопытство.

Кино и беллетристика приучили нас к тому, что все загадки всегда разъясняются. Все маски бывают сорваны. Все узлы распутываются, и все злодеи предъявляются зрителям. Поэтому мой ум отказывался терпеть наличие тайны, которую, как я чувствовал, никто не собирался мне разъяснять. Потому я и полез незнамо куда и совершенно не ведая брода.

Не успел я оторвать от звонка палец, как в домофоне что-то щелкнуло, и дверь парадного сама собой отворилась. Я сказал неуверенным голосом: «Хэлло?» – однако молчание было мне ответом. И тогда я, в помрачении и бессмысленности, вошел в подъезд.

Посетителей встречали лестница и лифт: дверь со стеклом и решеткой того же узора, что и на балконах. Подъемный механизм находился выше: в оконце виднелись висящие провода и шланги. Вызывать его я не стал и кинулся вверх, перепрыгивая даже через ступеньки. Лестница тоже оказалась под стать буржуйскому дому, да и району вообще: мраморные полы, кованая решетка перил (ее узор опять же честно копировал балконный). Я взбежал на площадку второго этажа – в ее глубине располагалась дубовая дверь единственной здесь квартиры. И тут вдруг заработал лифт. От внезапного шума я даже дернулся. Странно: не было слышно ничьих шагов. Не раскрывались и не хлопали двери. Просто как бы сам собой включился подъемный механизм. Заурчал электродвигатель. За стеклом и решеткой задвигались змеи шлангов. Вниз пошел противовес.

Значит, кабина направлялась вверх. Вот она остановилась. Звук двигателя стих. В наступившей тишине откуда-то сверху раздалось клацанье лифтовой двери. Затем донеслись чьи-то осторожные шаги. Спустя секунду хлопнула еще одна дверь, и снова все стихло.

Что это было? Убегал убийца? Но куда он направляется? На крышу? На чердак?

Я кинулся по ступенькам вверх. Нет, ничто во мне больше не напоминало хладнокровного, рассудительного человека, которым я мнил себя еще пару минут назад. Что могло быть безрассудней, чем броситься в самое пекло, на место происшествия? Что может быть глупее: метнуться преследовать убегавшего преступника – в незнакомом подъезде, чужом городе, иной стране? И тем не менее я зачем-то вмиг пролетел ступени, отделявшие второй этаж от третьего. Наконец я оказался на пороге тайны. На пороге чужого жилья, где лежало сейчас тело лысого человека. И знаете что? – дверь в жилище оказалась полурастворена – как гостеприимно открылась минутой раньше дверь подъезда. Меня словно приглашали зайти.

На секунду я подумал: приглашение на казнь. Ловушка. Западня. Не входи. Не надо. Убегай. Исчезни. Однако меня тянуло вперед. Я был словно поезд из ста груженых вагонов, набравший ход, остановиться которому чрезвычайно сложно.

И вот с налету я толкнул плечом дубовую дверь, и она распахнулась прямо в недра полутемной квартиры. Я замер на пороге. Свет, падавший с площадки, освещал переднюю: паркетный пол (рисунок которого был мне хорошо знаком) – а на стене большое зеркало в тяжелой узорной деревянной раме. Похоже, именно перед ним фигуряла в своих ботильонах давешняя тонконожка. Прихожая была вытянута в глубину и завершалась окном. Оттуда тоже падал слабый свет – его посылали окна моей гостиницы и неоновая вывеска на ее крыше. Я мог увидеть сквозь стекло стену отеля и мое оконце. На секунду создалось впечатление, словно я вдруг оказался в зазеркалье.

«Есть здесь кто-нибудь?» – вопросил я в глубину квартиры по-английски. Молчание было мне ответом. «Могу я войти?» – повторил я уже в нетерпении.

Остатки рассудительности заставили меня нажать на выключатель не голым пальцем, а локтем. Не надо оставлять отпечатков. Хотя куда благоразумнее было бы попросту не входить.

Зажглись лампы – они оказались энергосберегающими, поэтому сумрак рассеивался постепенно. Обстановка внутри показалась мне смутно знакомой – так оно, в сущности, и было. От этого на миг создалось впечатление, будто я нахожусь внутри затейливого сна. Тут взгляд мой упал на средину комнаты – прямо в центре ее, на белом ковре, припали один к другому те самые ботильоны, что час назад мерила здесь тонконогая девчонка.

У входа возвышалась слоновья нога, из которой торчала пара длинных зонтиков, две трости и коллекционная ложечка для обуви с серебряным набалдашником. Я прихватил с собой трость, примерил к руке и двинулся дальше. Какое-никакое, а оружие.

Из передней вели три закрытые двери: одна – направо, две – налево. Я прикинул, как расположены комнаты, и у меня получилось, что труп Лысого лежит в той, что справа. Однако я решил пока не лезть туда. Не желая оставлять кого-нибудь в своем тылу, я распахнул дверь, ведущую налево. Там оказалась ванная комната: большая, с вычурной ванной на львиных ногах, унитазом, рукомойником, биде. И окном, выходящим на улицу. Я включил свет – опять-таки локтем – и удостоверился, что ванная комната пуста. И так же, как прихожая, безжизненна – будто была декорацией для съемок фильма. Будто ею никто всерьез не пользовался – хотя на рукомойнике и вытянулся строй флаконов, тюбиков и флакончиков, по преимуществу женских. Однако там не было ни единой забытой, брошенной впопыхах вещички, что делало ванную столь же нежилой, что и передняя.

Я заглянул в следующее помещение. Там была спальня. Широченная кровать с высоким и резным, в стиле модерн, изголовьем. И снова – аккуратнейшим образом заправлена постель, ни единого предмета не брошено на прикроватном столике. В незавешенное окно я снова увидел огни своего отеля.

Я вернулся в прихожую. Оставалась последняя комната. В ней меня ждал труп. Я раскрыл дверь, снова заботясь о том, чтобы не наследить, и включил свет. И обомлел.

Никакого тела в комнате не оказалось. Все было, как я видел из своего окна: стол с полированной столешницей, белая скульптура в углу. Венские стулья. Один, на котором сидел Лысыман, снова стоял на ножках, спинкой к окну. Два бокала скучали на столешнице, один с недопитым вином, и пустая бутылка. Эти вещи казались единственными следами человеческого присутствия в квартире. А самих людей не было. И трупа, валявшегося на полу, тоже не было. И не было никакой крови. Разве что паркет подле стола казался чуть влажным – будто его только что хорошенько вымыли.

И тут с улицы донесся вой полицейской сирены. Сирена была не одна, две как минимум или три, и они приближались. В одно мгновение я почувствовал себя в западне. Еще бы. Полиция приезжает на сигнал об убийстве и застает в пустой квартире русского, не понимающего по-итальянски элементарные вопросы. Явный повод засадить меня в каталажку. А у меня завтра самолет.

Я метнулся вон, и это было ошибкой, только время потерял. Однако все-таки добежал до окна на лестничной площадке и выглянул. И впрямь, у парадного остановились два лимузина карабинеров – или как там называется итальянская полиция. «Люстры» на крышах авто переливались – правда, уже беззвучно. Двое полицейских – короткие автоматы на боку – выскочили из машин и вбежали в подъезд. Что мне было делать? Я метнулся назад в квартиру. Вбежал в гостиную, распахнул дверь и выскочил на балкон – тот самый, что я видел из своего номера, заваленный коробками и рухлядью. Долго размышлять мне не приходилось, выбора тоже особо не было. Я не Тарзан и не Рэмбо, но держать себя в форме стараюсь. К тому же в юности занимался, в числе прочих видов спорта, гимнастикой, поэтому прыгать (и падать) умел. Да и с мотика летал не раз, и на «крыле» приземлялся.

Я перелез через балконную ограду. Потом схватился за кованые прутья и повис на руках. Страшно было, аж жуть. В худшем случае я рисковал сломать не только обе ноги, но и шею. Но выбора не было. Я хоть и не слышал топающих по квартире полицейских, но подозревал, что они близко. И вот я разжал руки и прыгнул – сгруппировавшись и приготовившись. Земля мощно ударила меня по ногам, а потом я, как учили, сделал кувырок вперед через правое плечо – ударился о брусчатку и спиной, и задницей, и ногами, но чувствовал, что остался жить и ничего себе не сломал. Я быстро вскочил и бросился со двора внутрь, в отель. Слава богу, стеклянная дверь, ведущая в ресторан, оказалась открытой, и ни один курильщик не топтался рядом. Я вбежал внутрь, ресторан уже не работал, был темен и пуст, где-то далеко горел только дежурный свет.

Теперь я понимаю, почему злоумышленников влечет на место преступления: страстно хочется узнать, что будут говорить о тебе – возможном злодее – жертвы и полицейские. И что они станут делать. Я отошел от стеклянной двери ресторана подальше, чтобы меня не было видно, и вперился в злосчастный балкон на третьем этаже. На нем появился карабинер. Скучающе он осмотрел лоджию, потом стал всматриваться вниз, во дворик гостиницы – однако ничего предосудительного не заметил и исчез внутри квартиры.

Я поднялся в свой номер. Немедленно распатронил бар и для начала выпил бутылочку минералки, а потом, чтобы унять эмоциональное напряжение, ополовинил миниатюрный бурбон. При этом свет в комнате я не зажигал, во все глаза наблюдая, что творится в квартире напротив. Электричество освещало все тамошние помещения, и, хорошо заметные, словно рыбки в аквариуме, по комнатам бродили карабинеры. Не знаю, что они в итоге сочли: что стали жертвами глупой шутки? Розыгрыша? Или сумели обнаружить что-то подозрительное? (Все-таки времени, а также опыта в осмотрах у них было гораздо больше моего.) Значит, они открыли следствие? Если так, им сам Бог велел допросить чувака, что сообщил о преступлении, то есть меня. И если они, наоборот, начали разбирательство обстоятельств ложного доноса – тоже.

Посему я допил бурбон, открыл другую бутылочку-крохотулю, теперь виски, и стал быстренько собирать чемодан.

Если итальянские полицаи начнут меня искать – пусть уж почешутся, проявят оперативную смекалку и снимают меня с самолета. А сидеть и почтительно ждать их в своем номере я не собирался.

Я наблюдал, как довольно быстро обыск в квартире напротив закончился, карабинеры позвонили куда-то, а потом ушли, аккуратно погасив во всех комнатах свет.

Я вызвал через портье такси, расплатился за опустошенный бар и покинул гостеприимный (но отчасти таинственный) римский отель.

В аэропорту я засел в баре, накачавшись к рейсу до такого состояния, что никакие итальянские детективы, даже сам комиссар Катани, не смогли бы вытянуть из меня что-то членораздельное.

Когда самолет взлетел, я, сидя в своем кресле, к неудовольствию соседей, исполнил соло и а капелла: «Родина! Еду я на родину!»

В Москве рабочие будни засосали меня.

Разумеется, мысленно я не раз обращался к событиям моей последней римской ночи, но никакого правдоподобного объяснения случившемуся найти не мог. Что тогда случилось? Хитроумное убийство? Чей-то прикол? Загадочные происки вакханок, фавнов и прочих нечистых героев из римской мифологии? Я ломал голову, но не находил ответа. В какой-то момент даже дошел до паранойи и стал размышлять на тему: а вдруг зрелище подстроил мой компаньон Глеб? Или бывшая супружница Ирка? Или даже итальянская разведка? Или мафия? Однако глубокомысленные гадания разбивались о простой вопрос: а кто я такой и кому я, на фиг, нужен, чтобы столь сложно меня разводить?

В поисках разгадки я даже просмотрел газеты на английском, выходящие в Риме, однако никакого сообщения о происшествии не нашел.

Визу шенгенскую мне не закрыли, и я прекраснейшим образом съездил на майские праздники отдохнуть в испанскую Тарифу: осваивал серф. А там и в Москву явилась, наконец, весна. Стремительно, как в последнее время заведено – вчера еще заморозки на почве, а сегодня уже жарко. И поперли с каждым часом раскрываться и наливаться зеленью листья на деревах; чуть ли не одновременно расцвели груша, слива, вишня и яблоня. Весенние наряды радовали глаз и грели душу. Вот в такой яркий день и пришло мне однажды электронное письмо. Я его сначала чуть в спам не списал – адресат был совершенно неизвестен. Остановила тема письма, по-русски: ПРИКЛЮЧЕНИЯ В РИМЕ: БРАВЫЙ РУССКИЙ. Я открыл послание. В корреспонденции слов не было, лишь единственная ссылка – на видеофайл. Я открыл его.

А спустя десять минут откинулся в кресле, схватился за голову и стал думать, что делать дальше.

Алена работала у нас переводчицей. Не совсем юница, лет уж тридцати. Не красавица, однако с чувством стиля. Веселая, контактная, остроумная. Но, главное, она добре размовляла на европейских языках. Переводила нам всю документацию. Делала презентации. Толмачила на переговорах. В ее арсенале, кроме традиционного инглиша, имелись немецкий, испанский и итальянский, а также, чуть слабее, французский. Однажды мы разговорились с ней на корпоративе, и Аленка призналась, что за границей она не проживала и в спецшколах не училась – просто с пеленок нравилось заниматься языками, а также (подумалось мне) имелись несомненные способности.

Аленку я ценил за деловые качества, положил ей хорошую зарплату и даже позволял трудиться дистанционно, из дома. Она приезжала в офис только за документацией или когда надо было переводить переговоры. Но мое нынешнее дело я не хотел доверять Интернету. Поэтому вызвал Алену на службу – подгадав, чтобы к моменту ее визита никого больше в офисе не было.

Пока она ехала, я задумался: а правильно ли поступаю? Как она поведет себя дальше? От слишком осведомленного сотрудника жди беды. А когда этот сотрудник женского пола – вдвойне или даже втройне.

Но что оставалось делать? Других знакомых переводчиков с итальянского у меня не было. Пойти официальным путем? Обратиться в какую-нибудь фирму? Знаю я этих деятелей: денег слупят немерено, да еще и шантажировать начнут. С Аленой хоть договориться можно.

В дверях появилось ее личико.

– Егор Матвеич, можно?

– Заходи.

Я отметил про себя, что девушка к визиту успела приготовиться: голову помыла, уложилась, кофточку новую надела. От этого я почувствовал неловкость и досаду, каковые постарался замаскировать начальственной суровостью (обычно между нами не принятой).

– Алена, я хочу попросить тебя выполнить одну работку – чисто для меня. Надо перевести текстик, устно. Я заплачу тебе как за синхронный перевод, плюс еще столько же выдам в виде премии. Никаких записей или расшифровок делать не надо. Вдобавок файл, м-м, конфиденциальный, и я выпишу тебе надбавку за секретность. Короче, получишь тройной гонорар.

– О! Порнуху, что ли, хотите озвучить? – засмеялась девушка.

– Скорее детектив, – криво усмехнувшись, кивнул я. – Заплачу наличными, сразу после исполнения. Садись, – я пододвинул ей стул и повернул экран монитора. – Готова?

Она кивнула:

– Всегда готова.

– Поехали.

Я нажал на «плэй», и на экране началось действо, которое за кадром стал мелодично комментировать по-итальянски девичий голосок. Аленка с места в карьер взялась переводить:

– Окна моей квартиры выходят на задний двор одного из римских отелей. – В кадре появилась стена и окна моей гостиницы. А Аленка бесстрастно толковала чужой закадровый текст: – Я не вижу ничего зазорного в том, что постояльцы пялятся в мои окна: в конце концов, они приехали знакомиться с нашим великим городом, а частная жизнь современных римлян – важная ее составная часть.

На этом месте в окнах отеля стали, в стремительном монтаже, сменять друг друга любопытствующие рожицы: белые, черные, желтые, мужчины и, гораздо реже, женщины, а также подростки и совсем дети. Каждый из них с нескрываемым интересом пялился из своего окна – снимали, видно, длиннофокусной камерой. Смонтировано было лихо, а материал явно поднабирался долго.

Меж тем закадровый голосок продолжал, а Алена бесстрастно переводила:

– Иногда я даже демонстрирую туристам что-то особенное.

Экран показал, на дальнем плане – очевидно, снято было как раз таки из отеля – фигуру девушки в столь хорошо знакомом мне окне на третьем этаже. Я наконец-то увидел итальянку не по частям, а всю, целиком. Вид оказался ожиданным: длинные, жгучие волнистые волосы, очень худая и тонконогая. Тут девушка в кадре сняла через голову платье, осталась в бюстгальтере и трусиках. Монтажная перебивка сразу сменила изображение: и вот та же девушка завернута в банное полотенце, полотенце начинает падать, затемнение… Девушка в лифчике поворачивается к окну спиной, расстегивает его, затемнение…

Все показывалось достаточно целомудренно, чтобы не подпадать под категорию порно или даже эротики. Подступал пиковый момент. Девичий голос в фильме продолжал, а Алена отстраненно вещала:

– Но этот господин превзошел своим любопытством всех предыдущих гостей.

Тут в окне отеля возникло, крупным планом, насколько позволяло разрешение телевика, мое собственное лицо.

– Ой, да это ж вы! – ахнула, отступив от перевода, Аленка.

Я остановил запись.

– Теперь ты понимаешь, почему я просил тебя не болтать?

– Я не из таких, вы же знаете.

– Надеюсь, – кивнул я.

Я пустил ленту дальше. Выглядел я на экране неплохо, молодцевато – правда, временами и глуповато тоже. Итальянка-дикторша продолжила щебетать, моя помощница – переводить.

– …Все неделю по вечерам этот господин любовался нашими окнами, и я решила показать ему нечто новенькое.

И тут последовала та самая сцена, что я уже видел: примерка ботильонов – правда, снято было совсем с иного ракурса, из глубины прихожей, однако оператор постарался, чтобы зритель наблюдал тот же самый по смыслу кадр, каким я любовался из своего окна: обнаженные тонкие ножки вертелись у зеркала.

А голос продолжал комментировать:

– … Затем мы решили немного сменить жанр. Ко мне в гости как раз пришел мой сосед, живущий в нашем доме на четвертом этаже.

В кадре появился Лысыман, входящий в квартиру с бутылкой вина. «С четвертого этажа? – подумалось мне. – Значит, это он, лысый, ухаживал за теми великолепными цветочками на своем балконе».

Затем монитор показал нам, как они расселись за хорошо знакомым мне столом и стали распивать вино.

– Мы не решились показывать нашему незваному наблюдателю, – продолжала переводить Аленка, – то, чем мы занимаемся с ним по вечерам обычно, а решили выступить актерами триллера.

И тут пошла демонстрация того, что я НЕ увидел в Риме. В гостиной погасили свет, и далее съемка велась инфракрасной камерой. Лысыман улегся на паркет. Возле его головы девушка разлила на пол изрядное количество кетчупа. Опрокинула стул. Затем электричество снова включили.

– Наш гость исчез вдруг из своего окна надолго. Моему бойфренду пришлось скучать на полу минут пятнадцать. Наконец постоялец выглянул. – Появилось окно, мое лицо в нем, черты мои исказил ужас. – Но мы не ожидали того, что последовало потом!

Дальше появилось изображение весьма гадкого качества, снималось с различных камер видеонаблюдения – весь дом оказался ими напичкан: у подъезда, на первом этаже, втором… Да и всю квартиру оборудовали объективами – маньяки какие-то! Снимали в каждой комнате и даже в ванной. Поистине, итальянская девчонка оказалась киноманкой и эксгибиционисткой в одном лице. Наверно, какая-нибудь безработная операторша или режиссерша с киностудии «Чинечита» или с «Раи-Уно»[6]. Я и дальше лицезрел почти профессионально смонтированное кино: вот я, во всей красе, толкаю дверь в подъезде… взбегаю по мраморной лестнице…

А в это время в гостиной «убитый» Лысыман вскакивал с пола, Длинноножка быстро-быстро оттирала «кровь». Потом они оба бросились вон из квартиры, спрятались в лифте, затем вышли на четвертом, на цыпочках вошли в жилище Лысого. А я в это время входил в квартиру… подбирал трость на роль оружия… осматривал жилье… Решительно все, что творилось там, теперь объяснилось. И сам себе я в целом понравился: лицо решительное, жесты уверенные, хотя выражение глаз довольно глупое.

Аленка продолжала, вслед за италийской речью, бесстрастно комментировать:

– Однако этот храбрый воин пошел дальше. (Это о вас!) Он вызвал полицию, и та приехала, как раз когда он сам находился в квартире.

Далее последовала весьма драматичная сцена (монтаж! монтаж!): карабинеры входят в квартиру, а я в это время вылезаю через балкон, прыгаю, кувыркаюсь через правое плечо во внутреннем дворике и быстро-быстро исчезаю в дверях гостиницы. Не знаю, откуда они запечатлели последний мой подвиг – наверное, добрались до камер наблюдения в отеле. Прыжок мне тоже понравился: довольно профессионально.

Да и переводчица моя – уж не знаю, искренне или из подхалимажа – зааплодировала:

– Браво, босс! Вы настоящий супермен!

А последними закадровыми словами итальянки были:

– Мы не знаем, кто этот смелый человек, что не побоялся идти в квартиру, где лежало мертвое тело, однако в отеле нам сказали, что он русский. – И финальную фразу записи я понял безо всякого перевода: – Браво, русо!

Ролик кончился. Я повернулся к Аленке:

– Ты понимаешь теперь, почему я просил тебя никому не болтать?

– Я, конечно, буду немой как рыба – только, знаете, босс, это вряд ли поможет.

– Почему?

– Запись в любой момент могут выложить в Интернет. Станете звездой «ю-тьюба».

– Что же, им никак не помешать?

– А как вы помешаете?

– Разве мое собственное изображение не охраняется законом?

– Будете в суд на них подавать?

– Почему нет?

– Тем самым вы только увеличите количество просмотров. Впрочем, что толку беспокоиться о том, что еще не произошло? И неизвестно, случится ли?

– И впрямь. – Настроение у меня, вопреки тому, что я ожидал, оказалось прекрасным. Может, виной тому стало легкое отношение Аленки к происшедшему? – Держи, твой гонорар. – Я протянул ей конверт.

Девушка заглянула в него, пересчитала купюры:

– О, пятьсот! Да еще в евро! И налоги, как я понимаю, платить не надо?

– Правильно понимаешь. Не хочешь вместе выпить?

– Отпраздновать ваш кинодебют? – не стала ломаться Алена. – С удовольствием.

Я закрыл офис, поставил на охрану, отдал на вахте ключи – и мы с девушкой вышли в московскую весну.

Ничего вроде хорошего не произошло, а настроение по-прежнему оставалось на уровне.

Мы с девушкой пошли в ближайший к офису бар, где меня довольно хорошо знали. В этот раз я приземлился не за стойкой – мы с Аленой уселись в дальний полутемный угол, я заказал официантке двойной бурбон со льдом, чтоб два раза не бегала, а Алене какой-то дамский коктейльчик, «Кир», что ли.

Я, как положено джентльмену, стал потчевать даму баснями о своих мото-покатушках, хождениях на яхте и горных походах.

– Какой же вы, босс, милый и веселый. И впрямь, реальная звезда.

– Ну, за мою будущую карьеру в Голливуде, – усмехнулся я, и мы сдвинули бокалы.

– Или хотя бы в «ю-тьюбе», – подыграла она. И вдруг спросила: – Вы ведь были женаты?

– Отвечу с прямотой римлянина: был.

– А почему развелись?

– Лучше спроси: почему женился?

– И почему?

– Потому что был молодой, глупый и совершенно не разбирался в людях.

– А что было не так с вашей женой?

– Очень грязная была.

– Это как? Слишком часто мылась?

– Нет, в другом смысле, в ментальном. Какая-то постоянная любовь ко лжи. Лгала, как дышала. Спросишь ее: ты где была? Отвечает: мы с Дашкой ходили по магазинам.

Алена слушала сочувственно. Я сделал знак, и нам повторили напитки.

– А потом выясняется, – продолжил я, – что была она не с Дашкой, а с Настей и Вовкой, и не ходили они по магазинам, а сидели в кабаке. Я не против, но зачем врать? А потом Дашка плюс Вовка превратились в Вовку соло, и вообще начался позор: «Где ты была ночью?» – «Ночевала у Дашки». – «А почему не позвонила?» – «Мобильник сел». – «А стационарный телефон на что?» – «А его за неуплату отключили»… И чуть не каждый день в таком духе. А потом начался развод, и это был ужас, потому что она стремилась разделить буквально все совместно нажитое имущество, включая каждую вилку. Слава богу, барахлом тогда мы не успели особо обзавестись, да и я соглашался отдать ей все, лишь бы вырваться.

Я прервался, когда заметил, что Алена смотрит на меня соболезнующе. Возможно, в ее прошлом тоже был опыт тяжелого расставания. А может, она просто жалела меня. А вот этого я никак не любил.

– Ну, – свернул я свою исповедь, – теперь ты знаешь обо мне все, значит, можешь использовать свои знания в личных целях.

– Никогда не стану, – прошептала она.

– Буду премного благодарен. Могу узнать почему?

– Вы говорили, что, когда женились, в людях совершенно не разбирались. А сейчас?

– Во всяком случае, лучше.

– Но так до сих пор и не заметили, как я к вам отношусь.

– И как же?

– Вы мне нравитесь.

– Спасибо за откровенность.

Я допил бурбон и накрыл ладонью ее руку. И предложил:

– Поедем ко мне.

– Лучше ко мне, – глядя прямо на меня, сказала она. – Тем более я живу здесь неподалеку. Прогуляемся.

Мы шли тихими кварталами и дворами где-то на задах проспекта Мира. Было самое восхитительное для Москвы время года. Тихий, не жаркий, но и не холодный вечер. В воздухе разливался аромат не только бензиновых выхлопов, но и запах цветущих черемухи и сирени. Когда чуть стихал город, откуда-то – возможно, из леса Лосиного острова – доносилась трель соловья.

– Ты живешь в шаговой доступности от офиса? – спросил я.

– Ага. Я вообще умею устраиваться по жизни.

Дальше началась милая болтовня, глубину и многозначность которой придавало то обстоятельство, что мы оба знали, что сейчас придем и вместе ляжем в постель.

Наконец мы достигли ее дома. Вход был со двора. Отделенный многоэтажкой, доносился шум проспектов. Алена отперла подъезд, и мы поднялись к лифту. В тесной клетке оказались один на один, совсем близко друг от друга. Я потянулся ее поцеловать, она предостерегающе коснулась указательным пальцем моих губ:

– Тш-ш, не спеши.

В ее квартире оказалось современно и уютно. Видно было, что живет здесь девушка. Плюшевые игрушки и все такое. Мужиками не пахло. И не было детей, собак или котов.

– Только ради бога, не снимай туфли, – сказала она, – я давно не убиралась.

В квартирке, однако, оказалось чисто. Я прошелся по комнате.

– Не волнуйся, – сказала она. – Я живу одна. Никто не придет.

Она поставила чайник.

– Чем же мне тебя угостить? – сама с собой заговорила она. – Хочешь, закажем пиццу?

– Ни в коем случае. Налей воды.

Я подошел к окну.

Под окнами шумела и ярилась полуночная пробка. Слева виднелся главный вход на ВВЦ и павильон «Центральный», подсвеченные разноцветными прожекторами. Архитектура походила на Лас-Вегас или на Древний Рим.

В четыре ряда под нами ползли машины. На автостанции посреди улицы разъезжались последние автобусы. На противоположной стороне отстаивались лимузины. А прямо на этот ночной городской пейзаж навалились сверху «Полстакана» – как москвичи иногда называли этот отель за его форму. Тридцатиэтажная гостиница «Космос» нависала над улицей, словно огромная орбитальная станция. По ее фасаду бегали неоновые огоньки. Многие окна в отеле светились, а в трех-четырех из них виднелись силуэты: гости столицы из своих номеров изучали жизнь Белокаменной – и то, что творится у нас в комнате, тоже.

– Не волнуйся, – засмеялась Алена, подошла к окну и плотно запахнула темно-синие шторы.

А потом подошла ко мне и поцеловала.

Среди ночи я проснулся. Алена тоже заворочалась во сне, однако не пробудилась. И еще мне показалось, что меня поднял какой-то звук.

Так и есть: она вчера вечером небрежно швырнула на журнальный столик свой айфон. В нем сработал «мессенджер», звякнул своим звоночком и меня разбудил. На экране возникло только что пришедшее Алене послание.

Я вгляделся в него. Письмо оказалось на итальянском. А на фотографии-аватарке оказалась девушка, которую я видел лишь мельком, зато великолепно запомнил. То была та самая особа из римского дома напротив отеля. Веселая вуайеристка-эксгибиционистка, разыгравшая и снявшая меня (на цифровую камеру). Ниже располагалось письмо – разумеется, на итальянском.

Я сфотографировал его своим телефоном – то есть сделал, как говорят более продвинутые пользователи, скрин-шот.

В Москве не одна Аленка владеет итальянским.

Я не стал ее будить, тихо оделся и вышел, захлопнув за собой дверь – тем более что уже светало, птицы голосили вовсю, и по проспекту бежал первый утренний джоггер. Девушка так и не проснулась. Она спала, розовая и хорошенькая.

При наличии Интернета мне даже не понадобилось ни с кем встречаться.

К вечеру перевод письма, сфотографированного мною, оказался готов. И стоило это гораздо дешевле (оплата безналом, с моей кредитки на карту переводчика), нежели услуги Алены.

«Дорогая Alionka, – говорилось в послании, – извини, но я сгораю от нетерпения узнать: какой путь ты в итоге выбрала? Путь любви? Или путь мести? Ты мучилась, сомневалась, но что ты избрала теперь? И вообще: ты встречалась с ним, своим боссом? Он увидел, в итоге, мою запись? Как реагировал? Что ты в итоге сказала ему: откуда возникла пленка? И причастна ты к ней или нет? И, главное: что у тебя с ним? Какой он? Не рассердился ли? И вообще: что ты насчет него решила? Я просто изнемогаю от любопытства, и прошу, прошу, ПРОШУ тебя: напиши мне, как можно скорее! Твоя Джина».

Письмо прояснило многое. Если не все.

Значит, охальница из Рима и моя сотрудница между собой знакомы. Больше того: судя по тону письма, они подруги.

Отель в Вечном городе нам заказывала из Москвы Аленка. Вот она и выбрала гостиницу – с видом на квартиру своей подруги. Зачем? Наверное, сначала, когда думала, что поедет в италийскую столицу сама, – для своего собственного удобства. А потом?

Знала ли она заранее, чем занимается Джина? Или, наоборот, это Аленка подучила ее? Может, и она, проживая рядом с гостиницей «Космос», практикует подобные хулиганства? Или даже обе девчонки состоят в какой-нибудь тайной лиге эксгибиционисток?

Об этом мне оставалось только гадать. Или допросить с пристрастием мою сотрудницу, ставшую мимолетной любовницей. Выпытать все у нее.

Например, для какой цели она просила Джину снимать меня в Риме? Чтоб шантажировать? Или найти повод сойтись со мной поближе? Но охмурить меня можно было гораздо проще.

А не имелось ли камер вчера в квартире у Аленки? Не заснят ли весь наш постельный процесс на пленку? От этой мысли мне в первый момент стало тошно, а потом подумалось: ну и что? Мы с ней оба взрослые люди. Я не женат, она не замужем. Я не политик, не депутат, не звезда. Кого волнует, чем и с кем я занимаюсь в ночь с пятницы на субботу?

Тем более что секс с Аленкой мне понравился. И мысль о том, что у него, возможно, имелись свидетели, воспоминания о нем не ухудшала.

Наоборот, от идеи о том, что мне НАДО увидеться с нею, чтобы прояснить все вопросы, нестерпимо захотелось прямо сейчас позвонить ей. И повторить наше свидание как можно скорей.

Говорят, мужчины любят стерв!

Ксения Любимова

Родовое проклятье

– Эх, денек-то какой!

Эрик вышел из дома и раскинул руки, словно пытаясь обнять весь мир. Шел первый месяц лета. Май пролетел почти незаметно и как-то сумбурно. Работы у Эрика было хоть отбавляй, и Мариша, ни на шаг не отстающая от великого сыщика, не успевала считать мелькавшие перед глазами дни. Все это мешало наслаждаться ей самым любимым месяцем года, и она даже начала злиться на Эрика за его неутомимость.

Правда, вчера Эрик расчувствовался и предложил ей выбрать любое место для отдыха на день или на два, и она всю ночь, не смыкая глаз, прокручивала в голове самые разные варианты. Заграница отпадала сразу, потому что сыщик ясно выразился – день или два, а он всегда предельно точен в своих словах. Значит, остается только одно место, где можно с пользой и удовольствием провести время, – ее собственная турбаза. Она распахнула окно, шумно вдохнула свежий утренний воздух и засмеялась от радости. Надо же, как все замечательно складывается! Но не успела она в полной мере прочувствовать все очарование летнего утра, как за воротами раздался автомобильный сигнал. «Кого черт принес?» – только и успела подумать она, как Эрик тут же направился к воротам.

Во двор въехала бежевая «шестерка», и Мариша протяжно застонала. Вот кого меньше всего она хотела сейчас видеть, так это Голубева. За последний месяц он надоел ей хуже горькой редьки. Правда, Голубев старательно делал вид, что ничего не замечает. Он был очень доволен собой, особенно после последнего удачно раскрытого дела. Дело раскрыл, конечно, Эрик, но все лавры достались Алексею. Впрочем, Голубев не очень заморачивался вопросами совести. Наоборот, он был искренне уверен, что только его несомненные таланты помогают Эрику находить верный путь в самых запутанных преступлениях.

Мариша торопливо вылезла в окно и поспешила навстречу незваному гостю. Не хватало еще, чтобы он снова подсунул Эрику какое-нибудь малоприятное дельце. Однако Мариша опоздала. В тот момент, когда она подбегала к Алексею, тот просительно вытянул руки и трагичным голосом произнес:

– Умоляю! Вопрос жизни и смерти!

Мариша остановилась и нахмурилась.

Интересно, о чьей жизни идет речь? Скорее всего, Голубев имеет в виду свою скромную персону. Она всегда волновала его больше всего.

– Мы же договорились, у меня выходной, – нахмурился Эрик. – Имей совесть! Я и так пахал на тебя целый месяц.

– Мне конец! – Голубев закатил глаза и приготовился тихо сползти на землю.

– А что случилось?

Мариша тяжело вздохнула. Эрик в своем репертуаре. Не может удержаться, чтобы не задать ненужных вопросов.

Алексей приоткрыл один глаз и, убедившись, что сыщик не сердится, деловито сообщил:

– Вообще-то, история довольно длинная. Думаю, будет лучше, если я расскажу обо всем по дороге.

– О какой дороге идет речь? – возмущенно спросила Мариша, а Эрик тихо хмыкнул.

– Говорю же, нет времени. Собирайся, заводи машину, а я скажу, куда ехать.

Сыщик некоторое время пристально смотрел на Голубева, потом махнул рукой и произнес:

– Жди здесь. Я буду через десять минут.

Мариша раскрыла рот. От возмущения она не могла вымолвить ни слова.

– А ты не едешь? – вроде бы обрадовался Голубев, видя, что она не трогается с места. – Отлично! Без тебя спокойное будет.

– Не дождешься! – прошипела она и бросилась собираться.

Через полчаса Эрик выехал за город. Голубев уселся на переднее сиденье и теперь вещал во весь голос о беде, которая его неожиданно постигла. Мариша с сожалением смотрела на свое привычное место и изо всех сил злилась на следователя. Мало того, что он лишил ее заслуженного отдыха, так еще и занял самое удобное место в машине.

– Начну издалека, – произнес Голубев и немного повертелся, принимая удобное положение. – Три года назад в дачном поселке «Советский рабочий» приключилась весьма странная смерть. При невыясненных обстоятельствах умер глава дома Андрей Бессонов. Его нашли утром в собственном кабинете. Он лежал на столе, рядом с ним – недопитая чашка кофе. Дверь в кабинет заперта изнутри, ключ торчал в замочной скважине. Домашние пытались достучаться до Андрея, но когда поняли, что он не подает признаков жизни, выбили дверь.

К тому времени, как приехала наша бригада, медики уже констатировали смерть от паралича дыхательных центров. Я передал тело эксперту, но здесь вышел некий казус. По всем признакам с Бессоновым либо приключился удар, либо он умер от действия какого-то яда. Причем если это был яд, то яд быстродействующий. Иначе, почувствовав недомогание, он бы поднял на ноги домашних, и ему бы оказали помощь.

– Ваш эксперт не смог определить яд? – Эрик удивленно приподнял брови.

– Не то чтобы не смог… – Голубев замялся. – В общем, дело было так. Лето, жара, многие сотрудники ушли в отпуск, в том числе и Эдуард Петрович, наш судмедэксперт. Вместо него пришла молодая девочка, почти без опыта работы. Мы передали ей остатки кофе, а она, раззява, уничтожила его!

– Как уничтожила? – вырвалось у Мариши. Против ее воли эта история начала ее интересовать.

– Уронила пробирку на пол! Правда, перед этим она все-таки успела сделать одну пробу и определила, что кофе был сладким, видимо, в него добавили сахар, чтобы замаскировать вкус яда. Хотя вкус кофе сам по себе перебивает даже самые яркие привкусы.

– Может, Бессонову подсунули цианид? – поинтересовалась Мариша.

– Не знаю, – мрачно ответил Голубев. – Но я не думаю, что это был он. Все упирается в возможность, понимаете? Цианид просто так не достанешь. Это не батон, который можно купить в любом магазине. Хотя на ум приходит именно этот яд. Он действует практически мгновенно.

– Я не понял, – нахмурился сыщик. – Так Бессонова отравили или нет?

– В том-то и дело, что я не знаю! Результатов экспертизы нет, а значит, у меня связаны руки.

– Какое же было выдано заключение о смерти?

– «Остановка дыхания в результате сердечной недостаточности», – сообщил Алексей. – Как-то так. Я точно не помню. Дело в том, что я не стал сильно налегать на это дело. Тем более на это были особые причины.

– Какие причины?

– Родовое проклятье.

– Что?! – вырвалось у Мариши, и она совсем забыла, что всего час назад собиралась с Эриком на турбазу.

– Да, да! Именно проклятье! Нам поведала об этом мать Бессонова – Аделаида Карповна. Очень эксцентричная особа! Все уши прожужжала про злой рок и превратности судьбы.

– Ближе к делу, – приказал Эрик, и Голубев кивнул.

– Дело в том, что мать Аделаиды когда-то увела мужа у своей соседки. Та ее прокляла и пожелала, чтобы все мужчины, с которыми будут жить женщины их рода, не перешагнули сорокапятилетний рубеж. Почему она выбрала именно этот возраст – неизвестно, ведь ее муж ушел к Аделаидиной маме, когда ему было тридцать восемь.

Когда Аделаиде исполнилось семь лет, отец умер. Всего за неделю до своего дня рождения. Аделаида хорошо помнит, как рыдала возле гроба отца. Она его очень любила! Почти год девочка не говорила – нервный шок отнял у нее голос. Потом она стала мучиться головными болями. Следом пришли еще какие-то болячки. В общем, до совершеннолетия Аделаида плавно перетекала из одного болезненного состояния в другое. А потом встретила отца Андрея.

Тот был капитаном дальнего плавания. Она сразу влюбилась в красивого парня и вышла за него замуж. Этот дом, куда мы сейчас едем, принадлежал ему. Кстати, там есть такая комната – закачаешься! Вся она набита чучелами самых разных рыб. Кого там только нет! И акула, и морской еж, и рыба-шар, и даже осьминог. Я когда туда попал, чуть язык не проглотил от удивления. Но ближе к делу!

Аделаида родила Андрея, осела за городом и стала наслаждаться жизнью. Но накануне своего сорокапятилетия Бессонов-старший погиб. Его судно затонуло. Андрюша был совсем маленький. Аделаида тут же вспомнила о семейном проклятии и решила больше не выходить замуж. Но жизнь идет своим чередом. Ей подвернулся бойкий мужичок, мастер на все руки, и она снова вышла замуж. Мужичок попался рукодельный. Довел до ума дом – починил крышу, перестелил полы на первом этаже, провел воду. Аделаида родила еще одного сына и совсем забыла о проклятии. Но накануне своего сорокапятилетия второй муж Бессоновой неожиданно умер.

В это время они всей семьей отдыхали в доме отдыха. Мужчине стало плохо, он начал задыхаться и через полчаса скончался. Медики из соседней деревни констатировали сердечную недостаточность. Аделаида с мальчиками вернулась домой и больше замуж не выходила. А потом произошла интересная история. С Бессоновыми встретился адвокат и сообщил, что на имя Андрея в одном из европейских банков открыт счет. Оказывается, отец Андрюши каким-то образом умудрился накопить немало денег и завещал их ему вместе с домом в день его совершеннолетия. Андрей получил деньги, вложил их в бизнес и весьма преуспел.

На тот период времени, когда мы разбирались с загадочной смертью Бессонова, дом и бизнес принадлежали ему.

Маменьку такое положение дел очень злило. Не нужно было быть психологом, чтобы видеть, как она брызжет слюной, говоря о жизненной несправедливости. На ее взгляд, первый супруг должен был оставить все имущество ей, а не Андрею. Я готов поклясться, что ее порадовала смерть старшего сына. Ты бы видел, с каким злорадством она осматривала место происшествия. Ее жадные глаза подмечали каждую мелочь на месте трагедии. Особенно досконально она рассматривала самого Андрея. Словно боялась, что он оживет. Я-то думал, она заплачет, будет горевать, но эта бабка едва сдерживала радость, представляете?

Я сначала не мог понять, в чем дело. А потом она проговорилась. Оказывается, мамаша надеялась, что теперь, когда Андрея нет, она станет единоличной наследницей всего добра. Однако как она ошиблась! Андрей завещал все своей супруге. И бизнес тоже. Так что деньги оказались в ее руках. И теперь и мамаша, и младший брат Андрея оказались зависимы от нее. Я был на похоронах. Жена и дети плакали, а мамаша стояла с каменным лицом и всех ненавидела. Вы бы видели ее взгляд! До сих пор, как вспоминаю, так оторопь берет.

– Так ты считаешь, что это мамаша его отравила? – подал голос Эрик.

– В том-то и дело, что я так не считаю! Вот послушай, что мне удалось раскопать. У Андрея была привычка – пить кофе после того, как все домашние улягутся спать. Он собственноручно варил его в турке, а затем разливал себе и супруге – две чашки. После этого он шел наверх, в свой кабинет, и запирался на ключ.

– На ключ? – удивилась Мариша. – Но зачем?

– Такая привычка. Она образовалась еще несколько лет назад, когда дети, будучи маленькими, постоянно врывались к нему в кабинет и мешали заниматься делами. Потом они выросли, а привычка осталась. Так вот, он налил кофе себе и супруге и поднялся наверх. Об этом свидетельствует домработница, которая чуть раньше приготовила какао для детей и Аделаиды Карповны. Все они уже выпили свои порции и отправились спать. Сама домработница пила чай. Так же, как и партнер Андрея, гостивший в это время в доме. Жена Бессонова забрала свой кофе и ушла в спальню смотреть телевизор.

Домработница выпила чай и пошла проверить хозяйку и детей. Аделаида Карповна уже спала, потому что тихо похрапывала. Дочь Андрея читала книжку, сын пялился в потолок, видимо пытаясь заснуть. В спальне тихо работал телевизор. Партнер гулял по саду – домработница видела его силуэт на фоне луны.

Теперь самое важное. Андрей Бессонов умер в течение нескольких минут после того, как поднялся к себе. Почему, спросите вы? Я отвечу – он обожал горячий кофе и никогда не оставлял его на потом. Андрей выпил его практически весь. И это мешает мне думать, что это был цианид. От цианида умирают мгновенно. Вряд ли бы он успел выпить всю чашку. Значит, это было нечто другое. Если речь вообще идет о яде. Любые другие способы убийства исключены. Никаких повреждений на теле не обнаружено. Значит, это либо отравление, совершенное неизвестным лицом, либо самоубийство, либо смерть от естественных причин. То есть остановка дыхания в результате сердечной недостаточности. Такое тоже вполне возможно.

– Но почему вы не сообщили начальству о том, что не можете достоверно определить причину смерти? – удивился Эрик.

– Издеваешься? – взвыл Голубев. – Меня бы тут же разжаловали. А дело, в общем-то, было довольно ясное. Родовое проклятье, что с него возьмешь?

– Все ясно, – сквозь зубы ответил сыщик. – Итак, что мы имеем? Бессонов налил себе кофе и сразу поднялся в кабинет, так?

– Домработница слышала, как в замке повернулся ключ, – кивнул Алексей.

– Теоретически к нему мог зайти любой из домашних.

– Теоретически – да. Но все прекрасно знали привычку Андрея проводить время в одиночестве и мирились с ней. Во всяком случае, никто не признался, что был у Бессонова незадолго до смерти. Поэтому я и сделал вывод о самоубийстве или действии проклятия.

– Сложно представить, чтобы преуспевающий бизнесмен покончил с собой таким странным способом.

– Сложно, – с готовностью кивнул Голубев. – Кроме того, никаких баночек или пузырьков в кабинете не обнаружено. Поэтому версию с самоубийством мы тоже отвергли. Осталось проклятье. А против него полиция бессильна.

– Это все?

– Если исключить детали – да.

Эрик резко нажал на тормоз.

– Ты что? – взвыл Голубев, едва не врезавшись головой в стекло. – Так и убиться можно.

– Зачем мы едем в этот дом, если Бессонов скончался три года назад? – требовательно спросил Эрик.

– А! Так я не рассказал самого интересного! – ожил следователь, разом забывая о своей несостоявшейся смерти. – Брат Андрея – Роман Матвеевич, младше его всего на три года. Дни рождения у братьев почти в один день. У Андрея пятого июня, а у Романа седьмого. Примерно с месяц назад он позвонил мне и стал просить, чтобы я его защитил. Мол, семейное проклятие еще никто не отменял, а он не хочет умирать. Я ответил ему, что полиция не занимается такими вещами. Пусть он лучше обратится к экстрасенсу, но Роман сказал, что не доверяет им, и предупредил, что его смерть будет на моей совести, потому что долг полиции – защищать мирных жителей, каковым он и является.

– Сегодня шестое июня, – сдавленным голосом сообщила Мариша.

– Вот именно! – хмуро кивнул Голубев.

– Ты хочешь сказать, что мы едем констатировать еще одну смерть?

Алексей мрачно промолчал.

– Бедный Роман! – вздохнула Мариша. – Он просил тебя о помощи, а ты ему отказал!

– Вообще-то Роман пока еще жив, – отозвался тот.

– А кто же умер?

– Марина Бессонова – супруга Андрея. Причем в том же самом кабинете, и предположительно, по той же самой причине. Час назад мне позвонила домработница и попросила поскорее приехать. Она заперла кабинет и никого туда не пускает.

– А ты, значит, боясь снова попасть впросак, решил воспользоваться помощью Эрика, – насмешливо сказала Мариша.

Следователь ничего не ответил, а только закусил губу. Автомобиль въехал на территорию поселка.

– Кто был в доме три года назад? – поинтересовался сыщик, медленно катя по неровной дороге.

– Андрей и его супруга Марина, – с готовностью принялся перечислять Голубев. – Их дети – они близнецы – Юля и Кирилл. Тогда им было по девять лет, следовательно, сейчас уже по двенадцать. Далее, компаньон Андрея – Полетаев Василий Федорович. У них общий бизнес. Елена Петровна Хазова – домработница, и конечно же, Аделаида Карповна. Вот и все. Посторонних в поселке не бывает, по ночам друг к другу в гости не ходят. И вообще живут вокруг порядочные, спокойные люди. Тормози! – вдруг закричал он и показал на красные ворота, из-за которых выглядывала остроконечная крыша.

Мариша с любопытством глазела по сторонам. Видимо, поселок не являлся элитным, потому что дома здесь были самые разные, начиная от одноэтажных покосившихся лачуг и заканчивая вполне добротными трехэтажными коттеджами.

Ворота распахнулись, и компания вошла внутрь. Мариша с удивлением рассматривала дом. Он был довольно большим, в три этажа, с увитыми плющом стенами. Ей вдруг показалось, что она находится на съемках какого-то фильма, причем лет семьдесят назад и явно не в России – настолько дом не был похож на привычные русские дома.

Эрик дернул Маришу за рукав, и она выпала из грез. Во дворе разворачивалось весьма необычное действо. Маленькая девчушка, держа в руках несколько яиц, отбивалась от петуха. Тот напрыгивал на нее, бойко размахивая крыльями, и старался побольнее клюнуть. Девчонка крутилась на месте как волчок, но не убегала, а старалась наподдать наглой птице.

– А ну, брысь, Петька, – закричала дородная женщина, отворившая им ворота, и изо всех сил стукнула петуха полотенцем.

Птица обиженно заквохтала и бросилась в сарай.

– Юленька, иди умойся, – ласково сказала женщина и обняла девочку за плечи.

Только сейчас Мариша смогла как следует рассмотреть девчушку. Очевидно, это и была дочь Бессоновых. Она казалась совсем маленькой, практически бестелесной, и не выглядела на свои двенадцать лет. Лицо у нее опухло от слез, так что глаза почти совсем заплыли. Девочка коротко всхлипнула и сунула женщине яйца.

– Вот, Чернушка снесла, – глухо сказала она и кинулась в дом.

– Бедная девочка! – покачала головой женщина и положила яйца в глубокий карман халата. – И за что ребенку такое горе?

– Знакомьтесь, это Елена Петровна – помощница по хозяйству, – сообщил Голубев.

Эрик коротко кивнул.

– А где все остальные?

– Аделаида Карповна в своей комнате, – сообщила Елена Петровна. – Она рвалась в кабинет, убедиться, что Марина и в самом деле умерла, но я ее не пустила. И теперь она на меня дуется. Роман тоже в своей комнате. Он оттуда уже почти целый месяц не выходит.

– Почему? – удивился Голубев.

– Умереть боится. Чем ближе седьмое июня, тем реже он высовывает оттуда нос. Я устала бегать туда-сюда по лестницам. То ему чай принеси, то какао, то покушать. Хорошо хоть вечером он меня не беспокоит. Вот уже две недели, как он ложится спать в восемь. Думает, что таким образом перехитрит свою смерть.

– Я слышал, у вас существует целый вечерний ритуал? – подал голос Эрик.

– Есть такой, – кивнула домработница. – Дети и хозяйка пьют какао, Марина кофе, а я чай. Это самое спокойное время дня. Никто не кричит, не носится, ничего не требует.

– А разве Роман ничего не пьет?

– Нет. Он считает, что употреблять на ночь жидкость вредно.

– Кто еще находится сейчас в доме?

– Кирюша. После того как я обнаружила Марину, он ушел к себе и больше не выходил. Я толкнулась было к нему, но он так яростно попросил меня выйти, что я не рискнула больше его беспокоить. Бедные, бедные дети… Кто теперь будет ими заниматься? – Елена Петровна горестно вздохнула. – Аделаиде есть дело только до себя. Внуки ее мало интересуют. Я не удивлюсь, когда она их не узнает, если столкнется с ними на лестнице. На Романа надежды мало.

– Дети очень переживают? – подала голос Мариша.

– Не то слово! В прошлый раз, после смерти Андрея, Юлечка чуть с ума не сошла. Из комнаты не выходила, есть отказывалась. Пришлось даже вызывать психотерапевта. А сейчас я очень боюсь за Кирилла. Юля была папиной дочкой, а Кирюша мамин. Мальчики куда сильнее переживают свою боль. А все потому, что не могут выразить ее в словах или слезах.

Елена Петровна поднялась на крыльцо и потянула на себя дверь. Мариша вошла в дом и с любопытством огляделась. Крашеные деревянные полы, высокие потолки, вязаные дорожки на полу. Все это настолько не вписывалось в понятие современного жилища, что Марише оставалось только удивляться, как подобный интерьер сохранился практически в неизменном виде.

На лестнице послышались шаги, и она подняла голову. На ступеньках показался высокий красивый мужчина, примерно такого же возраста, как Эрик, и замер, увидев компанию. Он пробежался по ним взглядом и, остановившись на Голубеве, немного расслабился.

– Полиция, – насмешливо сказал он и продолжил спускаться.

– А вы опять здесь, – констатировал Алексей. – Василий Федорович, если не ошибаюсь?

– Не ошибаетесь. И я снова здесь. Приехал помянуть друга. А вместо этого попал на новые похороны.

– Не уходите далеко, – предупредил его Голубев, когда тот направился в сад.

– Не уйду, – пообещал он и тут же скрылся из глаз, завернув за угол.

– Вы сразу подниметесь в кабинет? – спросила домработница.

Алексей кивнул, и компания направилась наверх. Лестница тихонько скрипела под ногами, и у Мариши снова возникло впечатление, что она окунулась в глубокое прошлое. Кабинет оказался на третьем этаже. Здесь было всего две комнаты. Вторая, видимо, и была тем музеем, о котором говорил Голубев. Мариша сумела краем глаза заметить чучело довольно большой акулы, подвешенное под потолком.

Елена Петровна достала из кармана ключи и отперла дверь. Кабинет неожиданно оказался довольно просторным. Вероятно, он занимал почти всю площадь третьего этажа. Стены обиты вагонкой, полы дощатые, покрашенные бежевой красой. Мебель, скорее всего, самодельная. Спинки у дивана и стульев резные, ножки с изгибом. И только после осмотра комнаты Мариша обратила внимание на женщину, скрючившуюся за столом.

Она подошла поближе и… замерла от ужаса. Лицо женщины, посиневшее, будто от удушья, выражало недоверие и ужас. На щеках и шее – бороздки от ногтей. Видимо, дыхание перехватило мгновенно, но не настолько, чтобы умереть сразу. Вероятно, в течение нескольких минут она пыталась бороться за жизнь, но все попытки оказались бесполезными.

Елена Петровна незаметно перекрестилась и отошла подальше от стола.

– Страсти какие… – прошептала Мариша.

Голубев мрачно глядел на развернувшуюся перед ними картину. Эрик быстрым взглядом осматривал все вокруг, словно стараясь навсегда запечатлеть в своей памяти.

– Все точно так же, как и в прошлый раз, – прошептал Алексей. – Даже недопитая чашка кофе.

Только сейчас Мариша заметила, что рядом с головой Марины и правда стояла небольшая чашка, а в ней коричневый осадок. Для проведения анализа вполне достаточно.

На столе царил беспорядок. Бумаги, журналы, отчеты. Один из журналов, посвященный какой-то музыкальной группе, лежал раскрытый на развороте, а с фотографии, словно в насмешку несчастной Марине, смотрела размалеванная девица с широкой улыбкой на лице.

– Вы не убирали кабинет? – удивился Голубев, быстро просмотрев бумаги. – У меня ощущение дежавю. Словно я вернулся на три года назад.

Домработница покачала головой.

– Ничего не убирали. Это было Андрюшино место, и мы никогда на него не посягали. Даже когда он был жив. Это было только его пристанище. Он всегда шутил, что это его шхуна, на которой он отправляется в открытое море. Туда, где нет никого, кроме него и его судна. Думаю, в нем было что-то от отца, хотя он его совсем не помнит. Я давно в этой семье. Витя – отец Андрея – меня сюда и привел. Мы жили в одном доме. Как-то в одночасье умерли мои родители, квартиру отобрало государство, образование я получить не успела. Куда идти? Вот Витя меня и пригласил ухаживать за Аделаидой и мальчиком. А потом утонул. А я так здесь и осталась. А куда мне идти? Ни кола ни двора.

По лестнице загремели шаги, и в комнате появились два парня. Одного из них Мариша знала – это был Василий, правая рука Голубева. Второго она видела в первый раз.

Эрик закончил осматривать комнату и кивнул парням, давая понять, что тело можно забрать. Те уложили то, что совсем недавно было Мариной Бессоновой, в черный мешок и молча отбыли. На столе, там, где только что покоилась Маринина голова, что-то блеснуло. Эрик приблизился к столу и наклонился, чтобы рассмотреть находку. Мариша подошла к сыщику и заглянула ему через плечо. На его ладони лежала маленькая серебряная сережка.

– Где-то здесь должна быть и вторая, – сообщил он и внимательно осмотрелся вокруг, но второй серьги нигде не было.

Домработница, поджав губы, молча смотрела на украшение.

– О чем вы думаете? – спросил у нее сыщик, и женщина вздрогнула.

– Думаю, какая ужасная смерть ей досталась, – прошептала она. – Это ж как ее выворачивало, если она расцарапала себе лицо и вырвала из ушей серьги?

Мариша содрогнулась от этих слов. Лучше об этом не думать. Все уже кончено. И бедная Марина обрела свой покой.

– А вторая упала между половиц, – вдруг сообщил Голубев и показал пальцем на небольшую щель в полу. – Вон она блестит.

И правда, между неплотно подогнанными досками поблескивала серьга.

– Достанем?

– Пусть хозяева этим занимаются, – отмахнулся Эрик. – У нас не так много времени, чтобы тратить его на подобные дела. Присаживайтесь, – эти слова он адресовал домработнице. – Расскажите, что происходило в этом доме вчера. Со всеми подробностями.

Женщина тяжело опустилась на скамью. Вернулся Василий, упаковал в пакет кофейную чашку и снова отбыл.

– Вчерашний день почти ничем не отличался от предыдущих, – начала Елена Петровна. – Разве что днем мы устроили скромные поминки. Никого, кроме своих, не было. Семья да Василий Федорович. Вечером, как обычно, дети и Аделаида Карповна выпили какао, я заварила чай, а Марина сварила кофе и ушла с ним наверх. Рома после поминального обеда вообще не выходил из своей комнаты. Я слышала, как он там вышагивает и бормочет что-то о несправедливости. Я не поняла, что он имел в виду, но думаю, что он говорил о семейном проклятии. Несправедливо, когда приходится ждать своего конца.

«А может, он имел в виду совсем другое, – подумала Мариша. – Вполне возможно, что он был недоволен тем, что зависит от Марины. Вряд ли взрослому мужчине было приятно просительно заглядывать невестке в глаза».

– А чем занимается Роман? – совсем некстати спросила она.

– Картины пишет. Вернее, писал до смерти Андрея, – ответила Елена Петровна. – А потом как будто скис. То перед телевизором сидел, то по поселку бродил. Потерял себя мужик, в общем.

– А где вчера вечером был Василий Федорович? – бросив на Маришу недовольный взгляд, поинтересовался Голубев.

– Так гулял! Он очень любит гулять. Говорит, что у нас воздух вкусный. Бывает, что уйдет сразу после ужина, часов в шесть, и приходит уже ближе к полуночи.

– Так, может, он в гости ходит? – влезла Мариша.

– Сомневаюсь. В нашем поселке хорошие люди живут, но каждый сам по себе. И сами никому не надоедают, и других не привечают. Правда, Юлечка ходит в соседний дом заниматься биологией – там живет кандидат то ли химических, то ли еще каких-то наук. Юля завела курочек и теперь балует нас домашними яичками. Все свободное время проводит в сарае, который она приспособила под курятник. А Кирюша бегает на другой конец поселка к преподавателю русского языка – у него сложности с этим предметом. Вот и все общение.

– По всему видно, что Василий Федорович крепко дружил с Андреем, – заметил Голубев. – Три года прошло, а он его не забывает.

– Не забывает! – фыркнула Елена Петровна. – Как будто он за этим приехал.

– Разве нет? Я думал, он заявился на поминки.

– Поминки – это просто предлог. На самом деле он уговаривает Марину продать ему ее долю бизнеса. Он и с Андреем вел такие же разговоры незадолго до его смерти. Но Андрюша ему отказал. Это его детище. Василий примкнул позже, когда Андрею понадобился компаньон.

– Значит, он просил Марину продать ему бизнес, – задумчиво протянул Эрик.

– А Марина ему отказала, – кивнула Елена Петровна. – Бизнес уже налажен. Она в него вникла. Создавать что-то с нуля она не хочет. А оставаться без дохода тоже нельзя. Как-никак, а он кормит всю семью. Правда, Маринка пыталась организовать музыкальную группу, но пока у нее ничего не получается. Оно и понятно, вокруг такая конкуренция. До свадьбы она пела в каком-то коллективе, моталась по разным городам, а как замуж вышла, осела дома, родила детей. Правда, когда ребятишки подросли, она снова хотела выйти на сцену, но Андрей не разрешил. Они даже поругались по этому поводу. Но потом помирились.

– А какие отношения у Андрея были с братом?

– Да они вообще не разговаривали! Аделаида так накрутила Романа, что тот совершенно искренне считал, что Андрей его обобрал. И ненавидел его. Хотя это Андрюшин отец оставил наследство. Ромин папашка пришел к нам ни с чем. Поначалу Аделаида радовалась, что в доме появился мужик, а потом стала жутко злиться. Придиралась к нему все время. Я только диву давалась. Не хочешь жить – разведись. Но у нее был какой-то пунктик насчет развода. Так вот, к чему я все это веду. Второго мужа она терпеть не могла, а Ромку любила до умопомрачения. Все лучшее – Роману. А к Андрюше все время придиралась. Я только удивлялась, как у него хватает терпения закрывать глаза на ее выходки. Думаю, если бы умер Роман, Аделаида свихнулась бы от горя. А по Андрюше ни одной слезинки не пролила. И все из-за наследства.

– А как Аделаида относилась к невестке?

– Марину она и раньше гнобила, а в последнее время просто житья ей не давала. Правда, Марина оказалась жестче, чем Андрей. Сначала терпела, а потом сказала Адке, что если она не замолчит, то вылетит отсюда вместе со своим сыном. Та и заткнулась. Чем старее, тем дурнее, так я скажу. Ни Марину, ни детей Аделаида на дух не переносила. Правда, когда она заболела, лет пять назад, да так, что чуть тапки не отбросила, Марина стала для нее самой лучшей, потому что проводила у ее постели дни и ночи. А как выздоровела, Марина снова плохая стала. Вот такая наша Аделаида Карповна!

Домработница перевела дух.

– Скажите, а ваши домочадцы ездили отдыхать? – вдруг спросил Эрик.

– Отдыхать? – Елена Петровна, казалось, удивилась такому вопросу. – На моей памяти один раз, когда ремонт в доме делали. Да и зачем им отдыхать? У нас тут природа лучше, чем на курортах.

– А куда ездили?

– Тут недалеко, в дом отдыха.

– И это все?

– Все. Андрюша не любил покидать дом. А Марине было не с руки выезжать одной. С двумя детьми это непросто. У вас еще много вопросов? Мне нужно суп выключить, иначе он совсем переварится.

– Вы можете идти, – сообщил Голубев. – А мы пока тут побудем.

Елена Петровна кивнула, пошла к двери, а потом остановилась.

– Можно я заберу сережку? А то потеряется.

– Конечно, забирайте. Да не забудьте потом вторую вытащить. И ключ нам оставьте. Кстати, вы так и не сказали, кто обнаружил Марину.

– Я и обнаружила. Она не вышла к завтраку. Я решила ее разбудить, смотрю, а в комнате ее нет. Я кинулась к двери, думала, может, она пошла прогуляться. Но дверь оказалась закрыта на засов. Значит, Марина в доме. Обошла все вокруг – нет ее! Тогда я отправилась наверх. Конечно, я не думала, что Марина окажется в кабинете. Она никогда туда не ходила, особенно после смерти Андрея. Хвать, а дверь-то закрыта изнутри. Я и всполошилась. Сначала стучала, потом ногами колотила – нет ответа.

– Подождите, как изнутри? – растерялся Голубев. – А я думал, что дверь открыта была.

Домработница покачала головой.

– А окно? – влез Эрик. – Окно тоже было закрыто?

– Окно открыто. Мы летом вообще окна не закрываем.

– Лестница в доме есть? Такая, которую снаружи приставляют.

– Лестница? – женщина удивилась такому вопросу. – Нет, мы ею никогда не пользовались.

– Как же вы попали внутрь? – недовольный тем, что его прервали, спросил Голубев.

– Позвала Василия Федоровича, он выломал дверь, так мы ее и обнаружили.

– Ничего не понимаю! Вы же открыли дверь ключом, когда мы сюда поднялись.

– Правильно! Я как увидела, что произошло, попросила Василия заколотить выбитый косяк, чтобы в кабинет до вашего приезда никто не шастал. Правда, Аделаида услышала шум и все-таки сунула сюда свой нос. С каким торжеством она смотрела на невестку! Даже вспоминать противно, – Елена Петровна сплюнула на пол. – Жалко Маринку. Ведь умереть должен был Рома, а не она.

– Почему это? – опешил Голубев.

– Семейное проклятье! – с мрачным торжеством сообщила женщина. – Его не обманешь. Завтра Роману исполняется сорок пять лет. Только накладка вышла. Он отсиделся в комнате, а Марина погибла. Эх, судьбинушка! – с этими словами она торопливо покинула кабинет.

– Значит, так, – вдруг проявил чудеса расторопности Эрик. – Вызывай сюда Семена. Пусть захватит еще пару ребят. Будем обыскивать дом.

– Весь? – решил уточнить Алексей.

– Весь, – кивнул сыщик.

– А зачем?

– За спросом!

– Эрик, и правда, зачем обыскивать дом? – спросила Мариша. – Или ты считаешь, что проклятье может оставлять улики?

– Значит, так! – отчеканил он. – В проклятие я не верю. Даже если бы нечто подобное существовало, то умер бы Роман, а никак не Марина. Едем дальше. Женщина умерла от остановки дыхания. Причем не сразу, а только через несколько минут. Отсюда я делаю однозначный вывод. Она приняла яд.

– Самоубийство? – приподнял брови Голубев. – Но зачем ей это?

– Почему ты решил, что это самоубийство?

– А что еще? Дверь заперта изнутри. Окно, конечно, открыто, но я сомневаюсь, чтобы кто-то мог покинуть комнату таким образом. Здесь до земли метров двенадцать. Запросто можно ноги переломать. Лестницы нет. Да и следов под окном тоже.

Мариша высунулась в окно. Внизу виднелась подготовленная под посадку цветов земля. Голубев прав: если бы кто-то выпрыгнул в окно или поставил лестницу, остались бы следы. А их не было.

Из дома вышла домработница и подошла к высокой яблоне, растущей метрах в десяти от дома.

– Юлька! Юлька, обезьяна! Слезай! Да убери сережку в материну шкатулку, а то опять потеряется.

Только сейчас Мариша заметила, что на самой верхушке сидит давешняя девчушка и утирает с лица слезы. Она прикинула расстояние от яблони до окна и с сожалением подумала, что даже при большом желании до яблони допрыгнуть никак невозможно.

– Отстаньте все от меня! – закричала девчушка на просьбу домработницы. – Я не хочу никого видеть!

– Слазь! – повторила Елена Петровна, и Юля нехотя полезла вниз.

– Как же больно! – тихо заплакала девочка, оказавшись внизу. – Я и не думала, что может быть так больно!

– Все пройдет, моя хорошая, – домработница погладила ее по голове. – Все пройдет. Я с тобой. Кирюшке тоже плохо. Пойди посиди с ним. Вместе проще горе переживать.

Юля бросила в сторону дома полный ненависти взгляд. Сначала Мариша подумала, что девочка смотрит на нее. Но не успела Мариша подивиться, что она ей такого сделала, как поняла, что Юля смотрит куда-то ниже. Мариша еще больше перевалилась через подоконник и увидела прямо под собой мальчишку. Он тоже смотрел в окно. Мальчик был очень похож на Юлю. Только черты лица более острые. «Кирилл», – сразу поняла она. Он глядел прямо перед собой. В отличие от Юли, мальчик не плакал. Его лицо было бледным, а глаза сухими. Подоконник под Маришиным весом скрипнул, и мальчик поднял глаза. В его взгляде было столько ненависти, что она содрогнулась. Он выждал несколько минут, а потом захлопнул окно.

Она отошла от подоконника и вновь вернулась к разговору.

– Я бы мог поверить в версию с самоубийством, если бы не одно «но», – медленно произнес Эрик.

– Какое?

– Откуда взялся яд? Характер смертей позволяет предположить, что это быстродействующее средство. А все подобные препараты строго контролируются. Бессоновы не занимаются научной работой, они не имеют отношения к фармацевтике. Так откуда взялся яд? Теперь следующее. Где само вещество? Вернее, пузырек от него. В комнате ничего подобного нет.

– Так, может, Марина его выбросила? – предположил Голубев. – Например, в окно. Или налила яд на кухне, после того как приготовила для себя кофе.

– На глазах у всех?

– Но мы отвергли версию убийства! Убийца просто не имел возможности покинуть комнату после того, как Марина умерла.

Эрик медленно покачал головой.

– Я бы мог принять версию с самоубийством Андрея. Но в случае с Мариной это исключено. У нее не было материальных проблем. После смерти мужа прошло довольно много времени, и она наверняка давно смирилась с потерей. Но самое главное – у нее остались дети. А ни одна женщина в здравом рассудке не оставит своих детей на произвол судьбы. Нет, я уверен, что Марине помогли уйти из жизни. Вот только кто и как? Значит, так. Звони в отдел, пусть тебе предоставят следующую информацию…

Спустя двадцать минут на улице послышался шум. Приехал Семен, а с ним еще два парня. Следующий час они обыскивали двор. Затем переместились в дом и осмотрели его с чердака до подпола. Кирюша молча вышел, когда очередь дошла до его комнаты. А вот Аделаида Карповна и Роман не согласились покинуть свои апартаменты, поэтому комнаты пришлось обыскивать в присутствии хозяев. Роман отнесся к этому мероприятию весьма спокойно, а вот Аделаида все время ворчала.

– Проклятая Маринка! – сверкала она глазами. – Даже после смерти никому не дает покоя. Почему я должна испытывать неудобства, а?

– Потому что ваша невестка умерла, – попытался объяснить ей Голубев.

– Туда ей и дорога! – мрачно захохотала она. – А то королева выискалась. Все ей, все ей! А за что, собственно? Андрея я рожала. И растила тоже. А она явилась неизвестно откуда и сразу в хозяйки полезла. Вы бы на нее посмотрели! Юбка едва задницу прикрывает, в носу серьга. Тьфу! Ни рожи, ни кожи. Зато потом бриллиантами обвешалась – ничего другого не признавала, одевалась в дорогих магазинах. А для чего, спрашивается? Все равно дома сидит, детей растит. Лучше бы Андрюша на меня эти деньги потратил. Я мать, я имею право. А кто она, а? Я вас спрашиваю! И конфеты килограммами ела. Без сладкого ни дня не могла. И ведь нигде эти калории не откладывались. Ни на животе, ни на бедрах. Мне же стоит съесть самую маленькую конфетку, как, здравствуйте, один килограмм! Я даже сыновей заставила отказаться от любых сладостей, чтобы не было искушения. А ей все по барабану! Андрюша давится горьким кофе, а она смакует сладенький. Вот где в жизни справедливость? Даже детей настроила против меня. Никогда не зайдут, не спросят, как у меня дела и чем мне помочь. Одно слово – все в мать! Такие же бессердечные!

Когда обыск в комнате закончился, Мариша с облегчением вздохнула. Она не понимала, как в одном человеке может умещаться столько ненависти. И к кому? К своей собственной семье!

– Что ж, подведем итоги, – сообщил Эрик спустя несколько минут. – Яд нигде не обнаружен. Ни в доме, ни во дворе. Так что версию о том, что Марина выбросила пузырек из окна, мы исключаем. Очевидно, яд или тара из-под него находятся где-то за пределами этого дома. Получается, что некто покинул дом сразу после того, как отравил Марину.

– Думаю, пора еще раз допросить Елену Петровну, – решительно заявил Голубев. – Она не могла этого не заметить. Все домашние всегда находятся у нее на виду.

Он решительно направился в кухню. На втором этаже он замер и внимательно огляделся. Марише показалось, или дверь в комнату Кирюши осторожно прикрыли, едва в коридоре послышались их шаги? Она осторожно подошла к его комнате и слегка надавила на дверь. Однако та не поддалась, словно изнутри ее кто-то держал. Голубев мотнул головой и направился вниз.

Домработница мирно дремала за столом, положив голову на руки. Очевидно, события последних часов совершенно выбили ее из сил.

– Елена Петровна! Нам нужно с вами поговорить! – гаркнул Алексей, но женщина даже не пошевелилась. – Вы меня слышите? – он повысил голос и тронул ее за плечо.

Домработница дернулась, сползла на пол и перевернулась на спину. Мариша завизжала. Глаза несчастной были широко раскрыты, рот свело судорогой, лицо посинело. Женщина была мертва.

Голубев сначала застыл, соображая, что произошло, а потом изо всех сил стукнул по столу.

– Вот черт! Мы опять опоздали!

– Похоже, убийца даром времени не терял, – тихо сказал Эрик.

Мариша молча смотрела на Елену Петровну. Что такого она знала? И почему не рассказала? Теперь они никогда об этом не узнают. Убийца решил подстраховаться и не рисковать.

– Я ничего не понимаю. – Голубев схватился за голову.

– Не понимаешь? – странным голосом спросил сыщик. – А по-моему, теперь-то все ясно и понятно.

– Понятно?! – изумился тот. – Да это убийство еще больше все запутывает!

– Вовсе нет. Мы обыскали дом и двор, но яда не нашли, так?

– Наверное, мы плохо искали…

– Обижаете, – развел руками Семен. – Мы свою работу знаем.

– Мы подумали, что убийца избавился от яда, вынеся его за пределы участка, – продолжил Эрик. – Но как оказалось, ошиблись. Яд по-прежнему у него под рукой. И он может быть только в одном месте…

– Где? – хором спросили все присутствующие.

Но сыщик покачал головой.

– Сначала я хочу получить некоторые факты. Звони в отдел, – обратился он к Голубеву.

Пока Алексей мучил телефон, Мариша судорожно размышляла. Похоже, в этом деле у них не так много подозреваемых. Чужой к этому убийству не имеет никакого отношения. Алиби есть только у одного человека, и это Василий Федорович. Его нет дома, он отправился погулять. А остальным подсыпать отраву домработнице в чай не составило бы никакого труда.

В коридоре послышался скрип входной двери. Голубев тут же высунулся из кухни и уставился на Василия Федоровича, пробирающегося к лестнице.

– Стоять! – скомандовал следователь. – Вы куда?

– Возвращаюсь с прогулки домой, – захлопал глазами тот.

– Ай, ай, ай! Как нехорошо врать! – насмешливо произнес Эрик, выглядывая из-за его плеча. – Я стоял у окна и готов поклясться, что вы не пересекали двор и не подходили к крыльцу. А значит, вы все это время были дома. Как давно вы вернулись?

Компаньон судорожно вздохнул и промолчал.

– Не хотите говорить? Дело ваше. Поднимитесь в комнату и никуда не выходите. Если не хотите получить неприятности.

Василий Федорович не заставил себя ждать. Через несколько секунд он уже скрылся на втором этаже. В руке Голубева зазвенел телефон. Алексей тут же забыл о Полетаеве.

– Значит, так, – сообщил он спустя несколько минут. – Никто из семьи Бессоновых за границу никогда не выезжал. Бизнес идет своим чередом, ни долгов, ни других проблем не имеется. Марина Бессонова отравлена. В этом нет никаких сомнений. Яд – не цианид, это совершенно точно. Но сказать точнее эксперт пока не берется. Ему нужно время.

– Пусть попробует сделать пробу на тетродоксин, – невозмутимо произнес Эрик.

Голубев уставился на сыщика.

– Ты что же это… ты предполагаешь, что использовался именно этот яд? – забормотал он.

– Я почти уверен в этом. Как быстро твой специалист сможет это проверить?

– Прямо сейчас! – взвизгнул Голубев и принялся набирать номер.

Через полчаса они уже знали, что Эрик оказался прав. Голубев растерянно хлопал глазами.

– Откуда ты узнал? – обиженно спросил он.

– Все элементарно! Быстродействующих ядов, парализующих дыхательную систему, не так много. А если учесть, что в коллекции Андрюшиного отца есть рыба фугу, то все становится совсем просто.

– Рыба фугу? – переспросил Голубев. – Это такая круглая, с колючками?

– Именно.

– Но при чем здесь она?!

– Мясо этой рыбы ядовито. Больше половины людей, решивших полакомиться этой рыбкой, умирают в мучениях. Правда, если приготовить ее по всем правилам, то можно получить замечательный деликатес.

– Ты хочешь сказать, что Бессоновы отравились этой рыбой? – недоверчиво спросил Алексей.

– Ты не понял, – покачал головой Эрик. – Она только натолкнула меня на эту мысль. Рыба фугу не водится в нашей полосе. Именно поэтому я и спрашивал, не выезжал ли кто-то из Бессоновых за границу. Как оказалось – нет. Кроме того, мясо рыбы не дает такого быстрого эффекта. Как правило, отравившиеся ощущают дискомфорт и успевают обратиться за помощью. В нашем же случае смерть наступила буквально через пару минут.

– Ты меня совсем запутал! – пожаловался Голубев.

– Но из мяса рыбы фугу можно получить препарат в виде порошка, – невозмутимо продолжил сыщик. – Достаточно всего лишь нескольких гранул, чтобы лишить человека жизни.

– Но… если эта рыба не встречается в наших водах, откуда вообще взялся яд? – взвыл следователь.

– Я думаю, его привез Виктор Бессонов из одной из своих заграничных поездок.

– Кто-кто?!

– Отец Андрея.

– Но это было очень давно! Ты же не хочешь сказать, что это Виктор отравил своего сына, а потом и его жену? Хотя… Родовое проклятье… – он задумался. – Ты это имеешь в виду?

– Алексей, – снисходительно сказал Эрик. – Включи мозги! Покойник не может встать из могилы. А вот его супруга вполне.

– Ты имеешь в виду Аделаиду Карповну?

– Мне показалась странной смерть ее второго супруга, – сообщил сыщик. – Если учесть, что он скончался скоропостижно, а сама Аделаида пожалела, что вообще вышла за него замуж, то вырисовывается вполне ясная картина. Кроме того, ее навязчивая идея с семейным проклятьем… И отец, и первый муж дамочки умерли незадолго до сорокапятилетия. Вполне возможно, что она решила своими руками не прерывать череду мужских смертей.

– Так, значит, она и своего сына… – прошептала Мариша и в ужасе замолчала.

– Наверное, все дело в наследстве, – предположил Голубев. – Вот только Аделаида очень ошиблась, и деньги ей не достались.

– Нет, она не виновата в смерти Андрея, – покачал головой Эрик. – Очень сложно убить собственного ребенка, даже если ненавидишь его всей душой.

– Тогда кто?! – хором вскричали Мариша и Голубев.

– Ответ на этот вопрос лежит на поверхности, – ответил сыщик, – сладкий кофе в чашке Андрея. В этом доме только два человека пили кофе. Причем Бессонов предпочитал горький напиток. Зато Марина обожала все сладкое.

– Ты считаешь, что это она его отравила?! – Мариша распахнула глаза.

– Я не вижу другого варианта. Аделаида к тому моменту уже спала – это подтверждает домработница. Я думаю, произошло вот что: Марина очень хотела петь на сцене. Собственно, поэтому на столе Бессонова и оказался журнал, посвященный некой группе. Она пыталась убедить мужа разрешить ей выступать. Но Андрей был категорически против. Тогда Марина рассудила следующим образом. Если муж умрет, она станет распоряжаться его деньгами по своему усмотрению. Тогда она поднялась к нему в кабинет со своей чашкой кофе, они немного поговорили, и она подменила чашки. Андрей запер за ней дверь, вернулся за стол, хлебнул остатки напитка и через пару минут скончался. Вероятно, он даже не успел понять, что с ним произошло. Благодаря Голубеву дело закрыли, и Марина стала его законной наследницей.

– Но где она взяла яд? – взвыл Голубев.

– Думаю, узнала о нем от Аделаиды Карповны. – Помните, Елена Петровна говорила, что когда та болела, Марина ухаживала за ней. Возможно, женщина случайно проговорилась, и Бессонова нашла яд.

– Так, значит, она действительно покончила с собой? – протянула Мариша и тут же недоверчиво покачала головой. – Но тогда где пузырек с ядом? Как убийца вышел из комнаты? И кто убил домработницу?

– А это уже другая история, – ответил сыщик. – В этом доме есть человек, который очень любил Андрея и поклялся отомстить его убийце. Его личность помогла мне определить Елена Петровна.

– Ты хочешь сказать, она знала имя убийцы?

Эрик кивнул.

– Но я ничего такого не заметил, – простонал Голубев.

– Ты просто не обращаешь внимания на мелочи. Тебе не показалось странным, что домработница, вместо того чтобы отнести серьгу в комнату Марины и положить в шкатулку, попросила сделать это Юлю?

– Нет. А что здесь странного?

– А меня этот факт сразу насторожил. У нее для этого могла быть только одна причина – она желала предупредить девочку.

– Ты хочешь сказать, что это Юля убила мать? – недоверчиво воскликнула Мариша.

Эрик снова кивнул.

– Марина не носила серебро. Она предпочитала бриллианты. Тогда откуда взялась серебряная сережка? Не иначе в момент смерти рядом с ней кто-то был. И наблюдал ее агонию. Возможно, Марина пыталась выбраться из комнаты и позвать на помощь, но Юля не дала ей этого сделать. Скорее всего, в этот момент и была сорвана сережка. На руках девочки наверняка остались следы от ногтей Марины. Правда, она постаралась их замаскировать, раздразнив петуха.

– Ты считаешь, что петух напал на нее не случайно?

– Она занимается курами уже несколько лет. И наверняка знает к ним подход. Кстати, нужно взять на анализ материал из-под ногтей Марины.

– Но как девочка покинула кабинет?

– По плющу. Она лазает как обезьяна. Думаю, ей не составило труда спуститься в свою комнату после смерти матери. Вероятно, так же она подсмотрела и сцену с отравлением отца. Только сразу не поняла, что случилось. И только потом, когда она стала ходить на занятия к химику, сумела сложить два и два и стала следить за матерью. Кстати, меня весьма удивила Юлина фраза, когда она сказала, что не думала, что будет так больно. У нее не так давно умер отец. Она знает, что такое боль. Тем более она была папиной дочкой. Значит, смерть матери не должна была стать для нее большим шоком, чем смерть отца. Этой фразе может быть только одно объяснение – она не думала, что месть может причинить такую боль.

– Но серьгу могла опознать Аделаида!

– Издеваешься? – приподнял брови Эрик. – Она не общается с внуками. Откуда ей знать, Юлина это серьга или нет. Елена Петровна предупредила Юлю, чтобы девочка себя не выдала, а она отравила домработницу. Чтобы подстраховаться. Вот и вся история.

– Но Елена Петровна и так бы стала молчать!

– Да, но Юля-то об этом не знала.

– Так где же яд? – подал голос Голубев.

– Поищите в сарае. В курином гнезде. Думаю, это самое подходящее место, чтобы брать яд незаметно для других и не вызывать при этом никаких подозрений. Убийство домработницы как раз указывает на это.

Алексей некоторое время смотрел на сыщика, а потом бросился в сарай. На то, чтобы обыскать пять гнезд, у него ушло не более пятнадцати минут. В последнем гнезде, на котором восседала черная курица, по всей видимости Чернушка, и обнаружился небольшой прозрачный пузырек. Голубев достал из кармана платок и осторожно извлек склянку на свет. Мариша чуть не сломала шею, но ей все же удалось разглядеть на дне пузырька остатки бело-серого порошка.

– Я не понимаю только одного, – нахмурилась Мариша, когда они покинули сарай. – Почему Василий Федорович так странно себя вел? Если честно, я думала, что убийца – он.

– Видишь ли, – неспешно сообщил Эрик. – Многим людям свойственно совершать глупые поступки. Он вернулся домой незаметно и сразу прошел в свою комнату. А когда спустился вниз, увидел Елену Петровну и нас, хлопочущих вокруг нее. Вот у него и сработало чувство самосохранения. Он решил представить дело так, будто только что вернулся. Только у него ничего из этого не вышло.

Голубев передал пузырек Семену и направился искать Юлю.

– Бедный ребенок! – вырвалось у нее.

– Ты жалеешь убийцу? – Алексей остановился на полпути.

Мариша ничего не ответила и лишь подумала, что она ни за какие блага мира не согласилась бы жить с таким грузом на совести.

Татьяна Полякова

И жили они долго и счастливо…

– Не кисни, – сказала Женька и улыбнулась.

Улыбка, по ее замыслу, должна придать мне бодрости, но ничего, кроме раздражения, не вызвала, потому что именно благодаря подружке я оказалась в дурацкой ситуации. Несколько дней назад мне вдруг поступило предложение написать повесть, действие которой происходило бы в городе Кутуеве, небольшом районном центре. В письме за подписью главы администрации этого самого Кутуева особо подчеркивалось: «С целью создания благоприятного имиджа города». Предложение поначалу ничего, кроме недоумения, не вызвало. Я собралась ответить вежливым отказом, но тут вмешалась Женька.

– Не вздумай их послать, – сурово заявила она, услышав от меня о неожиданном предложении.

– Что значит, не вздумай? – растерялась я. – Какой, к бесу, благоприятный имидж? Им к рекламщикам надо, а я детективы пишу.

– Правильно, – кивнула подруга. – Твои романы пользуются бешеной популярностью, – ну, может, не бешеной, но на отсутствие популярности грех жаловаться. – При этих Женькиных словах я застенчиво улыбнулась, вскинув подбородок, а подруга продолжила: – Им нужно известное имя на обложке.

– Да, но какое-нибудь загадочное убийство вряд ли создаст Кутуеву благоприятный имидж…

– Напиши о любви…

– Я никогда не писала любовных романов.

– Уверена, у тебя получится. К тому же деньги обещают вполне приличные.

Деньги деньгами, и все же сомнения меня не оставляли. И тут Женька добавила:

– Отнесись к этому как к вызову твоему писательскому мастерству.

И участь моя была решена, потому что после этих слов отказаться я не могла без ущерба для своей гордости. Женька взяла на себя все формальности, и уже через неделю договор был подписан. Мысль о том, что необычное предложение поступило мне не без участия дорогой подруги, явилась уже тогда. Женька, кстати, журналист и знакома с таким количеством людей, что просто диву даюсь, как ее голова не лопнула от обилия имен и фамилий. А когда я познакомилась с мэром Кутуева, статным красавцем тридцати восьми лет от роду, сомнения меня и вовсе оставили. Мимо такого сокровища Женька пройти не могла. Мэр, само собой, был женат, но подругу такие пустяки никогда не останавливали. По договору мы должны неделю прожить в городе, чтобы ознакомиться с его достопримечательностями. То есть знакомиться надлежало мне, а подруга рассчитывала на романтическое приключение (по тому, как они с мэром переглядывались, стало ясно: всплеск святых чувств не за горами), но чтобы как-то оправдать свое присутствие, Женька пообещала написать два-три очерка для областных изданий. В общем, все были счастливы, кроме меня.

В Кутуев мы прибыли накануне, весь день я потратила на осмотр города и с прискорбием констатировала: в нем не было ничего мало-мальски привлекательного. Неудивительно, что туристы обходят его стороной. Со вчерашнего дня город краше не стал, и, сидя вместе с подругой на открытой веранде гостиницы (весьма приличной, что, признаться, удивило), я потихоньку впадала в уныние, ломая голову над тем, что бы такого доброго написать о городе, нас приютившем. «Есть в российской глубинке места, очаровывающие своей неброской красотой», – вывела я в блокноте и мысленно чертыхнулась. Вот тут Женька и влезла со своим: «Не кисни». Сунула нос в блокнот, хмыкнула и кивнула:

– Ну вот. Начало положено. – Я собралась ответить, но подружка вдруг резко сменила тему: – Смотри-ка, наша хозяйка.

С высоты второго этажа мы могли наблюдать трогательную сцену: Наталья Николаевна, хозяйка гостиницы, в которой мы остановились, провожала на работу супруга. Жили они по соседству, гостиницу от их дома отделял кованый забор. Супруги слились в объятьях, стоя возле крыльца, потом Игорь Павлович (с ним мы познакомились вчера за ужином) сел в свой «Лексус», помахав жене рукой на прощанье, а она послала ему воздушный поцелуй. Наталья Николаевна, высокая, полноватая, с круглым добродушным лицом и лучистым взглядом голубых глаз, вполне соответствовала представлению о настоящей русской красавице. Супруг был невысок, худ, рано начал лысеть, и его левый глаз немного косил. Они мало подходили друг другу, что совсем не мешало их счастью.

Я вздохнула, слегка завидуя, а Женька насмешливо хмыкнула. Семейная жизнь вызывала у нее стойкую неприязнь, и все мои попытки пристроить подружку заканчивались провалом.

– И чего тут смешного? – разозлилась я.

– Ох уж эти мне счастливые браки… – тут Женька кашлянула, должно быть решив, что я приму данное замечание на свой счет, и вновь расплылась в улыбке. – По-моему, они выглядят комично. Он ей до плеча еле-еле достает.

– А по-моему, такие мелочи не имеют значения, когда есть истинные чувства.

– Ага, – кивнула Женька. – Сюси-пуси, а потом сыпанет муженьку крысиного яда в чашку…

– С какой стати?

– С такой, что надоел. Или любовник появился. Такое случается, Анфиса Львовна. Тебе ли, мастеру художественного слова, этого не знать.

Я лишь рукой махнула, продолжая наблюдать за Натальей Николаевной. Она направилась к калитке и вскоре скрылась с глаз, оказавшись на территории гостиницы. Однако где-то через полчаса хозяйка появилась на веранде и с улыбкой приветствовала нас.

– Как спалось?

– Отлично, – затараторила Женька. – У вас прекрасная гостиница. И места чудесные. Анфисе здесь очень нравится. – Я кисло улыбнулась, а подружка продолжила: – Вот сидим, на солнышке греемся. Видели, как вы мужа провожали.

– У нас сегодня годовщина свадьбы, – заливаясь румянцем, ответила Наталья. – Пятнадцать лет. Вечером в ресторан пойдем. Вдвоем. Решили устроить романтический ужин.

«Надо написать о жизни простых людей, – решила я. – О семейных ценностях…»

– Давайте-ка чаю выпьем, – предложила хозяйка. – А можно и чего-нибудь покрепче, за наше здоровье…

Я с радостью согласилась, успев сообразить, что гениальные идеи по поводу создания благоприятного имиджа Кутуева задерживаются. Я думала, что устроимся мы в баре, но Наталья пригласила нас в свой кабинет, быстро накрыла стол: шампанское, пирожные и чай. Выглядела она такой счастливой, что я ей вновь позавидовала. Мой муж к идее отправиться в Кутуев отнесся весьма неблагосклонно, и мы перед отъездом малость поскандалили. Теперь я об этом жалела, но звонить первой не собиралась. И он не звонил. Вот уж мерзкий характер… Наталья рассказывала нам о городе, расхваливала его обитателей, в особенности мэра, но вдруг прервала свой монолог. – Пойду Сережу потороплю, водителя… – она вышла в коридор, оставив дверь открытой. Я хорошо слышала ее шаги, а потом и голос: – Сережа, ну скоро ты? Надо в налоговую ехать, а у него что-то там с машиной. Не заводится, – пояснила она, вернувшись в кабинет.

Гараж на одну машину был пристроен к гостинице, попасть в него можно было, не выходя на улицу, прямо из коридора. Вечером от нечего делать мы все здесь тщательно осмотрели.

Женька налегала на пирожные, хозяйка усердно нас потчевала, но вскоре начала проявлять нетерпение, каждые десять минут выходила справиться, как идут дела у водителя.

– Машину надо менять, – сказала в досаде, вернувшись ни с чем в очередной раз. – Ей уже семь лет, то и дело что-то ломается… – Она взглянула на часы и головой покачала, а Женька поспешно поднялась из-за стола.

– Спасибо вам большое, – и мне подмигнула.

– Может, еще чаю? – хозяйку явно огорчило наше намерение удалиться, но подружка была непреклонна.

– Спасибо. Анфисе Львовне надо город осматривать…

– «Было бы что», – мысленно скривилась я, направляясь следом за Женькой на улицу.

– Что за спешка? – спросила я, когда мы вышли за ворота гостиницы.

– Голова трещит от ее болтовни, – махнула рукой подруга. – Лучше прогуляемся.

Мы направились к центру, я честно пыталась обнаружить вокруг что-нибудь выдающееся, но Кутуев упорно навевал уныние. Однотипные дома, церковь в успевших почернеть от времени строительных лесах и здание администрации, выкрашенное оранжевой краской – единственное яркое пятно, кстати сказать.

– Мы приглашены на ужин, – мурлыкнула Женька.

– К Наталье?

– К мэру. – Подружка так взглянула, что мне лишь осталось пожать плечами.

Немного потоптавшись на площади, мы направились к реке. Набережная вселяла оптимизм: фонари, скамейки и даже смотровая площадка. Я бы с удовольствием здесь задержалась, но Женьку нелегкая понесла в сторону пляжа. С моей точки зрения, делать нам там было нечего, если купальный сезон наступит в лучшем случае через месяц, о чем я и напомнила.

– Что ты за человек, – покачала головой подружка. – Солнышко светит… и вообще, жизнь прекрасна.

– Кто спорит, но какого лешего ты лезешь в эти дебри?

К тому моменту пляж мы уже миновали, и подружка двигала по натоптанной тропе, петлявшей среди зарослей ивы со свежей ярко-зеленой листвой.

– Красота-то какая, – щурясь на солнце, заявила подруга. – «Весна, весна, как воздух чист, как ясен небосвод…» – принялась она декламировать.

– Ты бы из лужи-то вышла, простудишься, – съязвила я, луж на тропе в самом деле было много, и предложила: – Вернемся?

– Дальше пойдем, – упрямилась Женька. – Куда-то тропинка ведет…

На самом-то деле прогуляться я совсем не против, это лучше, чем сидеть в номере и глазеть на чистые страницы блокнота. Весна в этом году ранняя, конец апреля, а уже зелено, а главное, тепло, градусов семнадцать, никак не меньше.

Впереди на тропе появился мужчина, внезапно вывернув из-за кустов. До него было метров сто, я пошла медленнее, но вовсе не оттого, что испугалась, чего нам бояться? Мужчина нас тоже заметил, притормозил, явно не ожидая кого-то здесь встретить. И вдруг бросился через заросли, но не к реке, а в противоположную сторону.

– Чокнутый, – прокомментировала Женька. – Чего он так сорвался?

– Должно быть, местные мужики встреч с красавицами в укромных уголках не ищут, – кивнула я. – Потопали к набережной.

Но Женька, не слушая меня, продолжала идти по тропе, причем скорость увеличила. Мне пришлось поторопиться, чтоб от нее не отстать. Тропа очень скоро вывела нас к реке. Наверное, место это облюбовали рыбаки. Из воды торчала коряга, а на вязкой земле остались следы мужских ботинок.

– Он точно был здесь, – хмуро оглядываясь, заявила Женька, а я лишь пожала плечами: – Вот только что он тут делал?

– Рыбу ловил.

– Да? А для этого удочка не нужна? – Удочки у мужчины в руках точно не было.

– Может, он сети ставил? Или как там это называется?

Зря я об этом сказала, Женька подошла к самой воде и, вытянув шею, принялась что-то высматривать.

– Найди палку, – бросила отрывисто.

– Зачем?

– Вроде что-то за корягу зацепилось.

– Не вздумай лезть в воду, непременно подхватишь воспаление легких.

Само собой, она меня не слушала, в ней вдруг проснулся охотничий азарт. В такое время с подружкой лучше не спорить. И я стала искать подходящую палку. Найти ее оказалось не так-то легко, в конце концов я отломила ветку покрепче и протянула Женьке. Та принялась тыкать ею в воду без всякого толку, надо полагать, а я топталась рядом. Но, как ни странно, усилия подруги принесли результат: что-то подцепить под водой она смогла, а потом, едва не нырнув по пояс, выволокла на берег рюкзак. Старый, похожий на армейский.

– Тяжелый, – удовлетворенно сказала подруга и присела на корточки, собираясь развязать тесемки.

– Может, не стоит этого делать? – почему-то шепотом сказала я. Рюкзак мне не нравился. Вспомнив о мужчине, которого недавно мы видели на тропе, я испуганно огляделась.

– Зря я, что ли, ноги мочила, – отмахнулась подруга. Рюкзак она в конце концов развязала и вытряхнула на землю его содержимое.

Содержимое вызвало недоумение: два больших камня и штормовка темно-зеленого цвета с капюшоном. Она еще даже промокнуть не успела, значит, в воде находилась совсем недолго.

– Зачем дяде понадобилось куртку топить? – нахмурилась Женька. – Она совсем новая. Еще и камней насовал… но бросил рюкзак неудачно, он за корягу зацепился. А дядя впопыхах не заметил. Торопился очень? Наши голоса услышал?

– Детективы – это мой хлеб, – напомнила я. – А тебе надо побыстрее в гостиницу, иначе в самом деле заболеешь. Бросай эту дурацкую куртку, и пошли.

Женька сунула штормовку в рюкзак, но вместо того, чтобы оставить его на берегу, припустилась с ним в заросли.

– Что ты делаешь? – разозлилась я.

– Рюкзак прячу. – И добавила хмуро: – Не нравится мне все это.

Тут я была вынуждена с ней согласиться: мне тоже не нравилось. Просто так нормальные люди новые вещи не топят.

– Уходим, – поторопила я. – Чего доброго этот тип вернется.

Все еще с рюкзаком в руках, Женька бросилась по тропинке, а я, конечно, за ней. Рюкзак в итоге мы спрятали под кустом в нескольких метрах от пляжа.

Идти в мокрых джинсах по городу подружка сочла неприличным, мы вызвали такси и вскоре уже были в гостинице. Женька поднялась в номер, а я отправилась к Наталье попросить чаю для подружки, желательно с медом. Кабинет оказался заперт. В баре шофер Натальи Сергей пил чай в компании жгучей брюнетки лет сорока, которую все здесь звали Любаней. В настоящий момент в небольшой гостинице мы были единственными постояльцами. По этой причине Любаня работала и за бармена, и за администратора. Утром завтраком нас тоже она кормила.

– Чаю хотите? – предложила Любаня, как только я вошла в бар. – А мы вот хозяйку потеряли, – добавила она. – Торопила Серегу, торопила и вдруг подалась куда-то, никому ничего не сказав.

– Ага, – кивнул Сергей. – Давно ее жду, а ведь в налоговую хотели…

В этот момент дверь в бар распахнулась, и нашим очам предстала девица в плаще нараспашку, с размазанной по лицу косметикой и пунцовыми от волнения щеками.

– Где Наталья? – отчаянно заголосила она.

– Не знаем, – испуганно ответила Любаня, а Сергей нахмурился.

– Ты чего как с пожара? – спросил он девицу.

– У нас такое… – тут она плюхнулась на стул и зарыдала.

Минут пять ушло на то, чтобы ее успокоить и добиться вразумительного ответа, а когда ответ был получен, мы остолбенело замерли.

– Хозяина застрелили. Прямо в кабинете. И никто ничего… Я пошла с бумагами на подпись, а он, бедненький, сидит, лбом в стол уткнувшись. Я думала, с сердцем плохо, а он… застрелили… прямо в сердце… Девчонки в полицию стали звонить, а я сюда… Наталью Николаевну подготовить…

– Кого застрелили? – услышала я Женькин голос и, оглянувшись, увидела подругу: она стояла рядом и таращила глаза совсем как девица недавно.

Пока вестницу несчастья отпаивали водой, я смогла узнать от Любани следующее: кроме гостиницы, у супружеской четы были два продуктовых магазина, парикмахерская, автомойка и ателье по ремонту одежды. Муж занимался магазинами, все остальное в ведении жены. За таким хозяйством уследить нелегко, а сама Наталья Николаевна машину не водила, вот и понадобился шофер. Гостиницу открыли всего две недели назад, и большую часть времени Наталья проводила здесь. В одном из магазинов у мужа был свой кабинет, мини-офис, так сказать. До обеда должны были привезти товар, вот Игорь Павлович и ждал в своем кабинете, где его и обнаружили застреленным.

– Мужик, – выслушав Любаню, пробормотала Женька. Никто, само собой, не понял, о чем она, не считая меня, конечно. – Надо в полицию… Где этот магазин?

– А где хозяйка? – заволновалась Любаня. – Может, ей уже сообщили? Позвонили и она в магазин бросилась?

Тут все разом загалдели, а я, перекрикивая шум, спросила:

– Мобильный у нее есть? Звоните. – И протянула телефон Любане.

– С перепугу-то и номер не вспомню, – жалобно сказала она, но номер все-таки набрала. Любаня хмурилась, ожидая ответа. – Трубку не берет, – прошептала в досаде, а я вновь перебила:

– Тихо, – и прислушалась. Откуда-то из коридора доносился развеселый мотивчик. Я пошла на звук и очень скоро уперлась в дверь Натальиного кабинета. Вне всякого сомнения, телефон находился там. Женька, водитель и Любаня, оказавшись рядом со мной, в недоумении переглядывались. Первой в себя пришла Женька.

– Ломай дверь, – повернулась она к Сергею.

Замок на двери английский, и шофер справился с ним быстро, сбегав в гараж за инструментом. Толкнул дверь, она открылась, и мы увидели Наталью Николаевну. Женщина сидела за столом, запрокинув голову. И одного взгляда было достаточно, чтобы понять: она мертва. На светлой блузке с левой стороны груди кровавое пятно.

– Застрелили хозяйку-то… – ошарашенно пробормотал Сергей.

Минут через двадцать появилась полиция. Мы с Женькой в это время сидели в баре и пытались прийти в себя. Это оказалось не так легко, и, продолжая находиться в состоянии, близком к прострации, мы едва не забыли про свою недавнюю находку, то есть про рюкзак и встречу с мужчиной возле реки, который рюкзак, предположительно, утопил. Напомнила нам о нем Любаня. Следователей интересовало, не заметил ли кто из нас в гостинице чего-то необычного или подозрительного, и Любаня охотно сообщила: через несколько минут после нашего с Женькой ухода она, находясь в холле, видела в окно мужчину в зеленой куртке. Тот направлялся к калитке, той, что выходила в переулок. Пользовались этой калиткой нечасто, в основном когда мусор вывозили (мусорные баки стояли на заднем дворе). Она решила, что это дворник, у него похожая куртка, но теперь уверена, это был вовсе не Петр Иванович. Хотя Любаня видела мужчину мельком, но он точно был куда выше ростом и шире в плечах, чем дворник. К тому же Иваныч приходит очень рано и к восьми работу обычно заканчивает, а мужчину она видела уже ближе к десяти и еще удивилась, почему это дворник капюшон на голову нахлобучил. Тут мы с Женькой и опомнились, потому что выходило: возле реки мы, весьма вероятно, едва не столкнулись с убийцей. Наталью Николаевну после нашего ухода ни Любаня, ни Сергей не видели. Живой, я имею в виду. Значит, застрелив хозяйку, убийца отправился к реке топить штормовку, по которой его могли опознать.

Мы поторопились рассказать о встрече и вскоре уже предъявляли рюкзак, а также указали место, где его нашли. К величайшему сожалению, следы убийцы мы успели основательно затоптать, пока рюкзак из воды извлекали. И ничего толком о предполагаемом убийце поведать не могли. Лица ни я, ни Женька разглядеть не успели, и описание его внешности вышло весьма противоречивым. Ростом то ли высокий, то ли чуть выше среднего, коренастый или довольно полный, волосы темные или русые. Одет во что-то серое… или синее… Нас скупо поблагодарили, взяв показания по всей форме, и отпустили с миром. Но мира в наших душах пока не предвиделось.

Как назло, примерно в это время соизволил позвонить мой муж. О том, что произошло, даже заикаться не стоило, иначе уже через час Ромка будет здесь, и мне придется спешно покидать Кутуев. Оттого я была с мужем излишне холодна, о чем потом горько сожалела.

Сидя в своем номере, мы часа три строили предположения, пока не вспомнили про ужин с мэром. Я сомневалась, что ужин вообще состоится, но Женька сказала: «Хорошего в убийствах мало, но это не Карибский кризис». Понимать сие следовало так: не существует таких неприятностей, которые могли бы помешать мужчине в здравом уме отменить встречу с моей подругой.

Мэр не подкачал, и в положенное время мы встретились в ресторане, само собой лучшем в городе. Юрий Константинович выразил сожаление, что мы оказались в эпицентре весьма прискорбных событий, а также надежду, что данное обстоятельство никоим образом не скажется на благоприятном имидже города, которым он имеет счастье руководить. Как Женька ни старалась, разговор за столом неминуемо возвращался к двойному убийству. По словам мэра, подобное в городе ранее не случалось, вернее, убийства и раньше бывали, но исключительно на бытовой почве и, как правило, в состоянии подпития. И вдруг… разделаться с супружеской парой в годовщину их свадьбы…

– Вы думаете, это заказное убийство? – деловито спросила я.

– Выстрелов никто не слышал, следовательно, оружие с глушителем… – пожал он плечами. – Так что вывод напрашивается соответственный.

– Сейчас глушитель не проблема, так же как и оружие, – отмахнулась Женька, большой знаток криминального мира. – Достаточно в Интернете покопаться, и оружие предложат, и толково разъяснят, как глушитель сделать из подручных средств.

– Если речь идет о заказном убийстве, – недовольно взглянув на подругу, продолжила я, – логично предположить, что это дело рук конкурентов.

Юрий Константинович нахмурился.

– По меркам нашего города, погибшие, конечно, люди богатые. Свой бизнес… гостиницу недавно открыли, но… Сами подумайте, ну какие конкуренты? Гостиниц в городе всего две, в «Березке» лет двадцать ремонта не было, там в основном командировочные останавливаются. Идею открыть гостиницу я Наталье Николаевне сам подсказал. Должно быть хоть одно приличное место для туристов… По программе развития региона… – далее было совсем неинтересно, но минут через десять я все-таки смогла вернуться к интересующей меня теме.

– А магазины?

– Шутите?

Про мойку и парикмахерскую спрашивать расхотелось.

– Я думаю, это личная месть, – вздохнул мэр. – Элементарная человеческая зависть.

– Надо очень крепко завидовать, чтобы киллера нанять…

Вот тут и выяснилось, что киллеров, скорее всего, было двое, потому что убийства произошли примерно в одно и то же время. В тот момент, когда мы пили чай с Натальей, ее муж был еще жив. Человека в штормовке Любаня увидела буквально через несколько минут после нашего ухода, а примерно через полчаса мы встретили его на тропе. К тому моменту от куртки он уже избавился. Маловато времени, чтобы совершить еще одно убийство и оказаться возле реки. На машине от гостиницы до магазина за десять минут, безусловно, доедешь, но к реке он точно шел пешком, дороги там попросту нет. Так что в полчаса не уложишься. А к моменту нашей встречи с ним супруг Натальи Николаевны уже был мертв. В общем, их либо двое, либо киллер – Бэтмен, или освоил телепортацию.

Простившись с мэром, мы вернулись в гостиницу, устроились на веранде и продолжили обсуждение уже вдвоем.

– Чепуха какая-то, – злилась Женька. – Отчего было не пристрелить супругов вместе, если уж кому-то пришла охота. Войти в дом и… детей у них нет, живут вдвоем.

– По одному, наверное, проще, – пожала я плечами.

– Ночью, когда оба спят? В одного выстрелишь, второй и опомниться не успеет.

– Тебе лучше знать, – отмахнулась я. – Вот тебе и тихое место, – добавила в досаде. – Знаешь, о чем я думаю?

– Знаю, – кивнула Женька. – Они жили счастливо и умерли в один день…

– По-моему, кощунство застрелить их в юбилей свадьбы, то есть я хотела сказать… – я вздохнула, махнув рукой. – Она была такой счастливой… мечтала о романтическом ужине…

– Да, вот жизнь, – услышала я совсем рядом и чуть не подпрыгнула от неожиданности, повернулась и увидела Любаню. Она плюхнулась на свободный стул и горестно вздохнула. – Сколько трудов Наталья положила, и кому теперь все добро достанется…

– Кстати, а кто наследники? – встрепенулась Женька.

– У Наташи двоюродная сестра где-то в Сибири. Ну, и мэр наш дальняя родня. Отец его Наталье то ли брат троюродный, то ли племянник. Точно и не помню. А больше никого. Игорь вообще детдомовский. Служил здесь, у нас воинская часть неподалеку. Вот и остался, его ведь нигде не ждали.

Услышав о мэре, подружка нахмурилась.

– Выходит, все сестре останется? – вслух подумала я, прикидывая, кому могло быть выгодно двойное убийство.

– Выходит. Либо ей, либо отцу нашего мэра. Мужик он оборотистый, не удивлюсь, если родственницу с носом оставит.

Женька перевела взгляд с нее на меня с таким видом, точно я была в чем-то виновата.

– Супруги состояли в браке пятнадцать лет, – продолжила я торопливо. – Но детей у них нет. Какие-то проблемы?

– У Игоря точно никаких, – ответила Любаня, пряча усмешку.

– Как это надо понимать? – проявила интерес Женька. Любаня перешла на шепот, будто нас мог кто-то услышать.

– Сынок у него. На стороне прижитый. Уже полтора года пацану.

– Наташа об этом знала? – опешила я.

– Если уж я знаю… Город-то маленький. Кто-нибудь непременно донес. Мир не без добрых людей. Зазноба его в парикмахерской работала, у Натальи. Потом ушла. Девка двадцати семи лет, с виду ничего особенного. А на Гошу она глаз положила, потому что он при деньгах. Вот и родила, надеялась, что он из семьи уйдет.

– Но Игорь делать этого не собирался?

– Кто знает. Может, и собирался. Юлька, зазноба его, на всех углах вопит, что он к ней как ходил, так и ходит. Может, врет. На алименты она не подавала, это точно. Должно быть, Гоша ее уговорил. Сам деньги давал. Вряд ли много. А разводиться с Натальей ему не с руки. В семье она была командир, а он так, на подхвате. У нее полгорода в друзьях и знакомых, тот же мэр… Уж придумала бы, как его с голой задницей оставить, если б решил уйти.

– Ничего себе, – пробормотала я, косясь на Женьку, та криво усмехнулась.

– Вот тебе и любящая семейка.

– Но… они выглядели идеальной парой, – сказала я, не желая расстаться с иллюзией, что такие пары в принципе существуют.

– Гоша жену побаивался. Она, знаете ли, властная… была. Если что не по ней… да и привык, наверное. Опять же, чего Юльку слушать? Мало ли со зла наболтать можно? И ребенок вовсе не от него, а если и от него… Ну, с кем не бывает? Согрешил. Кто ж знал, что Юлька вздумает рожать?

– Если ребенка Игорь официально не признал, вряд ли сын может на наследство рассчитывать, – задумчиво произнесла Женька. – Хотя…

– Да неужто вы думаете, что Юлька такое сотворить могла? – ахнула Любаня, прижимая руку к сердцу. – Со злости? Что он Наташу не бросает? – и сама себе ответила: – Да ладно… она, конечно, дурында, и характер склочный, но чтоб такое…

Мы еще немного погадали и, простившись с Любаней, отправились к себе в номер. Легли спать, но без разговоров опять не обошлось.

– Хорошо, что я его соблазнить не успела, – проворчала Женька, взбивая подушку.

– Юрия Константиновича? – уточнила я.

– Кого же еще… а ну как он в самом деле на чужое добро позарился?

– Очень смешно, – фыркнула я. – Добро не ему отойдет, а папаше. А потом, он все-таки мэр.

– И что? Одно другому не мешает. Я тебе такого могу порассказать…

– Не надо, – отмахнулась я. Но то, что Женька оставила свои притязания, меня очень порадовало. Ну зачем ей мэр Кутуева, да еще женатый?

До разговора с Любаней я была уверена: двойное убийство – дело рук конкурентов. И заверения мэра насчет того, что подобное маловероятно, особого впечатления не произвели, раз он битый час болтал о том, что для успешного ведения бизнеса в городе созданы все условия, и имидж Кутуева у него сейчас на первом месте. Но узнав, что у покойного Игоря Павловича была любовница и даже есть сын, с выводами я теперь не спешила. Юля стала подозреваемой номер один. Надеюсь, следователям о ней сообщить успели. Если это месть обманутой женщины, тогда понятно, почему она выбрала такой день…

Среди ночи меня разбудила Женька.

– Анфиса, – тоненьким голоском позвала она. Приподняв голову, я увидела, что подруга, сидя на подоконнике, напряженно пялится в окно.

– Чего тебе? – спросила я недовольно.

– У Натальи в доме кто-то есть… я в саду человека видела.

Сонную одурь с меня как ветром сдуло, я тут же присоединилась к Женьке. Наш номер был рядом с открытой верандой, и из окна дом Натальи и прилегающее к нему пространство как на ладони. Но сколько я ни вглядывалась в темноту, ничего увидеть не могла.

– Померещилось, – прошептала я, косясь на подругу.

– Ничего подобного… Идем на веранду, оттуда лучше видно.

– Опасно. Нас тоже могут увидеть.

– А ты постарайся, чтоб не увидели.

На веранду мы, конечно, отправились. Осторожно, боясь привлечь внимание, хотя свет в холле не горел. Любаня либо спит, либо вообще домой ушла. Прошмыгнули на веранду и к балюстраде добирались на четвереньках, чтобы нас с улицы не увидели. Потом и вовсе залегли на плиточном полу. И дом Натальи, и сад (пяток невысоких деревьев, высаженных совсем недавно) выглядели совершенно необитаемыми. То ли глаза успели к темноте привыкнуть, то ли стало светлее, но окружающие предметы я видела теперь куда отчетливее. Ничего подозрительного.

– Там точно кто-то есть, – упрямо шепнула Женька.

– Да с чего ты взяла?

– Не взяла, а видела. В номере душно, я и решила окно открыть. Возле забора кто-то стоял. Вот тебе крест…

– Ладно, верю. Но сейчас не стоит.

И тут… В саду Натальи был небольшой гостевой домик. Утром, сидя на веранде, мы живо обсуждали его необходимость при таком большом доме и весьма небольшой семье. Дверь домика вдруг приоткрылась, и на крылечке появился человек. О том, чтобы как следует его разглядеть, не могло быть и речи, но это, вне всякого сомнения, мужчина. Он очень быстро направился в противоположную от нас сторону, и видели мы его буквально несколько секунд. С той стороны дома глухой переулок, гость, должно быть, рассчитывал выбраться из сада, не привлекая внимания случайных прохожих. Хотя какие прохожие в Кутуеве в три часа ночи?

А дальше стало еще интереснее. Возле калитки, что вела на территорию гостиницы, вдруг точно из-под земли появился еще один силуэт. Впрочем, мужчина, скорее всего, просто лежал на земле за кустами, а теперь поднялся, торопясь догнать того, что вышел из домика. По крайней мере, сейчас он бежал именно в том направлении. Женька вскочила и заорала, нарушая безмятежную тишину спящего городка:

– Эй, товарищ, вы что там делаете?

Мужчина, обернувшись на мгновение, резвой рысью припустился дальше.

– Ты спятила? – в досаде рявкнула я и испуганно огляделась, ожидая, что со всех ног к нам бросятся жители окрестных домов с вопросами, с какой стати нам вздумалось орать? Но никто к нам не спешил, а тишина вновь сделалась такая, что уши закладывало.

– Извини, – перешла Женька на шепот. – Как думаешь, кто это был?

– А более глупого вопроса у тебя не нашлось?

Мы вернулись в номер, я легла в постель, а Женька нарезала круги по комнате, напряженно хмурясь.

– В доме что-то искали, – заявила она. Ценное замечание.

– В домике для гостей, – поправила я, скорее из вредности.

– А разве дом не должны были опечатать?

– Понятия не имею.

– Что значит «понятия не имею», – передразнила подруга. – Кто у нас детективы пишет? Должна знать.

– Если убийство произошло не в доме, с какой стати его опечатывать?

– Мы видели двоих типов. Так? А киллеров предположительно тоже двое. И теперь они что-то ищут в гостевом домике.

Тут я подумала немного и сказала:

– А у тебя не сложилось впечатление, что эти типы вовсе не были вдвоем? То есть их, конечно, двое, но… один вроде бы следил за другим?

– Точно, – ахнула Женька и тут же спросила: – Что нам это дает?

– Мне ничего. Скажи-ка лучше, нам в полицию сейчас сообщать о том, что мы видели, или до утра подождет?

Женька в ответ только пожала плечами.

Утром мы завтракали в компании Любани. Несмотря на гибель хозяев, жизнь в гостинице шла своим чередом. Шофер тоже не замедлил явиться. Скорее всего, оба просто не знали, что им теперь делать. Женька, умяв яичницу, поторопилась рассказать о незваных гостях. Любаня ахала, а Сергей хмурился.

– Может, вам просто показалось… ночи-то темные. Хотя… в городе хозяев богатеями считали. Может, кто решил поживиться, пока дом бесхозный?

– Странно, что воров заинтересовал гостевой домик. Вряд ли там особо ценные вещи.

– Зато туда залезть проще. Замок-то так себе…

В этот момент в буфет заглянул дворник, который тоже не знал, что ему делать, и Сергей отправился с ним на улицу покурить, сказав нам с Женькой:

– В полицию по-любому сообщить надо.

Любаня села за наш стол, прихватив чашку с чаем, и начала подробно расспрашивать, что мы видели. Женька отвечала, а я задумчиво пялилась в стену напротив.

– Убийца Натальи мог попасть в гостиницу только одним способом, – невежливо перебила я излияния подруги. – Через служебный вход. Так? То есть способов три. Через холл, но это исключено, там в это время были вы. Через гараж, но там в это время был Сергей. Следовательно, остается служебный вход. Дверь была заперта?

– Само собой. Да мы ею почти не пользуемся, – кивнула Любаня.

– А ключ где?

– Следователь вчера о ключе спрашивал… Он в шкафчике, в холле.

– И воспользоваться им убийца не мог. Получается, что у него был свой ключ? Ведь дверь не взламывали.

– Не взламывали.

– А у кого мог оказаться ключ от служебного входа?

Любаня обиженно насупилась.

– Следователя это тоже интересовало. Ключ лежал в шкафу. И без намеков, пожалуйста.

– Какие намеки? – вытаращила я глаза. – Я вовсе не вас имею в виду. Но убийца близкий хозяевам человек, если имел доступ к ключам.

– Он мог через гараж пройти, – заявила Любаня.

– Но там же был Сергей.

– Не было его, то есть был, конечно, но не все время. Я хотела в холле стол передвинуть. Стоит неудобно… Я и заглянула в гараж, чтоб Серегу позвать. А его нет. Тут по телефону позвонили, я вернулась в холл и про стол забыла.

– А следователю вы об этом рассказали?

– Конечно. Серега объяснил, что на улицу покурить вышел и меня не слышал. Отсутствовал минут пять. Но мог и больше.

– А убийца этим воспользовался… – влезла Женька.

– Не нашего это ума дела, девоньки, – махнула рукой Любаня. – Следователи разберутся.

Она собрала посуду и ушла в кухню. Однако ключ от служебного входа продолжал меня беспокоить. Конечно, убийца в самом деле мог пройти через гараж, но риск чересчур большой. Во-первых, где гарантия, что Сергей выйдет покурить? А во-вторых, покидая гостиницу, киллер запросто мог с ним столкнуться. Воспользоваться служебным входом куда разумнее. Но для этого надо иметь ключ. Например, запасной. А откуда он у киллера? Мало того, о распорядке дня хозяев он был прекрасно осведомлен. Значит, убийца кто-то из своих. Очень близкий хозяевам человек.

Пока я излагала свои соображения Женьке, раздался звонок мобильного. Телефон лежал на стойке по соседству и мог принадлежать либо Любане, либо продолжавшему болтаться во дворе Сереге. Любаня на звонок не реагировала, хотя, может, просто его не слышала. Подружка вдруг схватила телефон. Только я собралась спросить, с какой стати она это делает, как Женька, подняв руку и призывая меня к молчанию, невнятно что-то пробормотала в трубку. А потом глаза ее буквально полезли на лоб. Я бросилась к ней в надежде хоть что-нибудь услышать, но уже раздались лишь короткие гудки.

– Ни фига себе… – изумленно произнесла подруга, возвращая телефон на стойку.

– Что? – нетерпеливо спросила я.

– Мужской голос, хриплый. Спросил: «Денежки забрал? Надо поделиться». Потом, видно, заподозрил неладное, раз я не отвечаю, и дал отбой.

Мы уставились друг на друга в большом недоумении. Тут и Сергей вернулся. Подошел к стойке и сунул мобильный в карман.

– Вам кто-то звонил, – сказала Женька, нерешительно улыбнувшись.

Он достал мобильный, взглянул равнодушно.

– Номер какой-то чудной. Вроде с телефона-автомата звонили. Кому надо, перезвонят, – и устроился за столом, а мы с подругой поспешили удалиться к себе. Срочно требовалось обсудить ситуацию.

– Не удивлюсь, если вчера в доме был этот водила, – зашипела Женька, лишь только мы вошли в комнату.

– А кто-то его выследил, – поддакнула я. – Речь идет о деньгах, так? Предположительно, их он и искал. Знал, где хозяева деньги прячут?

– Почему бы и нет? У Сергея были хорошие отношения с Натальей. Может, даже очень хорошие, – добавила Женька. – Учитывая, что муж на стороне ребенка прижил, Наталья могла завести любовника. А с Сергеем они с утра до вечера вместе.

– Он лет на десять ее моложе.

– И что? Зато она богаче.

– Я бы решила, что он в сговоре с убийцей, – продолжила я. – И в гараже отсутствовал не случайно. Но… уж очень он был поражен, когда ее труп нашли. Так не сыграешь.

– Согласна. И поражен, и огорчен. Даже слишком. Что подтверждает мою теорию об их большой дружбе. Значит, с убийством Натальи его ничего не связывает.

– С убийством Натальи вряд ли… – кивнула я. – А вот…

– Что? – насторожилась Женька.

– Вспомни вчерашнее утро. Наталья пригласила нас выпить чаю. Почему-то в свой кабинет, хотя в баре куда удобнее. И раза четыре выходила в гараж поторопить Сергея. Ее голос мы слышали, когда она к нему обращалась, а его нет. Она как будто хотела убедить нас, что он в гараже…

– А где он был на самом деле? – заморгала Женька.

– Меня по-прежнему смущает, что киллеров двое, – игнорируя ее вопрос, вздохнула я. – А теперь еще этот телефонный звонок…

– Нам-то что делать? – нетерпеливо спросила подружка.

– За Серегой следить.

Мы спустились в холл и первым делом позвонили в полицию. Следователь прибыл в рекордно короткий срок, и мы рассказали о том, что видели ночью. К рассказу он отнесся недоверчиво, но показания записал. Сергей все это время топтался рядом, обеспокоенным не выглядел, скорее расстроенным. Неудивительно, учитывая гибель хозяев.

Ближе к пяти гостиницу он покинул, и мы, сказав Любане, что идем прогуляться, отправились следом. К тому моменту мы уже знали: Сергей живет вдвоем с матерью и в июне собирается жениться. Последнее не укладывалось в нашу версию о том, что шофер был любовником хозяйки, но, как известно, у мужчин свои взгляды по этому поводу. Серега шел впереди, ни разу не обернувшись. Мы держались на расстоянии. Через десять минут он поднялся на крыльцо дома, выкрашенного синей краской. Три окна на фасаде, крылечко… обычный деревенский дом, которых на этой улице было немало. На их фоне два коттеджа из желтого кирпича выглядели дворцами. Дом был обнесен забором, под окошками палисадник с неизменной скамеечкой.

Дойдя до конца улицы, мы задумались: что делать дальше? Не будешь ведь под окнами глаза мозолить. На счастье, неподалеку оказалась детская площадка, откуда интересующий нас дом, точнее калитка в заборе и крыльцо, хорошо просматривался. Время шло, а ничего не происходило. Сергей покидать дом явно не спешил.

Утомившись ожиданием, мы решили дежурить по очереди, каждые полчаса меняя друг друга. Пока Женька торчала на детской площадке (детвора ее, к слову сказать, почему-то сторонилась, а может, просто детей в соседних домах не было), я бродила по округе. Все лучше, чем сиднем сидеть. Перекусила в кафе неподалеку, после чего отправила туда Женьку, заняв наблюдательный пост.

Начало темнеть. С каждым новым часом затея наша представлялась мне все более глупой. В очередной раз я уныло брела по соседней улице, когда позвонила Женька. Я схватила мобильный, радуясь, что дело, должно быть, сдвинулось с мертвой точки, не то с чего бы Женьке звонить?

– Ты далеко? – спросила она.

– Сергей появился? – ответила я вопросом на вопрос.

– Он – нет, а кое-кто – да. Давай сюда быстрей.

Я припустилась бегом и вскоре заметила узкий переулок. Он должен вывести на нужную улицу, и я смогу сократить дорогу. В общем, я отважно зашагала между двух глухих заборов, наплевав на известную истину, что по темным переулкам женщинам в одиночестве бродить ни к чему, да и с подругой делать этого не стоит. Переулок оказался куда протяженней, чем я предполагала, и вскоре я уже неслась как угорелая. Наконец возник дом, я вздохнула с облегчением и тут же едва не заорала. Темной тенью впереди меня проскользнул мужчина и поспешил скрыться за ближайшими деревьями. Я замерла, пытаясь решить, что делать? Последовать за ним? Но тут в голову явилась гениальная идея, и я принялась ее осуществлять. Вышла-таки на улицу и, делая вид, что просто прогуливаюсь, направилась в сторону детской площадки. Однако уже через сотню метров траекторию движения сменила, пользуясь тем, что дорога здесь делает плавный поворот, а фонари отсутствуют. Следовательно, тот, кто сейчас прячется за деревьями, видеть меня, скорее всего, уже не сможет. То есть не может быть уверенным, что я свернула, а не иду дальше по тротуару. Я поспешно юркнула в кусты, росшие возле дороги в большом изобилии. И на сей раз заорала, потому что едва не столкнулась с еще одним мужиком. Что ему в кустах понадобилось? Хотя та же мысль, наверное, и у него возникла.

– Извините, – буркнул он и торопливо зашагал по улице в направлении детской площадки. Мне ничего не оставалось, как за ним последовать, держась на расстоянии.

У Женьки хватило ума спрятаться в детском домике, но когда мужчина благополучно прошел мимо, в ее сторону даже не посмотрев, она выбралась из своего убежища и зашипела, бросившись мне навстречу:

– Кой черт ты в кусты полезла, дурища? Я за этим мужиком уже минут двадцать слежу.

– Продолжай наблюдать за домом, – отмахнулась я.

Пока я пререкалась с подругой, улица опустела. В свете одинокого фонаря впереди никто не маячил. Свернуть мужчине некуда, проходов между заборами нет, значит, он либо до конца улицы дошел и уже там свернул, либо где-то спрятался. Возле одного из домов я увидела женщин, увлеченно что-то обсуждавших. Хотела было спросить, не заметили ли они одинокого мужчину, но решила, что лучше время не тратить, и, бегом достигнув крайнего дома, свернула на соседнюю улицу. Здесь фонарей было куда больше, и мужчину я приметила сразу. Держась в тени домов, он шел, сунув руки в карманы брюк, слегка ссутулившись. Дважды оглянулся, но я была начеку. В первый раз спряталась за деревом, а во второй присела за кустом, благо их тут предостаточно. Однако уверенности, что он меня не заметил, все-таки не было. Пришлось сбавить шаг, расстояние между нами увеличилось, но из вида я его не теряла.

Очень скоро мы оказались в центре, но и здесь многолюднее не стало. Редкие огни рекламы, стайка молодежи возле кафе. Кутуев после девяти впадал в спячку, а сейчас уже одиннадцать. Еще через несколько минут мужчина свернул в сквер, что был рядом с набережной. Сквер совсем небольшой, и соваться туда не стоило, меня непременно заметят. Мужчина мог тут с кем-то встречаться, а мог просто пройти через сквер, сокращая путь. Там точно был еще один выход. Я продолжала держаться вблизи домов, обходя сквер по кругу. Мимо проехала машина, из открытого окна гремела музыка и слышался девичий смех. Потом опять все стихло. Мужчина не показывался, значит, он до сих пор в сквере. Вряд ли в такую пору дышит свежим воздухом, следовательно, есть у него некий интерес. Так и подмывало перейти дорогу и совершить очередную увлекательную прогулку, на этот раз через сквер. Но ума хватило воздержаться.

Позвонила Женька, я тут же ответила, боясь, что сигнал услышат и меня рассекретят.

– Ты где? – спросила подружка.

– Возле набережной. Мужик в скверик вошел.

– Не вздумай туда соваться, – предупредила подруга. – А у меня все по-старому. В доме свет нигде не горит, Серега так и не выходил. Может, мне к тебе рвануть?

– Продолжай наблюдение, – отрезала я. Привалилась к углу дома, таращась на сквер.

«А вдруг мужчина воспользуется тем же входом, что и в первый раз?» – внезапно озарило меня. Если он направится к набережной, я могу его и не заметить. Данная мысль очень беспокоила. Я опять пошла по кругу, потом, зло чертыхнувшись, приблизилась к ограде сквера, совсем низенькой, чуть выше моего колена. Без труда ее преодолела, отдышалась, прячась за кустами, и крадучись направилась к фонтану, который украшал сквер. Фонтан был хорошо освещен, хоть и не работал. Должно быть, его включали лишь в летнее время. А вот пространство вокруг тонуло во мраке. На скамейках у фонтана ни души, соседняя аллея пуста. Зрело предчувствие: мужчине удалось-таки улизнуть незамеченным.

Едва не плача от обиды, я, уже не прячась, вышла на аллею и замерла соляным столбом. В трех шагах от меня на заасфальтированной дорожке лицом вниз лежал тот самый тип. Наверняка тот самый, кому еще здесь лежать. Я огляделась, прикидывая: сразу заорать или повременить, и для начала позвала:

– Мужчина, вам плохо? – он не ответил.

То ли от избытка храбрости, то ли просто от злости я наклонилась к нему и, схватив за плечо, потянула на себя. Усилий пришлось приложить немало, он вовсе не хотел поворачиваться, и догадка пришла сама собой: мужчина успел скоропостижно скончаться. Живые хотя бы дышат, а этот…

– Офигеть, – пробормотала я сквозь зубы и бросилась бежать из сквера со всех ног, без мыслей в голове и даже без чувств. И в себя пришла только на детской площадке, завидев Женьку, которая, нахохлившись, так и сидела на скамейке.

– Чего? – вытаращила глаза подруга.

– Проворонила, – с трудом произнесла я.

– Ушел?

– Хуже. Какой-то гад его убил.

– Как убил? То есть кто? А гада ты видела? – из многочисленных Женькиных вопросов я ответила лишь на последний.

– Нет, конечно. Ну, Кутуев, третий труп за два дня. Я им создам благоприятный имидж, век меня будут помнить.

– Не свирепей, Анфиса, – заныла Женька. – Лучше расскажи все по порядку.

Я, конечно, рассказала, Женька поскребла затылок и спросила с легким сомнением:

– Точно мертвый? Чего ж ты тогда полицию не вызвала?

– Не знаю, – вздохнула я. – Испугалась, наверное.

– Может, и хорошо, – кивнула подружка. – У местных ментов на нас, наверное, уже аллергия. Чего доброго, в убийстве заподозрят.

– С какой стати? Разумеется, надо позвонить…

– Идем в гостиницу, – решительно произнесла Женька. – Пусть его кто-нибудь другой найдет.

По дороге она заверила меня, что дом Сергей не покидал, и рассказала о мужике, ныне покойном, который прятался в кустах по соседству.

– Думаю, он в переулке пасся, а потом шмыгнул в кусты. Анфиса, он за Серегиным домом наблюдал.

– Чего ж удивляться, учитывая телефонный звонок, – пожала я плечами. – Только он был не один. В переулке я с каким-то типом едва не столкнулась и в кусты полезла, чтоб в засаде засесть. А там этот…

– Не повезло, – вздохнула Женька. – Скажи честно, ты хоть что-нибудь понимаешь?

– В происходящем? – Я надула щеки, очень хотелось выглядеть умной, но пришлось ответить честно: – Ни хрена. Вернемся в гостиницу, выпьем чаю и все как следует обмозгуем.

– Где вас носит? – недовольно спросила Любаня, открывая нам дверь.

– Ужинали с мэром, – лаконично ответила Женька.

– Вона как… а у нас новости. Менты гостевой домик осмотрели и нашли сейф. Вскрытый.

– Что ж они его раньше не нашли? – хмыкнула Женька. – Или дом обыскать никто не потрудился?

– Ну, уж не знаю. А сейф был замаскирован, под картиной спрятан. Сами подумайте, кто ж будет сейф в гостевом доме искать?

– Тот, кто знает, что он там есть, – в задумчивости произнесла я. – Значит, сейф вскрыли?

– Ага. Замок взломан, и в сейфе пусто. Должно быть, прошлой ночью вы грабителей видели.

Проболтав с Любаней еще с полчаса, мы наконец-то поднялись в номер.

– Киллеров двое – это факт, – зашептала Женька. – И в саду мы двоих мужиков видели, и сегодня на улице. На пару сработали, а потом один решил избавиться от другого, чтоб не делиться. Серега о сейфе знал и денежки свистнул. А киллеры за домом следили и теперь ему названивают. Подожди… но если в гостевом доме был Серега, значит, в тот момент киллер следил за ним в одиночку… или второго мы просмотрели? Совсем я запуталась.

– Их двое, – кивнула я. – И возле дома шофера один следил за другим. Серега точно не появлялся?

– Точно.

– Я спугнула типа в кустах, и ему пришлось покинуть свой пост, – продолжила я, морща лоб от интеллектуальных усилий. – А тот, кто за ним следил, отправился следом. Но я никого не видела. А что, если покойному встречу назначили в сквере и убийца уже поджидал его там…

– Чего ж они возле дома Сереги терлись?

– Вариант только один: киллеров у нас двое, но они вовсе не в паре работают, а каждый сам по себе. Поэтому один и следил за другим. Только не спрашивай зачем, не знаю, но могу предположить: обоих интересуют деньги, которые спер Серега.

– И следующим в списке убитых станет он…

– Типун тебе на язык, – нахмурилась я.

– Ладно, допустим, ты права. Заказчик один, киллеров двое, у каждого своя цель, они не должны были знать друг о друге, но как-то узнали. И теперь охотятся за денежками. Охотились, я хотела сказать. Один из игры уже выбыл. Вопрос, что делать нам?

– Спать, – решительно сказала я. – Утро вечера мудренее.

Едва мы вышли к завтраку, Любаня сообщила новость, которая для нас новостью совсем не была.

– Рано утром в сквере, возле набережной, дворник труп нашел… – а вот дальше стало интересно. – Застрелили Васю Петрушина, друга нашего хозяина. Ну, может, не друга, но на рыбалку вместе ездили. Он-то кому помешал? Одинокий человек, безобидный…

– Идем-ка прогуляемся, – сказала я Женьке, когда мы закончили завтрак.

– Куда ты так несешься? – удивилась подруга, едва поспевая за мной.

– К Серегиному дому.

– А зачем?

– Помолчи немного.

На этот раз я осматривала и дом, и окрестности куда внимательнее, потратив на это не менее получаса, подвергнув терпение подруги сильнейшему испытанию.

– Не томи, Анфиса, – взмолилась она.

– Окно видела, которое в сад выходит? – ухмыляясь, спросила я.

– Ну…

– Он мог выбраться в окно, а потом перемахнуть через забор. Для парня вроде Сереги плевое дело. А что у нас позади дома? Правильно, пустырь. Калитка ему была без надобности. Теперь поняла? – Судя по выражению ее лица, не очень. Я победно улыбнулась. – Можешь решить, что я очередной детектив сочиняю, но, скорее всего, дело было так… – И я вдохновенно продолжила: – Идеальная супружеская пара готовится отметить годовщину свадьбы. У мужа на стороне семья, но разводиться он опасается, чтобы не лишиться бизнеса. А супруга, властная дама, которая на этот самый бизнес угробила несколько лет жизни, делиться и подавно не хочет. Прибавь большую обиду: супруг не просто любовницу завел, у него есть сын, а Наталья иметь детей не может. У обоих был веский повод избавиться друг от друга.

– Анфиса, ты гений, – ахнула Женька. – Вот почему киллеров двое.

– Супруг обращается за помощью к дружку, а Наталья к своему водителю, – кивнув, опять заговорила я. – По иронии судьбы, идея стать вдовцами пришла им в голову практически одновременно. Сергею нужно было алиби, оттого Наталья и разыграла перед нами спектакль с чаепитием. Сергей незаметно улизнул из гаража, чтобы разделаться с хозяином. А примерно в это же время ныне покойный Вася с ключом от служебного входа, который передал ему Игорь Павлович, пробирался в гостиницу. Вскоре после нашего ухода застрелил хозяйку и потом пошел топить куртку, по которой его могли опознать. Если не дурак, купил он ее заранее, и не в городе. Для киллера куртка с капюшоном вещь удобная.

– Теперь понятно, почему Серега так расстроился, увидев хозяйку убитой, – кивнула Женька. – Но причиной была не их нежная дружба, а денежки, которые вдруг уплыли.

– Совершенно справедливо. Вася оказался в том же дурацком положении и на всякий случай стал следить за домом супругов. Серега, в отличие от него, о сейфе знал и решил рискнуть: полез в гостевой домик.

– А Вася сделал логичное умозаключение о том, что того в доме так заинтересовало, и предложил поделиться.

– Если он звонил на мобильный, значит, смог Серегу проводить до дома и установить его личность. Или попросту узнал. Серега оказался в весьма затруднительном положении. Делиться неохота, к тому же Вася знал, кто он такой, а вот Серега о Васе не знал ничего и даже не догадывался, кем может быть второй киллер. Думаю, Вася одним звонком не ограничился, и тогда Сергей назначил ему встречу в сквере. Оба ничего хорошего друг от друга не ожидали, Вася решил за ним следить, чтоб не было сюрпризов, а Серега, в свою очередь, памятуя о том, что его уже один раз выследили, задолго до назначенного времени покинул дом и занял позицию в переулке.

– И выследил Васю, – кивнула Женька.

– Я ему в этом ненароком помогла. Васе пришлось покинуть пост, а Серега, уже зная, кто он такой, или, по крайней мере, зная, как он выглядит, отправился к скверу другой дорогой и ждал его там. В результате появился труп.

– Дай поцелую, великая ты моя, – едва не прослезилась Женька и с чувством меня расцеловала. – Идем к следователю?

– Можно, – кивнула я. – Скорее всего, он скажет, что сюжет вполне сгодится для очередного романа.

– Ох, господи… – подружка потерла нос в большой досаде, а я вновь заговорила:

– Так что у нас два варианта: либо надеяться, что они сами до всего докопаются…

– Либо?

– Заманить Серегу в ловушку. Для этого нам понадобится все наше актерское мастерство и помощь. Придется звонить Ромке, – вздохнула я.

– Вот только этого не надо, – посуровела Женька. – Твой Ромка мне потом всю плешь проест, начнет трындеть, что я вечно впутываю тебя в истории.

– Вообще-то так и есть, – пискнула я.

– Лучше Петечке позвонить, – решительно сказала подружка. – Петечка ворчать не будет и все сделает как надо.

Петечка, кстати сказать, заместитель моего мужа, бравого полковника спецназа, влюбленный в мою подружку давно и, судя по всему, навеки. Она даже пообещала выйти за него замуж, но успела забыть об этом. Мне ничего не оставалось, как согласиться. Петька в самом деле куда предпочтительнее: и орать не будет, и действительно все сделает как надо.

Мы составили план предстоящей кампании, и Женька позвонила Петечке.

– Теперь главное – Серегу в гостинице застать, – убирая мобильный, сказала она.

Серега коротал день, распивая чай с Любаней, оба гадали, с какой такой стати убили Васю. Версии оригинальностью не блистали. Вася – друг застреленного хозяина гостиницы, следовательно, знал, кому тот дорогу перешел. Мы попросили чаю, и я тут же начала приставать к Сергею.

– А что у вас в то утро с машиной случилось?

– Карбюратор барахлил, – пожал он плечами. Вполне предсказуемый ответ. Но я не унималась и продолжила задавать вопросы. Чем больше я интересовалась поломкой, тем неохотнее Сергей отвечал, пока, в конце концов, не заявил, что, пожалуй, домой пойдет. Делать все равно нечего.

– Он клюнул, – едва не визжала от радости Женька, поднимаясь в номер. – А когда ты сказала «Одна мысль не дает мне покоя…» и сделала театральную паузу… это было нечто, скажу я тебе. Он точно клюнул.

Через час позвонил Петечка. Сообщил, что прибыл, оставил машину возле единственного в городе торгового центра и готов к великим свершениям. Незаметно провести его в гостиницу для Женьки оказалось плевым делом, куда труднее было заставить его сидеть до вечера в номере, по возможности тихо. Чтобы немного поиграть на нервах Сергея, мы совершили очередную прогулку к его дому. А потом устроили Любане настоящий допрос: как долго он работал у Натальи, какие у них были отношения и прочее в том же духе. Очень надеялись, что после нашей беседы она Сереге позвонит и о нашем повышенном интересе доложит. Мой план был прост, как все гениальное. Решив, что мы его заподозрили, Сергей начнет действовать. На нем уже два трупа, и еще два вряд ли вызовут у парня душевные страдания. По ночам в гостинице мы остаемся одни, о чем ему прекрасно известно. Только и надо, что войти в номер и пристрелить двух любопытных дурочек. При этой мысли я невольно поежилась. А ну как в гениальном плане что-то пойдет не так, и еще два трупа в самом деле появятся?

Часов в семь Любаня ушла, сославшись на семейные обстоятельства, а мы засели на веранде, к большому Петькиному негодованию. Он изнывал от скуки, но Женька ему напомнила: за нами, скорее всего, следят, и все должно быть «натурально».

Когда стемнело, вернулись в номер и немного попререкались с Петькой, призывая его вести себя прилично. Он заявил, что над ним издеваются, а Женька в ответ пообещала ему безумную страсть, но позднее. В половине двенадцатого мы выключили свет, и началось томительное ожидание. Хуже всего было Петечке, мы-то лежали в постелях, а ему пришлось сидеть на стуле возле двери. Разговаривать мы остерегались, и я начала дремать. Женька вдруг заворочалась на своей кровати, и тут я услышала шаги, не шаги даже, а легкое поскрипывание. Лестница хоть и была новой, но оказалась скрипучей. С напряжением уставившись на дверь, я ждала, что будет дальше. Дверная ручка медленно повернулась, дверь открылась совершенно бесшумно. Через мгновение в комнату шагнул мужчина. Тут же вспыхнул свет, и Петечка обрушил на опешившего от неожиданности Сергея все свои сто двадцать килограммов.

– Как думаешь, на свете существуют идеальные пары? – с грустью спросила я Женьку, когда мы на следующий день покидали кабинет следователя. Петька уехал раньше, поклявшись, что ничего не расскажет моему мужу. Был бы толк, Ромка все равно узнает…

– Конечно, есть, – кивнула Женька и добавила без лишней скромности: – Мы с Петюней. Вы с Ромашкой тоже ничего… если не придираться.

– Знаешь что… – собралась я с силами, – скажи своему мэру, ничего писать я не буду.

– Мэр не мой, да и перед Петечкой у меня теперь обязательства. Ладно, сюжет для очередного детектива у тебя уже есть, а повесть я сама напишу.

– Серьезно?

– А то… наваяю в лучшем виде. Деньги-то жалко.

И она «наваяла». Начиналась повесть словами «Есть в русской глубинке города, которые проникают в самое сердце своей неброской красотой…» и заканчивалась призывом: «Приезжайте в Кутуев, не пожалеете!»

Алла Полянская

Смерть как улика

Март – самый отвратительный месяц года. В календаре весна, а на улице снег, и холод, и гололед, и все те же ранние сумерки… хотя нет, конечно, не совсем те – а все ж. Никакой весны, и только запах мимозы, продающейся там и сям, напоминает о том, что 8 Марта все еще празднуется всеми заинтересованными сторонами. Но вообще, если вдуматься, март – это гадко.

Марина вбежала в кабинет, на ходу расстегивая шубку. Ровно в девять нужно включить компьютер, иначе Алена оштрафует, и будет гундеть и придираться, и настучит шефу, и… Марина нажала кнопку входа, экран замигал, выдав окно для ввода пароля. Пока добежала от стоянки до офиса, руки успели озябнуть, и промерзшие пальцы плохо слушались, но Марина быстро ввела свой немудреный пароль, экран развернулся, на Марину глянул желтыми хитрыми глазами кот Рыжик, словно спрашивая – ну, и где же ты шлялась? Как-то Марина случайно подобрала его на просторах Интернета, и Рыжик прижился на ее рабочем столе.

Окно времени показало 8:57. Марина сняла шубку, повесила ее в шкаф и с облегчением вздохнула. Так, надо бы просмотреть почту. У Алены есть милая манера бросить ей какое-то задание поздно вечером, а утром устроить истерику по поводу плохой работы юротдела. И хотя весь юротдел состоит из одной Марины, но шеф всякий раз морщится, встречая ее в коридоре, Алена постаралась.

Конечно, в почте есть послание от Алены. Марина внутренне напрягается – писем несколько, в одном пакет документов и договор от нового поставщика, в другом – документы, необходимые для подписания с уже существующим партнером. Это рутина, Марина отправляет документы на печать – не любит читать с экрана компьютера. А вот еще письмо, непонятно от кого – в списке контактов этого адреса нет. Марина досадливо морщится – спамеры просто достали своими рассылками с предложениями купить что-нибудь ненужное. Марина помечает письмо галочкой и отправляет в спам. Некогда глупостями заниматься, если Алена в кабинете, то скоро позвонит, и к тому времени ей нужно предоставить полный анализ нового договора и обсудить протокол разногласий.

– Привет, Маринка.

Сисадмин Витек, тощий, вечно всклокоченный, похожий на молодого лиса, заглянул в кабинет. Он неплохой парень, но странный – впрочем, Марина никогда не видела других сисадминов. Все они странные, эти компьютерщики, и на вид всегда – обнять и плакать.

– Привет. – Витек скрутил головку бутылки, которая угрожающе зашипела, и Марина, не отрываясь от документа, протянула свою чашку, а он наполнил ее шипящей, пузырящейся кока-колой. – Вот твой бургер.

– Спасибо, дорогой. Что бы я без тебя делала!

– Сидела бы голодная. Ладно, пойду я, скоро Голощапова явится, надо закрыться в серверной.

– Счастливый человек…

– В этом вопросе – безусловно. Не позволяй ей помыкать тобой.

– Вить, ну не начинай, а? Мне нужна эта работа.

Марина вгрызается в бургер, показывая, что аудиенция закончена. Хороший парень – Витек, но он не понимает, что Марина не может потерять работу – на руках одиннадцатилетняя Ритка, кот, квартира и машина, и все это требует денег, а где их взять, деньги? Правильно, заработать, и ради этого нужно терпеть Алену, шефа, гадюшник за дверями кабинета. И вот Витек, с которым она скорешилась в первый же месяц пребывания здесь – он пришел через неделю после нее, и они как новенькие в коллективе больше общались между собой, установив свои правила и ритм для болтовни. Витек живет на площади Маяковского, рядом с киоском «Королевский бургер», и по утрам он покупает себе и ей на завтрак замечательный, восхитительно пахнущий бургер – с хорошо прожаренным мясом, с солеными огурцами, горчицей и кетчупом. И все это, запитое чашкой шипучки, поднимает настроение и служит топливом для напряженно работающего мозга. Бургер большой, и Марина, как всегда, осилила половину, остальное прячет в ящик стола, чтобы съесть через пару часов. Шоколадку бы еще, после бургера-то… Где-то в ящике был кусочек, надо поискать.

Телефон ожил как раз в момент, когда Марина отметила маркером последний спорный пункт в договоре. Полдесятого. Вот же ж зараза…

– Марина Анатольевна, зайдите ко мне.

Марина собирает бумаги и поднимается. На столе стоит небольшая иконка – Матрона Московская повернулась к ней, и Марина мысленно просит: Матронушка, помоги мне, пожалуйста! Помоги!

Потому что если уж Матрона не поможет, то никто не спасет.

– Я до сих пор не дождалась от вас отчета по договору со «Скифией».

– Алена Вячеславовна, половина десятого. Я только что закончила.

– Я вам вчера его послала.

– Я видела. В одиннадцать вечера.

– И что? Давайте, что там у вас.

Марина кладет перед ней текст договора, перемеченный желтым маркером. Так она выделяет спорные моменты, и только их читает Алена, помечая ручкой то, что принять нельзя никак, и высказывая свои требования.

– Сделайте протокол разногласий и покажите мне.

– Сейчас сделаю. Вы прислали мне дополнительное соглашение от «Леды», по процентам с дистрибуции, но цифр там нет.

– Цифры возьмете у Нади, подписать и отправить курьером нужно сегодня до конца дня.

Марина собирает свои бумаги и выходит из кабинета. Сердце ее бешено стучит – сегодня вроде бы буря прошла стороной. Но еще не вечер, конечно.

Открыв кабинет, Марина тянется за шоколадкой – с вчера осталась половинка плитки – и откусывает горьковатый шоколад, а сама осторожно гладит иконку Матроны. Это ее персональное чудо – Матронушка, ее спасение во всех бедах.

– Хорошо бы тоже закрыться в кабинете…

Но такого она себе не может позволить. Сейчас потянутся торговые агенты с документами, может прийти кто-то из бухгалтерии, да и шеф вполне может заглянуть – хотя это вряд ли. Марина чувствует, что не нравится ему – но к ее работе придраться сложно, и только Алена всегда находит причину. Видимо, на каждой фирме есть кто-то такой, кто портит жизнь всем остальным и кого все дружно ненавидят и боятся – пойди найди новую работу, а Алена запросто может подвести под увольнение, было уже, и не раз. Она как-то нюхом чует тех, кто цепляется за место, и изводит особо изощренно.

– Маринка, ты видела?

Это Оксана, бухгалтер. С ней у Марины сложились почти дружеские отношения, может, потому, что она иногда подвозит ее до дома – все равно ведь по пути.

– Что? – Марина оторвалась от работы и мрачно смотрит на вошедшую. – Оксан, я занята.

– На почту сегодня всем сотрудникам пришло письмо. – Оксана не обращает внимания на Маринино недовольство, ее распирает от новостей. – Маринка, ты что, не получала?

– Что-то было, я кинула в спам, и все.

– Только ты могла это сделать. – Оксана фыркает. – Открой и посмотри.

– Давай потом, я сейчас занята.

– Ты всегда занята. Открой, пока Витька не удалил.

Вздохнув, Марина сворачивает документ, над которым работала, и снова открывает почту – проще покориться, чем препираться час. Письмо открывается, фотографии грузятся достаточно быстро. На них шеф с Аленой, в очень недвусмысленном положении. Марина вздыхает – ничего не меняется, везде одно и то же: грязь, гадость…

– А мы-то все гадали, чего это он как загипнотизированный, во всем ее слушается и все ей прощает? А вот оно что! Элеонора ему этого не спустит…

Да, Элеонора – жена шефа. Марина мысленно прикидывает, что же в случае развода она у него отберет? И по всему получается, что дорого обойдется шефу его залет.

– Может, еще и не узнает.

– Как же, не узнает! Райка ей уже позвонила, к гадалке не ходи! Лучшая подруга как-никак!

Райка – грузная дама-главбух, шумная, бестолковая, но цепкая и хитрая, для всех Раина Алексеевна, подруга жены шефа. Как главбух она очень средняя, зато пользуется положением особо доверенного лица – у шефа есть привычка набирать персонал по признаку личной преданности, и только Марина здесь чужая – но тоже не с улицы пришла, по рекомендации.

– Ну и хрен с ними. Оксан, мне, ей-богу, совсем некогда. Полно работы.

– Думаешь, ее выгонят?

– Не с нашим счастьем. У богатых свои причуды, разберутся.

Конечно, никто не станет затеваться с разводом – Марина знает, что половина бизнеса записана на Элеонору. И сеть магазинов, и торговая марка – все это принадлежит шефу и его жене в равных частях, и дробить такой бизнес было бы глупо.

– Представляешь, сейчас приедет Элеонора… а ты ее знаешь, она же…

– Оксан, давай потом об этом поговорим? Я правда очень занята.

– Ладно. Вот, держи, принесла тебе конфет, у Людмилы Сергеевны сегодня день рождения.

– Ага, спасибо.

Марина кладет конфеты в ящик стола и снова углубляется в работу, но мысли путаются. Конечно, она не станет обсуждать с Оксаной ничего, кроме погоды. Да и ни с кем здесь, если на то пошло. Марина вздыхает – когда-то ее доверчивость стоила ей любимого человека, работы и Москвы. И пришлось вернуться в родной город, где она никому была не нужна – при всей ее квалификации. И только давняя подруга Светка смогла устроить ее сюда – с шефом давно знакома, вот и порекомендовала. И она пришла на эту фирму, где и зарплата была не московская, и атмосфера гадюшная, но только выхода нет, может, позже подвернется что-то лучше, а пока… А Москва для них с Риткой теперь закрыта, и объяснить одиннадцатилетней дочери, почему та больше не может ходить в свою школу, жить в своей прежней квартире и заниматься в секции по теннису, Марина пока не может. Она и сама не понимает, как получилось, что ее жизнь в одночасье рухнула. И винить некого, надо было под ноги смотреть, а ей все казалось, что не может с ней случиться такого, что счастье навсегда. Оказалось, нет. Что ж, сама виновата, Ритку только жаль.

Из-за стены слышатся громкие голоса – вернее голос Алены, она кого-то отчитывает. По иронии судьбы, кабинет Алены рядом, общая стенка тонкая, и часто то, что происходит в соседнем кабинете, Марина отлично слышит – особенно если Алена принимается кричать. Ну вот, застучали каблуки – кто-то вышел. Марина снова жалеет, что не может запереться в кабинете на ключ. Дверь открывается, заходит Надя – миниатюрная девушка-супервайзер, подчиненная Алены. Лицо Нади заплаканное и бледное, руки дрожат.

– Я вам цифры по «Леде» принесла для допсоглашения.

– Вот спасибо, и мне лишний раз вам голову не морочить. – Марина улыбается дежурной улыбкой. – Надя, вы сами закажете курьера или мне заказать?

– Сама, когда сделаете и подпишете, просто отдадите мне, и я отправлю.

– Отлично. Хотите шоколада?

– Нет, спасибо. – Надя всхлипывает. – Уйду я отсюда, Марина Анатольевна…

– Куда?

– Да куда угодно. Невозможно больше терпеть.

Марина молчит. Вступать в разговоры с сотрудниками, а уж тем более расспрашивать их или обсуждать их неприятности, связанные с Аленой, у нее нет никакого желания, все это может стоить ей работы. Но как на грех, все униженные и оскорбленные повадились к ней – выйдя из кабинета Алены, они прямым сообщением открывают дверь с табличкой «Юрист» и изливают молчаливой обитательнице кабинета свои печали. Возможно, это оттого, что никогда еще сказанное в этом кабинете не вышло за его пределы, но Марина совсем не рада тому, что сотрудники «Эллоры» выбрали ее жилеткой для своих слез.

– Перемены иногда нужны, Надя, чтобы понять, что не так было в жизни.

Марина научилась реагировать на исповеди ничего не значащими общими фразами, но когда человек в стрессе, ему и этого достаточно, а Надя сейчас в стрессе – сжимая и разжимая пальцы, она пытается унять слезы и нервную дрожь.

– Давайте-ка выпьем капель, Надя.

У Марины в столе давно уже живет бутылочка с успокоительными каплями. Она берет дежурную чашку, наливает воды и отсчитывает капли. В кабинете пахнет кошачьей мечтой – валерианой, и Рыжик похотливо щурится с рабочего стола.

– Нет, я…

– Выпейте. День еще впереди, что ж вы, так и будете работать? У вас руки дрожат. Нельзя в таком состоянии выходить отсюда, люди решат, что я вас каленым железом пытала.

Надя замученно улыбается сквозь слезы, показывая, что поняла шутку, выпивает капли и берет кусочек шоколада, чтобы отогнать неприятный привкус.

– Она думает, что если трахается с ним, то ей можно вот так…

Марина молчит. Она не собирается поддерживать этот разговор.

– Марина Анатольевна, я вам давно хотела сказать. – Надя в последний раз шмыгает носом и берет протянутую Мариной салфетку. – Она хочет уволить вас за служебное несоответствие. Посмотрите договор с «Глобал косметикой», там через несколько дней срок истекает.

А вот это очень даже может быть. И хотя следить за сроками должна бухгалтерия и супервайзеры, Марина понимает, что при желании можно повесить на нее всех собак.

– Да, спасибо, Надя.

– Нет, это вам спасибо. Вы единственный нормальный человек здесь. Посмотрите договор, я вам сейчас контакты пришлю, нужно заключать новый.

Надя выходит, сжимая в руках салфетку, которой только что вытирала заплаканное лицо, – Марина слышит, как она прошла по коридору. Марина достает папку с поставщиками. Когда год назад она пришла на «Эллору», вся документация представляла собой три кучи бумаги, лежащие на полу. За несколько месяцев Марина разобрала их и восстановила недостающие договора, заключила новые и создала систему, при которой найти нужный документ можно было в считаные минуты.

Но шеф тем не менее всегда морщится, как от зубной боли, встречая Марину в коридоре или на собраниях. Марина знает его неприязнь, чувствует ее – но что она с этим может поделать? Алена выживает ее упорно и целенаправленно, и что она рассказывает в кабинете шефа о сотрудниках, можно только догадываться. Марина никогда не понимала таких людей. Ну, уволит шеф юриста – ведь Алена не займет его место, не сможет выполнять эту работу, ей не достанется еще одна зарплата, тогда зачем? Прежнего юриста Алена тоже выживала с первого дня, на его место, собственно, и пришла Марина. Она про себя долго ругала коллегу, не понимая, чем он тут вообще занимался, и понимала всеобщее недовольство им – но к ней-то какие претензии?

Дверь в Аленин кабинет с силой хлопнула – она всегда так делает, когда выходит. Каблуки Алены тяжело стучат по коридору – ага, в бухгалтерию пошла. Марина злорадно ухмыльнулась. Райка эту гадину не боится, ее положение на фирме от прихоти Алены не зависит, она подруга Элеоноры, а Элеонора – это очень тяжелая артиллерия, да.

Марина достает наконец договор с «Глобал косметик» – ну, так и есть, через пять дней срок договора истекает. Условия в нем – полная предоплата, и если они проплатят партию товара без договора, а товар не придет… Марина знает, что будет – раз Алена сама лично отследит. И так было бы, если бы Надя в порыве мстительной откровенности не предупредила ее. На полках сотни договоров, и отследить срок их истечения Марина физически не может – у нее в компьютере нет такой программы, и делать это должен бухгалтер, но Марина понимает: в случае чего, шеф ее доводов слушать не станет. Она звонит поставщику, и они договариваются о новом договоре, который в течение минуты оказывается в ее почте. Марина с облегчением вздыхает и принимается заполнять реквизиты.

Где-то в коридоре нарастает шум – Марина понимает, что это в кабинете главбуха. Она злорадно хмыкает и берет в руки иконку Матроны Московской. Когда-то Матронушка спасла их с Риткой, и они смогли уехать сюда. Теперь Марина сжимает в ладони икону святой и тревожно прислушивается к шуму за дверью – в кабинете главбуха набирает обороты невиданный скандал, вот дверь открылась, визгливый голос Раины Алексеевны достигает потолка и самых дальних уголков коридора:

– Это не я неправильно посчитала, это ты цифры дорисовала, и если ты думаешь, что…

– Я не стану слушать эти оскорбления, пусть Валерий Александрович решает, как быть.

– Ну да, он решает! Ты думаешь, если спишь с ним, то твои приписки…

– Да как вы смеете такое говорить! Я…

– Ты б молчала уже, курица. Все же видели фотографии. – Раина Алексеевна явно наслаждается ссорой. – Всем сегодня в почту бросили.

– Что?!

– А ты не знала? Мы все получили эти фотографии, где ты с ним в койке, все уже знают. Жди теперь Нору в гости. И не смей больше врываться сюда и орать на моих сотрудников, шалава. Своих супервайзеров будешь строить, а сюда входишь тихо, на «вы» и шепотом, поняла?

Райку перекричать никому еще не удавалось. Она умеет орать самозабвенно, как рыбная торговка, исходя красными климактерическими пятнами, и Алена напрасно зацепилась с ней. Марина посылает договор на печать и, вооружившись маркером, начинает изучать текст на еще теплых листах. Ссора в коридоре перемещается ближе к ее кабинету, и она понимает, что надо бы сейчас запереться на ключ, поменяв пароли и явки, но дверь рывком распахивается. Марина поднимает голову, глядя на вошедшую. Ну что ж, чему быть, того не миновать.

– Чем вы здесь заняты?!

– У нас истекает договор с «Глобал косметик», я связалась с ними, они прислали мне текст договора, я заполнила его, сейчас прочитаю и принесу вам свои правки. Если вы утвердите, то сегодня же я смогу отправить пакет документов курьером.

Она смотрит прямо в лицо Алене и вдруг понимает – ей не страшно. Больше – не страшно, и пусть Алена сейчас беснуется, как ей угодно. Все, баста, карапузики, отбоялась. Марина не знает, с чего это в ней вдруг проснулся такой кураж, но она больше не боится, что эта высокая бледная женщина подведет ее под увольнение. Ничего, не пропадут они с Риткой.

– А сегодняшний протокол?

– Уже сделала, вот.

– Я же вам приказала сразу дать его мне!

– Я хотела, но вас в кабинете не было.

Это правда, ведь она выходила, и Марине не надо заглядывать туда, чтобы знать, на месте ее мучительница или нет – тяжелые шаги Алены и ее хлопанье дверью не услышал бы только кто-то очень глухой.

Алена смотрит на нее с холодной яростью. Ее лицо, наверное, можно было бы назвать красивым – но недобрый взгляд серых глаз и тонкие губы сводят на нет все старания хозяйки выглядеть привлекательно, а жиденькие волосенки, сквозь которые видна кожа головы, и вовсе смешны.

– Самая умная, да?

Как это не похоже на московский офис! Но по сути – то же самое, просто более откровенно.

– Прошу прощения?

Алена сжимает кулаки, в ярости глядя на Марину. Ей сейчас обязательно надо выплеснуть на кого-то свою ярость и унижение – ведь Райкин крик, как пить дать, слышали все. А если еще есть какие-то фотографии, и все их уже видели, и эта дрянь тоже видела…

– Что уставилась? Готовься на вылет, московская знаменитость!

– Алена Вячеславовна, не вы меня принимали на работу, и я вам непосредственно не подчиняюсь, так что решать эти вещи тоже не вам. А кричать будете дома, на супруга, если вам угодно покричать. Если это все, то вот протокол, изучите его и…

Пощечина обожгла лицо Марины, кровь брызнула из носа. Кто-то вскрикнул – на пороге стоит Оксана, из коридора смотрит, раскрыв рот, Юлька – секретарша шефа. Второй удар пришелся Марине через все лицо – Алена ухватила со стола длинную пластиковую линейку. Марина пытается уклониться, но она сидит, а Алена стоит, и кровь заливает Марине лицо.

– Что здесь происходит?!

Голос Краснова, коммерческого директора, гремит над головой, и удары прекращают сыпаться.

– Алена, ты что, умом тронулась?

– Максим Юрьевич, Марина ничего такого ей не сказала, совсем ничего! – Оксана уже рядом, с мокрыми салфетками в дрожащих руках. – Я все видела! Мы обе видели!

Маринино лицо пылает. Никогда никто не смел прикоснуться к ней так. И тут – вздорная баба. Вдруг. Мокрая салфетка касается ее лица – Оксана осторожно вытирает кровь, но блузка испорчена. Марина видит, как коридор наполняется людьми – Витькино лицо, бледное до синевы, Раина с блестящими от любопытства глазами, Блаженков, начальник отдела сбыта, и все они теперь в курсе произошедшего, и Марине это невыносимо, но она сдерживает слезы.

– Алена, тебе многое придется сейчас объяснить.

Максим Юрьевич, высокий, очень крупный пятидесятилетний мужчина, холодно смотрит на собравшихся и протягивает Марине платок – белоснежный, отглаженный.

– Вот, возьмите, приведите себя в порядок. У вас есть сменная одежда?

– Да, в багажнике есть. – Марина уже взяла себя в руки. – Заявление я подам к концу дня. Надеюсь, две недели вы меня отрабатывать не заставите, учитывая все вот это.

– Как раз этого я хотел бы избежать. Алена, нужно поговорить.

– Дайте мне минуту.

Ни на кого не глядя, бледная от бешенства, Алена открыла свой кабинет и вошла, хлопнув дверью. Через секунду послышался звук падающего тела.

– Да что сегодня, взбесились все?! – Максим Юрьевич открывает дверь, и общий вздох восторженного ужаса совпадает с падением еще одного тела.

На полу кабинета лежит Алена, ее лицо приобрело синюшный оттенок. Максим Юрьевич упал на пороге.

– Отойдите все! – Марина хватает коммерческого за ногу. – Да помогите же мне кто-нибудь, он еще, возможно, жив! Дверь не трогайте!

Витек уже рядом, и вместе они выволакивают обмякшее тело Краснова в коридор.

– Полицию надо вызвать и «Скорую». – Марина щупает пульс лежащего. – Жив, парами надышался.

– Парами? Какими парами? – Витек тревожно заглядывает ей в лицо.

– Цианид, Вить. Кто-то обработал дверную ручку, ту, что изнутри, цианидом. Может, синильной кислотой.

– Откуда ты знаешь?

– Запах.

– Я не чувствую никакого запаха.

– Потому что далеко не все люди имеют в носу рецепторы, способные улавливать запах цианида. У меня они есть.

– Полиция едет уже. – Оксана, запыхавшись, докладывает собравшимся. – Ой, смотрите, он приходит в себя!

Максим Юрьевич открывает глаза и пытается подняться. Оксана помогает ему сесть.

– Что?..

– Сейчас будет «Скорая», Максим Юрьевич. – Витек подает ему стакан воды. – Марин, куда ты?

– Пойду достану из багажника свитер – блузка-то испорчена.

– Ты хоть шубу надень…

– А, обойдусь.

Лицо Марины горит, а ссадины, кажется, вспухли. Морозный воздух освежает ее, она бежит к машине, достает из багажника свитер и, забравшись в салон, переодевается. Ей совсем не хочется возвращаться, здесь, на заднем сиденье, Риткины игрушки, и она берет в руки серую мягкую мышку, прижимает к лицу – слезы, которым она не позволила пролиться на людях, текут и впитываются в мышь, пахнущую Риткиными конфетами и еще чем-то домашним. В зеркало заднего вида Марина видит свое распухшее от ударов лицо, заплаканные глаза, покрасневший нос. С иконки, прилепленной над панелью управления, на нее глядит лик Матроны Московской. Марина накрывает ее ладонью. Когда-то Матронушка спасла ее, их с Риткой, но сколько можно? Да только что ж делать, если больше никого нет, кто мог бы помочь…

– Надо идти.

Шлагбаум поднимается, полицейская машина въезжает на территорию. Марина вздыхает – впереди длинный день, и день этот будет тяжелым и неприятным. Надо позвонить, чтобы Ленка забрала Ритку из школы. Марина выуживает из кармана юбки телефон и набирает знакомый номер.

* * *

– И вы утверждаете, что в кабинет не входили.

– Я уже сказала – не входила, да и незачем, я и так знала, что она вышла и не возвращалась.

– Вы могли слушать музыку и не услышать.

– Я не слушаю музыку на работе. У меня даже колонок нет, и опция звука отключена. К тому же никакая музыка не заглушила бы то, как она всякий раз хлопала дверью, хоть у кого спросите.

– Здесь, похоже, убитую недолюбливали. Не хотите объяснить почему?

Марина устало смотрит на своего мучителя. Молодой, очень симпатичный мужик, коротко стриженные темные волосы, темные брови – и глубоко посаженные большие зеленые глаза. В другой раз она бы полюбовалась им – и фигура ей понравилась, и вообще… Но сейчас этот парень ищет, на кого бы повесить убийство, и если он вытащит на свет московскую историю, то другого подозреваемого ему и не надо.

– Она любила досаждать людям.

– Можно конкретнее?

– Ну как тут еще конкретнее? Ей нравилось донимать окружающих, доводить их до слез, держать в постоянном напряжении. У нас дня не проходило, чтобы кто-то не рыдал, вылетев из ее кабинета. Она запросто могла уволить, и шеф не возражал.

– Почему?

– Не знаю.

Не говорить же, что он просто отдал ей фирму, а сам наслаждался жизнью? Приносит прибыль, и ладно, а что там с сотрудниками, неважно. Марина понимает, что ей нужно выглядеть хотя бы удрученной, но она не может. Ничто на свете не заставит ее скорбеть о кончине Алены Голощаповой, мерзкой гадины, отравляющей жизнь всем вокруг. А теперь кто-то отравил жизнь ей самой. Марина едва сдерживается, чтобы не засмеяться над собственным каламбуром.

– Мне рассказали, что сегодня произошло между вами и убитой.

– Ну, еще бы. Она здорово сорвалась.

– У вас были неприязненные отношения?

– У нее со всеми без исключения были неприязненные отношения.

Кроме шефа, конечно. Марина морщится, вспоминая фотографии в компьютере. Гадость какая… Как мог шеф, молодой неглупый мужик, повестись на такую клячу – притом что у него есть Элеонора, красивая и подчеркнуто элегантная Элеонора!

– И в чем это выражалось?

– Послушайте, я совершенно не хочу пересказывать вам все местные сплетни. Но то, что я видела и слышала здесь, говорит об одном: Голощапова планомерно изводила всех, до кого могла дотянуться, и была в этом весьма изобретательна. А могла и уволить, причем с такими рекомендациями, что, сами понимаете…

– Зачем она это делала?

– Да бог ее знает, зачем. Таким уж она была человеком, понимаете? Ей это все вроде как удовольствие доставляло.

– А вы давно здесь?

– Скоро год, и столько же активно ищу новое место. Но пока не нашла, оплата не подходит…

– А здесь?

– А здесь платят неплохо, но есть издержки в виде Алены.

– Уже нет.

– И то правда, уже нет. – Марина смотрит полицейскому прямо в глаза. – Я знаю, как это выглядит. Мотив есть у каждого, у меня тоже. Но я этого не делала.

– Разберемся. Можете идти.

Марина идет к себе – ее кабинет когда-то переоборудовали из кладовой, вверху – небольшое окошко, стол с компьютером, два стула, узенький шкафчик для верхней одежды и полки с документами – вот и вся обстановка. Но кабинет, по крайней мере, отдельный – и Марина может не видеть ни шефа, ни сотрудников, ни Алену. Марина понимает, что радоваться чужой смерти нехорошо – но ничего не может поделать. Только сейчас она поняла, что именно позволила с собой проделать – понемногу, потихоньку, но Алена превратила ее в дрожащее от страха существо. И это не был страх смерти, или неизлечимой болезни, или потери близкого – это всего лишь был страх увольнения, потери работы. Работа означала для них с Риткой возможность вести нормальную жизнь. И Алена это поняла, очень быстро поняла – она умела находить уязвимые места, ее злонаблюдательный ум был заточен на это. И теперь ее нет, и это хорошо.

– Ничего. Продам машину, куплю какую-нибудь попроще, а там видно будет.

Решение уволиться пришло как бы само собой. Неважно, что Алены больше нет – Марина знает, что ей будет невыносимо приходить сюда и всякий раз вспоминать, сколько раз она плакала в этом кабинете, дрожащими руками набирая какой-то документ, и что бутылочка с успокоительными каплями в ее столе – уже шестая за год, учитывая, что она сама их никогда не пила. Ей неприятно будет видеть шефа, который допустил все это, и сотрудников, которые, как и она сама, позволили злобной мрази вертеть их жизнями – просто из боязни потерять работу. А главное, Марина ненавидела то, чем занималась в «Эллоре», ведь в Москве она делала интересное, нужное дело, складывая пазлы чужих жизней, мотивов и поступков, а здесь просто рутина, бумажки.

– Интересно, кто же это мог ее отравить?

Марина достает из ящика остаток бургера и принимается за еду – еда успокаивает ее, привычка заедать стресс слишком стойкая, чтобы сейчас ее контролировать, да и надо ли? Итак, насчет того, кто это мог сделать. Марина хмыкает – на первый взгляд кто угодно мог! И она сама тоже могла – теоретически. Но если вдуматься, то чтобы совершить такое дело, одного мотива мало.

Итак, у кого был мотив? Ну, самый очевидный мотив, конечно, у Элеоноры – но знала ли она о связи шефа с Аленой? Могла и не знать. А если знала, то как осуществила убийство? Марина вздыхает – да любой мог подкрасться к кабинету, осторожно приоткрыть дверь и намазать внутреннюю ручку ядом. Двери в кабинеты открываются и закрываются бесшумно, это Алена всякий раз гремела и хлопала, а если тихонько, то и не слышно, Марина сама много раз так пробиралась в свой кабинет – чтобы не услышала Алена.

– Не понимаю, как я могла это позволить ей?

Марина прикончила бургер и, захватив чашку, вышла в столовую. Это большое светлое помещение с круглыми столиками и стульями, здесь есть микроволновка, холодильник, кофейный автомат, кулер с водой и кипятком. Вставив купюры в приемник, Марина один за другим берет в автомате стаканчики с горячим шоколадом и выливает их в свою большую чашку.

– Кофе тут как?

Это давешний полицейский.

– Кофе гадкий, а горячий шоколад пить можно.

– А, была не была… Без кофе совсем туго.

Он вставляет купюры в приемник, а Марина не знает, как ей поступить – не то уйти, не то продолжить разговор, и отчего-то сразу вспоминает, что ее лицо пару часов назад пострадало, машинально касается вспухшего следа от линейки, тянущегося от глаза к подбородку.

– Да, отделала она вас знатно.

Марина понимает, что плакать не надо бы – но напряжение сказывается, да и обида еще свежа, и слезы сами катятся по ее щекам, а полицейский подает ей салфетку.

– Ну, не надо… Я не хотел. Оно сойдет через пару дней, и следа не останется.

– Останется. Его не будет видно – но внутри рубец остается надолго, а то и навсегда.

– Надо успокоиться. Идемте в ваш кабинет, посидим, побеседуем.

Соседняя дверь покрыта черным порошком, там суетятся люди, что-то фотографируют, труп уже унесли, и на полу виден только контур.

– Тесновато тут у вас.

– Ага. Угощайтесь вот, конфетки есть к кофе.

– Спасибо. А вы обедать не ходите?

– С сотрудниками? Нет, конечно. Обедаю здесь.

– А почему?

– Так как-то вышло. Они обедают отделами, а я же одна, вот и не сложилось с самого начала.

Ну как объяснить этому красивому мужику, что люди, которым она доверяла и которых считала своими друзьями, предали ее и с деловитыми лицами объяснили, что, дескать, время такое, человек человеку волк, не ты – так тебя. Невозможно объяснить, и доверять никому невозможно.

– Это же цианид, да?

– Да. Кто-то смешал синильную кислоту с кремом для рук – благо на фирме, торгующей косметическими средствами, его полно – и намазал изнутри ручку двери, а также обработал чашку убитой. Синильная кислота очень летучая, она наполнила помещение ядовитыми парами, от чего Голощапова, войдя в кабинет, почти сразу потеряла сознание – но она успела взяться за ручку двери, и это уж довершило дело. Хотя, возможно, хватило бы и одних паров, но убийца действовал наверняка. Не знаете, кто бы это мог быть, Марина Анатольевна?

Марине эти игры давно знакомы, ну ничего нового не могут придумать!

– Простите, как вас зовут, я запамятовала.

– Реутов Денис Петрович, следователь прокуратуры.

– Ага, спасибо. Так вот, Денис Петрович, я и сама об этом думала. Алена многим досаждала, и многие из-за нее лишились работы, заработанных денег – она регулярно недоплачивала торговым, и складские работники от нее страдали, и завгар с логистом, и мне, грешной, тоже доставалось, но чтобы убить, да еще таким экзотическим способом, – это нет.

– Но кто-то это сделал.

– Да. Кто-то сделал. – Марина снова отхлебнула остывший напиток. – Мотив вроде бы у многих был – а копни поглубже, так и недостаточный. Взять торговых агентов – эти работу находят легко. Молодые, подвижные, в городе много торговых предприятий, и текучка среди торговых самая большая – они сидят на проценте, чуть что не так, собрался и ушел. Супервайзеры тоже не умрут из-за увольнения – по той же причине. Да и все так – просто сам факт, что тебя уволили по навету злобной бабы, которая чувствует себя вправе казнить и миловать, – это травма.

– Она и раньше избивала сотрудников?

– О таком не слышала, но каждый день кто-то плакал у меня в кабинете – вот, я даже капли успокоительные купила для страждущих. Даже завгар Василий Васильевич, случалось, захаживал нервы успокоить и выплеснуть обиду, а уж остальные тем более.

– Даже так?

– Ну да. Выйдут от нее и прямиком сюда – раны зализывать. Женский коллектив, а шеф не вникает в эти дрязги, окоротить ее было некому, если случался конфликт, он всегда становился на ее сторону и ничьих больше доводов не слушал.

– Почему?

– Потому что ему это было не надо. Приносит предприятие прибыль – и хорошо, а что сотрудники каждый день идут сюда как на казнь, так не нравится – увольняйся, людей за воротами – как грязи. Ну, это дословная цитата насчет «как грязи».

– Эдакий богатенький сукин сын?

– Мальчик, который никогда не был голодным.

– Да, я знаю о его папаше. При Союзе возглавлял крупный район города, когда все рухнуло, подгреб под себя все, что только смог – а смог немало. Ну и сын, видать, такой же. Марина Анатольевна, а ведь вы мне сейчас не все рассказали.

– Что, простите?

– Ну а о письме с фотографиями, что пришло всем сотрудникам нынче утром, что ж вы умолчали?

– А зачем бы я стала пересказывать вам эту грязную историю? Тем более фотографии вполне могут оказаться фальшивыми – фотошоп, знаете ли, творит чудеса. А, это вы на Элеонору намекаете? Так тут я не в курсе, Денис Петрович.

– Вы ее не видели?

– Нет. И не слышала, чтобы в соседний кабинет кто-то входил. Но это ничего не значит, наверное, потому что если дверь открыть тихо, то здесь это не слышно. Только по стуку каблуков можно определить, а надень туфли на низком ходу – и мажь ядом хоть все ручки, которые есть, главное, чтобы никто не заметил.

– Сколько Голощапова пробыла в бухгалтерии?

– Минут пятнадцать-двадцать – это было тихо. Потом минут пять-семь они с Райкой орали друг на друга, я не прислушивалась о чем. Ну а потом вывалились в коридор – а дальше уж вы все знаете. Как там Максим Юрьевич?

– Жив, с ним все будет нормально – вовремя вы его оттуда вытащили. И что вы теперь будете делать?

– После всего этого? Да уволюсь, что мне остается. Не смогу я больше тут работать – столько унижений, столько боли, столько слез, и своих, и чужих – пропади оно пропадом.

– Да, история… Ну ничего, как-то оно все наладится, Марина Анатольевна. Поговорил я тут с сотрудниками, с начальством тоже… Убитая была особой крайне неприятной, конечно. Я знаю таких, видел не раз. А вы-то сами где раньше работали?

Ну, вот и оно. Сердце Марины застучало как отбойный молоток. Если докопаются, то…

– Денис Петрович, спуститесь, пожалуйста, вниз!

Молодой парнишка в синем кителе заполошно заскочил в кабинет.

– Говори.

– Только что в своем кабинете умер владелец фирмы. Причина, похоже, та же самая.

Реутов ставит стаканчик с остывшим кофе, кивает Марине и выходит из кабинета. Марина ошарашенно пялится на оставленный стаканчик, потом переводит дыхание. Симпатичный какой мужик, просто сил нет, даром что из полиции. Надо Ритке позвонить, а то неизвестно, когда домой теперь… Черт, все-таки март – это весна. Мысли такие… давно таких не случалось.

– Ма-а-а, ну ты где?

– Ритуль, я сегодня поздно… как ты там?

– Нормально. Мы тут с тетей Леной уроки делаем.

– Люблю тебя. Дай-ка ей трубку.

– Привет, Маришка. Что там у тебя случилось?

Ленкин голос такой близкий и знакомый – с детства мало изменился.

– Потом расскажу, по телефону никак. Не знаю, правда, когда появлюсь…

– Не нервничай. Мы с Ванькой у вас ночевать останемся, мать снова чудит. Так что мы тут поели, делаем уроки, потом посмотрим мульты и сготовим ужин – а там и ты приедешь. Не беспокойся.

– Спасибо, Лен.

Марина переводит дух – ну, Ритка в порядке, под присмотром, а значит, есть определенная свобода действий. Ленка – проверенный боец, подруга с самого детсадовского детства, невезучая, правда, – всю жизнь живет с мамашей-алкоголичкой, ни замуж толком не вышла, ни выучилась – что там педучилище, считай, что ничто. Учительница младших классов – мизерная зарплата, женский коллектив. Вот, несколько лет назад родила Ваньку, теперь они вдвоем маются. Но зато на нее можно оставить Ритку, Ленка всегда рада помочь, да и от матери в момент запоя вырваться.

А раз дома все в порядке, можно и на работе посидеть. Шутка ли – кто-то дотянулся до шефа! Элеонора вряд ли стала бы убивать вот так, если уж решилась бы на такое, то сделала бы все тихо, и не сейчас, а через время, и смерти шефа и Алены смотрели бы на мир невинными глазами несчастного случая или сердечного приступа. Марина подмигивает Рыжику – уж она-то отлично поняла, что из себя представляет Элеонора – умная, жесткая, очень холодная внутри, носящая бесконечно обаятельную маску, она вряд ли сильно расстроилась из-за шашней шефа, а вот если бы он попытался обмануть ее с деньгами, тут, конечно, ему бы и конец пришел. Может, как раз шеф с Аленой и провернули что-то такое. А может, Элеонору просто подставляют. Но кто? Кто достаточно ненавидел и шефа, и Алену, и Элеонору, чтобы сотворить подобное? Кому было выгодно? Умная режиссура, вряд ли полиция докопается. Но Марина-то может? Безусловно.

– Как противно все знать…

Марина снова берет свою чашку – порция горячего шоколада ей не помешает. На этот случай в ее сумке всегда есть монеты и купюры, которые предпочитает здешний автомат. Сумка заперта в небольшом сейфе, вместе с уставными документами.

– Маришка, иди к нам, чего ты там одна сидишь?

Оксана выглядывает из бухгалтерии, блестя небольшими темными глазками.

– Да работы много…

– Кому она теперь нужна, эта работа? Слыхала о шефе?

– Слыхала… Ладно, Оксан, я пойду, наберу горяченького. А то мне тут еще…

Марина идет в столовую и пристраивается у автомата. Один стаканчик, два, три… Гадость страшная, но делать нечего. А сплетничать с сотрудниками она не станет нипочем.

– На первый этаж никого не пускают.

Витька стоит около двери ее кабинета с пакетом в руках. Оттуда зазывно пахнет едой.

– Слыхал, шефа отравили?

– Да вот вернулся – а тут кипеж… Я пожрать привез, ты ж голодная небось.

– Давай у меня посидим. А то боязно как-то.

Они входят в кабинет, Марина убирает со стола ставшие вдруг ненужными бумаги.

– Что думаешь? – Витек вгрызается в бургер, стараясь не смотреть Марине в лицо – ссадины припухли. – Шеф все говорил, что эта еда нас убивает – а видишь как? Ни хрена ему не помог здоровый образ жизни.

– Ну а что ты хотел? Цианид – он и в Африке цианид, тут уж, как водится…

Сейчас, если достанут Элеонору, под нее саму копать не будут. Если достанут.

– Ну, понятно, за что Алену – эта заслужила. А шефа-то за что?

– Да есть за что. – Витек подмигнул, отхлебывая из чашки шипучку. – Сукин сын он был, шеф наш. Элеонора, конечно, сгоряча, но шефа и эту кралю не жаль совсем.

– Да может, это еще и не Элеонора.

– Она была здесь сегодня, ее машина выезжала со двора, я сам видел, да и в журнале охрана наверняка отметила. Как раз когда ты побежала за свитером, я тебе вслед смотрел – и видел.

– А письма сотрудникам кто прислал?

– Через анонимайзер пришло, с прокси-сервера, отследить практически нереально.

– Вечно ты…

– Ну, смотри. У любого, кто сидит в Сети, есть айпи-адрес. Вот у нас на фирме сервер – айпи у всех компьютеров один. Он постоянный, меняется только при перезапуске системы. А можно подключиться к серверу с динамическим айпи, минута – Рим, минута – Крыжополь, а где находится юзер на самом деле, неизвестно. А еще есть прокси…

– Пощади мои уши, Вить. Я и половины слов не поняла.

– И это в век электроники! – Витек смеется. – Ох, Маринка, нельзя быть таким чайником.

– Я – чайник с чугунной крышечкой. – Марина откладывает остаток бургера. – До чего ж они их здоровенными делают… Так я вот о чем. Это могла и не Элеонора сделать, а кто-то другой. Смотри: отснять фотографии, разослать сотрудникам, подстроить так, чтобы до Элеоноры они тоже дошли, подождать, когда она приедет сюда, – и дальше уж трави кого хочешь.

– Но зачем?

– А затем. Предприятие принадлежит шефу и Элеоноре в равных частях. После смерти шефа Элеонора, согласно уставу, становится единственной собственницей. Если ее осудят за двойное убийство – неважно, она это или нет, тот, кто все это затеял, я уверена, побеспокоился об уликах – кто станет правопреемником? Артур, их сын. Ну, считай на пальцах, сколько нужно времени, чтобы отобрать фирму у глупого мальчишки, у которого в голове клубы, девки и танцульки? Нет, Вить, боюсь, тут интрига посложнее, и метили изначально в шефа и Элеонору, Алена так, реквизитом послужила. Это был план, и не один день ушел на его подготовку и осуществление.

– А может, ничего сложного нет. Элеоноре надоели залеты шефа – или он ее с бабками нагрел, кроме всего, ну, вот она и слетела с нарезки. Ты полиции все это тоже озвучила?

– Да с чего бы? Может, я ошибаюсь. Ладно, Вить, мне работать надо…

– Ага, увидимся.

Марина берет остывшую чашку, отпивает из нее и морщится – нет, холодным это пить нельзя. Что ж, для всех будет лучше, если полиция уже сегодня кого-то арестует. Главное, чтобы не ее саму. А за окном уже темно, и март, конечно, весна – но ненастоящая какая-то.

– Говорят, что можно расходиться по домам. – Оксана заглядывает в кабинет. – Подвезешь?

– Ну, спрашиваешь. Конечно, подвезу, одевайся.

Марина выключает компьютер, моет чашку, кладет остатки бургера в сумку и закрывает кабинет. Дома Ритка, дома можно влезть под душ и смыть с себя сегодняшний день, дома черный бархатный Торька с шелковистыми усиками, обманчиво мягкими лапами и раскатистым мявом, а завтра – ну, завтра будем посмотреть.

– Темень-то какая…

Оксана выжидающе смотрит на Марину. Ей хочется поговорить о произошедшем, но Марина твердо намерена не обсуждать случившееся – плавали, знаем.

– Ничего, все равно уже весна. Вот послезавтра Восьмое марта. Твой-то тебе что подарит?

– Не знаю… он выдумщик страшный. А у тебя…

– Холодно на улице, подмерзло все снова… Вот, приехали. До завтра.

Оксана подхватывает сумку и выбирается наружу, а Марина снова вливается в поток машин. Здесь движение совсем не то, что в Москве, на здешних дорогах таких пробок не бывает в принципе, и это, наверное, единственный положительный момент. Олег дарил ей всегда что-то особенное – и на Восьмое марта, и на день рождения, и вообще. Он любил делать им с Риткой подарки, и Марина никак не может вспомнить, в какой именно момент оказалось, что любовь его превратилась в кучу лжи. А главное, как так вышло, что об этом знали все – кроме нее самой. А потом уж оказалось поздно – для всего. И правда ранила тем больнее, что она была очевидной для людей, которых Марина считала своими друзьями. А они знали – и молчали, посмеиваясь.

Телефон зазвенел как раз тогда, когда Марина зарулила на стоянку супермаркета – Ритка и трехлетний Ванька небось съели все фрукты, и надо бы пополнить запас. Марина вздыхает – придется уволиться, и как будет дальше, неизвестно. Но увольняться надо.

Марина катит тележку по торговому залу, изучая ценники.

– Ну надо же. Добрый вечер.

Денис Петрович с любопытством оглядывает Марину, стоя у полок с йогуртами.

– Добрый вечер, Денис Петрович. Уже закончили работу?

– На сегодня – да. А вы как здесь?

– А я домой еду, вот, нужно продуктов купить.

– Ну да, вы же на машине. Подвезете меня?

– Конечно.

Они стоят рядом около кассы, перегружая продукты в пакеты. Со стороны можно подумать, что это супружеская пара – высокая блондинка Марина, с голубыми усталыми глазами, и ладный, плотно скроенный Денис Петрович, сильными руками подхвативший оба пакета.

– Сломалась моя колымага, знаете ли. Теперь вот автостопом добираюсь, маршрутки – кошмар.

– Да ничего, дело поправимое. – Марина открывает багажник. – Мой пакет сюда, а ваш – в салон, не то перепутаем.

Машина выезжает со стоянки на набережную. Марина не любит ездить в темноте, и хотя сейчас уже темнеет не так катастрофически рано – тем не менее уже темно. И хочется нырнуть под одеяло и не выплывать до самого лета. Ну, до мая как минимум.

– А ведь вы, Марина Анатольевна, не были со мной до конца откровенны.

Сердце Марины гулко стукнуло и замерло. Ну, рано или поздно, а все бы выплыло.

– Никто не бывает полностью откровенен. Я могу лишь сказать, что не убивала ни шефа, ни Алену.

– Ну, это-то я понимаю. Но вот ведь совпадение какое: там, где вы работали прежде – в Москве, в адвокатский конторе вашего бывшего мужа, случилось очень похожее убийство. Вас опрашивали в связи с ним.

– И что? Когда случилось убийство, я там уже не работала – я была в разводе, жила на квартире, работала в юротделе одного из предприятий.

– И тем не менее у вас был очень веский мотив для убийства.

– Мотив – это не всегда то, что лежит на поверхности, Денис Петрович. Да, безусловно, рыдать по поводу страшной смерти Лили Цепы я не стану ни за что. Я бы даже на ее могиле сплясала, если бы знала, где зарыли эту дрянь. Но тем не менее я ее не убивала.

– Да, я в курсе, что подозрения были с вас сняты. Но очень уж странное совпадение получилось.

– И кто бы ни затеял все это здесь, в «Эллоре», он отлично знал о том, что со мной случилось в Москве. Знал подробно, до деталей.

– А кто знал?

– Никто. Я никому не рассказывала. Но выяснить мог и шеф, и кто угодно, имея связи, это можно.

– Значит, так и есть, кто-то знал все. Марина Анатольевна, как же так вышло тогда, в Москве?

– Не о чем рассказывать. Это не самые счастливые воспоминания.

– Расскажите мне. Нет, правда – расскажите, не для протокола, а так. Просто отпустите это. Рубцы, которые внутри, – они не исчезают сами по себе, нужно отпускать.

Марина притормозила у парка и заехала на стоянку. Да, отпустить… но как? Как рассказать этому красивому молодому мужику, какой дурой она оказалась? А, все равно теперь уж…

– Я была женой одного из учредителей юридической фирмы «Зевс», Олега Малышева. Мы познакомились за два года до моего появления на фирме – я работала юристом на одном из предприятий, и мы… В общем, не прошло и трех месяцев, как Олег сделал мне предложение, и я его приняла. Мой первый муж погиб еще до рождения Ритки, потому я уехала отсюда.

– Да, я выяснил. Ну, мотоциклы – вещь опасная.

– И отказаться от мотоцикла даже ради будущего ребенка он не мог. Мужчины крайне неохотно отказываются от своих игрушек, неважно, каковы последствия их игр, главное же – быть мужиком, не уступить! Ну, вот так я на восьмом месяце осталась вдовой. Родители за границей, помочь некому, и я уехала в Москву, там жила моя тетка, она сама позвала меня. У нее мы с Риткой и поселились, она овдовела, осталась совсем одна, с нами ей было веселее. Она поддержала меня, устроила на работу – сама работала на том же предприятии главбухом. Через три года после нашего приезда она умерла – рак, слишком поздно обнаружили… В общем, остались мы с Риткой одни опять. А потом я встретила Олега. Получилась любовь, такая, знаете, с первого взгляда. А там семья: мамаша – дочь каких-то советских еще дипломатов, будь они неладны, всю дорогу строит из себя герцогиню в изгнании. Отец – известнейший в Москве адвокат. О такой ли невестке они мечтали? Они ему уж и пару подобрали, дочку какого-то партнера, а тут я – не так чтобы молоденькая, почти что тридцать мне было тогда, Ритка опять же… Но Олег настоял, и мы поженились. Я теткину квартиру продала, да Олег денег добавил, и купили мы общую квартиру. Он детей хотел, но как-то не получалось. Сначала я работала где и раньше, а потом свекор сам предложил мне перейти к ним – типа, и денег больше, и рост профессиональный, и в семье. Ну, я обрадовалась, конечно – думала, наконец они смирились с моим существованием. Я тогда жила, знаете, как в вечной новогодней сказке: любимый муж меня обожает, Ритка счастлива, квартира в отличном районе, работа, о которой и мечтать не могла. Правда, дела мне сначала доверяли простенькие, а потом уж, когда стало ясно, что я справляюсь, то все более сложные. Я ведь, Денис Петрович, не просто вот так: дали дело, и долблю документы. Я сама его расследую, ищу улики, с людьми общаюсь, изучаю все, как говорится, в поле, а не по бумажкам. И так оно, знаете, удачно подчас получалось!

– Я наслышан. Навел справки. Шерлок Холмс и Эркюль Пуаро пьют с горя под мостом.

– Издеваетесь?

– Ни минуты. Есть в вас наша сыскная чуйка, есть. И без нее в нашей работе никак.

– Ну, как бы там ни было, но сами понимаете, жизнь моя была отличной. Друзья появились – все вместе работали, все праздники вместе, песни под гитару и прочее, что полагается. А потом я случайно увидела у Олега в кабинете блокнот моей помощницы. Ну, и все.

– Из-за блокнота?!

– Нечего было этому блокноту делать в кабинете Олега, понимаете? Я ведь эту прыщавую дрянь жалела, уж так свекровь мне расписывала ее горькую сиротскую судьбу! А она тем временем раздвинула свои тощие ножонки перед моим мужем, и он не отказался. Я как блокнот заметила, виду не подала, а сама стала присматриваться, ну, оно и вылезло все. И его отлучки, и ее опоздания, и многое из того, чему я значения не придавала – ведь верила ему! Я поделилась своими подозрениями с подругой – очень близкой, как я думала. А она мне и говорит: а мы думали, ты знаешь. Понимаете? Они давно все знали, и только я ничего не замечала! А ведь я всегда все замечаю, а тут – не заметила! Верила ему очень…

– А потом?

– А что – потом? Лиля беременная, старой, якобы бесплодной, жене – полная отставка, квартира хоть и общая, но мне ли тягаться со всей мощью «Зевса»? Ритку забрала, машина вот была мне подарена за полгода до всего, да кота взяла. Ну, цацки – те, что были до свадьбы, остальное свекровь брать не позволила – на деньги ее сына куплено. И Риткину одежку не отдали, не то что мою, ушли в чем были, даром, что зима стояла. Олег на глаза не показывался, свекор со свекровью меня проводили из их идеальной жизни – с почестями.

– Быть не может.

– Может. Они только сверху блестящие, Малышевы эти, а поскреби ногтем – одна гниль да ржавчина. Ритка, знаете, сразу все поняла, не плакала, не спрашивала ничего. Мы переехали на квартиру, меня приняли обратно на старое место – директор вошел в положение. А через месяц кто-то отравил Лилю, да так все удачно вышло – я как раз в этот день была в здании, свекрови зачем-то сильно понадобилось отдать мне Риткину одежду: мы тут с Олегом посоветовались, девочка же не виновата! – как будто я была в чем-то перед ними всеми виновата. Ну, а тут ее, Лилю эту, и отравили.

– И как же?..

– А как… крик поднялся, гвалт, полиция приехала – а свекровка на меня пальцем показывает: дескать, она, злодейка, отравила, никто другой. Ну, меня поспрашивали, в отдел отвезли и снова поспрашивали – а улик-то никаких, отпустили под подписку. Ритка из школы сама добиралась, я почти ночью приехала – она в рев! А на следующий день снова вызывают, снова допрос, и я уж вижу, к чему дело идет. А главное, я-то сразу знала, чья это работа.

– Как же?

– Да подумала, сопоставила, а потом кое-куда позвонила – и выяснила.

– Отчего же не сказали?

– Не доказала бы я этого никак. Но я знала, да.

– Но тем не менее с вас подозрения были сняты.

Да, были. Шесть часов стояла в Покровском монастыре к мощам Матроны Московской и все молила: помоги, Матронушка, больше не к кому идти. А как к серебряной раке подошла, то слова все куда-то делись, одни слезы остались, да такие, что с ног свалили. Все там было – и горечь от потери, и боль от предательства, и страх за будущее, отравленное наветом, и бессилие. Все там, у Матронушки в руках, и осталось. А через неделю они с Риткой уже ехали в этот город, в старую родительскую квартиру. Не было ей больше места в Москве.

– Да, подозрения были сняты, но мне пришлось уехать. И тут уж – ну, ладно, я. Дело житейское: нашел другую бабу, моложе, лучше – бывает, что ж. Но ведь Ритка его любила, и он ее растил, на руках носил, принцессой своей называл – а потом выбросил из жизни, как не было ее.

– Так кто же, по-вашему, отравил Цепу?

– Да свекровка моя и отравила. Она за несколько дней до этого возила ее к врачу на осмотр, ну а там взяли у ребенка пробу ДНК – внутриутробно, обставили как пробу на какую-то генетическую хворь. Видать, грызли ее сомнения все-таки, я же не была бесплодной, как они ни старались себя и Олега в этом убедить, но вот она, Ритка, живое опровержение. И подозрения ее подтвердились. Скажи она Олегу – он, чего доброго, бросится к старой жене с повинной головой, а ее этот вариант не устраивал ни минуты. Семь лет мы с ним прожили, а она так и не смирилась. Вот и приманила меня в нужное место и в нужное время – мне эти Риткины одежки были очень нужны, доходы-то совсем другие стали, поди купи все… Ну, и поехала, дура.

– А доказательства проведенного теста ДНК у убитой Лилии Цепы?

– А нету. Мне об этом медсестра рассказала. Я ведь туда же ходила раньше, и мы немного сдружились с медсестрой, вот она и поведала. Но я и раньше знала, я сразу поняла. Свекровь это спланировала, только ей одной было это нужно. А теперь они женят его на правильной девушке, а там уж с детьми как-то выкрутятся.

– Так, может, вы знаете, кто совершил сегодняшнее убийство?

– Знаю. Но доказать опять же – не могу.

Денис Петрович ошалело смотрит на Марину, а она думает о том, что ни у кого в мире не видела таких красивых зеленых глаз.

– И кто же?

– А тот, кто сегодня ночью попытается подбросить мне в машину пузырек с остатками синильной кислоты. Я вам напишу его имя на бумажке, но вы не читайте сразу, а как поймаете его, уж тогда поглядите.

– Марина Анатольевна, вы полны сюрпризов!

– Это ничто по сравнению с тем, какой я варю борщ!

– Похоже, мой рабочий день не закончился. Вы уверены, что в машине сейчас ничего не спрятано?

– Абсолютно. Вы сами осматривали ее после убийства Голощаповой, когда вам наябедничали, что я бегала в машину якобы сменить одежду. Вы изучили записи с видеокамер, которые подтвердили тот факт, что я именно переоделась в салоне и немного порыдала, больше ничего. После того машина весь день стояла на стоянке, которая находится под круглосуточным видеонаблюдением.

– Откуда вы знаете, что я изучал записи?

– Ну а как же иначе? Конечно, вы их просмотрели, чтобы убедиться, что я ничего не выбросила по дороге.

– Да, конечно.

– Но меня очень нужно обвинить в убийстве, а потому необходима улика, и такой уликой станет емкость с цианидом. И если сегодня мне не подбросить в машину эту емкость, то завтра полиция может копнуть поглубже, а им этого не нужно.

– Им?

– Ну да. Вот вам записка – не любовная, а деловая. А вот и ваши бравые сотрудники. Ну что ж, фиксируйте в протоколе отсутствие улики. Сейчас открою багажник. Мою сумку и бардачок осматривайте сами.

Марина поставила машину на стоянку перед домом, выгрузила из багажника пакет с покупками, пискнула сигнализация. Пятый этаж с пакетом в руках – удовольствие так себе.

– Марин, ты как? Что это у тебя с лицом, никак подралась с кем?

– Ничего, Лен. Потом расскажу. Дети спят уже?

– Спят, не дождались тебя. Иди, поешь там, да расскажи, что случилось.

– Давай завтра? Уж больно умаялась. Половина одиннадцатого, шутка ли! Все, я в душ.

Марина нырнула в душ, стараясь не думать о том, что должно произойти. Она снова доверилась кому-то, и этот кто-то – практически незнакомый мужик, хоть и красивые у него глаза. Марина хмыкнула и подошла к окну. Обязательно нужно посмотреть на это. Вот тень у машины, тихий писк – считали сигнал на устройство, так и знала! А вот бравые парни из полиции – тихо, деловито и неотвратимо. Марина идет в спальню и зажигает свечу у иконы Матроны Московской. Весь день молила она Матронушку о помощи – и помощь пришла.

– Что ты, Маришка?

– Спи, Ленусь. Все хорошо.

Утро оказалось совсем весенним. Марина сквозь сон ощутила аромат свежих оладий – только Ленка умела делать такие, и будильник ожил, наигрывая музыку из «Бригады». Марина метнулась в ванную, понимая, что пора на работу, а Ленкины оладьи надо есть не спеша. Все уже разбежались – Ленка повела детей в школу и в сад, ей тоже на работу. И тут в дверь позвонили.

Она даже знает, кто пришел. А потому на ее лице уже свежий макияж – за ночь смазанные мазью из календулы ссадины на лице побледнели, и Марина легко скрыла их тональным кремом. И молнию халата пониже расстегнуть, словно невзначай, ага.

– Доброе утро, Денис Петрович. Каким ветром?

– Да вот…

Он держит горшок с цветущей бегонией – ярко-красные цветы такие по-весеннему праздничные.

– Надо же… Кушать будете?

– Не откажусь, аромат божественный.

Они идут на кухню, залитую утренним солнцем, Марина устраивает бегонию на подоконнике.

– Ну, рассказывайте же.

– Зачем? Вы все и сами знаете, я уверен – все по-честному, записку прочитал после задержания. А вот когда мы взяли его, я был очень удивлен. Как же вы вот так сразу поняли, что это его работа?

– Да все просто. – Марина поливает оладьи медом и разливает чай. – Когда Голощапова упала в кабинете, он – ррраз, дверь открыл, и брык – в обморок. И когда мы его тащили, я кое-что увидела.

– Что же?

– У него в носу были куски темного поролона. Он голову запрокинул, и я увидела. Ну, и все сошлось, конечно. Нечего ему было делать на нашем этаже – а он как из-под земли вырос, когда случился скандал. Опять же, он никогда не влезал ни в какие дрязги – такой, знаете, чистоплюй, а тут вмешался. Согласна, ситуация была неординарная – но он шел на звуки скандала, понимаете? Он знал, что скандал будет. Откуда? Вот вам и сообщник номер два. Вернее, сообщница. Сначала я подумала на Райку, потом прикинула – нет, не тот человек, нет в ней интриганства, тонкости нет – она как танк, все булыжники вместо того, чтобы за пазухой хранить, сразу в голову противнику швыряет. А тут мало того, что нужна холодная голова, кто-то знал, что в этот день Алена считает процент от прибыли для своего подразделения. Кто, кроме Райки, знал об этом? Краснов, шеф и Элеонора. Райка не пропустила ее цифры, потому что цифры кто-то изначально подправил, и у них с Аленой не сошлись расчеты, разгорелся спор, который перерос в громкий скандал с оскорблениями. Так и задумывалось, нужно было, чтобы как можно больше людей видели, как Алена зашла в кабинет. И вот тут как раз начинается вторая часть Марлезонского балета: ему нужно было пострадать от яда, затем и поролон в носу. Он, конечно, слегка ухватил паров, но недостаточно для такого обморока. А потом все просто: найден яд, вот она, отравительница. Хотела несчастную жену подставить, а не вышло, доблестная полиция все раскопала! И ведь был прецедент, но тогда вывернулась, а сейчас попалась. И все счастливы, кроме меня, конечно.

– Да откуда вы знаете, что цифры были подправлены?

– Потому что ругались они очень ожесточенно – так, словно каждая знала, что права. Они ведь никогда так не ругались – хотя Райкино положение на фирме от Алены не зависело, Райка понимала, что Алена фактически рулит всем, и шефом в том числе, потому старалась не идти на прямой конфликт. А тут такая буря! Нет, кто-то что-то исправил в программе, а у кого есть доступ? У Витьки пароля от программы нет, только от сервера и компов, а даже если б был, он понятия не имеет, что там надо исправить в цифрах. Райка знает, где исправить – но у нее нет админских прав. Эта программа завязана на два админских пароля, один у шефа, второй – у Элеоноры. Вот и ответ. Они решили, что убирают шефа и Алену, валят все на меня – и счастливы вместе. Разводиться Элеоноре дороговато получалось, дробить такой бизнес глупо и убыточно.

– Но как вы увязали этих двоих – Элеонору и Максима?

– Мотивы, мотивы, Денис Петрович. Это индивидуально, как отпечатки пальцев. Что могло толкнуть Краснова на такое? Желание заполучить фирму. Забрать ее у Артура – то ли выйдет, то ли нет, и как долго придется работать над этим, убивая предприятие, и пользы потом от него, разрушенного? А Элеонора в случае чего все унаследует в нормальном состоянии. Элеоноре же, скорее всего, шеф тоже мешал – он был весьма упрям иногда, и Алена, опять же, а тут Максим Юрьевич, и в койке от него, видимо, было гораздо больше проку, и хватка у него была посильнее, уж он-то не отдаст дело в руки какой-то бабенки. Возможно, они сначала хотели подставить Алену – типа, убийство на почве страсти, но потом откуда-то узнали мою историю и придумали сюжет поинтереснее. Скопировать в деталях убийство годичной давности, даже яд достать такой же, обставить все как месть и неудачную попытку подставить вдову – и дело в шляпе. Тут главное – улика, а ее и подбросить можно. На работе никак, я все время в кабинете, если выхожу, то запираю на ключ. На стоянке у офиса – исключено, ведется видеонаблюдение. Остается одна ночь, машина стоит перед домом, сигнал считать на устройство и открыть машину – дело минуты, и клади туда что угодно, а назавтра полиция найдет по анонимному сигналу. И в свете предыдущей истории с убийством Цепы мне не доказать свою невиновность ни за что. Они ведь меня совсем дурой считали почему-то – так часто бывает с богатыми людьми, они считают тех, кому платят деньги, глупее себя. Яд был в чашке у шефа?

– Да, а до того – в банке с цикорием.

– Ага, шеф вел здоровый образ жизни и вместо кофе разводил кипятком цикорий.

– Но как вы догадались, Марина?

– Господи боже мой, ну как я обо всем догадываюсь? Сошлось все, как пазл, вот и догадалась. Иногда есть вроде бы у человека мотив – но сам человек при ближайшем рассмотрении оказывается непригодным для совершения деяния. Мотив есть, улики вроде бы тоже есть – но человек не тот. Тут все в комплексе рассматривать надо. Вот тогда оно сходится – и догадки, и прочее. И когда понимаешь, кто – знаешь, где искать улики. А здесь главной уликой как раз убийство Алены оказалось. Не было им нужды ее убивать, но для достоверности картины – была. Тем более она сама им невольно помогла, когда надавала мне пощечин. Понимаете?

– Шиворот-навыворот метод, улики обычно указывают на преступника, а у вас наоборот выходит. Ну, и о чем вы еще догадываетесь?

– Ну, например, о том, что вы хотите позвать меня поужинать.

– Собственно… да, хочу. Пойдете?

– А вы сами догадайтесь, Денис Петрович.

Его зеленые глаза смеются – ну что ж, все верно. На то он и полиция, чтобы правильно толковать улики и факты.

Галина Романова

Кошка на окошке

Весенний паводок, обещанный еще на прошлой неделе, снова откладывался. Еще в три часа, когда она была на работе, подул северный ветер. Нагнал снеговых туч, и к десяти вечера город начало посыпать снежной крупой. Она нервно молотила о стекло, засыпала оттаявшие дворы и пешеходные дорожки. Ветки тополей, разомлевшие под полуденным солнцем и обещавшие через несколько дней начать стрелять липкими пахучими почками, испуганно метались. А ее любимый воробей, поселившийся в заброшенном вороньем гнезде напротив ее окон, нахохлился и затих.

Обычно-то он вел себя предерзко, вышагивая по отливу и постукивая клювом по стеклу, чем приводил в состояние нервного ступора ее кошку. Та могла часами сидеть на подоконнике и наблюдать за наглым воробьем, время от времени возмущенно мяукая.

Оля зябко поежилась, плотнее запахнулась в бабушкину пуховую кофту, удобнее перехватила кошку Мусю и вернулась с ней на диван.

– Выходные пропали, Муська, – пожаловалась она кошке, забираясь с ногами в угол дивана, заваленного маленькими лохматыми подушками. – Собирались с тобой за город, и что теперь? Теперь не проеду! Теперь станем сидеть дома, читать книжки, смотреть телевизор и… И скучать!

Муся перспективу остаться дома с хозяйкой восприняла благосклонно. Она тут же свернулась клубком на диване у Олиного живота, прикрыла глаза и ровно задышала. Нет, она все же успела возмущенно фыркнуть, когда услышала: скучать.

Кому, как не ей, знать, что с ее хозяйкой не соскучишься. Кому, как не ей, знать, что если той не удастся выбраться из дома, потому что не любила она водить машину в непогоду, так вот если не удастся выехать за город в шумное драчливое общество ее племянников, то она тут же всех переманит к себе.

Понаедут, разорутся, все перевернут вверх дном. Станут приставать к Мусе, дергать за хвост и уши, таскать ее посуду по всей квартире и заставлять ее есть все подряд. Да Муся бы с радостью провела эти пару дней на этом диване возле Олькиного живота. Хотя живота-то практически не было, кости одни! Вот у Олькиной сестры, там да, там живот был славный – большой, пухлый, мягкий. Муся обожала на нем лежать и подремывать. Ах, если бы не ее дети – два сопливых, вечно орущих близнеца Кеша и Гоша, – можно было бы считать, что жизнь удалась. Они да еще эта наглая мохнатая птица, которая каждый день дразнила ее.

Ну ничего, сейчас ей очень плохо. Очень холодно и неуютно в чужом гнезде, продуваемом насквозь. В чужом жилье всегда неуютно. Всегда! В этом Муся была уверена на все свои кошачьи сто процентов.

Странно, как мирится с этой участью соседская Таврия? Так будто бы называл этот странный человек безучастную ко всему, безобидную молчаливую таксу, недавно поселившуюся в квартире напротив. Как она может мириться с тем, что ее впихнули на старости лет – а такса была старенькой – в чужой дом, в чужой ошейник, да еще в чужие руки?!

Это ведь только ее наивная хозяйка Оленька продолжала верить, что старая молчаливая такса – это Таврия, принадлежавшая Марии Петровне. Муся же не была слепой, она сразу заметила подлог.

Такс подменили! Ту, которую наглядно таскали за поводок по их двору, когда-то называли совсем другим именем. А Таврия куда-то подевалась! Подевалась вместе с ее хозяйкой! Хотя этот странный человек, очень неприятно пахнувший и злобно косившийся на Мусю, утверждал, что Мария Петровна уехала в санаторий куда-то в Карпаты. И попросила его пожить у нее и присмотреть за ее собакой.

Может быть, Мария Петровна и уехала, Муся не могла знать. Может, и лечилась где-то, дышала чистым горным воздухом, кто спорит? Но зачем устраивать эту аферу с собакой, извините?! Кому-кому, а Мусе-то доподлинно известно, что Таврия всегда пахла хорошо. Она пахла точно таким же шампунем для домашних животных, которым купала Оля и Мусю. И еще они дружили с Таврией. Тесно дружили. Всегда, встречаясь на лестничной клетке или на улице, терлись друг о друга носами, говорили на своем кошачье-собачьем языке. А эта старенькая такса, присвоившая себе имя Мусиной подружки, была к ней абсолютно равнодушна. И языка ее не понимала! И пахла премерзко. Так пахло под лестницей в доме у Олиной сестры, где та хранила всякие химикаты. Муся не любила туда ходить.

Ладно, взрослые люди разберутся, как всегда говорила Оля своим племянникам. Пусть и разбираются, куда подевались вдруг Мария Петровна и ее собака. И почему этот странный дядька с противными злыми глазами вдруг поселился здесь и притащил с собой чужую таксу.

– Спишь, Муська? – Олина теплая ладошка легла ей между ушками и нежно погладила. – Не спи, поговори со мной!

Мусе пришлось приоткрыть один глаз.

– Знаешь, что я думаю… – Оля довольно кивнула. – Я думаю, что Мария Петровна никуда не уезжала.

Муся тут же поставила обмякшие было уши торчком.

– Что-то не вяжется как-то. Почтальонша говорит, что за пенсией Мария Петровна не приходила накануне отъезда, а деньги-то были уже в почтовом отделении. И вдруг она уехала. Странно… И с Таврией что-то творится неладное. Она как будто… будто неживая. И почти не подходит ни к тебе, ни ко мне. Может, обиделась? Что скажешь, Муся?

Муся вздохнула и тут же чихнула, вспомнив странный запах, исходивший от таксы. Странно, что Оля его не чувствует. Им, кажется, весь подъезд провонял. А чем в соседской квартире воняет, можно только представить!..

– Левонид, это тебе!

На склоненную макушку Лени Семенова опустился бумажный самолетик. Он поймал его как раз в тот момент, когда он заскользил к лопаткам. Хотел выбросить в корзину для мусора, но потом обнаружил, что самолетик исписан ровным почерком.

– Это что? Саш, это что такое? – вытаращил Леня голубые глазищи на коллегу, развалившегося в рабочем офисном кресле напротив. – Это же заявление, Саня!

– Ну да, заявление. Я и говорю, что это тебе. – Тот скроил кислую морду, покивал на бумажку в руках товарища. – Ты сначала прочти, прежде чем возмущаться-то.

Семенов начал читать. И через пару минут заржал.

– Нет, ну до такого даже многоуважаемая Аглая Иванна не додумалась бы! – фыркнул он, отбрасывая заявление на стол. – У той мания преследования, и я ее вполне понимаю. Человек прошел лагеря, потом долго воевал с соседями за жилплощадь. К тому же возраст – девяносто четыре года – дает о себе знать. Но тут!!! Кто хоть эта умница? Ольга Глебова… Кто она? Ты заявление принимал?

– Я, – припечатал грудину растопыренной пятерней Санек.

– Но зачем?! Это же бред чистой воды! Смотри, что она пишет… – Леня снова взял скомканную бумагу в руки, расправил ее. – Моя кошка! Нет, представляете себе?! Моя, пишет, кошка фыркает на собаку моей старой соседки и не узнает ее!!! Соседки уже несколько дней нет. И посему эта тетя делает вывод, что с ее соседкой случилась беда. И ее квартиру обманом пытаются захватить. Это же бред сивой кобылы, Санек!!!

– Ну… Я не стал бы так говорить. – Санек свесил голову, томно улыбнулся. – Насчет сивой кобылы, в смысле. Поскольку этой тете от силы четвертак. Ну, может, чуть больше. И эта тетя Ольга Глебова такая красотка, скажу я тебе, что у меня просто язык не повернулся попросить ее уйти. Сказал, что придет новый участковый с ее участка, я заявление-то и передам.

– Но это не мой участок, скотина!!! – возмутился Леня, снова сложил заявление самолетиком и послал его обратно. – Это твой участок! И Ольга эта Глебова твоя, стало быть!

– Ой, Левонид, как бы я был рад, поверь, если бы эта Оленька вдруг действительно стала моей, но… – он выставил на обозрение окольцованный безымянный палец правой руки. – Обязательства не позволяют и все такое. И посему я решил, что…

– Спихнуть на меня эту сумасшедшую?!

– И посему я решил, – настырно и с нажимом продолжил Саня, – сделать доброе дело своему лучшему другу – Леониду Семенову. У которого девушка последний раз была в гостях… Ой, дайте-ка вспомнить… Ой, не помню даже… Года эдак три назад, да?

– Ладно тебе, – обиженно засопел Леня, склоняясь над бумагами. – Не три, а семь месяцев назад, во-первых. А во-вторых…

– А во-вторых, ты скоро так монахом заделаешься, дружище. – Саня упер в стол растопыренные ладони. – И поэтому я решил, что тебе надлежит все же сходить по этому адресу и познакомиться с этой тетей – Ольгой Глебовой. Она очень милая, поверь. И к тому же в твоем вкусе.

– Да ну!

– Вот тебе и да ну, – кивнул Саня и принялся загибать пальцы левой руки. – Высокая, худенькая, как ты любишь. Глазищи вполлица, черные как ночь. Короткая стрижка. Ручки, ножки, попка, у-мм, все в полном порядке. Сходи, Левонид, не пожалеешь! К тому же… К тому же ее соседку я хорошо знаю, она очень приятная особа. Бдительная, всегда помогала мне. Все, в смысле, и про всех знала. Сигнализировала в случае чего. И вдруг… С чего это ей куда-то уезжать, не получив пенсию? Странно, не находишь? Ладно бы на банковском счете деньги держала, а то на почте получала. И вдруг не пришла. Старики, они ведь какие? Им надо свою копеечку под своей подушкой держать. Они никаким банкам не доверяют. А тут не пришла за деньгами, да на почту! Странно… И не помню я у нее никаких родственников. Не упоминала она о них никогда в общении. А тут вдруг приехал какой-то племянник с собакой гулять!

– А почему нет? Она попросила, он и приехал.

– Но собака-то, говорят, другая. – Саня задумчиво уставился в окно. – Я помню ее собаку. Такса… Такая, блин, противная. Вечно норовила меня за штаны схватить.

– Ага, а теперь ее соседская кошка не узнает! Бред, Саня!

– Может, Левонид, бред. А может, и нет, – продекламировал с выражением коллега. Подпер щеку кулаком, глянул мечтательно. – Ты поговори с ней, поговори, Левонид.

– С кем?! С кошкой?! – возмущенно фыркнул Леня. – С ума сошел, да?!

– Нет, с ее хозяйкой. Правильная девочка, Левонид, тебе должна понравиться. Будешь мне должен, дружище.

– Оп-па! Не ты мне, что я тебя выручаю накануне Женского дня и тащусь на твой участок, а я тебе?!

– Да. Именно.

Саня скромно улыбнулся. Наклонился над ящиком стола, выудил оттуда сразу три коробки размером десять на двадцать в ярких шуршащих упаковках. Любовно погладил.

– Вот… Подарочки моим девчонкам. Сегодня вручать буду.

– Праздник-то через три дня, – напомнил Леня.

– Ну и что? Кто знает, где я буду через три дня! Вдруг на дежурстве? График-то до сих пор не утвердили. Нет, сегодня отдам. Они уж меня загалдили. – Он тут же глянул строго на Леню. – И ты хочешь их этого лишить, Левонид?!

– Ладно, схожу, – отозвался ворчливо Леня. – Но будешь должен, Саня! Без дураков!

Очаровательной Ольги Глебовой дома не оказалось. Зато на все голоса визжала ее умная кошка под дверью. Может, она снова о чем-то сигнализировала заблудившемуся на чужом участке участковому, пойди пойми! Он решил пройтись по соседям и навести справки о якобы пропавшей Марии Петровне. А заодно и о молодой соседке ее узнать не мешало бы.

Навестил пять квартир и решил, что хватит. Жильцы наперебой нахваливали Марию Петровну и ее молодую соседку. Хорошие, порядочные, чистоплотные, отзывчивые.

– А как давно вы видели Марию Петровну? – спросил практически у всех Леня.

Некоторые затруднились ответить. Но двое из опрошенных совершенно точно слышали, как Мария Петровна пару дней назад с кем-то говорила по телефону в своей квартире.

– Да, да, ошибки быть не может, – улыбалась Лене пожилая пара, настойчиво приглашавшая его выпить чаю. – Мы как раз спускались на прогулку позавчера. Это как раз была пятница. Да, точно, пятница. Еще завьюжило к вечеру. Мы шли, а Маша говорила с кем-то. Дома она была.

– Успела вернуться из санатория? – удивленно вскинул брови Леонид.

– А она уезжала в санаторий? – супруги переглянулись. – Не слышали ничего об этом. Хотя, возможно, и уезжала. С собакой Маши ее племянник гуляет уже неделю. Да, видимо, она уезжала. И вернулась. Мы слышали ее голос.

– В пятницу? – уточнил Леня и мысленно послал своего коллегу куда подальше.

Он, между прочим, шастает по его участку в свое нерабочее время. Мог бы дома на диване валяться, а не его жильцов опрашивать. И умница-красавица эта! Чего она-то чудит?! В пятницу тетка дома уже была, а она сегодня утром с заявлением пришла в отдел. Зачем?

– Не мелите вздор! – отрезала Ольга Глебова спустя полчаса и полоснула его строгим взглядом черных очей. – Ее нет дома!

– Послушайте, Ольга, – Семенов глянул на нее устало. – Ваши соседи с пятого этажа слышали ее разговор с кем-то по телефону через дверь.

– Два дня назад?! – она нахмурила лоб, растерянно моргнула. – Это была пятница?

– Совершенно верно.

– Но ее точно не было дома! Я заходила к ней после работы. Спрашивала у ее так называемого племянника. Он сказал, что Мария Петровна в отъезде. И вдруг она говорит с кем-то по телефону! Не находите это странным?!

– Нахожу, – кивнул он согласно.

Он находил это странным. Находил Ольгу прекрасной, дом ее уютным, а себя потерянным.

Семенов уже десять минут топтался у нее в прихожей. И боролся с желанием напроситься на чай или кофе. Он видел через коридор огромную охапку мимоз, брошенных на кухонный стол. Слышал мягкое мяуканье кошки, пытавшейся ему на что-то жаловаться, когда он час назад звонил в дверь. Слышал тонкий аромат духов бдительной Ольги. Ловил себя на мысли, что все ее доводы могут оказаться как серьезными, так и пустыми. И не знал, что ему делать.

Гад, Сашка, устроил ему западню! С одной стороны, надо уходить, поскольку двое из опрошенных соседей подтвердили, что Мария Петровна жива и здорова. С другой стороны, не хотелось обижать хорошую девушку, оказавшуюся в самом деле прехорошенькой. А с третьей стороны, когда он звонил в квартиру напротив, ему никто не открыл, хотя он отчетливо слышал какую-то возню за дверью. Может, собака?

– Еще один повод для беспокойства, – заявила Ольга, когда он ей все изложил. – Мария Петровна никогда не оставляла свою собаку дома одну. Никогда! Послушайте, Леонид, как вас по отчеству?

– Можно без отчества. – Он догадался, что сейчас она пригласит его пройти. – Можно просто Леонид.

– Хорошо. – Ее аккуратно подстриженная головка склонилась к левому плечу, губы тронула милая улыбка. – Понимаю, что это не совсем правильно, у вас, наверное, рабочий день уже закончился, но… Не могли бы вы пройти и подождать немного у меня?

– Кого? – уточнил он, но тут же принялся расстегивать теплую форменную куртку.

– Марию Петровну, конечно! – фыркнула Оля и указала ему на дверной проем кухни. – Проходите туда, будем чай пить с тортом. Купила сегодня к празднику, но… Какой уж тут праздник.

Он не понял. И спросил. А она ответила, что второй год подряд Женский день отмечает в обществе кошки Муси. Сестра с племянниками только вчера уехала к себе. Среди недели приехать не обещала. Сама Оля по такой неприятной мокро-холодной погоде ездить за рулем не любит.

– А друзья? – зачем-то спросил Леня, усаживаясь к столу.

Зачем спросил?! Много у него друзей, желающих развеять его одиночество в праздники и выходные? То-то же. Нет, ему, конечно, бывали рады, когда он приходил. Но только он не бывал рад, наблюдая чужое, бьющее через край счастье. Оно не коробило его, оно его печалило, еще больше обнажая его одиночество и никому ненужность.

Приблизительно так же думала и Оля.

– А можно я к вам приду на праздник? – вдруг осмелел Леня после второй чашки чая и третьего куска воздушного торта.

А что? Он, между прочим, после работы и не ел еще ничего. К черту скромность!

– Вы?! – она удивленно выгнула брови, поиграла в воздухе чайной ложечкой, улыбнулась озорной милой улыбкой. – А почему вдруг?

– Просто… Просто вы очень хорошим человеком мне кажетесь, Оля. Милым и симпатичным. Можно?

Уу-х!!! Ничего себе! Услышал бы Саня, на задницу сел бы. Так осмелеть! Так обнаглеть где-то даже! Это было не про него! Горьковато-свежий аромат мимоз, которые Оля чуть сдвинула в сторону и не убрала со стола, голову вскружил? Или Олина кошка его околдовала, усевшись у двери и не сводя с него магического немигающего взгляда?

– Вы приходите, конечно, Леонид, – спохватилась Оля после затянувшейся паузы. – Я обед праздничный могу приготовить.

– Правда можете? – он улыбнулся. – Последний раз ел домашнюю еду в отпуске летом у мамы. Пирожки, котлеты, пончики, пельмени, борщи и окрошка. М-м-м, так было вкусно.

– Могу! – Оля вдруг рассмеялась негромко и нежно. – Конечно, могу. Но! Сначала дело! Слышали?

– Что? – он проследил за ее пальчиком, нацеленным на входную дверь.

– Кто-то пришел в квартиру напротив. Идем!

Туда не пришли, оттуда выходили. Мужчина лет тридцати пяти, не старше, высокий, худощавый, в спортивном лыжном костюме синего цвета и черной вязаной шапочке закрывал дверь ключом, удерживая за поводок собаку. Хотя ее можно было и не держать, она покорно сидела на коврике у двери, положив печальную морду на вытянутые лапы.

– Здрассте! Можно минуточку вашего внимания? – Оля воинственно подбоченилась. – Мужчина, я с вами говорю!

Мужчина повернулся, скользнул неприятным взглядом по ним, коротко кивнул.

– Мне хотелось бы поговорить, – повторила Оля и вышла вперед, преграждая тому дорогу к лестнице.

– Слушаю вас, – отозвался он бесцветным равнодушным голосом. – Таврия, погоди.

Мог бы и не говорить ей ничего, собака никак не реагировала.

– Мне хотелось бы знать, где Мария Петровна? – спросила Оля.

– Мария Петровна? – удивленно отозвался он. – Она уехала.

– Когда? Далеко? Надолго? – Леня встал плечом к плечу с Олей, ощущая сквозь свитер тепло ее тела.

– А вы, простите, кто?! – вытаращился мужик, выгоняя впереди себя полусонную таксу.

– Я участковый. – Леня показал удостоверение. – Внесите ясность. Кто вы? По какому праву живете здесь?

– Я? – его взгляд заметался по лестничной клетке и застрял где-то среди прутьев решетки. – Я племянник Марии Петровны. Она просила на время ее отсутствия выгуливать ее собаку. Это нарушение?

– Нет, что вы. – Леня улыбнулся одними губами.

Мужик ему не нравился. И собака, которая, по словам Ольги, была молодой и резвой, вела себя в самом деле странно. И почему-то на коврике возле двери после нее осталось темное пятно, хотя они только что вышли из дома, а не вернулись с прогулки под дождем. Шкурка на спине сухая. И лапы сухие.

Что-то как-то…

– Но мне хотелось бы точнее знать координаты, где она отдыхает. Адрес, название санатория.

– А зачем? – мужик пожал плечами. Его взгляд все блуждал по лестнице.

– Пожилой человек уехал один, на телефонные звонки не отвечает. Все это волнует соседей. И мы обязаны реагировать на их тревогу. Таков порядок, – тоже пожал плечами Леня.

– У нее есть родственники, которые способны о ней позаботиться. – Для наглядности он ткнул себя в грудь пальцем. – И мне кажется странной ваша забота.

– А мне странно, что вы утверждаете, будто она уехала, а соседи с пятого этажа в пятницу вечером слышали ее голос из-за двери. Это как?

Леня решил держаться до последнего, тем более что доверие к нему Ольги с каждой минутой возрастало. Он это чувствовал! Он это видел!

– А ничего странного, – равнодушно пожал мужик плечами и полез в карман, как оказалось, за телефоном. – Пятница… Вечер… Ну! Все верно. Мы с ней созванивались. Просто я говорил с ней по громкой связи. Поэтому соседи и слышали.

– А почему так-то?

Леня был разочарован. Оля тоже. Он уж было подумал, что припер мужика к стенке неопровержимостью улик. Что тот сейчас перепугается, замечется, начнет врать и путаться. А он им аргумент, да какой! С этим не поспоришь.

– А потому что она хотела, чтобы ее Таврия слышала, вот я и включил телефон на громкую связь. Только собачка так тоскует, что почти все время молчит. Вы ведь тоже заметили, не так ли?

И он впился злыми холодными глазами в Ольгу, которая тут же поспешила спрятаться за широким плечом Леонида.

– А что она вам не отвечает, – он пожевал вялыми губами, – так в роуминге. Денег, что ли, лишних много! Извините, собачка хочет пи-пи…

И он ушел, хотя, на взгляд Ольги, эта собачка вообще ничего не хотела.

– Она полудохлая какая-то! – воскликнула Оля, когда мужик ушел. – И вообще не похожа на Таврию. И Мусю мою при встрече с ней воротит. А Таврию она любила. Они дружили, и не улыбайтесь, Леонид! Тут что-то не так.

Она прикусила губу, глаза ее наполнились слезами.

– Я чувствую, что что-то не так, – шепнула она и ушла в дом, оставив дверь приоткрытой.

Леонид хотел бы с ней согласиться, да не мог. Доводы племянника Марии Петровны были железобетонными. Перемудрили они с подозрениями-то. Мария Петровна в самом деле могла отключить телефон. И уехать, никому не сказав. Разве обязана? Собачка себя странно ведет? Так скучает по хозяйке. И уж, конечно, кошку Мусю не призовешь в свидетели.

– Мне очень жаль, – развел он руками, когда вошел в Олину квартиру и застал ее у кухонного стола перебирающей пахучие веточки мимозы. – Но он прав. Наши тревоги надуманны.

Оля, ничего не сказав, снова смешала все ветки и, уставившись в окно, проговорила:

– Мне нужно точно знать, что говорила в минувшую пятницу Мария Петровна по телефону.

– То есть?

– Идемте к этим людям. Мне точно нужно знать, что они слышали. Вы со мной или нет?!

Леня вздохнул. Ну, Саня, ну подложил ему подарочек! Нет бы просто познакомить с милой девушкой, он еще и испытание ему устроил.

– Нет, милая… – разводили руками соседи с пятого этажа пятью минутами позже. – Мы не могли слышать точно. Просто слышали ее голос. Она о чем-то громко то ли просила, то ли еще что. Но чтобы разобрать… Нет, не слышали. Как-то невнятно все.

Они вернулись в квартиру. Леня решил, что ему пора. Время близилось к половине девятого вечера. За окном сгустились сумерки, накрапывал дождь. Погода не лучшая для вечерних прогулок. А он еще и дома не был после службы.

– Так я пойду? – неуверенно спросил он, потянувшись к куртке на вешалке.

– Да, да, наверное, – отозвалась она рассеянно.

Что-то задумала, вдруг кольнула его мысль. И сделалось странно неуютно от этой мысли.

– Оля… – позвал он тихо. – Обещайте мне, что не станете ничего предпринимать, хорошо?

– В каком смысле? – вспыхнула она и нервно дернула плечиками. – Что я могу предпринять? Я?! Если органы правопорядка бездействуют, то что могу я?

– Оля… – Леня вздохнул. – На сегодняшний день нами сделано предостаточно. Опрошены соседи. Состоялся разговор с племянником Марии Петровны.

– Разговор! – фыркнула она, и ее темные глаза сделались еще темнее. – За ним надо следить! Вы же сами осмотрели темное пятно на коврике у двери. И сделали заключение, что это похоже на какой-то краситель! Это о чем говорит?

– О чем угодно.

У Лени вдруг разболелась голова, и страшно захотелось побыстрее добраться до дома. Где в тишине можно было обо всем подумать и погоревать на тот случай, если он не сможет помочь этой милой девушке. Обед-то тогда в праздник наверняка будет отменен. А жаль! Девушка ему понравилась. И даже кошка Муся, все время сердито косившаяся в его сторону, не вызывала в нем неприязненных чувств. А кошек он не очень-то любил.

– Это говорит о том, что собаку покрасили! – выпалила она Лене в спину, когда он уже вышел из ее квартиры.

– Возможно. Но это может говорить и о том, что она вляпалась куда-то, залезла не туда перед самой прогулкой. Доказать-то сложно.

– Надо за ним следить! – снова повторила она. – И как-то попытаться проникнуть в квартиру.

– Нет! – громко возмутился Леня, резко обернулся к Оле и погрозил ей пальцем. – Даже не думайте! Вы тогда тут же из разряда сочувствующих перейдете в разряд подозреваемых. Не смейте, Оля.

– Ну хорошо, хорошо, – пообещала она и начала прощаться. И вдруг вспомнила: – Но, Леонид, невзирая ни на что, наш уговор в силе.

– Обед?

– Так точно! – она рассмеялась нежным, ласкающим слух смехом, который ему жутко нравился, приложила вытянутую стрункой ладошку к виску и захлопнула дверь.

А у Лени весь вечер и добрую половину ночи ныла душа.

Не понравилась ему ее покорность. И бравада наигранной показалась, с которой Оля с ним прощалась. Хорошо, что хоть обед не стала отменять. И на праздник он, принарядившись и купив подарок и цветов, непременно отправится к ней в гости. Лишь бы за эти два дня ничего не произошло. Лишь бы ничего не случилось.

– Не было у нее никакого племянника! Ничего я о нем не слышал! – громко возмутился Саня на следующий день и поморщился. – Господи, голова просто трещит!

Вчерашнее вручение подарков любимым женщинам закончилось посиделками с женой на кухне. Засиделись, замечтались, Саня незаметно опустошил бутылку коньяка, не выспался и теперь страдал диким похмельем.

– Не было у Марии Петровны никакого племянника. Потому что не было сестер или братьев. Был муж. Помер. Дочь где-то далеко, за границей, кажется, – ныл он и морщился. – И собака у нее не была вялой, сумасшедшей она была. Вечно ко мне цеплялась.

– Может, стоит оживить ее память и сходить к ней в гости?

– К кому? – не понял Саня.

– К собаке! Может, она узнает тебя и оживится?

– Умный, да? – скривился коллега.

– Нет, просто девушку жалко. Она переживает за пожилую соседку. Еще влезет в какую-нибудь историю. Следить собралась за ним.

– За кем?! – вытаращился Саня.

– За племянником.

– С ума сойти! Артистка! – фыркнул Саня и швырнул в стакан с водой огромную таблетку аспирина. – Кстати, как она тебе?

– Супер! – Леня поднял вверх большой палец. – Восьмого марта приглашен на обед.

– Ух ты! Как, однако, стремительно развиваются события! Идешь?

– А то!

– А телефончик-то свой она тебе дала? – поинтересовался Саня, роясь в бумагах у себя на столе. – Мы-то с ней телефонами обменялись, когда она заявление принесла.

– Ой, а вот телефон я забыл спросить, – растерянно отозвался Леня. – Вот не подумал.

– На, лови. Чего не сделаешь ради друга! – швырнул Саня через кабинет в его сторону картонный квадратик. – Это ее визитка.

«Главный менеджер фирмы «Праздник с нами» – прочел на визитке Леня Семенов.

– Ее контора праздники устраивает, – пояснил Саня. – Дни рождения, свадьбы. Так что Восьмого марта не соскучишься…

Скучать Лене в самом деле не пришлось, и не восьмого марта, а двумя днями раньше. Поскольку этот день оказался днем сюрпризов не самого лучшего свойства.

Муся сидела напротив хозяйки и слушала ее вполуха. Или делала вид, что так слушает.

Это Муся так ее наказывала. За одиночество, за Олькино опоздание.

Муся очень устала в этот вторник. Устала наблюдать за каплями дождя, висевшими на стекле, из-за них совсем не было видно улицы. Улица была серой и невзрачной и сливалась с цветом дождливой погоды. И Муся нервничала весь день, что не сможет увидеть, как спешит со стоянки ее любимая хозяйка. Устала наблюдать за нахохлившимся воробьем, прыгавшим с ветки на ветку. И ей даже стало его немного жаль. Она все же в тепле, у нее полные мисочки самой разной вкуснятины. И уж, конечно, ей не льет, как из ведра, на голову и шерстку.

Не так, как бедной чужой таксе, называющей себя Таврией. Ту безжалостный дядька с отвратительными манерами и свирепым взглядом потащил даже в дождь куда-то. И уж точно не справить нужду, поскольку он ее потащил куда-то со двора. А все местные собаки нужду справляли на площадке, специально для этого выделенной. Там стоял ящик, куда собачники выбрасывали все, что убирали за своими питомцами.

Таксу увели. И Мусе ее тоже было жаль. Длинные старые уши едва не волочились по мокрой земле, так низко собака опускала голову.

– Муська, ты должна будешь мне помочь, – уговаривала ее Олька свирепым шепотом. – Слушай меня внимательно! Мы с тобой дождемся, когда этот самозванец станет выходить из квартиры или заходить, и ты пулей ворвешься туда. Поняла? Сделаешь так, как всегда, поняла?!

Муся протяжно зевнула и зажмурилась.

Нет, ну вот зачем ей забегать в чужую квартиру?! Раньше, вопросов нет, она стремилась удрать от Ольки к Марии Петровне, поскольку у той для Муси всегда находилось какое-нибудь лакомство и – внимание – пара ласковых слов. Оля о ласке забыла с минувшего понедельника. Все о чем-то думает, кому-то звонит. Ей кто-то звонит постоянно. Может, все дело в том парне, что приходил к ним в понедельник вечером? Может, он так расстроил ее хозяюшку?

Да нет, вроде не похоже. Парень Мусе понравился. Она сразу почувствовала в нем уважительное к себе отношение. Не то что Кирилл – один из коллег Ольки. Тот, гад, всегда норовил Мусю пинком отослать куда-нибудь в угол. Особенно с кровати, когда он нагло обнимал Олькин живот.

А это ее – Мусино – место! Хорошо, что Оля его не зовет к себе больше.

– Муся! – Оля ущипнула ее за ухо и топнула ножкой в мохнатой тапке. – Если ты не забежишь в квартиру, то у меня ничего не получится, понимаешь?! Ты должна сделать, как всегда это делала раньше, Мусенька! Он открывает дверь, ты бегом туда! Я за тобой и… И дальше посмотрим. Этот гад что-то задумал, это точно. Мне звонила моя хорошая знакомая из нотариальной конторы с нашего участка и сказала, что он наводил там справки, какие документы нужны для оформления квартиры на него. Будто бы его тетя решила подарить ему квартиру. Не нравится мне это, Муся! Очень не нравится! Ты меня поняла?

Муся поняла одно: ласкать ее Олька сегодня не станет. И плевать ей, что Муся весь день просидела одна и просмотрела в заплеванное дождем окно. Плевать, что просмотрела возвращение хозяйки. Потому что, между прочим, та задержалась почти на два часа. И она даже не заметила, что у Муси совершенно пропал аппетит. И все из-за кого? Из-за этой старой вислоухой собаки? Олька в последнее время только и ладит о ней. И даже с тем голубоглазым парнем, который пах приятно и вел себя уважительно, она о ней говорила.

– Муся! Ты поняла меня?! – Оля снова потянулась к ее уху.

Пришлось соскакивать со стула, бежать к входной двери и мяукать.

– Молодец! – первый раз за день снизошла Олька до похвалы. – Итак, ждем! Как только ты его услышишь, дай знать.

Муся его услышала по запаху. Он отвратительно вонял. Какими-то лекарствами, еще чем-то химическим и кислым. Он снова был с собакой. От нее, кстати, воняло так же отвратительно. Он вел ее пешком с первого этажа. И Муся отчаянно замяукала.

Олька тут же вынырнула из комнаты, где читала книжку. Сунула телефон в карман, обула ботинки, в которых всегда выносила мусор. И настежь распахнула дверь. Племянник Марии Петровны уже почти достиг их этажа. Его голова в черной вязаной шапочке прыгала над перилами вверх-вниз.

– Иди, – шепнула Оля и подтолкнула Мусю ногой.

Муся возмущенно фыркнула и шагнула к двери соседской квартиры. И почти тут же шерсть у нее за ушами встала дыбом. От вони, ползущей понизу из соседской квартиры, можно было умереть! А ведь надо было еще туда ворваться! И ждать, пока Олька станет ее там ловить. Она всегда там ее ловила. Прыгала за ней между кресел и диванов Марии Петровны и хохотала до упаду, когда ловкая Муся показывала ей хвост.

– Здрассте, – поздоровалась Оля с соседом, дверь в свою квартиру она предварительно прикрыла. – Как дела?

– Нормально, – буркнул мужик, забыв поздороваться. Влез в карман, вытащил связку ключей.

– Как Мария Петровна? Смотрю, она вам и ключи свои оставила? – Оля незаметно подтолкнула Мусю еще ближе к двери, совсем не замечая, что ту выворачивает от странного больничного запаха.

– Не могла же она мне ваши ключи оставить! – фыркнул мужик, как Мусе показалось, весьма неучтиво. – Таврия, идем домой.

Он приоткрыл дверь всего на чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы пройти самому, но Мусе-то этой щели было предостаточно. Она ловко юркнула туда и помчалась излюбленным маршрутом: коридор, кухня, гостиная, спальня, кладовка.

– Муся! Муся, куда же ты?! – орала ей вслед Олька. – Вы видели, что случилось?! Она удрала! Теперь ее надо поймать, господи! Не спасателей же вызывать!

Муся слышала, как ругается на пороге квартиры здоровенный дядька. Как вяло тявкает старая собака, присвоившая себе чужое имя. И слышала еще стремительную поступь своей хозяйки, рванувшей внутрь ее излюбленным маршрутом: коридор, кухня, гостиная, спальня, кладовка. Ей бы очень хотелось ее остановить, очень! Но было уже поздно. Олька вбежала в кладовку, нащупала на стене выключатель, включила свет и увидела то, что до этого прекрасно рассмотрела Муся, совершенно без света, между прочим.

Мария Петровна лежала на матрасе в углу кладовки со связанными за спиной руками, залепленным ртом и завязанными глазами. Она лежала и не шевелилась, и жутко пахла лекарствами. Понять, живая она или нет, Олька не могла. Муся-то видела, что женщина жива, ей просто очень плохо. И кошачьими своими мозгами она понимала, что если они не удерут отсюда, то через минуту им будет так же плохо, как и ей. Особенно Ольке! Потому что мужик вдруг возник за ее спиной черной громадиной. Сильно толкнул ее. Олька влетела в кладовку, споткнулась о ноги Марии Петровны и упала рядом с ней, больно ударившись животом. Ее незашнурованные ботинки, в которых она обычно выносит мусор, соскочили с ног, разлетевшись в разные стороны. Телефон – Муся это видела точно, спрятавшись под полкой с газетами – выскользнул из кармана старой бабушкиной кофты и скользнул прямо ей под переднюю лапу.

– Что вы делаете??? – громко заверещала Олька, и от этого визга Муся вжалась в стену. – Вы за это ответите!!! Не трогай меня, сволочь!!!

Но сволочь, сильно воняющая лекарствами и чем-то противным и кислым, уселась Ольке на спину, завела ей руки назад и замотала их какой-то ерундой, издающей оглушительный треск. Потом он так же замотал Ольке ноги. И, оторвав кусок, залепил ей рот. Как Марии Петровне.

– Гадина!!! – тихо восклицал мужик с тихой ненавистью. – Что ты ко мне привязалась, гадина!!! Чего тебе от меня нужно??? Теперь придется и тебя в расход, сука!!!

Он встал на ноги, Мусе были прекрасно видны тупые носы его заляпанных грязью ботинок. Пнул Олю в бок, она глухо застонала, зажмурившись. Он щелкнул выключателем, свет погас, и через мгновение дверь кладовки захлопнулась и заперлась на ключ.

Вот так-то! Сидите теперь в западне, Оленька! И сама попалась, и свою бедную кошку заманила. Что делать-то?!

Муся шевельнулась, тронула Олькин телефон лапкой, загоняя его подальше в угол. И полезла из-под полки. Надо выручать хозяйку-то, раз она такая неосторожная дуреха.

Как именно она станет выручать, она пока не знала. Просто осторожно подошла к Олькиному лицу и заурчала, начав тереться мордахой о ее мокрую с чего-то щеку.

– М-ммм!!! – завозилась сразу хозяйка и принялась часто-часто дышать, видимо, поняла, кто здесь. – М-ммм… М-ммм…

Да, Муся она, Муся. Имя не меняла, пока пряталась. Дальше-то что?!

А дальше Олька вдруг принялась ерзать, странно выгибаться всем телом и старательно совать Мусе свои спутанные руки под самый нос. Муся пятилась, фыркала, недовольно урчала, но Олька не унималась с руками, продолжая совать их ей в нос.

И тогда Муся решила действовать так, как действовала полгода назад, когда племянник Кешка связал своего близнеца Гошку и носился вокруг него с криками и смехом. А Гошка ревел и дергал руками. И тогда Муся, вцепившись зубками в липкую ленту, начала ее рвать, чтобы Гошка наконец перестал реветь и действовать ей на нервы.

Вот и теперь она вцепилась в ленту зубами и начала ее грызть.

Это было отвратительно! Лента воняла, была совершенно несъедобной на вкус и плохо поддавалась. И бросить все хотелось, и снова забиться в темный угол под полкой с газетами, и поспать. Но Ольку-то не бросишь. Она не мычала больше и не дергалась, а тихонечко одобрительно сопела. Значит, Муся делала все верно. Наконец-то Муся справилась, наконец-то перегрызла эту гадость. Оля с силой дернула руками, высвободилась. Следом оторвала ленту со рта. Тут же схватила Мусю на руки, прижала к себе и зашептала, обильно поливая ее мордаху горючими слезами:

– Муська моя! Любимая моя, роднуля моя! Ты же спасла меня, хорошая моя! Умница…

Давно бы так! Муся довольно урчала, ласкаясь и жмурясь от счастья. Она даже Ольке опоздание простила и то, что у нее совершенно непотребный плоский живот, не то что у ее сестрицы.

– Мусечка, милая моя. Я потеряла телефон! – зашептала трагическим шепотом Олька, отпуская кошку и принимаясь шарить вокруг себя руками. – Господи, мне так нужно позвонить!!! Какой же тут бардак у Марии Петровны! Ты не зря тут всегда от меня пряталась. Как же я его найду-то, в такой темноте?!

Муся фыркнула и полезла снова в укрытие под полкой с газетами, двинула лапкой, выгоняя Олькину игрушку из угла. И толкнула телефон ей под руки. А та все не видит и не видит. Все ноет и ноет. Беда с ней просто. Муся накрыла телефон лапками и еще раз подтолкнула его к Ольке.

– Ой, нашла, Мусечка, нашла!!! – заверещала тихим шепотом Олька.

Нашла она! Да, нашла бы она, если бы не Муся! Ладно, у нее еще будет время покапризничать.

Олька осветила мобильником кладовку, подползла на коленках и наклонилась над Марией Петровной, зачем-то положила руку ей на шею.

– Слава богу! – прошептала она через мгновение и тут же ткнула пальчиком в телефонную кнопку.

С кем она разговаривала, Муся так и не поняла. Она так устала, так перенервничала. И уже и съесть можно было чего-нибудь. Вся еда осталась дома в мисочках. Н-да… Знать бы, с акцией протеста повременила бы.

– Все, Мусечка! – прошептала Оля, отключая телефон и пряча его в карман бабушкиной кофты. – Ждем службу спасения!!!

Спасатели в лице того голубоглазого, проявившего себя почтительно, и его товарища явились где-то через час.

Сначала в кладовке было тихо, и за ее дверью тоже. Потом откуда-то издалека раздался звонок. Это в дверь звонили, так Олька шепнула. Послышались шаги, потом стук, грохот, крики, топот ног, дверь распахнулась и…

– Оля! Оленька, ты жива???

Голубоглазый стоял на пороге кладовки, шаря рукой по стене, наконец нашел выключатель, щелкнул, заставив Мусю зажмуриться. Рванул к Ольге, схватил ее, на Мусин взгляд, очень уж грубо. Прижал к себе, на Мусин взгляд, очень уж тесно. И через минуту потащил ее наружу. Потом его товарищ осмотрел Марию Петровну, велел ее не трогать и вызвал врачей и полицию.

Ух, и народу собралось! Мусе бедной снова пришлось прятаться под полкой с газетами. Она даже задремать успела и проспала бы до утра точно, тем более что в кладовке сделалось пусто, это когда Марию Петровну унесли врачи, а Оля трещала без умолку с какими-то чужими мужчинами.

Она все говорила и говорила про странного человека, который, как оказалось, совсем и не был племянником Марии Петровны. А был каким-то аферистом. Дядьки рассказали Оле, что он уже трижды вынуждал таким вот измором стариков подписывать на него квартиры. Пичкал их лекарствами, подавляющими волю, и ждал, когда те станут готовы подписать бумаги. И его уже давно ищут. Собаку Марии Петровны он куда-то подевал, подменив старой таксой, которой подкрашивал шерсть, чтобы никто не заподозрил подмены.

Умора! Муся сразу все поняла и возмущалась про себя тихо, по-кошачьи. Ох, как же шумно от них тут, как же шумно!

Муся зевнула и крепче зажмурилась, намереваясь все же проспать до утра.

Но проспать до утра не получилось. Оля вдруг всполошилась и начала кликать свою спасительницу.

Муся вылезла из-под полки, лениво потянулась, зевнула и прищурилась в сторону голубоглазого.

Нет, что ни говори, хороший парень. Смотрит на нее так, как никто никогда не смотрел. С уважением, благодарностью и обожанием. Нет, он-то ее точно не оставит одну надолго дома. Не то что Олька. И с этим наглым воробьем что-то надо делать. Надо что-то решать: либо прогнать его подальше от окна, либо впустить уже, что ли, в дом, чтобы он не мерз.

Ладно, вздохнула Муся, укладываясь сытой и выкупанной в своей корзинке, выстеленной бархатным одеяльцем, парень хороший, он все решит.

Ой, как горько ошиблась в голубоглазом Муся! Ой, как печалилась потом в день 8 Марта! Это когда голубоглазый Ленечка – так Олька вдруг начала его называть – сначала пришел к ним с охапкой красивых пахучих цветов и подарками им обеим, и Оле и Мусе.

Они уселись за праздничный стол, и Мусе позволили занять третий стульчик. Было весело и шумно. Муся даже устала. А потом он вдруг увез Олю куда-то, кажется, в больницу к Марии Петровне. И когда потом они вернулись, то Ленечка заперся с Олькой в ее спальне! И наверняка, мерзавец, обнял Олькин животик.

А это ее – Мусино – место!..

Татьяна Устинова

И весь мир в придачу

Она любила его, а он, ясное дело, любил родину.

Такое бывает, и даже довольно часто.

Кроме родины, Глеб любил еще свою карьеру – истово и с огоньком занимался ею, оглаживал и похлопывал со всех сторон, как норовистую лошадь. Карьера гарцевала, помахивала гривой, хорошо кушала, нагуливала бока, отливала глянцем и росла не по дням, а по часам, грех жаловаться.

Еще он любил музыку – джаз, разумеется, – и маму, которая издалека руководила своим мальчиком во всех вопросах, включая любовь, карьеру и джаз.

А Груня любила его с самого первого курса – скоро десятилетний юбилей грянет.

Полная бесперспективность подобного рода любви очевидна всем – но всегда почему-то становится очевидной годам к сорока. Ну, уж точно после тридцати.

Груне до тридцати ждать было еще два года – вон сколько. Поэтому она его любила, а он продолжал любить родину – гарцевать на карьере, выпасать ее на тучных пастбищах и слушать джаз и маму.

Еще был Ванечка, его она тоже очень любила.

Ванечка похож на Макса, а с Максом они развелись очень быстро – как только поженились, так сразу и развелись.

Почти. Почти так.

Ужасное имя – Максим. Отвратительное. И как это свекровь угораздило назвать сына таким кошачьим именем! Впрочем, свекрови имя нравилось. Она им гордилась, всегда выговаривала старательно – Мак-сим, и никаких сокращений от этого имени не допускала. Зато Грунино ей не нравилось нисколько. Груне и самой не нравилось, да что же делать, когда родители, филологи, русофилы и знатоки классической и всех прочих литератур, считали, что у девочки должно быть хорошее русское имя!

– Тебе, Агриппина, тоже не следовало бы…

– Чего не следовало бы, Марья Петровна?

– Да вот этой самой Груней именоваться! Это не имя, это какой-то… мичуринский сорт вроде бы!

– Какой… мичуринский сорт?

– Такой! Груня! Что такое за Груня?! Ты же не дерево!..

Груня была вполне согласна, что она не дерево, но ничего изменить было нельзя, да еще мама все время путалась, называла ее Грушенькой Мармеладовой, хотя та была вовсе никакая не Грушенька, а Сонечка – вот вам и знаток русской классической литературы!

Хорошо хоть Ванечка получился Иван Максимович, а не Федор Михайлович или Фрол Федулыч, к примеру. Груня была искренне убеждена, что все ее несчастья происходят от ее позорного имени. Разве может что-то путное выйти у женщины с таким именем?!

Когда они познакомились с Глебом, он, кажется, даже не сразу поверил в то, что она – Груня. Дело было на первом курсе, в аудитории номер триста шесть. А может, триста восемнадцать. Глеб приходил лекцию читать – такая у него была общественная нагрузка. Он считался образцовым студентом, и у него была общественная нагрузка, тоже образцовая, потому что другим, менее образцовым, давали другие нагрузки – например, дежурить при входе в общежитие.

– Как?! – переспросил он, когда она назвалась. – Как тебя зовут?!

– Груня, – повторила обладательница хорошего русского имени убитым голосом, и Глеб покатился со смеху.

С тех пор он только и делал, что над ней смеялся – вот уже почти десять лет.

Смеялся и делал выговоры, когда она особенно надоедала ему со своей любовью, или мешала надлежащим образом холить и лелеять карьеру, или не давала как следует погрузиться в сладостно-наркотический кайф джазовых концертов – а она только и делала, что мешала, не давала и надоедала!

И по имени он никогда ее не называл. То есть совсем никогда. То есть вообще.

Ни разу за все десять лет он не обратился к ней по имени. Обычных идиотских поименований, которыми вроде бы потчуют друг друга все нежно влюбленные голубки, он тоже не признавал, как раз потому, наверное, что не являлся нежно влюбленным голубком. Как-то очень ловко ему удавалось объезжать ее имя по касательной, прямо как Герману Майеру ворота на трассе гигантского слалома.

Слалом и впрямь получился гигантский – десять лет, шутка ли!

Ужасно, что так все… не сложилось. Она была уверена – Глеб предназначен именно ей. Странно, что он этого не видит, это же так понятно!

Они были похожи друг на друга, так похожи, что иногда казалось – этого не может быть, слишком страшно. Они одинаково думали, потому что их растили по одним и тем же книжкам. Они одинаково не любили модные театральные постановки и млели от Островского. Даже Энтони Троллопа они любили оба, хотя Груня не встречала больше ни одного человека, который знал бы, что был такой хороший английский писатель. И чувство юмора у них было схожим, а что может быть важнее сходного чувства юмора!..

Но он никогда не любил ее, черт возьми!

Он спал с ней, когда уставал от одиночества, и еще потому, что был слишком разборчив и благороден, чтобы тащить к себе в постель случайных девиц. Груня всегда летела к нему по первому зову, радостно и истово надеясь, что вот на этот раз, вот сейчас-то уж точно он зовет ее навсегда, «на всю оставшуюся жизнь», что он наконец-то понял: без нее его «оставшаяся жизнь» скучна, и нелепа, и неизвестно зачем нужна. Они встречались иногда три раза подряд. Иногда пять. Совсем редко – семь. И он снова пропадал надолго, как будто в космос улетал.

Она томилась. Надеялась. Кидалась к телефону. Мрачнела. Сердилась. Грубила. Получала родительскую взбучку. Переживала. Унижалась – в прямом смысле слова унижалась, сутулиться начинала и держать голову долу, как говаривал отец. Звонила, задавала два-три нелепых вопроса и прощалась. Он не перезванивал. Она снова звонила и разговаривала так, как никогда нельзя было с ним разговаривать, чтобы уж гарантированно поссориться и утешаться тем, что он не звонит ей не просто так, а потому, что они «поссорились».

Глеб честно с ней ссорился и не звонил. Не звонил, черт его побери совсем!

Или звонил и говорил устало, что им давно пора расстаться, что все это ему до смерти надоело, что больше так продолжаться не может, что у него своя дорога, а у нее своя, – то же самое, что говорят всем и всегда, когда не могут от них отделаться. Но она-то точно знала, что через две недели он снова позвонит и скажет низким, необыкновенно сексуальным голосом: «Я соскучился», и она помчится к нему, полетит, побежит – куда там русской классической литературе!

Однажды, после его очередного выговора – кажется, очного, «в глаза», – она взяла и вышла замуж.

За Макса, которого свекровь гордо называла Максим.

Макс был лет на двенадцать старше Груни и Глеба и занимался какой-то скучной офисной работой. Груня понятия не имела, какой именно, даже когда была его женой. Когда-то он окончил тот же самый институт, что Груня и Глеб, и встретились они на торжественном поедании бутербродов с копченой колбасой и выпивании водки из маленьких пластмассовых стаканчиков – юбилее факультета. Макс оказался в одиночестве, из его выпуска приехали только несколько «девушек», великовозрастных, крикливых, смачно целующихся, словно ошалевших от внезапной студенческой свободы на один вечер.

– Здрасти, – сказал Макс Груне, вырвавшись от «девушек», – а я вас помню. Я читал у вас пару лекций по оптике. Михал Петрович тогда заболел, и меня назначили, чтобы у меня был опыт преподавательской работы. Перед докторской. Не помните?

Груня решительно его не помнила. К стыду своему, она так же решительно не помнила ни заболевшего Михал Петровича, ни оптики, так сказать, в целом. Но то, что и этот тоже – как Глеб! – читал ей лекции, было до крайности забавно.

– У вас какое-то необыкновенное имя, – продолжал резвиться бывший лектор. – Аполлинария? Амалия?

– Агриппина, – подсказала помрачневшая Груня.

– Точно! – восхитился будущий муж. – Как это я забыл? А чем вы сейчас занимаетесь?

Груня гордо объявила ему, что занимается тем, что работает на телевидении. Макс удивился и присмирел. Потом оказалось, что он решил, будто она работает на телевидении Ариной Шараповой, хотя Груня была всего лишь редактором в небольшой утренней программке.

После колбасы с водкой он подвез ее до дома, потому что Глеб, с которым она пришла, трепался с однокурсниками и старательно изображал, что Груню видит первый раз в жизни. Вообще ей всегда казалось, что он ее стесняется, как человек, который делает вид, будто собака, писающая на тротуаре при всем честном народе, – не его. Груня ни в чем таком замечена никогда не была, но Глеб все равно стеснялся. Никто не должен был знать, что он – «с ней». Разумеется, все знали, но разубедить его в этом было невозможно, и он унижал ее еще и этим – плечи опускались, спина сутулилась, как будто сама по себе.

Вот такую, ссутуленную и с теплым пластиковым стаканчиком в ладони, за колонной ее обнаружил Макс. Он доставал из кармана телефон, и вместе с трубкой из кармана вылез кошелек, и ключи от машины грохнулись на паркет, завертелись, поехали и оказались у Груни под каблуком. Она наклонилась, чтобы поднять, толкнула попкой костюмный бок, перед носом у нее что-то мелькнуло, плеснулось, и она выпрямилась с ключами в руке. Оказывается, у Макса тоже был теплый пластмассовый стаканчик, и теперь томатный сок аппетитно капал с его итальянского галстука прямо ей на ботинок.

Груня оцепенела.

Макс пятерней отряхнул галстук и посмотрел на нее.

– Это ваши? – пропищала Груня и глупо помахала у него перед носом связкой. Нужно было немедленно вернуть ему ключи и бежать со всех ног в направлении канадской границы – именно это направление предписывала в подобных случаях вся мировая литература.

– Мои, – признался Макс и потряс галстуком, почему-то приобретшим от томатного сока странный зеленоватый оттенок. – Подвезти вас? Или вы на машине?

Груня попятилась и прислонилась попкой к колонне. Колонна была холодная и гладкая.

– Я… нет, я не на машине. А как теперь быть с вашим… с этим… Вы извините меня, пожалуйста, я думала, что… короче, я только увидела, что ключи упали, а вас не заметила… Я хотела…

– Это все ерунда, – бодро сказал Макс и стянул с шеи непередаваемо зеленый галстук. Скатал его, поискал глазами урну, прицелился, метнул и попал. Груня проводила галстук глазами. Тогда она еще не знала, что Макс так решает все проблемы на свете – решительно, навсегда и очень быстро.

– Так подвезти вас? Или вас ждет кавалер на улице?

Глеба он даже не заметил. Или не понял, что это и есть кавалер.

И подвез ее.

Сначала подвез, а потом женился.

Самое главное – он все про нее знал. К счастью, оказалось, что он очень умный.

– Я тебя не люблю, – решительно сказала она, когда Макс сделал ей предложение.

– Это не имеет никакого значения.

– Как?! – Груня, воспитанная на русской классической и прочих хороших литературах, совершенно точно знала, что только любовь и имеет значение.

Макс почесал длинный нос:

– Да так. У нас с тобой будет очень хорошая семья, и наплевать на все остальное.

– Подожди, – попросила она. – А ты?.. Ты меня тоже… не любишь?

Он промолчал и даже вздохнул тяжело.

– Нет, ты мне скажи. Зачем тебе тогда приспичило на мне жениться, если ты меня не любишь?!

И он сказал, морщась:

– Я люблю тебя. Правда. Но… немножко не так, как ты это себе представляешь.

– Как – не так?! – возмутилась Груня. – Что значит, не так?! Тогда расскажи мне как!

– Не расскажу, – тихо сказал он. – Я не умею ничего такого рассказывать. Но ты все-таки выходи за меня.

И она вышла. Поссорилась с Глебом и вышла.

Глеб ужасно удивился. И даже ревновал некоторое время, доставляя Груне искреннюю и чистую женскую радость. Но и замужество ничего не изменило – они продолжали встречаться, то реже, то чаще, но всегда в его холодной нищенской съемной квартирке в спальном районе. К себе она Глеба почему-то никогда не звала.

Потом родился Ванечка, беленький, удивительно похожий на Макса, и без того сложная сложность усложнилась еще в сто раз. Встречаться стало некогда, кроме того, обманывать Макса было как-то не так стыдно, как Ванечку. В конце концов, Макс был взрослый человек и все про нее знал – она сама ему сказала, вот молодец какая! Словно заранее индульгенцию выпросила на свидания с Глебом, но оттого, что как бы это разрешалось, ей все время было неловко, гораздо более неловко, чем если бы не разрешалось!

Кроме того, ее муж ничего не замечал. Он никогда и ничего не замечал, и это раздражало ее ужасно.

Он приезжал с работы, сдирал с шеи очередной итальянский галстук, по дороге в ванную оставлял на креслах и стульях последовательно пиджак, рубашку и брюки, напяливал майку и джинсы, протертые на коленях до дыр, и весь вечер таскал Ванечку на руках, делал ему «козу», громким голосом декламировал глупые стихи, фальшиво пел глупые песни, потряхивал, подбрасывал, пощекотывал и заливался идиотским отцовским смехом, когда Ванечка пускал на него слюни. Поэтому Ванечка сказал «папа» примерно на год раньше, чем «мама», а Груня только и делала, что выслушивала лекции близких и дальних о том, что отец портит ребенка и в конце концов испортит окончательно.

Испортить ребенка окончательно Максу не удалось. Они развелись.

Груня была уверена, что Макс и в этом случае ничего не заметит, и ошиблась. Она была уверена, что, если пообещает ему беспрепятственные свидания с сыном, Макс нисколько не огорчится, даже, пожалуй, обрадуется – больше не придется жить с женой, которая постоянно и упорно ему изменяет, кидается к телефону, уходит с ним – с телефоном то есть – в ванную, а выходит оттуда все с тем же телефоном и красными от слез и «чувств-с» глазами. В конце концов, ни один мужчина, даже такой «равнодушный», как Груня определила для себя Максову сущность, долго терпеть вряд ли сможет.

– Ты сошла с ума, – сказал Макс, когда она объявила ему, что уходит, и ей вдруг показалось, что он умер. Вот так взял и умер у нее на глазах, и то, что он сидит и говорит, и снимает очки и трет глаза, и снова надевает очки, совершенно не означает, что он до сих пор жив.

– Ты не думай, – затараторила Груня, испуганно рассматривая мертвого Макса, – Ванечка останется. То есть он, конечно, не останется с тобой, но ты можешь с ним видеться хоть каждый день, как всегда.

– Ну да, – согласился Макс.

Груня перевела дыхание и бестолково и неаккуратно налила себе воды из бутылки. Она не думала, что объяснение будет таким трудным.

Макс встал из-за стола и пошел куда-то, странно моргая глазами, как сова, потом вернулся и повторил зачем-то:

– Ты сошла с ума.

Больше он не говорил ей ничего такого, и они развелись легко и интеллигентно, как в кино. Макс стал просто «старым другом», «хорошим товарищем», проверенной «боевой подругой», умной, всепрощающей жилеткой, плечом, локтем – частью ее гардероба или анатомии.

Только бабушка однажды сказала:

– Так не бывает.

Груниной бабушке стукнуло восемьдесят восемь, и Груня привезла Ванечку, чтобы та его «потетешкала». Бабушка «тетешкала», «тетешкала» и про Макса выспрашивала. Груня ей и выложила про плечи, жилетки и еще про то, что он идеальный отец, и еще про то, что он «равнодушный», и про то, что она «освободила» его, чтобы он мог спокойно строить свою личную жизнь. И немного про Глеба рассказала и свою неземную, единственную на всю жизнь любовь.

Бабушка посмотрела на Груню внимательно. У нее были короткая седая стрижка, свитер до колен и на каждом пальце по кольцу. Груня ее обожала.

– Матушка, – сказала она внучке, – ты и впрямь так глупа или притворяешься?

– Ты что?..

– С чего ты взяла, что мужчина, которого ты оскорбила, может стать тебе другом?! Что это вообще за дружба с мужчиной?! – И тут бабушка раздула аристократические ноздри и сунула Ванечке костяной веер тысяча девятьсот третьего года выпуска.

Груня пожала плечами.

– Мы развелись, но остались в хороших отношениях, только и всего, – начала она, не слишком уверенная, что говорит все правильно, кроме того, ей вдруг показалось, что это звучит как-то на редкость глупо. – Он Ванечку любит, приезжает, гуляет с ним, деньги… тоже…

– Деньги! – фыркнула непочтительная фрондерка-бабушка. – При чем тут деньги, позволь поинтересоваться?! Да если бы он не хотел тебя больше, он забыл бы о тебе в ту же секунду! И ребенок тоже совсем ни при чем, матушка. Надо же, какие глупости ты говоришь, удивительно даже!

– Да почему глупости-то? – пробормотала сбитая с толку Груня.

– Да потому что мужчин, которые ничего не хотят, а только дружат, придумала ваша советская власть! Чтобы никто не отвлекался от строительства коммунизма! Ты что, строишь коммунизм?

– Я – нет, – призналась Груня.

– Вот именно. И твой муж тоже не строит, я думаю.

– У меня нет мужа, – ожесточенно пробормотала внучка.

– Есть, – энергично возразила бабушка, – только ты об этом не знаешь.

После этого разговора Груня стала внимательнее следить за Максом и ничего такого не выследила. Он не кидал взглядов исподтишка, не вздыхал, не печалился, не метался, не пытался прижать ее к стене и впиться поцелуем в губы – словом, не делал ничего такого, что в соответствии с мировой литературой и мировым кинематографом означало бы, что он ее «хочет» и «ничего не забыл».

Глеб на заднем плане продолжал слушать джаз и вызывать Груню на свидания. Груня уже почти болезненно ненавидела джаз и покорно таскалась на свидания, как будто ее тянули на невидимом аркане. Утром им всегда было неловко, словно они десятиклассники, не умеющие почти ничего и выполняющие специальный тренировочный комплекс – с натугой, изо всех сил и все время контролирующие себя со стороны, чтобы не сопеть, не потеть, не хрюкать, принимать изысканные позы, втягивать живот, говорить умные и красивые слова. Кроме того, в его съемной квартире ей было неуютно, враждебно, и фена не было, и зубную щетку приходилось возить с собой в пакетике. Весь день на работе эта проклятая щетка лезла ей на глаза, ехидно напоминая о том, что сегодня вечером она должна – именно должна! – удариться в разврат, а Ванечку от мамы опять забирает Макс, черт бы побрал его благородство!

Злилась она почему-то именно на Макса, а не на Глеба.

Господи, что это бабушка выдумала про то, что ему не все равно, что он ее «хочет»! Никто ее не хочет, никому она не нужна, а все потому, что такая дура, да еще Груня!..

Потом ее послали в командировку. Начальник послал. У нее был замечательный начальник, который не только не мешал, но и всячески помогал ей делать карьеру. Такое тоже бывает.

Следовало сделать интервью со знаменитым писателем, всю жизнь прожившим за границей и вернувшимся на историческую родину лишь недавно. Жил он в усадьбе в далеком далеке, приглашение было на два лица, и шеф распорядился, что поедут Груня и оператор, хотя желающих было много – всем хотелось интервьюировать великого писателя!

Груня оставила Ванечку маме, выдала кучу распоряжений, чувствуя себя почти что Евгением Киселевым, и оператор повез ее по худым российским дорогам в худой российской машинке в далекое далеко.

Осень была. Листья сыпались. Шоссе упиралось в низкое кудлатое небо. Приемник пел про то, что никто и никогда «так не называл ее по имени».

По имени ее называл только Макс. Даже мама часто путалась, а Макс никогда.

Писатель им с оператором не понравился. Вот не понравился, и все тут.

Какой-то он был слишком уверенный в том, что он – гений. Кроме того, он имел слишком уж безапелляционное мнение о том, как именно следует жить всем в этой стране, включая Груню и оператора, а они точно знали, что так жить не смогут никогда. У него был назидательный тон, нарочито народные словечки и присказки, обязательные иконы в углу совершенно американского кабинета.

Уже ничего не хотелось – ни блестящего интервью, которое, по замыслу, должно прославить их как знаменитых журналистов, ни ночевки в просторных комнатах, убранных в «русском духе». И все казалось в тягость – постный обед, послеобеденная прогулка с женой писателя, которая, безукоризненно следуя законам жанра, рассказывала им, как велик ее муж и как был гол, нищ, сир и убог, и семейные реликвии, к которым они были допущены, как почетные гости – с поминутными оговорками, что не все, даже почетные, допускаются до этих самых реликвий. К вечеру Груня устала так, что еле-еле выждала время, когда уже было пристойно удалиться в свою комнату в «русском духе».

Она долго стояла под душем, потом причесывалась перед зеркалом – клетчатая теплая пижама, бледное лицо, отросшие до плеч темные волосы. Потом бросила щетку, упала животом на широченную кровать и, словно бы торопясь отделаться от всей ерунды этого дня, от разочарования, от чувства недовольства собой, позвонила Максу.

Он нисколько не удивился – он никогда и ничему не удивлялся, особенно с тех пор, как умер на кухне.

Она быстро рассказала ему все, катаясь по постели и то так, то эдак рассматривая деревянные лакированные потолки. Потолки были сказочной красоты.

Он несколько раз сочувственно хмыкнул, спросил, когда заканчивается визит и во сколько он может приехать к Ванечке.

– У вас дождь? – спросила Груня. – Тут дождь. У меня окно открыто, и так здорово пахнет лесом.

– Ты простынешь, – тут же сказал он. – Холодно на улице.

Груня засмеялась.

– Купи завтра чего-нибудь, когда поедешь к нам. Я ужин приготовлю.

Он помолчал. В предложении ужина было что-то новое, как будто обещание, или возвращение, или это осень виновата и ее плохое настроение?

Он пообещал, что купит «чего-нибудь», и они попрощались. Он – задумчиво, она – неохотно. Макс был свой, а окружающий дом слишком чужой, чтобы она могла чувствовать себя спокойной.

Наутро тоже было пасмурно, и до завтрака Груня вышла на террасу подышать. Ей очень хотелось уехать, но оператор должен был снимать натуру, а она знала, что дело это небыстрое, и до вечера они как пить дать проснимают, и хорошо если удастся уехать сегодня, можно и до завтра застрять, вполне!

Тяжелые капли со стуком падали на деревянные перила. Сырой плотный ветер, пахнувший грибами, лесом и прелыми листьями, дунул в лицо, растрепал волосы. Груня спустилась с крыльца и пошла между деревьями, трогая мокрые шершавые стволы. Рваные низкие тучи летели над далеким шоссе. Какая-то машина свернула с дороги и теперь ехала по проселку, ныряя, как пловец в воду, в дрожащие желтыми и красными листьями кусты на обочине.

Груня все шла и шла и остановилась, только когда оказалась нос к носу со своим бывшим мужем.

– О господи, – сказала она, не придумав ничего лучшего. – Откуда ты взялся?!

– Из Москвы. – Он пожал плечами. – Я решил, что тебя нужно забрать. Поедем?..

Она смотрела на него во все глаза. Он был небрит, и светлая щетина странным образом молодила его, и она вдруг удивилась, что этот человек – в свитере и короткой кожаной куртке, высокий, худой, улыбающийся странной улыбкой, – ее бывший муж. Он не может быть ее бывшим мужем, ведь никогда раньше она его не видела!

Никогда.

– Ты проехал триста километров, потому что вчера у меня было плохое настроение? – спросила Груня у этого незнакомого человека, мимолетно удивившись, что привычно называет его на «ты».

Он опять пожал плечами.

– Ты… можешь уехать?

У нее было три секунды, чтобы принять решение. Три удара глупого сердца, которое всю предыдущую жизнь билось только для Глеба – по крайней мере Груне так казалось.

Раз. Два. Три.

Груня взяла бывшего мужа за отвороты куртки и сказала быстро:

– Как хорошо, что ты приехал! И как это ты… догадался? Я… сейчас. Я только пойду скажу им, что уезжаю, а то они будут меня искать. И сумка. Я возьму сумку.

– Ты не торопись. – Он посмотрел на ее пальцы, державшие его куртку. Она разжала руки. – Я подожду тебя в машине.

Все неожиданно стало прекрасно, и, прощаясь с писателем и его женой и выражая сожаление по поводу краткосрочности ее визита, она сияла такой шикарной улыбкой, что видавший виды писатель неожиданно смутился, заподозрив неладное.

Они долго ехали и молчали. У Груни горели щеки, и она время от времени трогала их горячими растопыренными ладонями.

Зачем он приехал?.. Как это вышло, что он приехал?..

Может, бабушка права, а она, Груня, не права?..

– А почему ты не на работе? – вдруг спросила она.

– А потому, что сегодня суббота.

– Макс, я такая свинья.

Он сбоку посмотрел на нее.

– Я… не понял.

– Макс, я все время ужасно себя веду, а ты мне все прощаешь, – выговорила она, раздражаясь. – Лучше бы не прощал, ей-богу! Ты же не архангел Михаил, черт тебя побери!

– Ну хочешь, я тебя в следующий раз побью, – предложил он. Что его так развеселило – непонятно.

– Я ничего не понимаю! – крикнула она. – А ты мне ничего не объясняешь! Ты только все время изображаешь какое-то непонятное скучное благородство!

– Я не умею разговаривать такие разговоры, – сказал он. – Я люблю тебя. Я уже говорил однажды. С тех пор ничего не изменилось. Я люблю тебя и Ванечку.

– Это не любовь, а черт знает что!..

– Это у тебя не любовь, а черт знает что, – отрезал он. – В Суздале есть «Трактир Тучкова». Может, поедим?

Вот и поговори с ним! Она про любовь, а он про трактир! Но даже это не испортило Груне настроения.

Дождь пошел сильнее, когда они остановились у маленькой гостинички-теремка, и пока бежали от машины под крышу, дождь вымочил волосы и лица, и они отряхивались в сухом и теплом нутре ресторана как две собаки.

Они обедали очень долго, и уезжать им не хотелось, как будто они и впрямь счастливая пара, и им приятен этот неожиданный короткий отдых вдвоем, и они стараются растянуть его подольше. Груня рассказывала ему все сначала – как встречали, чем кормили, что говорили, – и он слушал, удивлялся, переспрашивал и засмеялся, когда она в лицах представляла диалог писателя и его супруги о том, кто более велик в вопросах философии – сам писатель или же Розанов. Писатель из природной скромности считал несколько более великим Розанова, а супруга наоборот.

Когда перевалили через Розанова и дошли до кофе – огненного кофе в больших глиняных кружках, согревавших душу и руки, – Макс вдруг предложил:

– Давай останемся.

– Что значит – останемся?

– До завтра. Это же гостиница. Позвоним нашим, скажем, что вернемся завтра. Завтра… выходной.

Но разве дело в том, выходной завтра или нет!

Он предлагал ей себя. Или не предлагал? Или она опять все неправильно поняла? И как понять правильно?!

Будь на ее, Грунином, месте бабушка, она моментально все поняла бы!

И случилась у них ночь любви, как пишут в романах. Впрочем, все врут в романах. И не ночь, а день, ночь и еще полдня, кажется.

Господи, помоги нам!..

Они даже почти не разговаривали, хотя, пожалуй, следовало бы. Они просто попали под водопад – трудно разговаривать, попав под водопад.

Вокруг ревело и грохотало, какие-то глыбы ворочались вокруг них, какие-то силы становились на дыбы и что-то все рушилось и падало. Наверное, именно так небо падает на землю.

И никогда, ни одного раза до этой неожиданной остановки в гостиничке города Суздаля оно никуда не падало, всегда прочно держалось на своем месте.

Какой там тренировочный комплекс с контролем дыхания и пульса и втягиванием живота до самого позвоночника – из эстетических соображений!

Груня вдруг поняла, зачем все это нужно – свинцовое небо над дорогой, желтые листья, мужская небритая щека у края свитера, а раньше не понимала!

Неожиданно ей стало ясно, что все время, с того самого момента, когда она толкнула его попкой и томатный сок вылился на галстук, она только и ждала, когда наконец сможет вцепиться в него, попробовать на вкус, оценить со всех сторон, подышать в шею или в сгиб локтя, чтобы он даже не застонал, а завыл от отчаяния и боли – и посмотреть, что из этого выйдет.

Из этого вышло – много чего.

Она ласкалась к нему, как будто он вернулся живым с войны, как будто она не чаяла его больше увидеть, а он самый нужный, единственный на свете человек. И свободу она вдруг обрела, и уверенность, и защищенность, и потом все это исчезло, и остался только он, со всей своей мужской недоласканностью, смущением и постепенной потерей рассудка.

Странно, что она раньше не понимала, ведь это так очевидно. Пятый элемент. Любовь. Немножко не то, что виделось в студенческих снах.

Он стонал и рычал рядом, возле самого ее уха, которое было предназначено только для того, чтобы он стонал и рычал в него. Он подставлял себя ей, стараясь, чтобы она не пропустила ничего, попробовала все. Они не говорили, не думали, не играли, не выискивали удобных положений и не изобретали изысканных ласк.

И главное, самое главное – как просто это было! Ветер дует. Вода течет. Огонь горит.

Ах, черт возьми!..

Оказывается, великая литература как раз об этом и ни о чем другом. Кто-то посмеялся над ними, решив прямо сейчас, в эту минуту, в суздальской гостиничке продемонстрировать им двоим – зачем. Во имя чего.

Нет ни конца, ни края, разве вы не понимаете? Эх вы! Только так, и больше никак, и еще немножко так, и еще сильнее, и еще чуть-чуть. Задумано было именно это, а вовсе не то, что вы по глупости и лености своей называете любовью! Кто вам сказал, что ваша суетливая сиюминутная торопливая похоть комнатной температуры, со всех сторон обложенная бытом, как татары Иваном Грозным под Казанью, и есть любовь?! С чего вы это взяли?! Ошиблись, что ли? Вот так, всем скопом, называемым человечеством, взяли и ошиблись? Дураки, только и всего.

Понятно зачем и нестрашно, только когда есть вот это – и еще немножко так, и еще сильнее, и еще чуть-чуть. Можно стирать носки и наволочки, варить борщи, ходить на работу, когда знаешь, что оно – с тобой, все время где-то рядом, в суздальской гостиничке, к примеру. Только в этом случае не имеет значения зубная щетка в пакетике и нищета спального района, и осень, и что все так быстро и так безвозвратно, и жалко, что столько времени потеряно даром, и он в этом виноват – она же не знала!..

Она не знала, а он знал, потому что еще тогда говорил ей, что любит ее немножко не так, как она это себе представляет, так вот, оказывается, – как!

Только так. И больше никак.

Спустя тысячелетия и века, после всех катастроф, ураганов, тайфунов и землетрясений, после гибели цивилизации и ее отчаянного возрождения, после того, как их, обессиленных, выбросило на берег, он решил попробовать пошевелиться, чтобы проверить, слушается ли его тело.

Он пошевелился и не понял, слушается или нет. Ощущения не возвращались, а вернувшиеся были не те, к которым он привык за сорок лет пути и за двадцать с лишним своей мужской жизни.

Его сообщница, его бывшая жена, – его все! – не подавала никаких признаков жизни. Тогда он испугался и потряс ее. Она шевельнулась, по ней как будто прошла приливная волна и опять затихла.

– Ты жива? – глупо спросил он.

– Точно не знаю, – отозвалась она откуда-то издалека и потом стремительно приблизилась. – Почему ты не рассказал мне, Макс?!

– Что?..

– Ну, вот это… все.

Он не понимал или делал вид, что не понимает, а может, так они устроены, что и вправду не могут говорить об этом. Может, именно в этом случае их поражает немота. Все-таки они пришельцы, инопланетяне, чужаки. В той, настоящей, реальности это было совершенно понятно, и кое-какие знания Груня оттуда захватила сюда.

– А почему раньше?.. – начала было она, но Макс перебил:

– Всегда. Только ты не хотела и…

– Нет, не я, а ты! Ты же знал! Ты знал, да?

– Да, – покаялся он. – Наверное, тебе нужно было время.

Груня возмутилась:

– При чем тут время?!

Он улыбнулся, лег на спину и уложил Груню себе под мышку.

– Я всегда знал, что ты… – тут он вздохнул протяжно, – что ты… предназначена для меня. Меня бесило, что ты не понимаешь, а это совершенно очевидно!

– Бесило? – недоверчиво переспросила Груня. Она не могла себе представить, чтобы Макс «бесился». Может, если бы могла, все давно встало бы на свои места.

– Ты – единственный человек для меня, – задумчиво продолжал Макс, – но я не уверен точно, может, это бывает… односторонне? Может, ты для меня, а для тебя кто-то другой? Не я?

– Нет, – уверенно возразила новая Груня. – Так не бывает. То есть односторонне не бывает. Прости меня, пожалуйста, я была свиньей. Простишь?

Муж вдруг захохотал, приподнялся на локте и цапнул ее зубами за шею. Груня охнула. По позвоночнику сверху вниз прошел озноб. Прошел и оставил за собой замершую в ожидании дорожку. Макс провел по дорожке горячей ладонью – снизу вверх.

– Давно тебя надо было послать к писателю, – сказал он ей в ухо, – сразу же.

И водопад грянул снова, материализовавшись из воздуха, сумрачного от дождя и осени за окнами, и загрохотал, и завыл, и стало невозможно разговаривать, да не очень-то и хотелось.

Грохотало и ревело долго, а когда утихло, оказалось, что уже утро, Макс громко и фальшиво поет в душе, а в Груниной сумке звонит телефон.

Кое-как, помогая себе руками, она сползла с кровати, потянула сумку, долго копалась, искала, потом нашла мобильник и некоторое время смотрела, не понимая, что должна с ним сделать. Потом вспомнила.

– Алло.

– Это ты? – нежно спросил из трубки Глеб, не признававший ее литературного имени.

– Я, – призналась Груня, соображая, кто это может быть.

Ах да. Это Глеб. Любовь всей ее жизни.

– Ты где?

– Где я? – удивилась Груня. – Я здесь. А что?

Макс все пел в ванной, она слушала его пение и не слышала Глеба в трубке.

– Груня, – осторожно позвал ее Глеб впервые за все десять лет, – ты меня слышишь?

– Слышу тебя хорошо, – уверила она.

– Что? – закричал Макс из ванной. – Я сейчас выйду, здесь ничего не слышно!

– Он сейчас выйдет, – сообщила Глебу Груня.

– Кто выйдет?! Откуда?!

– Вы ошиблись номером, уважаемый, – твердо сказала Груня, – извините меня, пожалуйста. Я его только что нашла, и теперь мне надо хорошенько смотреть за ним, чтобы не потерялся, понимаете?

Глеб растерянно молчал. На заднем плане, с его стороны трубки, булькал ненавистный джаз. Груня засмеялась. Теперь этот самый джаз не имел к ней никакого отношения, зато фальшивое пение из ванной имело самое непосредственное, и – боже мой! – что это было за счастье!

Она даже прощаться с Глебом не стала, просто нажала красную кнопку, и все. Повернулась, натолкнувшись глазами на голого Макса, который вывалился из ванной, и удивилась. Вид у него был странный.

– Ты что?

– Кто тебе звонил?

– Никто мне не звонил, – честно ответила Груня, – какой-то придурок номером ошибся.

Потянула за полотенце, которое ее муж держал в руках, подтащила Макса к кровати, толкнула, повалила и проворно устроилась рядом.

Оказывается, ей нужно совсем немного. Оказывается, ей нужен Макс – и весь мир в придачу, только и всего.

Глеб, наверное, все еще продолжал любить родину, но ей стало все равно – она его больше не любила.

Собственно, она никогда его не любила.

Сноски

1

Это частная собственность! (искаж. англ.)

2

Баако, иди сюда! (франц.)

3

Вышвырни их отсюда! (франц.)

4

Мне надо одеться (англ.).

5

БУР – барак усиленного режима.

6

Итальянский телеканал.

Content

Весенний детектив 2015 (сборник)

Татьяна Гармаш-Роффе Сказки Сиреневой долины

Евгения и Антон Грановские Незримый помощник

Анна Данилова Гример

Дарья Донцова Подарок для бабушки

Анна Князева В мертвом доме после полуночи

Анна и Сергей Литвиновы Последняя ночь в Риме

Ксения Любимова Родовое проклятье

Татьяна Полякова И жили они долго и счастливо…

Алла Полянская Смерть как улика

Галина Романова Кошка на окошке

Татьяна Устинова И весь мир в придачу

Сноски