Юлия Волкова

Выбери меня

«Мне известно… одно симпатическое средство, которое поразит ваших преследователей слепотой, короче говоря, оно подействует так, что вы все время будете являться с новым лицом и никто не сможет вас узнать».

Гофман.

«История о пропавшем отражении»

1. Утро туманное

Черная фигура вынырнула из тумана, медленно, но решительно приближаясь к Александре. Вариантов быть не могло — человек не просто шел по аллее в ее сторону, а направлялся именно к ней. В таких вещах невозможно ошибиться. Даже если не видно выражения лица идущего и его походка не вызывает подозрений. Саша непроизвольно остановилась и стала оглядываться. Клякса, как назло, бегала в отдалении, освободившись от ненавистного поводка. Хотя чем могла бы помочь своей хозяйке маленькая собачка? Разве что облаять незнакомца… Если тот не боится собак — дело бесперспективное. В который раз Саша отругала себя за то, что до сих пор не приобрела газовый баллончик или электрошокер, а то и оружие посерьезнее. Вряд ли бы ей, известной тележурналистке и ведущей рейтинговой передачи «Криминальные хроники», отказали в разрешении на небольшой револьверчик, помещающийся в сумочке. Но что-то в ее душе активно противилось приобретению и ношению какого бы то ни было оружия. Возможно, подсознательная уверенность, подтвержденная классиком: если у кого-то где-то висит на стене или лежит в кармане какой-нибудь ствол, он обязательно рано или поздно выстрелит. И не обязательно в воздух. А стрелять Саша не любила.

Расстояние между ней и незнакомцем неумолимо сокращалось, и она была уже готова смалодушничать и свернуть в сторону: через кусты на собачью полянку. А что тут такого? Она за собачку свою беспокоится, вдруг ее обижает какой-нибудь волкодав? Саша уже набрала в грудь воздуха, чтобы кликнуть любимую псину и перепрыгнуть через узкую канавку, разделявшую тропинку и площадку, но незнакомец, словно предугадав ее намерения, ускорил шаг, а потом побежал, помешав ей осуществить задуманное. Потому что, если человек на всех парах мчится к тебе, а ты в это время сигаешь в кусты, твой поступок можно расценить только как бегство. В бегстве нет ничего плохого, если тебе угрожает опасность. Но угрожает ли опасность ей? В том-то и дело, что Саша не могла определенно ответить себе на этот вопрос. А когда какой-нибудь вопрос оставался открытым, она чувствовала себя не в своей тарелке. И объяснялось это не только складом характера, но и профессиональной привычкой — ведь Саша была «девушкой с криминальным уклоном», как иногда выражались остряки с телеканала, на котором она работала. А журналист с «криминальным уклоном», то есть занимающийся криминальной тематикой, хочешь не хочешь, а обязан давать ответы себе и телезрителю. Даже если это сопряжено с риском.

Между ними оставалось метров пять, когда фигура замедлила движение, а Саша смогла ответить себе по крайней мере на один вопрос. Да, это был тот же самый человек. Который неделю назад появился в сквере напротив здания, принадлежавшего телеканалу. Тогда внимание девушки только скользнуло по его нескладной фигуре и неряшливой одежде и переключилось на более важные объекты. В частности, на шофера микроавтобуса Анатолия, который с каким-то малопонятным злорадством сообщил съемочной бригаде, что бензин у него на пределе, а талоны начальник хозяйственного управления канала выдавать группе запретил по причине перебора лимита. Потому что, видите ли, Александре Барсуковой вместо двух положенных ездок приспичивает по пятнадцать в день делать. Саша тогда взвилась и думать забыла про человека в скверике — побежала ругаться в хозяйственное крыло.

Вспомнила она про него на следующий вечер, когда увидела возле собственного дома — на детской площадке. Он сидел на качелях, медленно покачивался, шкрябал носками ботинок по земле и в упор смотрел на нее. Тогда сердце ее слегка екнуло. Она давно привыкла к интересу окружающих, и хотя вот так — на расстоянии — ее, как правило, преследовали застенчивые поклонники и фанаты, но встречались наблюдатели и другого сорта. Один такой чуть не довел ее до невроза — уж слишком веяло от него потусторонним миром. Он изображал слепого, и Саша до сих пор не могла без содрогания видеть людей с белыми тросточками. Кроме того, ее «криминальная специализация» увеличивала шансы не понравиться представителям преступного мира, и понятно, какие последствия может иметь данное обстоятельство.

Тогда, возле дома, Саша заставила себя отбросить мысли о человеке на качелях, предпочтя страусиный способ решения проблемы и внушив себе, что все это просто случайность: подумаешь — человек на качелях качается… И конечно, никому о нем не рассказала. А вот сейчас жалела. Ведь могла же позвонить хотя бы Пирогову, его агенты в два счета выяснили бы все об этом странном типе. Но сделанного, вернее, не сделанного не воротишь. «Поздно, Саша, пить боржом…» — сказала она себе, хотя поговорка к ситуации и не подходила, сунула руки в карманы куртки, расставила ноги на ширину плеч и стала ждать.

Человек приблизился еще и остановился в двух шагах от нее. Она взглянула в его черные, слегка навыкате глаза, которые ничего, кроме болезненного нервного напряжения, не выражали, и перевела дух. Нет, она не успокоилась. Но интуиция подсказывала, что незнакомец не имеет по отношению к ней агрессивных намерений. А это меняло дело. Во всяком случае, пока можно было не бежать.

— Александра Николаевна… — задыхаясь и с непонятной тоской в голосе произнес мужчина, и это было похоже не на обращение, а на констатацию факта.

Саша окинула его взглядом и подумала, что в таком возрасте и с такой комплекцией еще рано задыхаться от небыстрого в общем-то бега. Видимо, у незнакомца были проблемы со здоровьем. На вид ему было лет тридцать, от силы тридцать пять. Среднего роста, худощавый и сутулый, он настороженно смотрел на Сашу исподлобья, и весь его облик заставлял думать о законченном неудачнике, который давно примирился с судьбой и плывет теперь по течению, даже не пытаясь шевелиться.

— Да, это я, — пробормотала она, не сумев перебороть себя и хотя бы изобразить доброжелательность, которой она обычно одаривала незнакомых людей при вынужденных встречах. Возможно, причиной этому было слишком раннее пробуждение: сегодня никто из домашних, кроме нее, не мог обеспечить утреннюю прогулку любимой собаке — мать уехала на месяц к подруге в Воронеж, а у отца, полковника милиции Николая Трофимовича Барсукова, с утра было важное совещание в Главке УВД.

Незнакомец как будто удивился такому отношению к его персоне, и в его глазах Саша прочла мимолетный укор. Правда, он тут же опустил ресницы и заворошил тонкими пальцами свою плохо постриженную шевелюру.

— Александра Николаевна, — еще тише произнес он, но теперь это уже походило на обращение.

— Я вас слушаю, — вздохнула Саша и поискала взглядом Кляксу, чтобы дать незнакомцу время набрать воздуху в легкие и произнести что-нибудь еще, кроме ее имени.

— Александра Николаевна, — повторил он в третий раз и поднял глаза. — Меня зовут Юрий, впрочем, мое имя… не имеет никакого значения. Я искал… Искал возможности встречи с вами… и вот… Хорошо, что у вас есть собака.

Саша терпеливо ждала конца этого сбивчивого монолога, но знала, что терпение ее скоро иссякнет и она не удержится, чтобы не выкинуть какую-нибудь штуку. Например, развернется и уйдет. Странный человек, кажется, это почувствовал, и следующие его слова прозвучали громче и торопливее:

— Понимаете, мне обязательно нужно было встретиться с вами без свидетелей. Не бойтесь, я не имею в виду ничего плохого. Поверьте мне, пожалуйста, я не ваш поклонник, то есть, конечно, поклонник, но… — Он смутился и смолк.

— Я верю вам, — усмехнулась Саша. Нелепый, заикающийся Юрий почему-то развеселил ее. — Итак?

— Итак? — отозвался он эхом и снова во взгляде его промелькнул укор. — Я хочу просить вас об одной вещи. Очень серьезной вещи… Я понимаю, что это прозвучит как… недопустимо… и кто я, собственно, такой… Хотелось бы убедить, но…

— А кто вы, собственно, такой? — окончательно развеселилась девушка.

— Я?.. В данный момент… никто… безработный… Это не имеет значения…

— А что имеет значение? — Саша решила помочь ему.

— Имеет значение то, — сказал он, набрав в грудь побольше воздуха и отчего-то прикрыв глаза, — что вам не следует сотрудничать с Полуяновым.

Саша и так-то не особенно двигалась, а тут просто остолбенела. Всякое, конечно, в ее жизни случается, и говорят ей разные неожиданные слова. Но чтобы вот так странно начиналось утро? Нет, такого странного утра у нее еще не было.

— А кто это — Полуянов? — с искренним интересом спросила она.

Юрий скривился в болезненной усмешке. Саша поняла, что он не поверил ей.

— Я немного информирован, — проговорил он с обидой. — Напрасно вы так…

— Возможно, — кивнула она. — Я вполне допускаю, что вы информированы. Да вот только я — нет. Ни с каким Полуяновым я не сотрудничаю. Три года назад я брала у одного Полуянова интервью в колонии для несовершеннолетних. Ему тогда было, если не ошибаюсь, тринадцать. Значит, сейчас шестнадцать. Коля Полуянов. Вы его имеете в виду?

— Вы шутите? — опешил ее собеседник.

— И в мыслях нет, — поморщилась она. — С утра, как правило, у меня нет никакого желания шутить.

— Вы хотите сказать, что не знаете Андрея Полуянова? — Юрий перешел на крик. — Андрея Дмитриевича Полуянова?!

— Честное слово, я его не знаю, — спокойно кивнула Саша. — В мире довольно большое количество людей, о которых я никогда не слышала. И вероятно, не услышу.

— Но… — Юрий вконец растерялся. Руки его безвольно опустились, а в глазах — Саша была в этом уверена! — появились слезы. Хотя, возможно, виною тому был прохладный осенний ветерок?

Нелепость происходящего заставила ее взять инициативу в свои руки.

— Послушайте, Юрий, — бодро произнесла телеведущая. — Давайте сделаем так. Вы расскажете мне, кто такой этот Полуянов и почему с ним нельзя сотрудничать. А там видно будет. Возможно, ваша информация окажется бесценной для меня. Ведь вы искали встречи со мной не ради развлечения? Или я ошибаюсь?

— Да… — пробормотал он. — То есть — нет… Конечно… Но я не понимаю… Я был уверен…

— В чем?

— В том, что он уже купил вас.

— Я не продаюсь, — возмутилась она.

— Вы работаете на телевидении. — В голосе Юрия послышались упрямые нотки. — Всегда кто-то оплачивает работу…

— Ну, если вы это имеете в виду… — Саша пожала плечами. — Работу мне оплачивает бухгалтерия. По распоряжению руководства канала.

— Собственно… — Юрий потер покрасневшую переносицу. — Я и хотел сказать… Полуянов купил свой предвыборный пиар на вашем канале. И не просто на канале, а в вашей молодежной программе.

— Да? — Саша подняла брови. — Интересно… Возможно, он сделал это недавно. Во всяком случае, пока информация об этом до меня не дошла. Но он ведь не единственный, кто покупает у нашего канала эфирное время для предвыборной кампании. Обычная практика. Мы — средство массовой информации. И чем же он знаменит, этот Полуянов?

Юрий вздохнул и начал сбивчивый рассказ.

2. Ты меня на рассвете разбудишь

Игорь Петрович Пирогов, по прозвищу Гоголь, проснулся от холода. Форточку в офисе он закрыть забыл, а теперь, как оказалось, еще куда-то подевалось любимое одеяло из верблюжьей шерсти. Игорь поежился, слабо потянулся и приоткрыл правый глаз. В поле зрения оказалась подушка с разбросанными по ней светло-золотистыми волосами. «А это еще что?» — забеспокоился Пирогов, отодвинулся и приподнялся. Обозрение стало обширнее. В зоне видимости появились аккуратный носик, пухлые губы, круглый подбородок и серебряное колье с прозрачными разноцветными капельками, плотно облегающее молочного цвета шею. Все, что ниже шеи, было прикрыто любимым пироговским одеялом.

Игорь вполголоса чертыхнулся, поднялся с офисного раскидного ложа и заковылял к форточке, попутно вспоминая, откуда здесь взялась эта дама. Память упорно отказывалась давать информацию, но логика подсказывала великому сыщику, что, скорее всего, это создание появилось вечером. Потому что утром и днем офис частного детективного агентства «Гоголь» был закрыт — это Пирогов помнил точно. Но по какой причине он оставил посетительницу в рабочем помещении, а не отправил домой, в данный момент Игорь ответить не мог. Он с тоской оглядел свой кабинет, и взгляд его остановился на пустой бутылке из-под «Капитанского джина», стоявшей на рабочем столе рядом с компьютером. Это же надо, до чего докатился: дам «Капитанским джином» поить! Как будто нельзя было послать за шампанским или там мартини каким-нибудь… И тут он вспомнил — нельзя было. Он вспомнил все.

«Визит дамы» начался с шумной возни в коридоре перед кабинетом директора агентства «Гоголь», то есть самого Пирогова. Поскольку в кабинете он находился в одиночестве и никаких конфиденциальных дел не делал, то дверь была закрыта не плотно и все звуки проникали к нему беспрепятственно. Два голоса — визгливый женский и ломкий мальчишеский — перемежались каким-то звяканьем, стуком и скрежетом. Так продолжалось несколько минут, прежде чем терпение Пирогова лопнуло и он решил разобраться в происходившем лично. Картина, которая открылась его взору, впечатляла. Юный сотрудник агентства Валька Первушкин, он же по совместительству — секретарь-референт шефа, пытался оттащить от входной двери офиса длинноногую дамочку, крепко вцепившись ей в талию. Мадам, которая была на две головы выше Первушкина, не сдавалась. Когда у нее получалось вырваться из Валькиных рук, она захлопывала дверь и начинала возиться с замками и цепочками, а Валька снова бросался, обхватывал ее и изо всех своих сил дергал и тянул. Сцена, озвученная отборной бранью с обеих сторон, напомнила Игорю игру в американский футбол. В конце концов борющиеся оказались на полу, Валька в очередной раз выругался, а посетительница заверещала и укусила секретаря-референта за указательный палец. Теперь уже заверещал Первушкин.

Пирогов подскочил к парочке, отбросил Первушкина подальше, одним рывком поднял дамочку и рявкнул на нее каким-то нечленораздельным междометием. Та на секунду замерла, с испугом посмотрела на Игоря, а затем с удвоенной энергией метнулась к двери и схватилась за кодовый замок. Директору агентства пришлось применить классический полицейский захват и доставить посетительницу к себе в кабинет в скрюченном состоянии.

— И что это значит? — грозно спросил он, когда буйная дамочка съежилась в кресле для посетителей и, взглянув на Пирогова, бурно разрыдалась.

— З-замки… дверь… — сквозь рыдания ответствовала она.

Через несколько минут Игорь смог уразуметь, что дамочка умоляет его закрыть офис на все имеющиеся в нем запоры и задвижки и не отвечать на телефонные звонки. Пирогов не привык потакать прихотям тех посетителей, которые еще не стали клиентами, но на всякий случай попросил Первушкина привести в действие кодовую охранную систему офиса. Валька что-то проворчал, но ослушаться не посмел, хотя в присутствии сотрудников двери агентства по традиции были всегда гостеприимно распахнуты настежь. Еще через полчаса Пирогову удалось выяснить, с чем пришла к нему потенциальная клиентка.

Двадцатипятилетняя Оксана Валерьевна Полуянова была женой директора рекламно-информационного концерна «Гермес» Андрея Дмитриевича Полуянова. Игорь впервые слышал и о нем, и о его концерне, поскольку реклама агентства «Гоголь» была пущена на самотек, информацию Пирогов привык черпать из проверенных источников, а в криминальной хронике Полуянов не мелькал. Не прекращая рыданий, Оксана Валерьевна поведала сыщику, что Полуянов — негодяй и скотина, редкий день в семье проходит без потасовок, в результате коих у нее все тело в гематомах и ссадинах. Дамочка попыталась продемонстрировать их Пирогову, но он остановил ее порыв. Кроме того, Полуянова сообщила, что муж изменяет ей с разными омерзительными тварями обоего пола, а может быть, не брезгует и братьями нашими меньшими, и вообще, он вор, бандит и мошенник.

— Вы обратились не по адресу, — сказал Игорь, выслушав откровения посетительницы. — Вам в прокуратуру надо. Здесь же — частный сыск. Дела конфиденциальные, юридического статуса не имеющие. А гематомы подпадают под статью закона.

Несчастная Оксана Валерьевна разрыдалась еще громче и сообщила, что ее муж может оплатить содержание не только прокурора, но и всей его семьи до десятого колена, если это потребуется.

— И что же? — меланхолично спросил Пирогов. — Чем я-то могу вам помочь? Я не могу.

— Можете, — выдохнула Оксана, с какой-то непонятной торжественностью посмотрела на Игоря, и он заметил, что слезы в ее глазах мгновенно высохли. Великий сыщик нисколько не удивился данному феномену, поскольку видел в этом кресле не один десяток дамочек самого разнообразного сорта, в том числе и актрис. Если бы возле его кабинета стояла очередь, конечно, Пирогов нашел бы способ выпроводить Полуянову незамедлительно. Но очереди не наблюдалось, поэтому он откинулся в своем крутящемся кресле с пружинящей спинкой и подбодрил даму:

— Могу? Чем же?

— Мне нужен развод, — твердо проговорила она и требовательно посмотрела на Гоголя.

— Это в загс, — осторожно дал новый совет Пирогов. — Или в гражданский суд, если у вас есть общие дети или ваш супруг не согласен на развод.

— Общих детей нет, — с непонятной для Игоря язвительностью сказала Оксана Полуянова. — А вот несогласие, я думаю, есть. По доброй воле он не станет со мной разводиться. Ведь у нас — брачный контракт.

— Если контракт, тогда однозначно — в суд, — просветил ее Пирогов. — А не в частное сыскное бюро. Мы занимаемся пропажей кошечек, собачек, иногда — людей… Ну и мелочи всякие…

— Знаю я, чем вы занимаетесь. — Посетительница резко махнула рукой, словно шашкой рубанула. — Мне вас рекомендовали как исключительно порядочного сыщика.

— Благодарю. — Игорь склонил голову, не в силах сдержать довольной улыбки. Не часто он приятные вещи о себе слышал. Тем более от незнакомых людей. — Но все же я полагаю… — начал он.

— Да выслушайте же меня! — воскликнула Оксана и с силой топнула ножкой о мягкий ворсистый ковер, который Игорю презентовал один благодарный барыга.

— Я пытаюсь, — смиренно ответил он и подпер щеку кулаком.

Оксана Валерьевна Полуянова вдруг пронзительно посмотрела на великого сыщика, и только тогда он осознал, что у нее довольно-таки симпатичное личико. Фигуру же он отметил еще раньше — она была выше всяких похвал. В меру полная грудь, осиная талия, ну а бедра… Бедрами он восхитился, еще когда тащил ее в свой кабинет.

Даже если женщина некрасива и осознает свое несовершенство, то есть над ее натурой властвуют некоторые комплексы, она всегда замечает на себе заинтересованные мужественные взгляды, рождающиеся по тому или иному поводу. Оксана Валерьевна не была некрасивой, и неизвестно, имелись ли у нее комплексы. Она сразу же почувствовала заинтересованность Пирогова и слегка переменила позу, дабы предстать перед его взглядом полным совершенством. Игорь сдержал вздох, угадывая женское коварство, попытался найти в чертах Полуяновой что-нибудь некрасивое, но не нашел и опустил глаза — на новую компьютерную «мышку» с двумя колесиками и подсветкой.

— Так вот! — торжественно провозгласила она. — Наш контракт предполагает равные обязанности супругов.

Игорь кивнул в поддержку такого современного контракта.

— Это означает, — Оксана повысила голос, — что мы одинаково старательно исполняем супружеские обязанности, не смотрим по сторонам и обеспечиваем нормальный быт для семейной жизни. Этот пункт дифференцирован.

Последней фразой Игорь просто восхитился: надо же, дамочка знает такие словечки!.. Да какая она к черту дамочка! Обыкновенная девчонка, только отлично одетая и не в меру хорошенькая.

— Он обеспечивает материальную часть, — пояснила Оксана, — а я — техническую.

— Гм… — не удержался Пирогов. — Я не очень понимаю последний пункт…

— Да что тут непонятного? — Она снова рубанула воображаемой шашкой. — Он зарабатывает бабки, а я содержу в порядке дом. Чтоб было приятно туда прийти. И чтобы ужин был вкусным, если он соблаговолит поужинать дома.

— А… Ну, конечно… — пробормотал Гоголь. — Это разумно со всех точек зрения.

В выражении лица Полуяновой проступила ирония.

— Разумно! — фыркнула она. — Только я свои условия выполняю, а он… Скотина!

— Бывает, — с легким сочувствием произнес Пирогов.

— В контракте указано, что в случае неисполнения кем-либо из супругов своих обязанностей, — Оксана нахмурилась, — противоположная сторона вправе расторгнуть контракт и получить серьезную компенсацию за моральный ущерб. Помимо половины всего имущества — движимого и недвижимого. Размер компенсации указан конкретно: двести пятьдесят тысяч долларов.

— Ого! — не удержался Игорь. — Рискованная сумма. Ваш супруг молод? Чем старше муж, тем больше э… риск форс-мажора.

— Оставьте! — поморщилась она. — Теперь мне понятно, что он мог указать любую сумму, хоть двести пятьдесят миллионов: условия контракта он выполнять не собирался и разводиться со мной — тоже. Ни при каких обстоятельствах. Однажды он мне так и сказал.

— Я могу его понять. — Пирогов решил сделать Оксане Валерьевне комплимент. — Разводиться с красивой женщиной — нет более страшного греха.

— Плевал он на мою красоту! — вскричала она, и глаза ее сверкнули яростью. — Видели бы вы, с кем он якшается на своих оргиях! Красивая жена ему нужна для престижа. Чтобы на каких-нибудь важных тусовках задирать нос: вот он — я, все у меня, как у всех, и даже лучше! Да и капиталы папенькины, полагаю, для него не лишние.

— А кто у нас папенька? — встрепенулся Игорь.

— Неважно, — смутилась Оксана. — Но пока Полуянов мой муж, отец считает своим долгом не отказываться… от финансирования некоторых его проектов. Он говорит, что в определенных кругах этого требуют правила приличия.

— Он не в курсе ваших… э… конфликтов с мужем? — полюбопытствовал сыщик.

Оксана Валерьевна нахмурилась.

— Я с детства не привыкла ябедничать родителям. У них своя жизнь, у меня своя.

— Понятно, — протянул Игорь. — Но непонятно все-таки, чем я могу быть вам полезен, Оксана Валерьевна.

— Я хочу получить развод. — Красавица посмотрела на Пирогова, как на несмышленыша. — Для этого мне нужны основания. Документально зафиксированные. Полагаю, это не очень сложная работа для частного сыскного агентства. Можете назвать любую сумму.

— В каких пределах? — осторожно поинтересовался Пирогов.

— В разумных, — усмехнулась она. — Мне известны приблизительные тарифы на скрытую съемку.

Игорь вздохнул и покачал головой.

— Видите ли, подобного рода деятельность — не наш профиль, Оксана Валерьевна. Мы стараемся не выходить из рамок закона. Надеюсь, вы меня понимаете.

— Я понимаю, что, не нарушая закона, частное сыскное агентство держаться на плаву не может, — твердо проговорила она. — Сколько вы хотите за качественную съемку развратных действий моего мужа?

Игорь порылся в визитнице, стоявшей на столе, извлек оттуда несколько карточек и протянул посетительнице.

— Это фирмы, которые смогут вам помочь наверняка, — сказал он.

Она швырнула визитки на стол.

— Нет.

— Почему? — искренне удивился он.

— Если я пришла к вам, значит, мне нужны именно вы, — не терпящим возражений тоном проговорила она. — Я не люблю, когда меня отфутболивают. Семьдесят пять тысяч. Налом. Помимо расходов. Естественно, в твердой валюте.

— Что? — опешил Игорь.

— Вы слышали, — отрезала она и закинула ногу на ногу.

Пирогов громко сглотнул слюну и замер. В позе каменного изваяния он пробыл довольно долго. Красавица терпеливо ждала его оживления, не сводя с него насмешливого взгляда. Впрочем, в этом взгляде слегка угадывалась и мольба.

Из позиции памятника самому себе Игоря вывел громкий стук в дверь. Оксана Валерьевна, издав сдавленный крик, вскочила и заметалась по кабинету сыщика, видимо, в надежде отыскать платяной шкаф или потайной люк, в который можно было бы провалиться, исчезнув без следа. Игорь с интересом понаблюдал за ее передвижениями, отнял горшочек с редкой породой кактусов, который она схватила в запале, и хорошо поставленным голосом приказал кому-то за дверью войти. Теперь в изваяние превратилась Оксана Валерьевна. «Кто-то за дверью» оказался Валькой Первушкиным, который поинтересовался у шефа, не требуется ли сварить кофе, а также сообщил, что под дверью офиса собрались какие-то подозрительные личности, которые во что бы то ни стало хотят войти внутрь и поговорить с известным сыщиком.

— Это они! — взвизгнула красавица и почему-то схватилась за горло.

— Кофе свари, кто они? — произнес Пирогов скороговоркой.

— Полуянов со своими бандитами, — просипела она.

— Братки от Антона, — возразил ей Первушкин. — Говорят, что у них есть для вас заказ, Игорь Петрович.

— Заказ от антоновских братков? — засмеялся Пирогов. — Что-то я нынче стал пользоваться чрезмерной популярностью. Не к добру это. А Полуянова там нет среди них?

— Посторонних не видел, — с достоинством ответствовал Валька и выпрямился. — А под дверью стоят Тамагочи, Покемон и Чебурашка.

— Из новой поросли, — вздохнул директор сыскного агентства. — У тебя хватило ума сказать, что меня нету?

— Хватило. — Валька выпрямился еще прямее. — Че им по существу сказать-то?

— Пусть приходят в пятницу, — сказал Игорь. — А лучше созвонимся. С ихним, этим, как его — Диней?

— Ну, — кивнул Первушкин. — Он там у них за интеллектуальный сектор отвечает.

— Вот-вот, оч-хорошо, — пробормотал Пирогов. — Мадам, успокойтесь. Сейчас будет кофе.

— Ага… — прошептала Оксана Валерьевна и стала медленно заваливаться на дорогой ковер.

— Первушкин, нашатыря! — заорал Игорь.

— А что это такое? — вежливо поинтересовался секретарь-референт.

Что происходило далее, Игорь помнил фрагментарно. Оксана Валерьевна периодически приходила в себя, умоляла никому не открывать дверь, просила ее спрятать… Утром он был уверен лишь в одном: договор о фронте работ сыскного агентства «Гоголь» они так и не подписали…

3. Собака бывает кусачей…

— Это страшный человек, — сказал Юрий. — Из тех, что мать родную съедят и не подавятся.

— Это метафора, — вздохнула Саша. — Но даже если он монстр, я не могу идти против воли руководства. К тому же покажите мне ангела, который собирается баллотироваться в Думу… Я буду агитировать за него в своих программах безвозмездно.

— Я не умею объяснять, — сморщил нос Юрий. — Андрей Дмитриевич — бандит. Из отморозков. Хотя пытается выглядеть цивилизованным человеком. Он будет предлагать вам изобразить его как друга молодежи. Он содержит несколько колледжей гуманитарного направления. Платит стипендию студентам. Спонсирует культурные программы. Спектакли, классические концерты, выставки. Открыл две столовые для бездомных детей. Оплатил несколько некоммерческих изданий произведений молодых авторов. Хорошая литература, кстати сказать… Он идет на все, чтобы приблизиться к государственному управлению.

Саша немного подумала. Потом осторожно произнесла:

— Но ведь это хорошо…

— Что — хорошо? — воскликнул Юрий. — Что он изображает из себя хорошего человека?

— Что он все это делает, — пояснила она.

Собеседник посмотрел на нее ошеломленно и задумался. Против слов Александры возразить было нечего.

— Но… вы не понимаете… — через некоторое время пробормотал он. — Такие люди не должны не только избираться в государственные структуры, но и вообще жить на свете.

Саше порядком надоел этот беспредметный разговор.

— У вас есть какие-то факты? — сухо спросила она.

— Как вам сказать… У меня есть информация, в достоверности которой я убежден. Но моей убежденности недостаточно, чтобы идти с этой информацией в прокуратуру.

Далее Юрий стал торопливо рассказывать Саше историю, которая вполне тянула на сценарий примитивного российского ужастика. Или на текст контрпропагандистской листовки противников кандидата в депутаты. Из слов Сашиного собеседника выходило, что Андрей Дмитриевич Полуянов, еще будучи студентом психологического факультета Педагогического университета, проявил незаурядные способности в криминальном бизнесе. Подрабатывая в одной риэлтерской фирме, он специализировался на расселении больших коммуналок в престижных районах города. Криминальная деятельность его на этом поприще была банальной: он кидал одиноких пенсионеров и инвалидов, поначалу обещая им горы златые, а в итоге они оказывались либо в общежитиях семейного типа, либо в доме престарелых, либо вовсе пропадали. Небанальным был размах Андрея Дмитриевича. За полгода он расселил около ста двадцати таких квартир, заработав при этом свой первый миллион. А затем резко переквалифицировался в акулу рекламно-информационного бизнеса, прикупив пару издательств и несколько маленьких типографий. Дела пошли в гору, помимо ярких порнографических журналов и рекламных проспектов, Полуянов приторговывал конфиденциальной информацией, оброс солидными связями и покровителями, не стеснялся в выборе средств борьбы с конкурентами и по окончании университета являлся вполне преуспевающим бизнесменом, имеющим определенную репутацию в определенного рода кругах. Тогда же он начал задумываться о политической карьере, ибо предпосылки для нее уже имелись в полном объеме.

— Однажды, — захлебываясь проговорил Юрий, — он купил две цистерны соляной кислоты. Как вы думаете, зачем генеральному директору рекламно-издательского концерна такое количество соляной кислоты?

— Вы хотите сказать, что в ней он растворял конкурентов? — нервно усмехнулась Саша.

— Именно так, уважаемая Александра Николаевна! — воскликнул Юрий.

— Вы располагаете доказательствами?

— Какие могут быть доказательства в соляной кислоте? — скривился он.

— В кислоте их быть не может, — кивнула она, начиная слегка уставать от нервной экспрессии собеседника. — Тем не менее вы делаете определенное утверждение обвинительного характера. Кстати, откуда у вас эти и прочие биографические сведения о Полуянове? Какое вы имеете к нему отношение?

Юрий вдруг сник и затеребил воротник плаща. Саша нахмурилась, заметив, как сильно дрожат у него пальцы. «Он определенно чем-то болен, — подумала она. — Возможно, это какое-то нервное или даже психическое расстройство. А если он и вправду сумасшедший? А я тут с ним так вот, запросто… стою…» В ее душе снова шевельнулось беспокойство и желание разыскать Кляксу. Он посмотрел на девушку исподлобья, виновато улыбнулся и тихо проговорил:

— Теперь я не имею к его делам никакого отношения. Но когда-то был в курсе. Видите ли… Мы были большими друзьями. Во всяком случае, мне так казалось… Я никогда не отказывал ему, когда он нуждался… в поддержке. А потом он перестал в ней нуждаться.

Саша хотела поинтересоваться, какого рода поддержку оказывал хваткому бизнесмену ее собеседник, но в этот момент откуда-то из канавы пулей вылетела пропавшая Клякса. Увидев незнакомца, стоявшего рядом с хозяйкой, она резко затормозила, вздыбила шерсть, утробно зарычала, как большая собака, и, похоже, была готова вцепиться ему в штанину. Реакция Юрия поразила Сашу до глубины души. Он вздрогнул, взвизгнул и рефлекторно спрятался за ее спиной. Саша цыкнула на свою грозную защитницу, прицепила карабин поводка к дужке ошейника и со смешанным чувством посмотрела на этого странного человека. Она сказала себе, что такие люди достойны жалости, а не презрения, что стыдно презирать таких людей, но… ничего не могла с собой поделать.

— Где я смогу найти вас в дальнейшем? — спросила она только для того, чтобы справиться с неприятным чувством.

Юрий засмеялся хриплым смешком.

— В доме призрения, уважаемая Александра Николаевна. То есть в муниципальном доме инвалидов имени Коллонтай. Я теперь там обитаю. И знаете, кого мне нужно благодарить за это?

Ей стало ужасно неуютно, и она с излишней пристальностью начала рассматривать какую-то грязь на собачьем загривке.

— Но это все ерунда, право слово… — пробормотал ее странный собеседник. — Я хотел предупредить вас совсем о другом. Сотрудничество с Андреем Дмитриевичем Полуяновым, любое сотрудничество, Александра Николаевна… опасно для жизни. Я не вру, не брежу и не шучу. Прошу вас, поверьте мне.

4. Утро начинается

Главный специалист по пиар[1] концерна «Гермес» Северина Анатольевна Бурковская вышла из здания Центра социологических исследований чрезвычайно довольной. Почти вприпрыжку (что такой солидной даме, как она, конечно, не пристало, но удержаться не было мочи) подбежала к своей новенькой, цвета навозной мухи «шкоде-фелиции», энергично втиснула полное тело на водительское сиденье и быстро тронулась с места, опасаясь пробок, которые в утренние часы бывали здесь нередко. Но ее опасения оказались напрасными: с улицы Маяковского она повернула направо без проблем, а на Кирочной стоять пришлось только перед светофорами. И это тоже был добрый знак. Все начиналось как нельзя лучше.

Полчаса назад она получила подробные данные от независимых социологов, три месяца проводивших исследования по ее заказу. Результаты превзошли все ожидания. Человек, которому она намеревалась оказать помощь в предстоящих выборах, имел все шансы на успех. Его рейтинг у электората даже превышал необходимые, по мнению Бурковской, цифры — и это уже сейчас, когда все еще только начиналось. Кроме того, социологи оказались на высоте и выдали несколько рекомендаций, которые Северина Анатольевна, как профессионал, сумела оценить. Информация о конкурентах кандидата была также полной и качественной. В общем, и надежды оправдались, и исполнители заказа не даром получили свои немаленькие гонорары.

Она добралась до офиса концерна, что располагался в шикарном особняке на Суворовском, за десять, а не за сорок минут, как рассчитывала с учетом пробок, а посему — до начала своего рабочего дня. Строгий подтянутый вахтер, из бывших военных, отдал ей ключи, дал расписаться в журнале, и она отметила, что из сотрудников «Гермеса» на рабочее место пока прибыл всего лишь один. А именно генеральный директор концерна Андрей Дмитриевич Полуянов, который по настоянию начальника службы безопасности фирмы расписывался в журнале, как все. Настроение у Северины Анатольевны мгновенно упало. Начинать трудовой день встречей с генеральным было ее личной плохой приметой. Хотя ничего против своего начальника она не имела. Как равным образом и не питала к нему нежных чувств. Он платил ей неплохую зарплату, работала она старательно, поскольку дело свое любила и халтурить не привыкла, но отношения их можно было бы назвать скорее официальными, нежели человеческими. Примета же возникла не просто так, а из опыта. Те редкие дни, которые начинались встречей с директором, оканчивались, как правило, весьма неудачно для Северины Анатольевны. В частности, выявилась неизменная закономерность: в эти дни ее возлюбленный бывал не в духе и отказывался с ней встречаться.

Бурковская вздохнула и украдкой от вахтера посмотрела на часы. Можно было, конечно, хлопнуть себя по лбу, изобразить приступ склероза, спуститься к стоянке, допустим, за папкой, оставленной в машине, да и переждать там, пока другие сотрудники не подтянутся, например, секретарь шефа. Но окна полуяновского кабинета выходили как раз на стоянку. Вздумай он выглянуть в окошко и проявить хорошие манеры, например поздороваться с нею, и весь день пойдет насмарку. А ведь он так хорошо начался! Будь вахтер пообщительнее, можно было бы зацепиться с ним языками, потрепаться о погоде. Но, как было известно Северине Анатольевне, Валентин Голубкин, бывший майор артиллерии, несмотря на свои сорок пять, был по-стариковски глуховат, а потому в лишний контакт старался не вступать, чтобы не выглядеть нелепо.

«Придется пробираться на собственное рабочее место огородами», — решила Северина и, обогнув будку вахтера, направилась к запасной лестнице, от которой у нее, как и у остальных сотрудников, имелись ключи — на этом настояла пожарная инспекция. Она поднялась на половину пролета и услышала голоса, доносившиеся откуда-то сверху. Один голос, несомненно, принадлежал шефу. Ей стало ясно, что беседующие спускаются и сейчас она столкнется с ними лицом к лицу. Северина Анатольевна выругалась вполголоса и нырнула в глубокий проем, где располагались двери грузового лифта, в надежде, что компания не станет заглядывать за угол. Она даже затаила дыхание, чтобы какое-нибудь чуткое ухо, не дай бог, нечаянно не обнаружило ее присутствия. Через несколько секунд Полуянов со товарищи приблизился к укрытию Бурковской, и она явственно расслышала скрежет и шуршание, сопровождаемые отборной русской бранью. Северина попыталась на слух определить, что сие означает, и пришла к следующему выводу: вместе с Полуяновым спускаются еще два человека, и они тащат по лестнице какой-то тяжелый мешок. Почему они не воспользовались для этого грузовым лифтом, было непонятно. Впрочем, подумала Северина, не исключено, что он не функционировал.

— Мешок нужно было взять другой, — проворчал один из спутников Полуянова и снова выругался. — Во как щас треснет!..

— Чтоб тебя! — гаркнул Полуянов. — Другого мешка не было. Придерживай аккуратно. Треснет — вывалившееся тело будешь сам ловить по ступенькам.

— Ага, щас… — проворчал грубый голос. — Такого уговору не было. Мое дело: бери больше, неси дальше. А качество тары обеспечивать — твое дело.

— Куда нести-то? — проговорил еще один голос.

— Ты, Батон, плохо слышать стал? — возмутился Полуянов. — К стоянке, во внутренний двор.

— Как туда попасть-то? — не унимался тот же голос. — Или через вахтера нести?

— Гы… — отозвался Полуянов. — Дал Бог мне помощничков! До низу неси, до самого. Там черный ход есть. А вахтера там нет.

— А ну, как кто на стоянке увидит? — поинтересовался первый голос.

— Рано еще, — возразил Полуянов. — Сотрудники позже подъезжают. Последнее время распустились — взяли моду опаздывать.

— А охранник?

— Охранник мне по гроб жизни обязан. Не растреплет. Ну, хватит загорать, понесли!

— Тяжелая, сука! — выругался спутник Полуянова, которого тот обозвал Батоном. — С виду не такая уж и толстая была. Или живые легче трупешников?

— Не надо было ее колоть, — проворчал другой спутник.

— Кончайте базар, — недовольно прикрикнул на них Полуянов, и шуршание возобновилось.

Северина Анатольевна стояла ни жива ни мертва, вжавшись в железную дверь лифта. Сомнений быть не могло: Полуянов с сообщниками спускали по запасной лестнице труп в каком-то некачественном мешке. Мысли ее заметались. По всему выходило, что шеф замочил кого-то в собственном кабинете и теперь пытается избавиться от мертвого тела. «Господи помилуй!» — взмолилась она и услышала, как бешено колотится ее сердце. Внизу хлопнула дверь. Несмотря на шок, Бурковская заставила себя пошевелиться, вышла из укрытия и даже подошла к узкому окошку, смотревшему во внутренний двор. Она увидела, как две широкоплечие фигуры не без труда тащили по земле огромный черный полиэтиленовый мешок, а следом семенил Полуянов, размахивая руками — подгонял носильщиков. Они подошли к серебристому джипу и, переругиваясь, запихнули мешок на заднее сиденье. Затем приятели Полуянова пожали ему руку, лениво залезли в машину, и джип тронулся с места. Полуянов подошел к охраннику стоянки, что-то ему быстро сказал, и тот, кивнув и вытянувшись по стойке смирно, поднял маленький шлагбаум. Джип со страшным грузом выехал со стоянки.

Северина Анатольевна спохватилась и рванулась наверх, чтобы очутиться у себя в кабинете раньше, чем Полуянов войдет в здание офиса. Почему-то сейчас эта задача казалась ей первостепенной. От быстрого бега поднялось давление, но Бурковская темпа не сбавляла. В голове стучало: «Бежать, бежать, бежать… бежать отсюда со всех ног… Работа найдется… Сказаться больной, а потом уволиться… От трупов нужно держаться подальше».

Добравшись до своего небольшого уютного кабинета, она судорожно заперла дверь изнутри, плюхнулась в крутящееся кресло и откинулась на его спинку. С замедлением движения тела стали замедлять темп и мысли Северины Анатольевны. «Вот тебе и плохие приметы, — с трудом восстанавливая дыхание, думала она. — Стараться избежать их не имеет смысла. Уж лучше было встретиться с шефом в главном коридоре, чем получить такую информацию. Труп лично от Полуянова — это надо же! Оказывается, он не брезгует их сам мастерить. Кто бы мог подумать, что люди такого ранга могут заниматься этим лично!»

Затем Северина Анатольевна задумалась о будущем. Следует ли ей менять работу, и если да, то как срочно? Когда она устраивалась в «Гермес», то вовсе не питала иллюзий по поводу процентного соотношения ангела и беса в Андрее Дмитриевиче Полуянове. Да что там, не питала иллюзий! Она все досконально выяснила о его биографии, прежде чем переступить порог того кабака, где Полуянов делал ей предложение о сотрудничестве. Благо, было где черпать информацию. Ангельского, по проверенным данным, в этом самоуверенном бизнесмене не было вовсе. Но покажите мне преуспевающего бизнесмена, который был бы ангелом, сказала себе Северина. Однако и дьявол, который нанимает тебя на работу, а не предлагает долю в своем деле, достаточно безопасен. А Полуянов хоть и предлагал Северине Анатольевне наемную работу, но предлагал с поистине купеческим размахом. Видимо, тоже пользовался проверенными информационными каналами и знал ее настоящую цену. Они торговались недолго. Полуянов объяснил, чего он ждет от известной в определенных кругах пиарщицы, и назвал сумму, которая в два раза превышала оклад Северины на прежней работе. Бурковская сдержала радость, две минуты делала вид, что обдумывает предложение, а затем равнодушно проговорила: «Ну что ж? Давайте попробуем». С тех пор она старательно и не без энтузиазма отрабатывала свою зарплату, и Андрей Дмитриевич был ею вполне доволен. А довольство это выражалось вполне ощутимо — квартальными и годовыми премиями. Она не стремилась углубляться в нюансы полуяновского бизнеса — в этом не было никакой надобности: пиар предполагает сотворение мифа вокруг того или иного дела, а вовсе не отражение действительности. Но кое-какие подробности до нее все же доходили. Ей были известны его партнеры, а какая информация может дать лучшее представление о делах фирмы, нежели информация о партнерах? Знала Северина Анатольевна и о том, как Андрей Дмитриевич проводит свой досуг. Надо сказать, что поначалу он пытался приобщить ее к своим развлечениям, например — к корпоративным вечеринкам, которые, по мнению Северины, более всего походили на свинские пьянки. До этого Бурковская искренне полагала, что выражение «морда в салате» придумано литераторами в качестве гиперболической фигуры речи, а уснувшие под столом люди бывают только в экранизациях произведений Зощенко. Так что, поучаствовав в паре таких праздников, она впоследствии их избегала, ссылаясь на катастрофическую нехватку времени. Довольно-таки долго она задавалась вопросом, понимает ли Полуянов, что подобные совместные развлечения с подчиненными вовсе не способствуют укреплению его авторитета. Но, к своему удивлению, обнаружила, что если и не способствуют, то никак и не мешают. Вечером Полуянов мог запросто болтать с каким-нибудь мелким клерком, а наутро — сурово выговаривать ему за нерасторопность. Насколько внешне бесхитростен, доступен и открыт был (или старался быть) Полуянов в нерабочее время, настолько требователен, жесток и холоден был он в роли хозяина и руководителя. Он был не прост, ох как не прост, понимала Северина Анатольевна, но разгадывать глубины его души желания не имела. Был у Андрея Дмитриевича один существенный, на взгляд Бурковской, недостаток — он был напрочь лишен обаяния, как мужского, так и просто человеческого. Он относился к тем людям, контакт с которыми всегда вызывает ощущение какого-то дискомфорта. С ним не хотелось оставаться наедине, не хотелось говорить о погоде и политике, даже минутная совместная поездка в лифте оборачивалась мучением. Может быть, именно по этой причине он устраивал разнузданные попойки в кругу сотрудников? Ведь, как известно, общее застолье существенно, хотя и временно сглаживает проблемы в общении. «Все дело в его отрицательной энергетике и черствости, — иногда думала Бурковская. — Он похож на Кая после поцелуя Снежной королевы. Как ему удается при этом добиваться успехов в бизнесе — уму непостижимо! Правда, он умеет подчинять, умеет убеждать, но никому не придет в голову носить ему передачи в больницу или тюрьму».

А теперь еще и труп…

Чтобы успокоить нервы, Северина Анатольевна достала из шкафа пачку кофе «Конкистадор», насыпала три ложки в кофеварку и нажала на кнопку. Тихое жужжание кофеварки и аромат настоящего кофе всегда действовали на нее успокаивающе. Да и сам процесс пития этого крепкого напитка приводил ее вовсе не в возбужденное, а в умиротворенное состояние. Постояв в раздумье перед полкой с чашками, выстроенными в ряд по рангу, она выбрала самую большую — коллекционного немецкого фарфора (впрочем, как известно, весь немецкий фарфор изготовляется по старинным технологиям, разработанным на российской земле), вынула также и сахарницу, а затем, еще немного подумав и уговорив волю, — вазочку с хрустящим сахарным печеньем. Все сладкое и мучное было Северине Анатольевне противопоказано, и она прекрасно знала об этом. Но бывают же ситуации, когда мысли о сохранении собственной фигуры отступают на второй план? Бурковская решила, что сейчас именно такая ситуация, и стала медленно накрывать офисный стол, не забывая о салфетках и о других правилах сервировки — в некоторых вещах она была старомодна и консервативна. После этого она почти окончательно успокоилась и, когда кофе был готов и налит в чашку, могла рассуждать вполне здраво и без дрожи в коленных суставах.

«А что, собственно, произошло? — думала она. — Босс с утра занимался своими проблемами. Я стала свидетельницей их разрешения. Но кто об этом знает? Полуянов и его громилы — точно нет. Иначе я бы здесь сейчас не сидела и кофе не пила. Я бы лежала во втором черном мешке в багажнике джипа… Или к этому времени, возможно, летела бы уже с какого-нибудь мостика в грязную речку с быстрым течением. Смогу ли я безмятежно смотреть в глаза генеральному, памятуя о сегодняшнем утре? Да, безусловно, смогу, не будь я Северина Анатольевна Бурковская, богиня пиара!»

После этих мыслей ей стало гораздо легче. И что это ей пришло в голову уходить из конторы, когда тут такое начинается… Она вспомнила раннее утро, проведенное в Центре социологических исследований, и улыбнулась довольной кошачьей улыбкой. Перспективы были более чем… удовлетворительные.

От кофейной церемонии ее оторвал резкий телефонный звонок. Сердце Северины ухнуло и с бешеной скоростью стало падать в район пяток. Дело в том, что телефон ее был оснащен автоматическим распознавателем номера, реагирующим на конкретного абонента соответствующей мелодией, подобно мобильникам. Такой вот противный, резкий и абсолютно немелодичный треск по ее желанию был закреплен за рабочим телефоном босса. Итак, звонил Полуянов, будь он неладен.

Голос директора концерна был глух и печален.

— Доброе утро, Северина Анатольевна. Не могли бы вы сейчас зайти ко мне?

— Конечно, Андрей Дмитриевич. — Она постаралась, чтобы ее голос прозвучал по-деловому сухо — еще в самом начале своей службы у Полуянова Бурковская решила, что другого тона он не заслуживает.

— Буду вам очень признателен, — почему-то добавил босс, и Северина насторожилась. Может быть, он все-таки обнаружил ее следы на черной лестнице?..

5. Первым делом самолеты

Телевизионный канал «Невские берега» переживал не лучшие времена. Нет, по сравнению с другими питерскими каналами он казался вполне благополучным. Рекламы здесь крутилось больше, чем у других, рейтинги некоторых передач могли достойно конкурировать с московскими рейтингами, но есть же все-таки так называемый гамбургский или — хотя бы — собственный счет. Так вот, канал был совсем не тот, что в свои лучшие времена. По сути, «Невские берега» находились в упадке. Возможно, это было связано с отсутствием в эфире популярной ведущей Алены Калязиной, по совместительству — законной супруги генерального директора канала и близкой, несмотря на разницу в возрасте, подруги Саши Барсуковой. Алена сидела дома с Феликсом Калязиным-младшим, которому вот-вот должно было исполниться полгода и которого она никак не решалась доверить наемным нянькам, попробовав парочку и разочаровавшись в них на всю оставшуюся жизнь. Наверное, ей просто не повезло, хотя обе няньки были присланы дорогим и престижным агентством «Домашняя фея». Первая нянька — дородная сорокапятилетняя женщина с внушительным трехстраничным резюме, педагогическим образованием и блестящими рекомендациями — оказалась на поверку любительницей поспать в рабочее время. Вернувшись как-то чуть раньше, чем планировала, с важной деловой встречи — тогда Алена еще не собиралась забрасывать работу на телевидении надолго, — она застала совершенно дикую сцену. Нянька, раскинув руки, спала в спальне Калязиных на их огромной кровати, раскрыв рот и громко и противно сопя, а Феликс-младший сидел рядом на той же кровати и методично бил няньку по ноге журналом «Плейбой», неведомо как перекочевавшим в спальню из кабинета Феликса-старшего.

Вторая нянька была почти вдвое моложе первой, но с виду производила впечатление ответственного человека. Кроме того, она боготворила Калязину и, казалось, готова была прыгнуть выше головы, чтобы угодить ей. Алена взяла ее на испытательный срок и, наученная горьким опытом, установила в детской скрытую видеокамеру. Поначалу все шло прекрасно: девушка была аккуратной, режим соблюдала, играла с Феликсом во все предписанные современной педагогической наукой игры. Малыш воспринял симпатичную девушку благосклонно, улыбался ей и даже позволял трогать свои любимые игрушки, что никак не проходило без слез с первой нянькой. Но вскоре выяснились интересные вещи. Нянька фанатела не только от Алены, но и от нескольких музыкальных групп, состоявших, по мнению телеведущей, исключительно из отбросов общества — грязных, обколотых и совершенно безголосых. Сначала Алена об этих музыкальных пристрастиях не подозревала — нянька слушала плейер, причем лишь тогда, когда ее воспитанник спал. Но спустя неделю, немного освоившись в доме Калязиных, она стала пользоваться домашним музыкальным центром, с каждым днем все больше увеличивая звук. Не желая до поры до времени признаваться няньке в том, что все ее действия «пишутся», Алена как бы невзначай сказала ей, что громкие звуки чрезвычайно вредны для психики маленьких детей. Нянька вроде бы вняла — по крайней мере, музыкальный центр больше не включался. Но через некоторое время пристрастия воспитательницы Калязина-юниора все же взяли верх над педагогическим долгом, и последовали события уж и вовсе невероятные.

Однажды вечером Алена позвонила из студии домой. Телефон не отвечал. Тогда телеведущая, решив, что нянька отправилась с Феликсом на прогулку, набрала номер ее мобильного.

— Вы где? — спросила заботливая мать.

Девушка почему-то замялась.

Но Алена Калязина не была бы Аленой Калязиной, если б не умела в два счета добывать нужную ей информацию. А уж если дело касалось ее собственного ребенка… Через минуту рыдающая нянька призналась, что они с Феликсом находятся в здании какого-то захудалого ДК, где через десять минут начнут выступать ее любимые музыканты. Как догадалась Алена, те самые — грязные и обколотые…

— Это единственный концерт!.. — рыдала в трубку девушка. — Вы не беспокойтесь, Алена Ивановна, все будет в порядке… Здесь милиции полно и ОМОН подъехал, я сама видела.

— Не отключать связь! — рявкнула Калязина, головой прижимая трубку к плечу и лихорадочно набирая на другом телефоне номер мужа…

Результатом этих действий было следующее. Няньку, испуганно прижимавшую к себе рюкзачок-«кенгуру» с Калязиным-младшим, плотно окружили несколько омоновцев в камуфляже, под конвоем отвели в обшарпанный кабинет длинноволосого и немытого директора ДК и, пинками вытолкав оттуда хозяина, заперли. Двое омоновцев с автоматами сомкнули плечи у дверей кабинета и разомкнули их лишь при появлении в конце тускло освещенного коридора знаменитой телеведущей. Надо ли говорить, что нянька была немедленно уволена… А объявленный концерт не состоялся — омоновцы, почувствовавшие себя спасителями невинного дитяти, решили не мелочиться и довести дело до конца.

Одному из фанатов, оказавшемуся на улице в числе первых, почти удалось сделать эксклюзивный снимок: знаменитая телеведущая с сыном на руках выходит из дверей ДК, над которыми висит огромная афиша его любимой группы. Парень уже успел навести объектив своей «мыльницы» на Алену, но отважные омоновцы и тут не лопухнулись: в следующее мгновение он лежал лицом в асфальт, а его старенькая «мыльница» закончила свои дни под тяжелым каблуком армейского ботинка.

На следующий день Алена, уже оправившаяся от стресса, объявила Феликсу Калязину-старшему, что уходит в бессрочный отпуск. Генеральный директор канала возражать не стал. Он даже не стал говорить своей лучшей ведущей, что с ее уходом на канале начнутся некоторые проблемы. Зачем говорить о том, что и так понятно… К тому же Калязин относился к породе оптимистов и был уверен: нет таких трудностей, с которыми нельзя было бы справиться. «В конце концов, — решил он, — если потуже затянуть пояса, мы сможем себе позволить переманить со стороны популярного ведущего, который справится с Алениной „политикой“. А зритель привыкает ко всему. Иначе говоря, хавает все».

Надо сказать, что на этот раз Феликс ошибся. Зритель к отсутствию Алены привыкал с трудом. А уж если говорить прямо, не хотел он, этот самый зритель, привыкать к Алениному отсутствию. Положение не спас и Эдуард Тополев, приглашенный аж из самой столицы после того, как канал, на котором он работал, трансформировался из обычного регионального в общероссийский спортивный и многие его сотрудники остались без работы. На прежнем месте двадцатипятилетний Тополев действительно был толковым ведущим, склонным к глубокому анализу и не лишенным творческой дерзости, но в «Невских берегах» что-то у него «не покатило». То ли до сих пор не мог отойти от шока, вызванного увольнением, то ли просто заскучал московский звездный мальчик в провинциальном Питере — сам Феликс склонялся к последней мысли. И действительно, с коллегами Эдуард общался свысока, генеральному упорно «тыкал», а на любую критику сквозь зубы цедил: «С такой концепцией информационного продукта далеко не уедешь». Калязина все чаще и чаще посещала крамольная мысль — заняться «политикой» самому. Хоть и знал директор канала, что эта сфера — не его.

Не успели оглянуться, как подошла пора очередных «собачьих бегов». Так Феликс называл все предвыборные кампании. Может, кому-то эта метафора покажется неподходящей; автору этих строк, например, такие всенародные реалити-шоу напоминают петушиные бои. Да мало ли есть на Руси сравнений для подобных безобразий!.. Но с позиции Калязина было очевидно, что любые предвыборные мероприятия — это именно бега. И именно собачьи. Можно, конечно, и грубее сказать, но Феликс — человек все-таки интеллигентный, хоть и телевизионщик. Кто, как не генеральный директор телеканала, мог наблюдать, как кандидаты берут старт и мчатся со всех ног… например, к калязинскому кабинету — чтобы успеть проспонсировать ту или иную программу раньше других. А то и закупить ее с потрохами на пару предвыборных месяцев. Рекламный отдел в такое время работал без обеда и перекуров, а охранники на стоянке просили прибавку к зарплате — за вредность общения с хамоватыми кандидатами, которые требовали прямо-таки безмерного почтения к своим четырехколесным игрушкам. Да что там требовали — иногда и без зуботычин не обходилось с обеих сторон!

Заключив несколько договоров о предоставлении эфирного времени нескольким наиболее симпатичным (вернее, наименее противным) кандидатам, Феликс всерьез озадачился. Бабки потекли рекой. Но ведь эти бабки надо еще и отрабатывать. Платят-то не столько за время, сколько за качество и профессионализм! Но профессионального человека, который смог бы осветить «собачьи бега» достойно, после ухода Алены не было. Вообще-то с Аленой в этом деле сравниться не мог никто. Если уж она бралась за дело, то результат был гарантирован. Недаром у нее в нынешней городской администрации столько «друзей». Не потому, что привыкли платить за результат благодарностью, а потому, что понимают: ссориться с Аленой чревато. Кто знает, что может случиться завтра или послезавтра. А если с Аленой дружить, то она и в час «Ч» любую безнадежную ситуацию вытянет в глазах общественного мнения. Вот так вот.

Но Алена в отпуске, и никакая сила не заставит ее оторваться от Наследника. Да и сам Калязин против любой такой силы встанет мощной грудью и необъятным чревом. Однако договоры заключены, Тополев не тянет, остальные известные профессионалы при деле — «собачьи бега» не только на «Невских берегах» происходят. Нужно либо самому впрягаться, либо изыскивать резервы. А при мысли о резервах в калязинской голове возникали только два имени: Барсукова и Лапшин. Первая вела «Криминальные хроники», второй — «Музыкальный кавардак», то есть и та и другой от «собачьих бегов» были далеки так же, как сам Калязин от балетного станка. Не любили они политику. Что поделаешь — оба относились к поколению, взращенному свободно, безалаберно, без идеологических и прочих комплексов. Даже материальные стимулы их не слишком взбадривали, словно могли они питаться акридами и диким медом. Акриды и мед — это, понятно, чересчур: оба выросли в благополучных семьях, забот не знали, денег в карманах на мороженое не считали. Теперь и сами неплохо зарабатывают и, случись что, без работы не останутся. «Мне бы их аристократическую уверенность», — вздыхал провинциальный «восьмидесятник» Феликс, пробивавшийся тараном в не самые лучшие для страны времена, знавший, что такое голод и отсутствие нормальной крыши над головой в чужом городе. Но какими бы аристократами ни были Саша Барсукова и Саша Лапшин, Калязина они уважали и к убедительным доводам прислушивались. Оставалось только их, эти доводы, найти. Впрочем, довод существовал по большому счету один — благоденствие и процветание канала. Тем более что два года назад Александра Барсукова по воле случая сама стала солидной акционеркой «Невских берегов» и к своему новому статусу относилась серьезно. Почувствовала ответственность, повзрослела. Да и Лапшин, несмотря на молодость и внешнюю расхлябанность, на самом деле человек умный, собранный и практичный.

— Наш канал переживает не лучшие времена, — начал Феликс без предисловий, как только срочно вызванные Барсукова и Лапшин устроились в мягких креслах у него в кабинете.

Александр и Александра не стали по обыкновению ерничать, а посмотрели на шефа серьезно. Потому что, в отличие от многих сотрудников, которые думали иначе, были с Калязиным внутренне согласны.

— А отсутствие Алены и вовсе ставит нас перед угрозой катастрофы, — продолжил генеральный директор канала. — Вы же видите…

Саши деликатно промолчали. С самого начала они не считали приглашение Тополева удачной идеей.

— Я понимаю, что у вас много работы, — вздохнул шеф, — которую никто за вас не сделает. Но!..

Саши переглянулись.

— Да, — кивнул Феликс. — Вы все правильно понимаете. Я хочу вас просить взять на себя дополнительные обязанности. Потому что не могу доверить первому встречному обслуживание «собачьих бегов». А это деньги, ребята. Которые нам очень нужны. Я не давлю на вас. Я прошу.

Саши снова переглянулись. Просил Феликс редко, обычно именно «давил».

— Алена, конечно, будет помогать по мере сил… — неуверенно добавил он. — Но эфир придется взять вам.

— Это же три часа эфирного времени… — робко подала голос Саша Барсукова. — В прайм-тайм.

Она имела в виду, что именно в прайм-тайм, когда идут предвыборные программы, она чаще всего занималась съемкой своих криминальных сюжетов. Да и Лапшин снимал свою «музыку» в клубах именно в это время. Если они будут выходить в эфир даже по очереди, полдня пойдут псу под хвост.

— И какие из нас агитаторы? — решительно проговорил Лапшин. — Как ты себе это представляешь — меня в строгом прикиде?

— Нормально представляю, — грустно ответил Феликс. — Тебе пойдет.

— А что скажет мой зритель? — нахмурился Лапшин. — Продался Лапша за капусту, вот что он скажет.

— Твои музыканты не стесняются продаваться, — усмехнулся Калязин. — И ничего, никто их гнилыми помидорами не забрасывает.

— Это как сказать… — еще больше нахмурился ведущий «Музыкального кавардака». — Новое поколение пиплов не такое безголовое, как кажется.

— Если вы откажетесь, — сказал Калязин, — придется за это дело взяться мне. Больше вариантов нет. И это будет началом нашего бесславного конца.

Саши переглянулись в третий раз. Редко от руководителя канала можно было услышать самокритику, тем более такую.

— Я вообще-то в Германию собиралась… — тихо проговорила Саша. — К жениху.

— А у меня жена на днях третьего рожает, — подхватил безнадежным тоном Лапшин, понимая уже, что от просьбы-приказа не отвертеться. Все они понимали, молодые телевизионные звезды. Понимали, что если кто на канале и справится с «собачьими бегами», так это только они.

— Хорошо раньше было, — вздохнул Калязин. — Партия сказала, комсомол ответил «есть».

— Угу… — пробормотал Лапшин. — Первым делом самолеты… Ничего не меняется, оказывается, в этой жизни, а, Феликс? Зачем нам это надо? Когда мы начинали, я полагал, что нас не коснется это дерьмо. За это зритель нас и любил. За то, что мы не марались. А теперь что получается?

— Детские иллюзии! — усмехнулся Калязин. — Жить в обществе и быть свободным от общества нельзя. Кто сказал?

Саши недоуменно пожали плечами. Знаменитая фраза не вызывала у них никаких ассоциаций по персоналиям.

6. Как на свете без любви прожить

Когда Бурковская вошла в огромный, похожий на конференц-зал кабинет, Полуянов, приветствуя ее, приподнялся из-за стола, чего обычно не делал.

«Неужели знает, что я его видела на лестнице? — ужаснулась она. Всей ее кофейной психотерапии как не бывало. — Вот позовет сейчас этого своего… как его? Батона…»

— Садитесь, Северина Анатольевна. Хотите кофе? — улыбнулся босс и взглянул на нее как-то по-новому… Изучающе.

«Знает!.. — охнула она про себя. — Или только подозревает? Надо все отрицать. Причем так, чтобы у него не осталось сомнений. Молчать, как белорусский партизан. Иначе мне живой отсюда не выйти…»

— Спасибо, Андрей Дмитриевич, — кивнула она, хотя кофе, конечно, не хотела. Да и не было у Полуянова ее любимого «Конкистадора»…

Словно в полусне Северина наблюдала, как вошла и вышла секретарша, как оказался на приставном столе для заседаний поднос с кофейником и чашками. «Какая безвкусица!» — привычно подумала она, глядя на фарфоровые чашки, расписанные розовыми розами с золотыми стеблями. Но тут же спохватилась, что думает совсем не о том. О спасении собственной жизни ей надо думать, вот о чем!

Полуянов поднялся из-за своего директорского стола, сел напротив нее и, задумчиво разглядывая содержимое подноса, разговор начать не спешил. Бурковскую от страха затошнило. «Может, сказать ему, что мне нужно на минутку выйти? И бежать, бежать со всех ног!.. Из этого здания, из этого города… Стоп! — строго сказала она себе. — Если он ничего не знает и я сбегу, он сразу догадается. Бежать нельзя. Но что же мне делать, Господи?!»

И тут Полуянов заговорил.

— Северина Анатольевна, — сказал он, посмотрев ей прямо в глаза, — сегодня я принял одно важное решение… Я еще никому не сообщил о нем. Хочу, чтобы вы узнали первая. Потому что рассчитываю на вашу помощь и поддержку. И на ваше понимание ситуации.

«Я отлично понимаю ситуацию! — чуть не закричала она вслух. — Клянусь, что буду молчать!»

Но тут он скучным голосом добавил:

— Я решил баллотироваться в Государственную думу. — И снова начал разглядывать чашки с розами.

«Что он сказал?! — не поверила своим ушам Северина. И тут же почувствовала невозможное, невероятное облегчение… — Так он только за этим меня и вызывал? Какое счастье! Куда он собирается баллотироваться? В Думу? Да хоть в президенты!»

Бурковская быстро плеснула себе в чашку кофе, залпом выпила и наконец смогла улыбнуться.

— Поздравляю вас с таким ответственным решением, Андрей Дмитриевич, — бодро проговорила она. И тут же мысли Северины Анатольевны заработали в новом направлении.

«Ничего себе задачка! — подумала она. — Он что, считает, это так легко? Конечно, у него есть деньги, к тому же он хозяин рекламного концерна, где полно профессиональных пиарщиков. Концерн будет работать на него, это ясно. Но ведь все-таки главное — сам кандидат. А Полуянов, с его отрицательным обаянием, скудным лексиконом… Неужели он не понимает, что у него нет никаких шансов? Он сказал, что рассчитывает на мою помощь. Конечно. Он же ничего не знает. Да и откуда ему знать?»

Полуянов снова посмотрел на нее и недовольным тоном сказал:

— Вижу, что я вас серьезно озадачил, Северина Анатольевна… Так да или нет?

Бурковская лихорадочно просчитывала варианты. Исходя из элементарных моральных принципов, ей никак нельзя было ответить «да»…

Дело в том, что месяц назад она поставила перед собой задачу, от успешного решения которой зависело многое, слишком многое… Она решила двигать в Думу своего любовника — Васю Чуткого. Собственно, он сам попросил ее об этом, а отказать Васе она не могла. Ответив Чуткому согласием, Бурковская позволила себе помечтать о том прекрасном будущем, когда Вася станет депутатом. Не повезет же он с собой в Москву свою жену, тупую деревенскую бабищу! А вот она, умная, светская и успешная Северина, могла бы ему там о-очень пригодиться. Вася не дурак и обязательно это поймет — особенно после того, как именно она протащит его в Думу.

Но была во всем этом одна загвоздка. Бурковская сразу поняла, что не сможет работать на Чуткого официально. Вася сам предупредил ее, что заказывать предвыборную кампанию концерну Полуянова не собирается — это слишком дорого. То, что Вася, человек отнюдь не бедный, очень прижимист, можно даже сказать — скуп, Северина знала всегда. Васины политические амбиции тоже давно не были для нее секретом. Она старалась убедить его, что на пиаре экономить нельзя, но Чуткий искренне считал, что позволить себе содержать пиар-структуру в собственной фирме он не может.

— Ты хочешь, чтобы я работала на тебя бесплатно? — удивилась она тогда.

— Ну что ты, дорогая! — с искренним возмущением воскликнул Чуткий. — Конечно, я буду тебе платить.

— Сколько? — прямо спросила Северина.

Чуткий надолго задумался, а потом назвал сумму, на которую не польстился бы даже вчерашний выпускник пиаровских курсов города Мухосранска, если бы такие курсы там существовали. Она уже была готова расхохотаться ему в лицо, но, быстро взглянув на нее, он добавил:

— Это ведь и в твоих интересах, правда?

Северина помолчала. Время от времени она пыталась заводить со своим любовником разговоры о его разводе, но обычно Вася предпочитал обращать их в шутку. А тут вдруг заговорил об этом сам — именно так она расценила его реплику…

— Умножаем названную тобой сумму на два, и я согласна, — сказала она.

— Я всегда знал, что могу на тебя рассчитывать! — воскликнул Чуткий. — Ты мой самый близкий друг! — И он с чувством поцеловал ее холеную руку.

Поразмыслив, Северина решила, что ей незачем покидать концерн Полуянова. «Вероятность того, что какой-нибудь другой кандидат по тому же избирательному округу, где будет баллотироваться Вася, закажет свою кампанию Полуянову и мне придется пиарить двух соперников одновременно, очень невелика, — рассудила Бурковская. — Пиаровских структур за последнее время в городе развелось великое множество, и такой дикой ситуации случиться не может».

Но «дикая ситуация» случилась. Причем соперником Чуткого по округу собирался стать не кто иной, как директор рекламно-информационного концерна «Гермес»…

Андрей Дмитриевич Полуянов ждал ее ответа и заметно нервничал.

«Да что же это за день сегодня за такой? — в сердцах подумала Северина. — Нужно отвечать! Как? Отказаться? Но под каким предлогом?»

При мысли об отказе она почувствовала, что пережитый страх снова зашевелился в ней. Все-таки она не была абсолютно уверена в том, что босс не подозревает о ее присутствии на лестнице во время выноса трупа!

— Как я должен расценивать ваше молчание? — не выдержал Полуянов и уставился на нее.

Решив, что выбора все-таки нет, Бурковская заставила себя улыбнуться.

— Молчание принято расценивать как знак согласия, — сказала она и, внимательно посмотрев на шефа, впервые оценила его как объект профессиональной деятельности.

Объект, прямо скажем, был не ахти.

Возможно, в детстве Андрей Полуянов был симпатичным мальчиком. Позже, в юности, он вполне мог нравиться девушкам — Северина подозревала, что его темные глаза когда-то умели быть выразительными и даже страстными. Но сейчас, в свои неполные тридцать пять, Полуянов выглядел обрюзгшим типом неопределенного возраста, глядя на которого можно было, даже не будучи доктором, с уверенностью сказать: у этого парня не в порядке почки, печень и желчный пузырь. «И все это благодаря склонности к сомнительному эпикурейству», — решила Бурковская.

— Все же у вас какие-то сомнения, — проговорил босс и покачал головой. — Вы знаете, я тут проконсультировался кое-где — анонимно, конечно…

Северина отметила, что ему неловко и он сконфужен. Редкое состояние для Андрея Дмитриевича Полуянова. Впрочем… Не каждый же он день трупы по черной лестнице спускает!

— Где же, Андрей Дмитриевич? — Бурковская изобразила внимание и придала своему голосу материнские, покровительственные нотки. В отношениях с «объектами» это часто помогало. — Я имею в виду: где вы проконсультировались?

— Я заказал интерактивную консультацию за рубежом, — ответил он таким тоном, словно был недоволен собственными действиями. — Иными словами, несколько имиджмейкерских фирм получили мои изображения на фото- и видеопленках. В сопроводительном письме я сообщил, что на пленках — мой соперник. Чтобы ответ был более объективным, — пояснил он.

— Остроумный ход, — похвалила Северина.

— Возможно, — быстро кивнул Полуянов. — Я просил эти фирмы оценить возможность данной… так сказать, фигуры занять лидерские позиции в политике. Признаться, ответ меня огорчил.

Еще бы не огорчил!.. Бурковская с трудом подавила усмешку. До чего же ее босс временами простодушен! Она знала, что консультации в интернетовских пиар-фирмах нынче стали весьма популярными среди российских претендентов на большие и малые престолы. Эти фирмы драли огромные деньги, а консультации давали совершенно непригодные для взращенных на российской почве политиканствующих фруктов и овощей. Северина вспомнила о популярном когда-то в народе кандидате в президенты Брянцалове, политическая карьера которого закончилась, когда он по совету зарубежных имиджмейкеров сел на лошадь в присутствии нескольких десятков работавших на прямой эфир телекамер. Толстых ляжек, обтянутых лосинами, и зада, свисающего по обе стороны седла, Брянцалову не смогли простить даже домохозяйки, бывшие до тех пор от него без ума. А уж когда лошадь понесла… Впрочем, как говорят нынче в рекламе, давно это было. Сейчас иностранцы пытаются приспособиться к особенностям своих российских клиентов, однако все еще искренне не понимают, почему те считают исправление дефектов фигуры или речи задачами невыполнимыми.

— Мы довольно давно работаем вместе, Северина, — Полуянов впервые назвал ее просто по имени, что она расценила, как знак особого доверия, — и я надеюсь, что неплохо изучили друг друга. Во всяком случае, я ни на минуту не сомневаюсь в вашей порядочности и… верности… И еще я знаю, что вам под силу задачи любой сложности. По этой причине я буду разговаривать с вами, как… с доктором…

— Как с кем? — удивилась она.

— С доктором, — пробурчал Полуянов. — Перед которым не следует стесняться. Потому что, во-первых, это его работа, а во-вторых, он соблюдает врачебную этику и не обсуждает диагнозы пациентов с друзьями и родственниками.

— Об этом вы могли бы и не говорить, — сказала Бурковская и подумала: «Если бы он подозревал, что я видела его с трупом, он бы так со мной не разговаривал. Ничего он не видел!» После этого она почувствовала себя гораздо увереннее.

— Очень хорошо, — голос Полуянова тоже прозвучал увереннее. — Тогда я скажу вам, как доктору: предложенная фигура, на взгляд консультантов, не имеет шансов на успех.

«Кто бы сомневался», — подумала она, но брови, послушные ее воле, удивленно вскинулись вверх.

— Да-да, Северина, — вздохнул Полуянов, поверив ее удивлению. — У меня может быть семь пядей во лбу, я могу заработать все деньги мира, но никогда не смогу привлечь восхищенных взоров безликого электората. Потому что я — необаятельный. Это диагноз. Способы лечения — за вами, доктор.

Бурковская немного растерялась. Такой прямоты она не ожидала. Конечно, насчет семи пядей и денег всего мира он перегнул, но что бы там ни было, признался в своем уродстве и попросил сделать его красивым. Задачка для волшебника. В такой степени своей квалификации Бурковская сомневалась. И дело было не в невозможности решения задачки в принципе. В середине девяностых Северина начинала свою карьеру как раз именно с этого: делала из неуверенных в себе и малопривлекательных типов вполне обаятельных и активных граждан. Дело происходило в занюханном доме культуры на окраине города, а кружок, которым она руководила, назывался: «Психокоррекция социальных взаимоотношений. Как стать умным, красивым и любимым. Ведущий — бакалавр психологических наук С. А. Бурковская». Народ валом валил и деньги платил немалые, загипнотизированный и наукообразным названием курса, и обещанием чудесных метаморфоз, и заморским словом «бакалавр». Хотя по меркам государственного образования Северина и до уровня обычного выпускника вуза тогда не дотягивала. Она еще училась на пятом курсе и только собиралась защищать диплом. А степень бакалавра давали на четвертом.

То, что человека и внешне, и внутренне можно радикально изменить, студентка Бурковская поняла, едва переступив порог психологического факультета университета. Ей нравилось изменять людей. А к четвертому курсу Северина вполне уверилась в том, что умение это может не только доставлять удовольствие, но и обеспечивать хлеб с маслом. Так что просьба Полуянова в принципе не была неосуществимой. Трудность заключалась в другом. Андрей Дмитриевич Полуянов весьма отличался от участников психологических тренингов в доме культуры. И от более поздних, солидных клиентов Бурковской отличался. Те смотрели ей в рот, ловили каждое слово и безоговорочно верили тем неприятным истинам, которые она вываливала на них, не опасаясь за собственное здоровье и безопасность. Полуянов же вряд ли станет внимать ей столь же безропотно. Зная характер своего босса, она подозревала, что намек на некоторые его недостатки может отозваться бурей гнева, о последствиях которой страшно подумать. И вообще, с точки зрения любого практикующего психолога, он — тяжелый случай. Верит только себе, к чужому мнению прислушиваться не привык, заставить его что-то сделать можно, наверное, только введя в глубокий транс. Но Северина была совсем не уверена, что он поддается гипнозу. Напротив, была уверена в обратном.

Бурковская набрала побольше воздуха в легкие, в упор посмотрела на Полуянова и, четко выделяя все смысловые оттенки вопроса, произнесла:

— Если уж я доктор, Андрей Дмитриевич, я обязана у вас спросить, действительно ли вы хотите вылечиться?

Полуянов растерялся и стал не похож на себя. Глаза его бессмысленно округлились, а нижняя челюсть безвольно повисла. Теперь он напоминал пациентов детского психоневрологического интерната, в котором Бурковская студенткой проходила практику.

— Не понял, — пробормотал он и похлопал редкими ресницами. — Что значит — хочу? Ведь я сказал вам…

— Я прекрасно слышала, что вы сказали, Андрей Дмитриевич, — мягко улыбнулась она. — Но, как показывает практика, многие страждущие совсем не готовы к избавлению от своего недуга. Примеров тому — великое множество. Я не стану говорить об алкоголиках и наркоманах, их нежелание излечиться общеизвестно. Но даже больные незамысловатыми болезнями часто подсознательно противятся результату. Возьмем, например, грипп… — Северина нарочно затягивала монолог. Если он сейчас прервет ее, перестанет слушать, разозлится, взорвется, то ситуация безнадежна. Если у него не хватит терпения выслушать ее сейчас, то и в дальнейшем он ее слушать не будет. Не каждый может терпеливо выдержать разговор о том, что касается лично его, тем более разговор неприятный. Однако Полуянов пока слушал. — Казалось бы, что может быть противнее: голова раскалывается, из носа течет, в горле першит, тело бросает то в жар, то в холод. Интенсивное лечение позволяет вылечить эту заразу за три, максимум — за пять дней. Это доказанный научный факт. Тем не менее, как утверждает статистика районных поликлиник, менее чем за полторы недели никто не вылечивается. И объяснение этому простое — люди не очень-то торопятся вылезать из теплых постелей и отказываться от заботы и ухаживания близких.

— Но это понятно, — кивнул Полуянов. — Если есть возможность отдохнуть, то зачем же от нее отказываться. Только я не понимаю, при чем тут… наш… мой случай…

В его косноязычности Северина почувствовала хороший знак — «пациент» старается быть искренним, а значит — почти готов к сотрудничеству.

— Насколько я поняла, вы стоите перед необходимостью изменить имидж, — Северина старалась выбирать выражения, однако понимала, что неприятных слов не избежать. Если он выслушает их стоически… — Стать более привлекательным для окружающих. Обаятельным, как Буратино.

— Буратино? — насупился он. — Почему, как Буратино?

— Вспомните детский фильм, — попросила Бурковская. — Он был снят во времена вашего детства. «Кто с детства каждому знаком? Пара-па-па-па-па-па»… — внезапно пропела она тоненьким голоском и тем самым, как было видно, окончательно сразила шефа. Раньше Северина концертов ему не устраивала. «Потерпи, дорогой! — усмехнулась она про себя. — Главное в нашем деле на начальном этапе — взорвать привычные стереотипы. Я начала не с тебя, а с себя, и это — царский подарок, но ты его, к сожалению, оценить не сможешь».

Полуянов неуверенно улыбнулся и откашлялся.

— Да… — произнес он. — Конечно… Карабас-Барабас, Дуремар…

«А может быть, дело и небезнадежно, — подумала она. — Он, конечно, скоро придет в себя, но он точно небезнадежен. Надо же, как растерялся. Его бы сейчас на видео снять да всему концерну показать — вот было бы развлечение».

— Прекрасно, — бодро сказала Бурковская. — Итак, вы хотите изменить свой имидж. Но любое, даже самое незначительное внешнее изменение требует серьезных внутренних изменений: изменения образа мыслей, образа жизни, привычек, пристрастий, темпоритмов. Это каждый первокурсник театрального института знает. Система Станиславского, основы актерского мастерства… Серьезные политики тоже об этом знают.

— Вы уверены? — спросил Полуянов, усмехнувшись, и Северина поняла, что шеф справился со смущением и сейчас вновь вскочит в привычное седло.

— Да, — твердо сказала она, — уверена. Те, кто чего-нибудь стоят, прекрасно об этом знают и не скупятся на актерские тренинги. И если вы не желаете радикальных изменений, то лучше сразу оставить затею по культивации собственного обаяния. В конце концов, для того, чтобы добиваться успехов, не обязательно влюблять в себя всех и вся. Тысячи людей живут без любви окружающих, и ничего — живут себе.

Полуянов опустил голову и тяжело засопел. «Сейчас он меня вышвырнет, — затосковала Северина. — Ведь сказала же себе: он не похож на моих бывших закомлексованных уродов. Он урод, но комплексов у него нет. Или все-таки есть?»

Она терпеливо смотрела на него — с профессиональным интересом. Шеф повздыхал еще немного, помял ладонью одутловатое лицо и наконец поднял взгляд.

— Северина, — произнес он вполне решительно, — я хочу стать депутатом и я им стану. Если для этого нужно изучать систему Станиславского, я буду ее изучать. Если мне нужно изменить образ жизни, я его изменю. Правда, я не уверен насчет образа мыслей… Мне кажется, здесь вы перегнули палку.

— Возможно, — не стала спорить Бурковская. — Я имела в виду только то, что любое внешнее изменение является следствием изменений внутренних. Внешнее и внутреннее настолько взаимосвязаны…

— Да-да… — сказал Полуянов. — Я понимаю. Когда вы сможете подготовить план… мероприятий?

— Мне нужна неделя, — твердо произнесла она. — Задача, которую вы передо мной поставили, требует серьезной подготовки.

— Хорошо, — кивнул он. — Я скажу, чтобы вас не дергали по пустякам. Вы даже можете работать дома. Если вам удобно.

Бурковская удивилась. «Если вам удобно» — эта фраза была совсем не из лексикона ее обычно хамоватого шефа.

— Удобно, — кивнула она и поднялась.

_____

Добравшись до собственного кабинета, Северина без сил упала в кресло. И только теперь по-настоящему поняла, во что ввязалась. Мало того что она взяла постороннего клиента в тайне от собственного начальника. Теперь она еще вынуждена пиарить его прямого соперника, который этот начальник и есть. К тому же этот начальник — убийца…

Она едва не застонала вслух, а сердце ее тоскливо и предостерегающе ухнуло — как филин из мультика «Ежик в тумане».

7. Мы вместе…

Любая предвыборная кампания начинается задолго до ее официального объявления. Потенциальные кандидаты на тот или иной пост начинают мелькать на экранах телевизоров, их имена и фотографии появляются на газетных полосах, выплывает информация самого разнообразного свойства — активизируются как сторонники, так и противники. Сотрудники телеканалов узнают имена претендентов раньше всех, поскольку те хотят как можно скорее засветиться перед электоратом и порассуждать «в телевизоре» о проблемах вечных и насущных.

Координаторы молодежной программы с названием «Кул-тайм»[2] — на таком названии настоял Феликс Калязин, хотя создателям программы оно ужасно не нравилось, — Александра Барсукова и Александр Лапшин поняли, что перед ними будущий думский кандидат, как только тот появился на пороге офиса их редакции. Он пришел сам, а не прислал помощников, что говорило о его то ли демократичности, то ли привычке все делать самому, был деловит, краток и конкретен, без околичностей сообщил о своих целях и назвал сумму, которой он готов проспонсировать те передачи, в которых должны были выйти интересующие его сюжеты. Присланные заранее сценарии этих сюжетов лежали в ярко-зеленой кожаной папке на столе Барсуковой, но она пока не нашла времени, чтобы их просмотреть. Поэтому девушка попросила два дня «на решение вопроса».

Василий Петрович Чуткий — широкоплечий, поджарый мужчина средних лет с коротким ежиком седоватых волос — поднял густые брови и широко улыбнулся, обнажая ослепительно белоснежные вставные зубы.

— Разве этот вопрос требует столь длительной проработки? — проговорил он приятным баритоном. — Вас смущает предложенная мною концепция? Или сумма, которую я назвал, не соответствует утвержденным вашим руководством тарифам?

Лапшин, тоже находившийся в редакции, посмотрел на Барсукову и, прочтя в ее ответном взгляде понимание, обратился к Чуткому.

— Видите ли, Василий Петрович, мы и сами за быстрое решение вопросов. Но, во-первых, мы не утверждаем концепций, не посоветовавшись с нашим редактором — Людмилой Осиповной Миловской, которая сейчас отсутствует. А во-вторых, мы обязаны проконсультироваться с экономистами. Ну и, конечно, получить одобрение у руководства.

— Я был у вашего руководства, — снова улыбнулся Чуткий. — Оно направило меня к вам, из чего я заключил, что все решения, касающиеся вашей программы, принимаете вы.

— В определенных пределах, — дипломатично покачал головой Лапшин.

Чуткий легко поднялся из гостевого кресла, что понравилось обоим ведущим — это низкое и чрезмерно мягкое кресло было на редкость неудобным для вставания, — и чуть суше проговорил:

— Я позвоню вам завтра в двенадцать. К сожалению, я не могу ждать дольше — у меня очень насыщенный график. Предстоят еще переговоры с центральным телевидением и парой радиостанций. Да, я чуть не забыл… Сегодня в Петербурге выступают несколько новых рок-групп, которые опекает наша партия. Я знаю, Александр, вы большой любитель и знаток рока. Да и вы, Александра, приходите. Видит Бог, они интересные ребята.

С этими словами он вынул из внутреннего кармана и положил на стол два красочных пригласительных билета, потом попрощался и вышел.

— Во как… — пробормотал после его ухода Лапшин. — Ни минуты покоя, ни секунды простоя. Он вообще — кто?

— Он же представился, — усмехнулась Саша. — Генеральный секретарь партии «Русич». Не простой секретарь, а генеральный. Ты что-нибудь слышал про такую партию?

— Не-а, — помотал головой Александр. — Но мужик производит серьезное впечатление. Судя по его концепциям, толкает патриотическую идею. Новый скин?

— Черт его знает, — пожала она плечами. — Но идеи вполне нормальные высказывает.

— Ага, — скривился Лапшин и передразнил Чуткого: — «Молодежи нужны идеалы». Кто спорит. На концерт, конечно, не пойдешь.

— Пойду, — неожиданно для себя проговорила Саша. — Искусство как ничто другое отражает идеи своих покровителей.

— Это точно, — кивнул Александр. — Но ты же рок не любишь.

— А я немножко посмотрю и уйду.

— Ну-ну… — пробормотал Лапшин. — Я только одного не понимаю: почему я об этом концерте ни ухом, ни рылом? Что вообще происходит-то?

— Нельзя объять необъятного, — наставительно проговорила Саша.

— Да черт возьми! — вдруг взвился Лапшин, внимательно посмотрев на пригласительные билеты. — Это же во Дворце молодежи будет! Там главным администратором Эдик Щеглов, мой бывший однокурсник, ты его как-то видела. И чтобы он мне приглашение не прислал? Он же знает, что это моя работа! Вот я ему сейчас прочищу мозги! — С этими словами он сорвал трубку с телефонного аппарата.

Но дозвониться до Эдика ему не удалось: телефон администратора Дворца молодежи был беспробудно занят.

— Вот это мужик! — орал Лапшин, пританцовывая в такт песне, которую исполняла группа «Ауробиндо» и сам генеральный секретарь партии «Русич» Василий Чуткий. Несмотря на «индийское» название, группа пела песни вполне русские, с понятным текстом и не самой примитивной мелодией, что уже было радостно. Александра сама не заметила, как тоже стала прихлопывать в такт.

В большом зале Дворца молодежи было не протолкнуться. Народ стоял плотными рядами, сидячие места большей частью распределялись одно на двоих, публика толпилась в дверях, а дворцовые секьюрити вместе с бойцами ОМОНа с трудом удерживали первые ряды от прорыва на сцену. Перед началом концерта Саша оглядела публику и удивилась: возрастной диапазон зрителей был достаточно велик — от четырнадцати до тридцати, попадались и люди более зрелого возраста.

— Послушай, — обратилась она к Лапшину, как только они вошли в холл и стали протискиваться сквозь толпу к гардеробу. — Я что-то ничего не понимаю. Такой зритель разношерстный и в таком количестве! Это что, настолько популярные группы? А я про них ничего и не слышала даже.

Лапшин растерянно крутил головой и нервно хлопал ладонями по коленкам.

— Я и сам ни черта не понимаю, — ответил он, пытаясь перекричать рекламные громкоговорители, предлагавшие зрителям выпить на халяву пива, пепси и энергетического напитка «Банзай» и закусить сухариками и орешками фирмы «Хрясь». — Ты можешь мне не поверить, но я про эти группы только что из афиши узнал. И это повергает меня в серьезную депрессию. До этой секунды я полагал, что кое-что знаю о музыкальных новообразованиях. И рок-тусовки что-то не отмечается. Ну, ни одной знакомой морды! Просто чертовщина какая-то!..

— И как ты это объяснишь? — заинтересовалась Александра.

— Пока никак, — продолжая крутить головой, ответил Лапшин. — Вот сейчас найду Щеглова и объясню…

— Насколько я понимаю, информации об этом концерте вообще нигде не было? — не отставала девушка.

— Ну да… — Лапшин пожал плечами. — Представляешь, какая чушь?.. Если бы я знал, я бы нашу съемочную бригаду не отправлял на «Жоржа Сименона», а сюда бы нацелил. Шутка ли — новые группы, да еще в таком количестве! Где они росли-то? В подполе что ли? Или в монастыре каком-нибудь?

Саша нахмурилась. Всякое бывает в жизни, летом град может пойти, а зимой — оттепель нагрянуть, но чтобы Лапшин прохлопал «роковое» событие в собственном городе — такого не может быть, потому что не может быть никогда. Дважды два не может равняться нулю. По всему выходило, что господин Чуткий приготовил зрителям настоящий сюрприз. Да, но где он в таком случае зрителей-то набрал? Без рекламы, без афиш по городу? Он что — каждого приглашал лично? И ни один из приглашенных не проболтался в Интернете, что собирается на рок-концерт? Это невозможно, рок-тусовка обожает «чатиться»!..

Злясь на себя за то, что не может придумать никакого разумного объяснения сей странности, Саша стала внимательно разглядывать публику. Лапшин, тоже слегка разозленный «непонятками», скрылся в толпе с твердым намерением отыскать своего приятеля-администратора. А Александра начала прогуливаться по просторному вестибюлю дворца и наблюдать. Народ вовсю хрустел продукцией фирмы «Хрясь» и запивал ее «Банзаем». Саша попыталась отыскать в зрителях какие-нибудь общие черты, но, пожалуй, единственным, что объединяло всех, были разноцветные пакетики и ярко-красные банки в руках. Но это ведь не характерная черта, а так… внешняя примета, которая исчезнет сразу, как только пустые банки и упаковки окажутся в урнах. Или все-таки черта? Все они — не дураки пожевать орешков и выпить на халяву некрепкого алкоголя. Хорошо, но что еще? Вот стоит парочка с прическами под панков. А рядышком — другая парочка, по возрасту годится первой в родители, одетая скромно и интеллигентно, словно на концерте в Капелле. Что у этих парочек общего? Или вот компания девчушек лет тринадцати-четырнадцати: оглядываются по сторонам, смеются и краснеют. А эти трое молодых людей — типичные клерки: белые рубашки, пиджаки, галстуки. Что их сюда занесло? Тоже дармовое угощение? «Хорошо сегодня здесь оперативникам, — подумала Саша. — Не надо мучиться вопросом, как бы не выделиться из толпы. Потому что в этой толпе все друг от друга отличаются».

Она поднялась на второй этаж, где плотно, впритык стояли столы с угощением, а вавилонское столпотворение являло собой еще более яркие контрасты. Тут бегали даже маленькие дети и встречались совсем пожилые мужчины и женщины, которые разбирали орешки и пиво активно, деловито и с нарочитым достоинством — сказывался многолетний опыт потребления различных социальных подачек и зарубежной «гуманитарной» помощи. Рассматривая их, Саша предположила, что все эти люди — члены партии «Русич», но затем она отвергла и эту мысль. Не могут быть членами одной партии дети, подростки, взрослые, панки, рэперы, клерки, домохозяйки, военные, студенты и безработные. Панк, пенсионер и клерк ни за что не объединятся в общей компании. У членов любой партии есть какие-нибудь отличительные признаки. Здесь их не было.

От озадаченного созерцания ее отвлек веселый оклик сзади:

— Сашенька, дорогая, и вы здесь!

Александра оглянулась. Перед нею стояла и радостно улыбалась мать Алены Калязиной — статная и весьма привлекательная, несмотря на пенсионный возраст, женщина. К тому же — отлично одетая.

— Да, — удивленно улыбнулась ей Саша. — Я здесь… Добрый вечер, Нина Павловна.

— Добрый, Сашенька! — жизнерадостно воскликнула Нина Павловна и расхохоталась. — Вижу, что вы не ожидали меня здесь встретить.

— Ну почему же… — пробормотала Александра.

— Ладно-ладно! — Аленина мама продолжала смеяться. — Да я и сама удивляюсь, как это нас сюда с Алексеем Аркадьевичем занесло. Однако нет никаких сомнений — мы здесь! — И она засмеялась еще громче, крутанувшись на каблуках и широким жестом руки очертив пространство вокруг себя.

Саша изумленно проследила за ее пируэтом и растерялась окончательно. «Я совсем ничего не понимаю, — подумала она. — Все бывает на свете. Я тоже, как ни странно, здесь. Однако я пришла по необходимости, потому что мне нужно понять, кто такой Василий Чуткий и какое отношение он может иметь к нашей молодежной программе. Но для того чтобы Нина Павловна пришла сюда с Алексеем Аркадьевичем и радовалась этой тусовке, наверное, должен был наступить конец света. Может быть, он действительно наступил, а мы ничего и не заметили?»

Для таких Сашиных мыслей была своя причина. Дело в том, что Аленина мама, до недавнего времени жившая в Челябинске и проработавшая там больше двадцати лет завучем средней школы, была из той породы людей, что всегда предпочитают ценностям преходящим ценности вечные, а любым развлечениям — хорошую книгу или классическую музыку. Было даже невозможно представить, что такой человек придет на концерт никому неизвестных рок-групп, привлеченный пакетиком орешков и банкой пива. «Может быть, это Алексей Аркадьевич на нее так повлиял?» — малодушно подумала Саша и тут же устыдилась своего предположения. Алексей Аркадьевич явно был интеллигентом не в первом поколении…

Саша знала, что знакомство Нины Павловны с этим человеком состоялось четыре месяца назад. Алена тогда долго приходила в себя. Ее мама, для которой всегда на первом месте было дело, на седьмом десятке лет забыла обо всем — ради этого самого Алексея Аркадьевича! Совсем ведь не для этого она переехала из Челябинска в Питер. А для того, чтобы у Феликса-младшего была заботливая бабушка, а у Алены — возможность работать. Но человек предполагает…

Вернувшись в родной город после двадцатилетнего отсутствия, первые дни Нина Павловна с блаженным видом бродила по знакомым проспектам, площадям и переулкам, посещала музеи, по вечерам пекла вкуснейшие пироги для Алениного мужа, вязала чепчики для будущего внука и честно готовилась стать хорошей бабушкой. Но потом Алена совершила ошибку…

Она решила изменить внешний вид Нины Павловны. Нет, конечно, дочь уважала ее принципы — скромность, преобладание внутреннего над внешним и всякую подобную, на Аленин взгляд, чепуху. Но при этом чувствовала себя не в своей тарелке. Ведь кто-то мог подумать, что она, Алена Калязина, известная телеведущая и обеспеченная женщина, держит собственную мать в черном теле — не может одеть ее в приличные тряпки, обеспечить визажистом и парикмахером и позаботиться о том, чтобы та не ездила в переполненном общественном транспорте. Испытывать душевный дискомфорт Калязина не любила. Тем более в ее положении дискомфорт был противопоказан. Примерно так она и объяснила все Нине Павловне. Поначалу та оказала серьезное сопротивление, но в итоге сдалась — согласилась посетить салон красоты с условием, что цены там будут умеренными. Алена на минуту задумалась, потом скрылась в спальне и сделала оттуда пару звонков. В результате чего администратор любимого Алениного салона красоты изготовила липовый прейскурант, который был вложен в фирменную папку и предъявлен Нине Павловне. А когда все парикмахерские и косметические процедуры были закончены, в салоне появились «коробейники» — они привезли из нескольких дорогих магазинов одежду, на ценниках которой рядом с цифрами был тщательно замазан знак доллара.

Итак, все остались довольны. «Но лучше бы я не радовалась», — жаловалась потом Алена Саше. Преображенная и помолодевшая лет на двадцать, Нина Павловна в тот же вечер отправилась на благотворительный концерт в Смольном соборе. И там встретила Его…

«Он», волею судьбы сидевший в том же ряду, весь вечер не сводил с нее глаз. Нина Павловна, увлеченная старинными славянскими песнопениями, конечно, этого не заметила. И только подойдя к гардеробу, она обратила внимание на высокого, подтянутого мужчину ее возраста — назвать его стариком было решительно невозможно! — который галантно помог ей надеть плащ и, представившись, попросил разрешения проводить ее до ближайшей станции метро. По дороге они обсудили теорию возникновения славянской письменности. Потом Нина Павловна рассказала, как ей жилось в Челябинске — сначала с мужем и дочкой, потом — в одиночестве. В ответ Алексей Аркадьевич поведал, как ему работалось раньше — главным инженером на железной дороге, и как работается теперь, после выхода на пенсию, — в какой-то охранной структуре… За этими разговорами они прошли мимо станции метро «Чернышевская» и спохватились только тогда, когда Нина Павловна с удивлением обнаружила, что чуть не прошла свой дом на улице Некрасова. И еще с большим удивлением поняла, что не хочет расставаться со своим добрым, образованным и чутким спутником.

Когда Нина Павловна рассказала об этом знакомстве Алене, та, спрятав ухмылку, порадовалась. Но когда через неделю она привела Алексея Аркадьевича в дом и торжественно объявила о своей помолвке с ним, Алене стало уже не до шуток.

Саша Барсукова во всю эту историю поверила с трудом. «Неужели Нина Павловна по доброй воле отказалась от роли бабушки? — с изумлением спросила Аленина подруга. — Она ведь так об этом мечтала!»

— Она не отказалась, — вздохнула Алена, и лицо ее приняло доселе незнакомое Саше выражение — смесь строгости мудрости и даже какой-то неземной благодати. — Напротив, настаивала на том, чтобы находиться с ним каждую минуту. И чтобы я работала, и чтобы никаких нянек! Но я ведь не скотина последняя. В сущности, Сашка, никто не может решить, что важнее — моя работа и мой сын или ее встреча с этим пожилым чудаком? Подумаешь, у супер-пупер-телезвезды проблемы! После смерти отца и моего отъезда знаешь сколько времени мама жила в одиночестве! А сколько сил тратила на своих провинциальных малолетних бандюганов, чтобы вырастить из них что-нибудь по возможности приличное! Как подумаешь об этом, так вся наша телевизионно-тусовочная бодяга кажется такой ерундой! Ведь у них — любовь… А у нас что?

Такие слова да еще произнесенные таким тоном — Саша просто не могла поверить своим ушам! В душе она была абсолютно уверена, что благость с Алены скоро сойдет и она уговорит Нину Павловну одуматься. После двух неудачных попыток с няньками — тем более. Однако этого не произошло. А совсем недавно Саша узнала, что Алена с Феликсом активно готовятся к свадьбе Нины Павловны и Алексея Аркадьевича, которая назначена на середину ноября.

_____

Сквозь толпу протискивался высокий мужчина с большими залысинами и веселым выражением лица. В руках и под мышками он нес четыре ярко-красные банки и несколько бумажных пакетиков всех цветов радуги.

— А вот и я, Ниночка, — радостно провозгласил он. — Извини, что долго. Ждал, когда «Банзай» поднесут, его быстро расхватали.

— Не мудрено, очень вкусный напиток, — кивнула Нина Павловна. — Познакомьтесь, пожалуйста. Это Саша — подруга моей Алены. А это — Алексей Аркадьевич…

— Будущий супруг Нины Павловны, — сам отрекомендовался Алексей Аркадьевич, по-гусарски щелкнул каблуками и встряхнул головой. От этого гусарства несколько пакетиков выпали из его рук. Нина Павловна рассмеялась и кинулась подбирать. Саша тоже бросилась на помощь.

— А что же вы, Сашенька, ничего не едите и не пьете? — воскликнула Нина Павловна, когда все было собрано и они выпрямились. — Алеша, угости, пожалуйста, барышню.

— С удовольствием, — отозвался «Алеша» и протянул Саше банку. — Знаете, Александра, это стоит того, чтобы выпить. Сколько я всякой гадости за свою жизнь перепробовал, но эта гадость — выше всяких похвал.

Саша нерешительно взяла «гадость» и стала преувеличенно внимательно рассматривать на ней картинки и читать надписи — оттягивая время, когда придется попробовать содержимое. На банке были изображены два самурая с подобием самурайских мечей в руках, ветки японской груши, в изгибах которых угадывалось слово «Банзай», а на нижней части этикетки шрифтом «Тайп» отчетливо было выведено слово «Русич».

— Любите читать? — весело спросил ее Алексей Аркадьевич.

— Люблю получать точную информацию, — ответила Саша. — Почему-то здесь состав напитка не обнародован. И количество градусов. Это ведь пиво?

— Скорее коктейль, — задумчиво проговорил жених Нины Павловны. — Крепость небольшая, а состав… Похоже на кофе с лимоном.

— Да? — удивленно протянула Саша и решилась сковырнуть замок на крышке. Банка сухо щелкнула, из образовавшегося отверстия пыхнул дымок, а в нос ударил довольно приятный аромат.

— Пейте-пейте, — рассмеялся Алексей Аркадьевич. — Потом потребуете, чтобы я вам еще принес.

Саша храбро сделала глоток, и ей показалось, что в коктейле кроме кофе с лимоном присутствует еще и что-то молочное. Но вкус был действительно приятным. Она не заметила, как выпила целую банку, а ноги сами привели ее к столу с бесплатной раздачей. О проблеме разношерстности публики она отчего-то думать перестала. И забыла спросить, как мама Алены и ее жених оказались на концерте…

— Вот это мужик! — орал Лапшин над самым ее ухом и прихлопывал рукой по колену. — Давай, Вася!

Неподалеку от них стояли обнявшись, как подростки, и подпевали исполнителям Нина Павловна и Алексей Аркадьевич. Саша не осуждала их. Она и сама с удовольствием повторяла припев песни и была готова крикнуть: «Давай, Вася!»

Василий Петрович Чуткий в свете софитов был еще привлекательнее, чем в обычной обстановке. Уверенная осанка и голливудская улыбка вкупе с раскованной пластикой и приятным голосом превращали его в настоящего любимца публики. «Харизма, — подумалось Саше. — Вот это и называется харизма. Он чертовски обаятельный мужик!»

— Ну что, будем с ним работать? — скосив на нее глаз, спросил Лапшин, перекрикивая музыку и голоса в зале. — Какова фактура, а?

Саша допела последние слова куплета, кивнула, и только после этого до нее дошел смысл вопроса.

— Фактура… — пробормотала она и неопределенно махнула рукой.

— Сашка, ты как пьяная! — рассмеялся Лапшин.

— Да, возможно… — согласилась она. — Но ответить на твой вопрос я пока не могу.

— На какой вопрос? — удивился Сашка.

— Насчет работы с ним.

— Так мужик же нормальный!

— Слушай, — сказала она, — а ты нашел своего Щеглова?..

— Щеглова? А зачем он мне?

Тут песня закончилась, и зал взорвался ором, топотом, свистом и рукоплесканиями. Лапшин тоже подпрыгнул было, но тут же вернулся в нормальное положение и внимательно и вполне трезво посмотрел на Александру.

— Саша, тебя это действительно интересует? — громким шепотом проговорил он ей в самое ухо. — Два часа прошло, и ты меня только сейчас спрашиваешь, нашел ли я Щеглова.

— А если бы не спросила, ты бы мне так и не сказал?! — прорычала она, отчасти потому, что слегка разозлилась на его дуракаваляние, а отчасти потому, что боялась, что он ее не услышит.

— Не знаю! — тоже закричал он. — Мне показалось, что ты здесь забыла обо всем на свете!

— Забыла! — ответила она. — Но вспомнила!

Объявили перерыв, и народ потянулся к выходу. Лапшин оглянулся и за руку повел Сашу к сидячим местам.

— Сашка, а ты заметила, что здесь работает всего одна съемочная бригада? Между прочим, лично мне неизвестная. А ты когда-нибудь видела эти физиономии?

— Почему я должна знать физиономии всех телевизионщиков, кто снимает такие концерты? — возмущенно сказала Саша Барсукова, плюхаясь в мягкое кресло. — Я твою-то группу с трудом помню. Они у тебя все время новые.

— Они просто имидж часто меняют, — усмехнулся Лапшин. — Но это неважно. Важно то, что я всех ребят, кто музыкой занимается на разных каналах, знаю. А эти типы совершенно мне незнакомые. И вообще они мне напоминают не съемочную, а оперативную бригаду.

Александра встрепенулась и стала смотреть на двух неторопливых парней, священнодействующих над шнурами кабеля.

— Почему ты так решил? — спросила она.

— Интуиция, — усмехнулся он. — Их оператор как будто только что из операторской школы вылупился. Ну, кто так шнур скручивает? Если они и не оперативники, то явно дилетанты.

— Если дилетанты, то, скорее всего, не оперативники, — отозвалась Саша. — У них-то съемщики как раз профессиональные. А когда ты все успел заметить? Ты же только на сцену таращился!

— Сашуля, — улыбнулся Лапшин, — я же все-таки тварь опытная. И вообще, что бы ты без меня делала? — Он гордо выпятил подбородок и вытянул ноги. — Докладываю. О том, что сегодня состоится рок-концерт с солистом Чутким, администрация дворца узнала только рано утром — когда приехала бригада от заказчика и стала монтировать сцену и аппаратуру. И к шести часам, что вообще-то из области фантастики, управилась. В семь, как ты и сама знаешь, начался концерт. Щеглову, понятно, было не до моего оповещения, поскольку все сотрудники участвовали в аврале.

Саша ставилась на него.

— Ты опять шутки шутишь? — воскликнула она почему-то шепотом.

— Сашенька, иногда, как ты знаешь, я умею быть серьезным. — Лапшин действительно состроил серьезную физиономию, но получилось смешно, и она фыркнула.

— Но ведь накануне зал не заказывают, — сквозь смех проговорила она. — Тем более такой зал.

— Ты мудрая женщина, — похвалил ее Лапшин. — Зал был заказан и оплачен месяц назад под совсем другое мероприятие. Под съезд каких-то изобретателей, если не ошибаюсь. А сегодня утром заказчик сообщил, что изобретатели отменяются, а будут рокеры и их почитатели. Ну и господин Чуткий, конечно. А чтобы дирекция особенно не возмущалась, была произведена дополнительная оплата. Щеглов побоялся назвать цифири, из чего я заключил, что сумма немаленькая.

— Очень мило, — пробормотала Саша. — Вообще-то так дела не делаются. Например, информация о всяких крупных мероприятиях должна заблаговременно поступать в Главное управление МВД, в ФСБ, в комитет по борьбе с террором и так далее и тому подобное. За такие сюрпризы можно очень даже схлопотать.

Лапшин с кротким видом законопослушного гражданина пожал плечами, выражая полное понимание таких справедливых требований.

— К тому же остается еще один вопрос, — продолжала девушка. — Где они набрали столько зрителей? Когда были розданы пригласительные билеты?

— Ну… — Лапшин потянулся, — те зрители, с которыми я успел поговорить за баночкой пива, сказали, что получили билеты сегодня. Кто — на пороге школы, кто — на пороге своего офиса, иные — у дверей собеса. С приложением напитков и орешков. Или сухариков. И обещанием дальнейшей раздачи на месте. Причем заметь: пионеров приглашали на рок-концерт, а пенсионеров — на встречу с радетелем за справедливость.

— А мальчиков в белоснежных рубашках?

— Мальчиков пригласили на блиц-семинар по деловому сотрудничеству, обещанный в конце мероприятия. Выгодное предложение от фирмы «Банзай». Или как ее, «Русич»?

— Жаль, что ты сегодня не при галстуке, — вздохнула Саша. — Следовало бы попасть на этот семинар. Чертовщина какая-то…

— Почему — чертовщина? — возразил Лапшин. — Обыкновенная пиаровская акция. Реклама фирмы и одновременно фирмача. Под душевную музыку. Вполне грамотная акция. Я после всего обязательно с музыкантами пообщаюсь. Хочу знать, в какой банке их консервировали. Лабают они классно, ты уж мне поверь.

— Верю… — пробормотала Саша. — Надо было все-таки камеру с собой взять.

— Зачем? — не согласился Александр. — С Чутким у нас договор еще не подписан. Задаром рекламу ему делать — верх непрофессионализма. Крутого сюжета я здесь не вижу. Ни тебе скандала, ни тебе криминала… А пацанов я потом отдельно на программу приглашу. Пацаны хороши… — Он мечтательно закатил глаза и улыбнулся. — Если бы я в их годы так работал…

По полупустому залу прохаживались разносчики «халявы». Лапшин оживился.

— О, сейчас пивка попьем! — воскликнул он так, чтобы разносчики услышали.

Но пиво, как оказалось, кончилось, остался лишь «Банзай» и сухари с перцем. Сашка расстроился и сказал девушке, что сладких коктейлей не выносит, поскольку после первого глотка у него начинается мигрень. Так что, как ни уговаривал его вежливый раздатчик, ярко-красной банкой Лапшин не соблазнился. Александра поколебалась и тоже от халявы отказалась — в знак солидарности. Хотя ей почему-то очень хотелось выпить… «Со мной что-то не то, — расстроилась она. — Не нужно было даже пробовать эту дрянь. Наверное, у меня появилась склонность к алкоголизму. Вот Пирогов позлорадствует!»

8. Еще не вечер…

Мелодичный звонок возвестил начало второго отделения и напомнил Александре о том, что она еще два часа назад собиралась воспользоваться мобильником, но что-то ее отвлекло, а потом, когда начался концерт, она его по привычке отключила.

— Я совсем забыла, что собиралась позвонить Миловской, — сказала она Лапшину. — На мое место никого не пускай, я скоро вернусь.

В холле дворца энергично сновали молодые юноши и девушки в черно-красной униформе, убирали со столов скатерти, собирали остатки «халявы» в огромные картонные коробки, выносили полиэтиленовые пакеты с мусором. Саша стала искать укромное местечко, где можно было спокойно поговорить по телефону, не опасаясь, что на тебя налетит какой-нибудь грузчик или уборщица. Такое место она нашла у маленького фонтанчика под кокосовой пальмой, которая явно увядала, находясь не в своей тарелке, вернее, в неподходящей для себя почве. Вокруг были такие же чахлые пальмы, но их большое количество создавало некую видимость густых зарослей. Саша присела на поребрик, выложенный из неровных камешков, и уже стала набирать номер, как услышала совсем близко от себя возбужденные голоса. Голосов было два — женский и мужской.

— Ты совершаешь большую ошибку, — раздраженно говорила женщина. — Нельзя ничего делать, не посоветовавшись со мной. Сегодняшнее шоу может всем нам выйти боком. Неужели ты этого не понимаешь?

— Послушай, радость моя, — отвечал ей уверенный мужской голос, в котором слышались насмешливые нотки. — Я уже вполне взрослый мальчик и разбираюсь в таких делах не хуже тебя. Почему ты решила, что каждый раз, когда я решу что-то предпринять, мне нужно бегать к тебе за советом?

— Да потому что! — женщина еще сильнее повысила голос. — Потому что ни черта ты в этом не разбираешься! Пойми, такие дела не делаются под влиянием интуитивных озарений. Есть научные теории, стратегии, тактика. Твои выходки могут разрушить все здание до основания. Я работаю над проектом больше двух лет, а ты вдруг выкидываешь такие фокусы.

— Ты зря пришла сюда сегодня, любовь моя, — спокойно ответил мужчина. — Тебе следовало дожидаться меня дома. Со свежей выпечкой и горячим чаем. Поезжай испеки что-нибудь, поговорим возле камелька…

— Ты — безумец! — с отчаянием воскликнула женщина. — Ты своими руками роешь себе могилу!

— Это ты — дурочка, — рассмеялся мужчина. — Иди, мне пора на сцену. Кстати, ты видела меня на сцене? Как я тебе, а?

— Ты ненормальный…

— Все, хватит, иди, пожалуйста…

— Ты еще пожалеешь…

Застучали каблучки и каблуки, Александра прижалась к тощему колючему стволу, чувствуя себя не лучшим образом. Что может быть глупее ситуации, когда ты по своей надобности сидишь в кустах, шкафу или под пальмой, становишься свидетелем разговора, не предназначенного для чужих ушей, а потом тебя обнаруживают… Она непроизвольно поежилась и втянула голову в плечи. Вот сейчас они пройдут мимо нее и…

Они действительно прошли мимо нее, но, к счастью, не оглянулись. В мужчине Саша узнала Василия Петровича Чуткого. Впрочем, когда речь зашла о сцене, она уже не сомневалась, что голос принадлежит ему. А вот женщины она не знала. Пышные формы, покатые плечи, идеальная прическа, уверенная походка… Возраст со спины определить было трудно. «Идите, идите уже скорее!.. — взмолилась девушка. — Идите, не оглядывайтесь… Господи, только бы телефон сейчас не зазвонил!»

Телефон зазвонил, но позже — когда полная женщина уже подходила к стеклянным дверям выхода, а Чуткий легкой походкой взбегал по лестнице и увидеть Александру не мог. Отозвавшись, Саша почувствовала, что горло невыносимо пересохло.

— Александра! — В трубке раздался насмешливый, притворно-недовольный голос начальника районного ОУРа майора Мелешко. — Что за дела? Где ты хоронишься? Я три часа не могу до тебя дозвониться. Уже собирался объявлять тебя в розыск.

— Зачем — в розыск? — испуганно пробормотала она. — Я ничего не сделала…

— Все так говорят, — строго сказал Мелешко. — Ладно, шучу, — добавил он, сообразив, что с Сашиным чувством юмора что-то случилось. — Ты на колесах?

— Угу…

— Тогда бросай все и подъезжай к нашему моргу.

У девушки отнялся язык.

— Слушай, Александра, ты вообще где? — озабоченно возмутился Мелешко. — С тобой все в порядке? Может быть, ребят прислать с машиной?

Саша наклонилась к бурлящей запруде, зачерпнула воды в пригоршню и сделала глоток. И только после этого поняла, что Мелешко ждет ее ответа. Она глубоко вздохнула и сердито проговорила:

— Со мной все в порядке, Андрей.

— Тогда чего тормозишь? Ты не поняла, что я срочно хочу видеть тебя в морге?

— В виде трупа, что ли? — разозлилась Саша. — А что-нибудь менее мрачное нельзя было подобрать для встречи? Если уж тебе так приспичило меня увидеть?

— Послушай, я не знаю, что у тебя там происходит, — Мелешко тоже начал раздражаться, — но повторяю еще раз: мне приспичило увидеть тебя именно в морге. Срочно! Ферштеен?

— Кого-то убили? — недовольно поинтересовалась Саша. — Кого?

— Ну наконец-то проснулась! — воскликнул Мелешко. — Я не знаю, кого убили. Это ты мне ответишь, кого убили. Теперь очухалась?

— Почему ты не знаешь, а я знаю?.. — растерялась она.

— Я жду тебя через сорок минут! — заорал Мелешко и отключился.

Если кто-то думает, что для ведущей «Криминальных хроник» визит в морг — обычное дело, то он сильно ошибается. Несмотря на то что Саше нередко приходилось участвовать в съемках сюжетов с присутствием крови и мертвецов, к трупам она так и не привыкла. А в моргах ей всегда делалось плохо физически, поэтому она всеми силами старалась избегать данных заведений. Мелешко пришлось крепко держать ее за локти, пока она входила в мрачное холодное помещение, освещенное синеватым светом, пока санитар откидывал простыню, пока она заставляла себя открыть глаза и взглянуть на лицо убитого…

— Кроме меня, было некому его опознать? — сердито спросила она Андрея, когда они выбрались на свежий воздух и прошли в крохотный скверик с единственной скамейкой и горкой мусора возле нее.

Мелешко пожал плечами и достал из внутреннего кармана кожаной куртки потертую записную книжку.

— Можешь взглянуть, — озабоченно проговорил он. — Фамилий много, толку чуть. Там, где должны быть телефоны, малопонятные значки. Две фамилии обведены красным фломастером — твоя и Полуянова. Конечно, мы могли бы сорвать с места Полуянова. Но я решил, что это преждевременно. Вдруг он замешан?

— Поэтому ты сорвал с места меня, — хмыкнула она. — Вот за что я ценю старых друзей.

— Прости, Сашка, — серьезно сказал Мелешко. — Но в нашем деле надо ковать железо, пока оно не остыло. Таки кто он?

— Мне нечего добавить к тому, что я уже говорила там, — поморщилась Саша, показывая на мрачный прямоугольник здания морга. — Зовут его Юрий, виделись мы с ним вчера утром. Если он не соврал, то живет он… вернее, жил в приюте имени Коллонтай. В доме для инвалидов или престарелых, я не очень информирована об этих заведениях. Разговор у нас шел как раз о Полуянове.

— То есть они знакомы, — уточнил Мелешко.

— Если верить этому Юрию, то когда-то они были друзьями. Потом пути их разошлись.

— Один пошел в высокоблагородия, другой — в артисты, — усмехнулся Андрей.

— Почему в артисты? — удивилась Саша.

— Ох, молодежь! — всплеснул руками Мелешко. — Классику надо знать. Название «Лев Гурыч Синичкин» ничего тебе не говорит?

— Не-а… — рассеянно помотала головой она.

— Конечно! — притворно возмутился Андрей. — Гоняете в телевизоре всякую американскую лабуду. Нет, чтоб добрые, милые, старые фильмы моего детства… Так о чем был разговор?

— Этот Юрий предостерегал меня и руководство нашего канала от общения с господином Полуяновым. Он весьма нелестно о нем отзывался. Говорил о ранних махинациях Полуянова с недвижимостью, например… Я поняла, что когда-то Полуянов его здорово кинул.

— Ясненько, — нахмурился Мелешко. — Стало быть, разговора с Полуяновым нам не избежать. Ты знаешь, где и в каком виде нашли этого Юрия?

— Ну, наверное, где-нибудь возле свалки… В каком виде — гадать не берусь. — Саша снова поморщилась.

Мелешко весело хохотнул.

— А вот и не угадала. Его нашли в машине, в хорошей машине, «мерседесе» шестисотой модели. И в очень приличном виде. Ну, исключая, конечно, крохотную дырочку в виске.

— Владельца машины пробили?

— Обижаешь, — улыбнулся Андрей. — Владелец «мерина» — Костенко Юрий Николаевич. Машина в розыске не числится. Может быть, это он и есть — Юрий Костенко? Фотографии из ГИБДД и паспортной службы утром должны прийти.

— Почему утром? — усмехнулась она. — Сейчас в базу трудно залезть?

— Ты прям как маленькая девочка, — сморщил нос Мелешко. — Полагаешь, что дежурный районного управления или начальник отдела может запросто залезть в главную информационную базу МВД? Полагаешь, у нас есть к ней доступ?

— Неужели нет? — удивилась Саша. — У начальника уголовки — нет доступа? А если тебе надо будет срочно что-нибудь узнать? И у кого же этот доступ есть?

— Только у папеньки твоего, — ухмыльнулся Мелешко. — Предлагаешь разбудить? Дело-то в общем-то, как я понимаю, не горит…

— Если не горит, то какого черта ты меня сорвал с концерта? — рассердилась Александра. — Ты думаешь, я туда развлекаться поехала?

— Во-первых, я не знал, что ты при исполнении, — ответил Андрей. — Я вообще не знал, где ты, потому что ты мне не сказала. А во-вторых, это теперь я понимаю, что дело не горит. А когда я тебя «срывал» с концерта, я этого еще не знал. В некоторых случаях промедление в оперативно-розыскных мероприятиях грозит обернуться глухарьком.

— Зануда, — проворчала Саша. — Вот и отправляйся теперь в дом имени Коллонтай. А потом — к Полуянову. Проявляй оперативность.

Мелешко демонстративно посмотрел на часы и скептически — на Сашу.

— А что… и то верно… Трамваи еще ходят…

— А у служебной машины опять колеса отвалились, — усмехнулась девушка.

— Не угадала — карбюратор полетел, — радостно сообщил он.

Саша вздохнула.

— Ладно, все равно вечер пропал — поехали, подвезу.

— Ты серьезно, Сашка? — испугался Мелешко. — Одиннадцатый час на дворе. Не лучшее время для опроса граждан. Да и тебе-то это за каким ляхом? Сюжет будешь стряпать?

— Не знаю, — ответила она. — Но если я не ошиблась и это действительно тот человек, с которым я вчера встречалась, то сюжет может быть интересным… Его правда нашли в «мерседесе»?

— А какой смысл мне тебе врать? — вежливо поинтересовался Андрей.

— И документов при нем никаких не было? — уточнила она.

— Кроме этой странной записной книжки, вообще ничего в карманах, — подтвердил Мелешко. — Даже носового платка. Стал бы я тебя тревожить, если б документы были!..

— Чушь какая… — пробормотала она. — Или прав твой классический Лев Гурыч Синичкин…

— В чем?

— Может быть, этот Юрий и вправду артист? Или я что-то перестала понимать в этой жизни? Понимаешь, вчерашний Юрий никак не был похож на человека, который водит шестисотый «мерс».

— Два года назад, — наставительным тоном произнес Мелешко, — одна девочка с косичками тоже не была похожа на человека, который гоняет на дряхлой «Ниве» по городу со скоростью сто тридцать километров в час.

— Сто тридцать она не вытягивала, — потупясь, сказала Саша. — Глохла…

— Хе… — сказал Мелешко, спародировав главного героя киноленты «Белое солнце пустыни».

— Так мы едем или нет? — сердито спросила ведущая «Криминальных хроник». — Где этот Коллонтай находится?

— Коллонтай — это она, — сказал Мелешко и почесал в затылке. — Знаешь, возле гостиницы «Москва» будки телефонные стоят. В них справочники вроде бы не тырят…

— О господи! — простонала Александра. — Ваши допотопные методы оперативной работы могут еще на многие лета гарантировать преступникам спокойную и безмятежную жизнь. По телефону со справочной нельзя связаться? Или с дежурным вашим?

— Ну… — смутился Мелешко. — Я вчера свой мобильник в компот окунул… Но если ты позволишь воспользоваться твоим… я ведь потому про гостиницу, чтоб деньги твои не тратить… Гостиница-то — вот она…

— В компот? — с подозрением спросила Саша.

— Честное слово, в компот. — Мелешко ударил себя кулаком в грудь. — Если б в водку — с ним бы не было ничего. А компот — сладкий, слиплось все…

— О господи! — с отчаянием повторила она и достала трубку из сумочки.

«Элитное общежитие для малосемейных петербуржцев имени Коллонтай» — вот как называлось заведение, которое они разыскивали. Непонятно, кому и по какому поводу пришло в голову назвать его именем посла Советского Союза и подруги всех революционных матросов. Возможно, имя осталось от прежнего заведения, которое в достопамятные времена действительно было домом инвалидов, как объяснила Саше и Андрею доброжелательная и словоохотливая вахтерша. Она, Екатерина Семеновна, и тогда здесь работала. Но сейчас — совсем другое дело. И облик здания, и интерьер, и обслуживание — все изменилось в лучшую сторону. Да вы сами посмотрите. Разве это похоже на приют для убогих?

Они посмотрели. Нет, это не было похоже на приют. Просторный вестибюль являл собой пример достатка и вкуса: стильная мебель, мягкое освещение, дорогие шторы, декоративные растения в кадках, картины на стенах, лакированный паркет с инкрустацией. Параллельно с лестницей, устланной ковровой дорожкой, — пандус для инвалидов-колясочников. Ничего вызывающего, но и ничего такого, что бы позволяло назвать это «домом призрения», как выразился Юрий в разговоре с Сашей.

— Но все-таки дом этот предназначен для инвалидов? — решил уточнить Мелешко.

— Не только для инвалидов, — охотно сообщила вахтерша. — Тут разные люди живут. Конечно, не молоденькие, у каждого какая-нибудь болячка имеется. Но как же старикам — и без болячек?

— Значит, инвалиды и старики? — спросил Андрей.

— Ну а здоровым и молодым что здесь делать? — резонно ответила Екатерина Семеновна. — Они сами за собой ухаживать могут.

— И много людей здесь живет? — вступила в разговор Саша.

Вахтерша задумалась.

— Да не так чтобы очень много… Раньше-то больше двухсот человек теснилось. А теперь… Ну, человек семьдесят, может, восемьдесят…

— Нам бы про одного человечка узнать, — просительно улыбнулся Мелешко. — Вы, Екатерина Семеновна, наверное, всех тут жильцов знаете?

— Всех — не всех… — ответила старушка. — А кто нужен-то?

— Правда, он не старик и, скорее всего, не инвалид, — осторожно проговорил Андрей.

— Таких нету, — уверенно сказала Екатерина Семеновна.

— И все-таки… Его зовут Юрий.

Вахтерша наморщила лоб и надолго замолчала. Потом слегка развела руками:

— Егор есть, Георгий то есть… Юрий и Георгий это ведь одно и то же имя. Но он моего возраста, за семьдесят ему, наверное… Юрьев есть Николай, с афганской войны инвалид, без обеих рук… Юриев нету вроде бы, если только кто из новоприбывших… Вчера троих поселили, а я только сегодня заступила, не познакомилась еще… А фамилия его как?

— Костенко, — ответил Андрей. — Юрий Николаевич Костенко.

Екатерина Семеновна подняла седую головку и уставилась на Андрея с укоризной — как будто он только что не имя назвал, а матом выругался.

— Что-нибудь не так? — насторожился Андрей.

— Ты сюда голову пришел мне морочить? — вдруг закричала она. — Какой тебе Юрий Николаевич жилец?

«И на самом деле не жилец уже», — пронеслось в голове у Мелешко.

— А кто он? — спросил Андрей вслух.

— Юрий Николаевич, — с глубоким возмущением проговорила вахтерша, — директор! — И подняла указательный палец. — Только сейчас он в отпуске. По болезни.

Пришла очередь удивляться Саше с Андреем.

— Директор, значит, — пробормотал Мелешко.

А Саша ничего не сказала, только подумала, что если Юрий Николаевич Костенко — директор, то это другой человек. Тот Юрий, с которым она разговаривала вчера утром и который так испугался собаку Кляксу, никак не может быть директором чего бы то ни было. «Что-то здесь не то, — с сомнением подумала она. — Наверное, я просто ошиблась в морге. Лицо похожее. Хотя… с какой стати у покойника в записной книжке мое имя? И что означает странный символ напротив моего имени? Может быть, так он шифровал телефоны. Но мне он не звонил, а выслеживал на улице. Чепуха какая-то…»

Видя, что непрошеные гости растерялись, Екатерина Семеновна немного смягчилась:

— А по какой надобности он вам нужен-то, Юрий Николаевич? По служебной или пристроить кого сюда хотите? Если так, то учтите: с местами у нас туго…

— Можно и так сказать, — неопределенно ответил Андрей. — Вы сказали — заболел он?

— Да, захворал… — кивнула Екатерина Семеновна. — Говорят, язва у него открылась. Немудрено — такое горе свалилось… Язва, она всегда на нервной почве открывается…

— Горе? Какое горе? — спросил Мелешко.

— Так… — вахтерша запнулась. — Так это… Пусть уж лучше он сам вам расскажет… Если захочет… А я, что ж… Его это дело, сугубо личное…

Мелешко поколебался с полминуты. Потом наклонился к уху старушки и проникновенно произнес:

— Екатерина Семеновна, мы здесь по надобности служебной, а не личной. Вы же видели наши документы. И нам необходимо узнать о вашем директоре как можно больше. Дело в том, что на него было совершено покушение. Вы, наверное, понимаете, что рассказывать об этом никому не следует. Пока не следует. Вам ясно?

Старушка медленно кивнула. Белесые ее глаза загорелись огнем любопытства и даже слегка потемнели.

— Вы очень поможете следствию, если расскажете обо всем, что касается Юрия Николаевича, — продолжал гипнотизировать ее Андрей. — Вы ведь хорошо к нему относитесь?

Она снова кивнула и, смущенно прокашлявшись, предложила:

— Чайку, может?

— Не откажемся, — обаятельно улыбнулся Мелешко.

— Тогда пойдемте в закуточек, — вздохнула Екатерина Семеновна. — Что ж тут-то стоять? Вот только двери на щеколду закрою. Вряд ли кто уже придет сегодня…

«Закуточек» под лестницей оказался самой настоящей, хоть и маленькой, гостиной, в которой располагался уютный диванчик, обитый зеленым плюшем, кресло той же масти, небольшой полированный столик овальной формы и старинный буфет из красного дерева, неплохо сохранившийся для своего возраста. Как здесь оказалась такая ценность, оставалось только гадать. Екатерина Семеновна нажала кнопку электрического чайника, споро извлекла из буфета вазочки с печеньем и конфетами, сахарницу и три фарфоровых чашки. Потом внимательно посмотрела на Мелешко, поразмыслила и неуверенно произнесла:

— Может быть, чего покрепче желаете?

Мелешко желал, но, покосившись на Александру, вежливо отказался, пораженный, однако, разнообразию угощений и проницательностью старухи. Когда «гостиная» окуталась ароматом свежезаваренного чая, а гости взяли в руки чашки, Екатерина Семеновна начала свой рассказ.

Юрий Николаевич Костенко заступил на пост директора три с половиной года назад, как раз тогда, когда в заведении произошли радикальные перемены: только что закончился капитальный ремонт, заново был выстроен хозяйственный корпус с пищеблоком, сменилась вывеска и на конкурсной основе был набран новый персонал — на хорошую зарплату, с хорошими условиями труда. Из старого персонала, который вновь пришел наниматься на работу, «выдержала конкурс» только Екатерина Семеновна. По каким критериям проводился этот конкурс, она не знала, но то, что ее не только не выгнали, но даже повысили в три раза зарплату, обрадовало старушку несказанно. Набирали работников какие-то новые незнакомые люди, а директор появился тогда, когда штат уже сформировался. А вот «жильцов» в «элитное общежитие» принимал уже он. О формальной стороне вселения вахтерша ничего не знала, да и не интересовала ее эта сторона. Знала она лишь то, что ни один из бывших обитателей дома инвалидов после ремонта сюда не вернулся. Но ведь если задуматься — три года прошло, пока ремонт делали, а те инвалиды не жильцы были на этом свете: ведь прежние условия содержания здесь были скверными, денег ни на что не хватало. Персонал из-за низкой зарплаты разбегался, порой белье лежачим поменять было некому. То ли дело жизнь в «элитном общежитии»!

— А откуда набрали новый контингент? — перебил Екатерину Семеновну Мелешко.

— А откуда его всегда набирают? — пожала плечами вахтерша. — По направлениям медицинских учреждений да собесов. Если человек одинок и некому за ним ухаживать, то направляют к нам.

— Но ведь страждущих сотни, — сказал Андрей. — А мест у вас, вы сказали — восемьдесят? Кому отдается предпочтение?

— Этого я не знаю, — нахмурилась Екатерина Семеновна. — Как они там, наверху, решения свои принимают, отсюда, из-под лестницы, не видать.

— Неужели никто из живущих здесь вам никогда об этом не рассказывал? — не отставал Андрей.

— Да как-то разговор не заходил… — Вахтерша отвела глаза. — Вас ведь Юрий Николаевич интересует?

— Безусловно! — с энтузиазмом произнес Мелешко, отметив про себя, что бабка та еще партизанка. Блюдет интересы заведения или подписку давала, работу боится потерять?

— Ну так слушай, — строго сказала она и продолжила рассказ.

Костенко оказался человеком энергичным, строгим к персоналу и милосердным к жильцам общежития. Любая просьба стариков и инвалидов не только подробно выслушивалась, но и исполнялась в самые короткие сроки. Напротив, с персонала директор драл три шкуры, однажды уволил медсестру за то, что она опоздала на пять минут сделать своей подопечной укол. Свое рабочее время не считал, приходил часов в семь утра, уходил иногда за полночь. Не брезговал питаться в здешней столовой, хотя чего брезговать? Кормят здесь отлично, уж за этим он следил…

— Хороший, в общем, человек, по всем статьям, — подытожила свои слова Екатерина Семеновна. — Настоящий мужик, со стержнем. Да вот только судьба ему подлянку устроила.

«Мужик со стержнем, — подумала Саша. — Нет, точно не он».

— И что же с ним произошло, Екатерина Семеновна? — Андрей изобразил на лице преувеличенное внимание.

— То, что рано или поздно происходит со всеми хорошими мужиками, — с философским видом вздохнула вахтерша. — Женщина.

— Женщина… — эхом отозвался Мелешко. — Ну, женщина — это понятно.

— Да что тебе может быть понятно? — нахмурилась старуха и с таким видом уставилась в чашку, как будто вместо чая там плескалось бог знает что. — Женщины разные бывают. Иногда такие гадюки попадаются, не приведи господи.

— Это да, — пробормотал Андрей. — Значит, Юрию Николаевичу гадюка попалась? Не повезло?

— Еще как не повезло! — неожиданно выкрикнула Екатерина Семеновна. — Все соки из него высосала. И мать его в могилу свела. Змея подколодная! Я вот, например, уверена, что это она все подстроила, а вовсе не несчастный случай произошел. Но ведь не докажешь!

— Что именно требуется доказать? — оживился Мелешко. Слова старухи его заинтриговали.

— Что газ из колонки не просто так утек, — как о чем-то само собой разумеющемся сказала вахтерша. — Она это! Голову свою седую на отсечение дам — она попортила. Мать-то его спичку поднесла, а все как рванет!.. От квартиры головешки одни остались. Ну и матушка, сами понимаете… В закрытом гробу ее схоронили.

— Давно это произошло? — деловито спросил Андрей.

— Да считай месяца три назад, — задумчиво проговорила старуха. — В начале лета этот ужас на него навалился. Он совсем сюда перебрался, квартира-то для жилья стала непригодная. Так ведь эта кошка драная не стеснялась после этого сюда на ночь приходить. Уж я Юрию Николаевичу и так и этак намекала, что не пара она ему. Ничего слушать не желал. А сам усох весь, почернел. На этаж свой словно старик подымался. Эта мадам явно на квартиру его глаз положила, да вот, видать, не рассчитала…

— Для того чтобы обвинять человека, требуются серьезные основания, — осторожно проговорил Андрей. — Может быть, вы ошибаетесь?

— Я редко ошибаюсь. — Екатерина Семеновна поджала губы и стала помешивать ложечкой в чашке.

— Ну хорошо. — Андрей вздохнул. — А как бы с этой дамочкой повидаться? Кто она, где обитает?

— А я почем знаю? — Вахтерша передернула плечами. — Адреса ее у Юрия Николаевича я не спрашивала. Зачем мне ее адрес?

— Может быть, вам известно, где она работает?

Старуха фыркнула.

— Нигде она не работает! Птичка божья не знает ни заботы, ни труда. Финтифлюшка.

Мелешко закатил глаза.

— А зовут-то ее как, знаете?

— Ксаночка, — прошипела Екатерина Семеновна и символически сплюнула. — Меня всю аж передергивало, когда он, бедный, так ее называл. «А Ксаночка моя еще не приходила? Если Ксаночка придет, вы ей, Екатерина Семеновна, препятствий не чините!» Это потому, что я за вахтой строго слежу и всяких пускать не обязана. Совсем ослеп он от любви. Если б глаза открыл, увидел бы, что она за жучка. Это каждый видел, кроме него.

— Как тебе эта душераздирающая история? — спросил Андрей, когда Александра вырулила на проспект с узенькой улочки, на которой находилось «элитное общежитие». — Не слишком ли много наворотов? Хищница Ксаночка, устраивающая взрыв в квартире своего возлюбленного, возлюбленный, медленно угасающий от болезни и горя и в конце концов аккуратненько застреленный в висок, приют, похожий на приличный отель… Прозорливица баба Катя, умеющая отличить гадюку от обычной женщины и отводящая при некоторых скользких темах свои подслеповатые глазки, как будто совесть у нее не чиста… Не нравится мне все это. А ты что думаешь?

— Я? — растерянно пробормотала Саша. — Я не знаю… Но лично для меня эта история многое объясняет. Тот странный тип, Юрий, — заметь, ни отчества, ни фамилии он не назвал, — был похож на человека, которого постигло несчастье. С другой стороны, мне кажется, что следует пригласить на опознание кого-нибудь из персонала приюта, пардон, элитного общежития. Знаешь, лица покойников… они очень от лиц живых отличаются. Ты обязательно кого-нибудь еще пригласи.

— Приглашу, — строго сказал Мелешко. — Не учи ученого.

— Я не учу, — громко вздохнула Саша. — Я думаю. Мой вчерашний Юрий сказал, что оказался в приюте по вине своего бывшего друга Полуянова. Его слова можно было понять только так: он живет в этом приюте. А теперь оказывается, что он был там директором.

— Одно другому не мешает, — усмехнулся Андрей. — Тебе же сказали — жить ему после взрыва было негде.

— Но при чем тут Полуянов? Не понимаю.

— Попробуем поработать с Полуяновым, — утешил ее Андрей. — Может быть, чего и нарисуется. И в приюте надо поработать. Родись я не в России, мне бы и в голову не пришло удивляться, что старики и инвалиды живут в таких шикарных условиях. Но так уж получилось, что мы, Сашка, выросли в России. И «элитный» приют сразу навевает мысли о криминале. Да?

— Иногда по этому поводу мне хочется рвать и метать, — сказала Саша. — Если какое-то учреждение — школа, библиотека, больница, детский дом — содержится у нас в приличном состоянии, мы сразу решаем, что это неспроста, что не обошлось без криминала, какого-нибудь тайного, небескорыстного спонсорства. А иностранцу такое и в голову бы не пришло.

— Ну, у нас перед иностранцами много других преимуществ, — хмыкнул Мелешко. — Ты знаешь, например, что российские сотрудники выше всех котируются в Интерполе? Благовоспитанные европейцы и туповатые янки не могут понять логику преступников, поэтому им трудно выстраивать версии и вообще вести следствие. Другое дело — мы. У нас фантазия бьет ключом.

— Ты понимаешь хоть, что ты сейчас сказал? — притворно-возмущенно проговорила Александра. — Ты сказал, что у нас изначально преступное сознание.

Мелешко фыркнул:

— Ничего подобного я не говорил, Сашенька. Я сказал, что мы умнее и рассудок наш не скован примитивными схемами. У нас опыта больше. Ва-аще, типа па-а жи-и-зни.

— Ну да, — нахмурилась Саша. — Типа того… Я не уверена, что это хорошо.

— Это данность, — воспитательным тоном проговорил Андрей. — Это ни хорошо, ни плохо. Другими нам все равно не стать. Но из любой данности можно извлекать пользу. Если у тебя есть мозги, глупо не пользоваться ими. Вот скажи, зачем убили несчастного Юрия Николаевича Костенко? Больного, лишившегося квартиры, похоронившего недавно мать…

— Ты хочешь, чтобы я перечислила тебе все версии? — с отчетливой язвительностью в голосе поинтересовалась она. — Но у нас еще мало информации. Слова старушки — пока всего лишь слова, не подтвержденные ничем и никем. Вот когда ты доберешься до паспортной базы, до базы ГИБДД, когда будут готовы результаты экспертизы, когда можно будет поговорить не только с вахтершей, но и другими сотрудниками приюта, когда я познакомлюсь с Полуяновым… Вот тогда и поговорим.

— А зачем тебе знакомиться с Полуяновым? — удивился Мелешко.

— Затем, что он собирается баллотироваться в Думу не без помощи нашего канала. А мы с Лапшиным теперь Алену замещаем на политической ниве.

— Это хорошо… — задумчиво проговорил Андрей.

— Не вижу в этом ничего хорошего, — сердито сказала Саша. — Это не мой профиль.

— Да я не об этом, — возразил Мелешко. — Просто я думаю, как бы это дело спихнуть. Если наш покойник связан с крутыми ребятами, то не холопское это дело — расследовать его убийство. Мы люди простые, а фигурами занимаются городская управа и прокуратура.

— Я думаю, у тебя есть все основания для того, чтоб спихнуть его, — насмешливо произнесла ведущая «Криминальных хроник». — Ведь Костенко был связан с кандидатом в Госдуму. По-моему, вы, менты, тратите основную часть рабочего времени на переваливание своих дел на чужие плечи.

— В принципе, ты права, — согласился майор милиции. — Хотя наше управление в этом смысле сильно отличается от прочих. Нас ведь твой папочка воспитывает. А он считает, что мы иногда должны не только государственное пособие получать, но еще его и отрабатывать.

— Знаешь, — усмехнулась Саша, — что-то мне противно слушать бездельников, которые оправдывают свое нежелание работать маленькой зарплатой. Ведь когда человек на работу устраивается, он знает, сколько ему будут платить.

— Ну какой же я бездельник? — Андрей притворился обиженным. — Сейчас, между прочим, двенадцатый час ночи, а я еще землю топчу, свидетелей потенциальных опрашиваю и, заметь особо, абсолютно трезв. И более того, намерен вернуться в управление, потому что, если я сейчас не выясню все про этого Костенко, я спать спокойно не смогу. Опер, Саша, — это диагноз, при чем тут зарплата?

— А я тебя и не имела в виду, — ответила она. — Я так, вообще… Значит, тебя до управления подбросить? Базу данных будешь взламывать?

— Зачем уж сразу взламывать? — фыркнул он. — Опер — не хакер. Он, может быть, в компьютерах и полный «чайник», но зато имеет хороших отзывчивых друзей. И подруг. Которые готовы примчаться по первому его зову…

— Понятно, — ухмыльнулась Саша. — И домашние никак не смогут придраться: действительно сидел в управлении, работу срочную делал, а дело прежде всего…

— Что за грязные намеки, Александра? — Мелешко скорчил возмущенную физиономию.

— Опер — это диагноз, — вздохнула она.

9. Кто ходит в гости по утрам…

Пирогов впервые изменил своим правилам. Он взялся за дело, не получив ни копейки аванса. Три дня его сотрудники рыли землю, принимая средства на расходы из личного кармана шефа. В личном кармане было не так уж много денег, но Игорь пошел на траты сознательно, понимая, что если он возьмет аванс, вернуть его будет не так просто. Оксана Полуянова просто не отстанет от него. Если уж она сумела улечься под вечер на диван в его офисе, — а до сих пор это не удавалось ни одной женщине! — то и дальше возможны сюрпризы. И, как подозревал Игорь, не только приятные. Потому что не нужно было быть особо проницательным, чтобы понять: эта дамочка — из породы пираний. Против которых нет никакого оружия. «Зови меня просто Ксюша», — сказала она томным голосом под утро и вручила ему свою визитку.

Пирогов собирался за три дня выяснить перспективы дела и только после этого дать ей категорический ответ. И взять аванс только в том случае, если ответ будет «да».

Однако последующие три дня ощутимых плодов не принесли. Хотя пахали все — и технический отдел, и опытная «наружка», и суперпрофессионалы вроде Володи Томашевича, который обладал фантастической способностью выуживать информацию у самых неразговорчивых и нелюдимых свидетелей. Вернее, плоды этой работы, конечно, были. Только вот не подтверждали они тех сведений о Полуяновове, которые были предоставлены его женой. Не исключено, конечно, что эти сведения и не могли каждый день подтверждаться. Но вполне возможно, что Ксюша — юбочка из плюша — гнала откровенную лажу по поводу своего супруга и желала получить на него искусственный компромат. На такое дело Игорь не подписался бы никогда. Фальсифицировать факты — последнее дело для частного сыска. Лучше уж сразу менять работу. Хотя, может быть, другие, менее принципиальные частные детективы и иначе думают.

На утро четвертого дня в пироговский кабинет ввалился исхудавший и осунувшийся Томашевич, оглянулся почему-то по сторонам, хотя ничего нового в интерьере не появилось, потребовал кофе и попросил немного коньку. Игорь ни в требовании, ни в просьбе не отказал, предчувствуя, что Томашевич принес нечто нерадостное. В смысле перспективы будущих заработков.

— Я слушаю тебя, Володя, — печально проговорил Пирогов, видя, что Томашевич не привык пить коньяк с ранья.

Володя поморщился, жадно запивая коньяк крепким натуральным кофе, и поднял на шефа виноватые фиолетовые глаза с длинными пушистыми ресницами.

— Этот Полуянов либо ангел, — проговорил он, смущенно откашливаясь, — либо большая сволочь, которая, однако, нам не по зубам. Ну, типа, не по нашему ведомству.

Надо сказать, что Пирогов по натуре был совой и разум его просыпался ближе к полудню. Сейчас же было около десяти, и поэтому он попросил:

— Поясни, пожалуйста.

— Видишь ли, — пробормотал Томашевич, — он чист по всем статьям обвинения.

— Жену не колотит, с девками и мальчиками не гуляет, пьет исключительно нарзан, — попытался потренировать мозги директор агентства.

— Как ты догадался? — грустно усмехнулся его сотрудник.

— По твоему несчастному виду, — буркнул Игорь. — Когда клиента не на чем зацепить, ты сам не свой становишься. А подробнее можно?

— Пожалуйста, — смиренно проговорил лучший сыщик агентства «Гоголь». — Если ты позволишь, начнем с рабочей деятельности фигуранта. Концерн «Гермес» — одна из крупнейших рекламно-информационных фирм в Северо-Западном регионе. Имеет несколько филиалов, на основной точке трудятся около двухсот сотрудников. Я сделал выборку в двадцать девять человек…

Игорь усмехнулся. По образованию Владимир Томашевич был социальным психологом, и в его устах слово «выборка» означало, что были опрошены граждане, занимающие самые разные позиции в иерархии концерна господина Полуянова.

— И знаешь что удивительно? — продолжал Томашевич. — Я столкнулся с почти не встречающимся в природе трудовых отношений феноменом. Никто — от первого зама до курьера-мальчишки — не сказал про шефа не то чтобы плохого слова, но даже и намека на неудовольствие не выразил. Я сталкивался с этим лишь однажды, когда еще занимался социологическими опросами официально, — на пивном заводе «Белые ночи». Но там все было ясно: служащие получили свою работу, пройдя немыслимый конкурс, зарплату имели европейскую, поскольку хозяин завода — датчанин и не понимает, почему русские рабочие должны получать за свой труд меньше, чем положено. Так вот они если и были чем-то недовольны, то никак этого не показывали — боялись потерять место. В «Гермесе» я с анкетами не ходил, беседы вел опосредованные, окольные. Ты знаешь, Игорь, я это умею. — Пирогов молча кивнул. — И, представь, получил такой же результат! Общий рефрен — хороший папа, наш Полуяныч. И дело ведет грамотно, и свой в доску, и людей понапрасну не обижает и так далее в том же духе. Недостатки — это да, это есть, но, понимаешь, родные такие недостатки. Например, по большим праздникам Полуянов может перебрать. Но только, учти, по большим праздникам. Жена у него — красавица, в ней он души не чает, на других баб не то что не западает, а даже и не заглядывается. Ну, не ангел?

— Ангелов не бывает, — быстро проговорил Пирогов.

— Я до сегодняшнего дня тоже так думал, — кисло улыбнулся Томашевич и потянулся к своему стильному портфелю «а-ля босс». — Вот тебе отчет технического отдела и «наружки». За все три дня — не пил, не курил, с бабами не якшался, ни с кем не ругался, по поводу черной бухгалтерии разговоров не вел. Правда, пару раз прикрикнул на свою женушку. Но я бы на его месте тоже прикрикнул. Приходила два дня подряд за полночь и абсолютно пьяная. Я бы, может, и кулак приложил, такая стерва!.. А он ничего — гаркнул и в люлю уложил.

— Действительно, ангел, — усмехнулся Игорь.

— Ну а я про что? — совсем сник Томашевич. — Понимаешь, Игорь, так гэрэушники из романов Ильина себя ведут. Но никак не обычные граждане-бизнесмены.

— Гэрэушники? — Пирогов сморщил свой гоголевский нос. — А не мог он ваше наблюдение просечь?

— Если он профи, мог, — с готовностью кивнул Томашевич. — Но для того чтобы выяснить его причастность к спецслужбам, нам еще неделя понадобится. А возможно, и год. Если он особо засекреченный.

— Да и хрен-то с ним! — вдруг воскликнул Пирогов. — Засекреченный — не засекреченный… Если он ведет себя осторожно, значит, у него есть на то причины. На фига нам эта головная боль? Компромат на него искать — намаешься. А если он действительно профи, его вообще касаться не стоит. Сам не понимаю, как меня угораздило на поводу у этой девки и ее фантазий пойти…

— С кем не бывает, — мудро изрек Володя. — Сворачиваем работу?

— Пожалуй… — Игорь рассеянно свинтил пробку с бутылки дешевого «пятизвездочного» коньячного спирта питерского разлива с дагестанской этикеткой, наполнил крошечные граненые стаканчики и так же рассеянно проглотил пойло. Володя последовал его примеру, однако снова закашлялся. Пирогов от его кашля вздрогнул и очнулся. — Слушай, Томашевич, — строго проговорил он, — я вот вроде решать должен, да? А сам этого бизнесмена-ангела-гэрэушника в глаза не видел. Видео какое-нибудь есть про него?

Володя кивнул. Конечно, как настоящий профессионал, он не мог не обзавестись видеосюжетами про Андрея Дмитриевича Полуянова. И старыми, имеющимися в общественных или чьих-нибудь личных архивах, и свеженькими, сделанными за три дня наблюдения. Но, с другой стороны, Пирогов насчет видео распоряжений не давал. То ли забыл, то ли не хотел особо тратиться. Так что пришлось Томашевичу своими сбережениями пожертвовать. Потому что он любил всякое дело до конца доводить, пусть и в ущерб собственному карману. А вдруг какой-то крошечный материал важным окажется? Сколько раз уже так было. Поэтому Томашевич на любом задании собирал, как Плюшкин, все. Все, что возможно. И даже кое-что из невозможного и на первый взгляд ненужного…

— Есть, конечно, — уныло пробормотал он.

— Кто бы сомневался! — с энтузиазмом воскликнул Игорь. — Сколько кассет?

— Восемь, — тихо ответил Володя. — Я подумал — пусть будет…

— А кто тебя упрекает? — ободрил лучшего своего сотрудника Пирогов. — Сильно потратился?

Володя провел рукой по своей небритой щеке и потянулся за коньячным напитком.

— Ваще-то… Ну, да… Я подумал, если за дело браться, то окупится. Но я готов отнести затраты на свой счет…

— Отнесешь, — кивнул Игорь. — Давай крути кино.

Вскоре оба сыщика внимательно таращились на экран старенького «Панасоника».

Первая кассета являла свадебный сюжет, где молодой Полуянов красовался со своей еще более юной женой. Сюжет был банальным — глупые лица жениха и невесты, радостно-возбужденные — родственников и знакомых, брызги шампанского, обилие цветов, почему-то все больше хризантем и гладиолусов, банкет — сначала благопристойный, затем — пляски до упаду и кое-кто уже не держится на ногах… Обычная съемка для семейного архива.

— Где ты это взял? — строго спросил Пирогов. — Неужели в дом заходил?

— Нужно было бы, зашел, — хмуро ответил Томашевич. — Но не нужно было. Я тут намедни с матушкой его познакомился. Милая женщина. Полуянов ее недавно из Барнаула перевез, дом в Петергофе ей купил. Она сыном хвасталась. Кино крутила. Я потом тихонечко копию снял.

— А представился как? — удивился Игорь. — С какой такой радости она тебе кино крутила?

— Игорь Петрович, — укоризненно проговорил Володя, — вы же знаете, у меня много «пристроек». В данном случае я ей всего лишь протечку в трубе ликвидировал. Действительно текло, а водопроводчик у них вторую неделю пьяный. Если б не я…

— Ладно, извини, — помотал головой Пирогов. — Твои методы — на твоей совести.

Директор агентства «Гоголь» быстренько прокрутил пленку туда-сюда и понял, что ничего не понял. Жених Андрей Полуянов был самый обыкновенный: в меру счастливый, слегка пьяненький, но при этом гораздо трезвее своих родственников, которые были похожи на людей из глухой провинции. Невеста смотрела на него с обожанием и была похожа на Дюймовочку из одноименного мультфильма — еще немного и вспорхнет вместе со своим принцем. Оба были счастливы, только Полуянов светился счастьем глуповатым и непосредственным, а на лице Оксаны отражалась не только радость, но и осознание подарка судьбы.

— Сколько им тут? — спросил Игорь.

— Ему двадцать пять, девчонке — восемнадцать, — ответил Томашевич. — Он — заканчивает аспирантуру, она только что окончила неполную среднюю школу.

— Второгодница? — хмыкнул Пирогов.

— Увы, — кивнул Владимир. — Какие-то медицинские диагнозы присутствовали, но, скорее всего, просто дура. Можно точнее выяснить, если потребуется.

— Папа не смог купить ей к восемнадцатилетию аттестат за полную среднюю школу? — задумался Игорь. — Она говорила: папа у нее непростой…

— Папа у нее простой. Замминистра по культуре. — Томашевич хмыкнул. — Только она его внебрачная дочка. Ну, не хотел он с Оксаниной мамой узами связываться. Поскольку таких, как Оксанина мама, у него было на момент рождения Оксаны пять. А шестая — законная супруга. Которой было хорошо и уютно за спиной Валерия Данииловича Быстрова. Надо отдать должное — всех детей Быстров содержал и пытался поставить на ноги. Он не виноват, что Ксаночка совсем не хотела учиться.

— Черт! — В мозгу у Пирогова что-то щелкнуло. — Она не показалась мне дурой необразованной.

— Ее образованием занимался уже супруг, — сказал Володя. — Он заставил ее пойти в колледж сервиса, а после… Ты не поверишь — на философский факультет Педагогического университета. Он, правда, называется как-то странно: факультет философии человека. Но суть от этого, наверное, не меняется. И, представь, она его окончила! Есть съемка выпускного бала этих философов человека. Между прочим, там и наш Андрей Дмитриевич присутствует.

— Крути, — приказал Пирогов, все еще надеясь понять причины собственного найма дочкой простого замминистра по культуре. Да и вообще интересно: изменились ли эти двое за годы совместной жизни?

Они изменились. В новом сюжете главная роль принадлежала Полуянову, а Оксана на балу философов выглядела простушкой, бесконечно влюбленной в собственного мужа. Она робко заглядывала ему в глаза, вешалась на шею… Правда, Пирогову показалось, что делалось все это как-то… принужденно, что ли. Сам же Полуянов смотрел на свою супругу и других свежедипломированных философов с заметным чувством превосходства и некоторой иронией. Похоже, он уже нашел свою нишу в этой жизни и был уверен в завтрашнем дне. Чем и выделялся из шумной толпы юнцов, мнивших себя мудрецами. Несмотря на то что Полуянов был начисто лишен обаяния, мальчики и девочки вокруг него «играли короля».

«Почему? — пытался понять Пирогов. — Пожалуй, есть в нем что-то такое, что не позволяет игнорировать его присутствие. Сила какая-то… А Оксана здесь совсем не похожа на пиранью. Хотя теперь она именно такова. Или это я просто злюсь на нее?»

— Чем она потом занималась? — спросил он вслух.

— Писала диссертацию, — удивил его Томашевич. — По культурологии. И работала на кафедре ассистенткой. А все доценты и профессора эксплуатировали ее и в хвост и в гриву. Ты не смейся, Игорь, — сказал он, заметив кривую усмешку своего шефа. — Я не это имею в виду. Она преподавала по тридцать восемь часов в неделю. Это считается огромной нагрузкой, — с неожиданным сочувствием к Оксаночке добавил Володя. — Вообще, странно все у них там, в этом заведении. Нет, чтобы девушек холить и лелеять…

— Ну и как, — прервал его пояснения Пирогов, — защитила она диссертацию?

— Ну а ты бы не защитил, имея такого папу?

— Так все-таки папа помог? Или у девушки свои мозги прорезались? Или Андрей Дмитриевич расстарался?

— Игорь, не требуй от меня невозможного! — взмолился Томашевич. — Хочешь, я тебе реферат ее диссертации отксерю? Сможешь сам оценить уровень ее интеллекта. Если это имеет отношение к делу.

— Уровень интеллекта иногда имеет отношение к делу, — сказал Пирогов. — А может быть, даже всегда имеет. Какой сюжет следует за этим?

Томашевич сменил кассету, и его шеф в очередной раз изумился переменам в героях. На этот раз сыщики наблюдали историю путешествия по какому-то теплому морю на суперсовременном лайнере, причем ни Полуянов, ни его супруга абсолютно не походили на персонажей из первых двух «фильмов». Игорь несколько минут думал, прежде чем понять произошедшие перемены. Нет, внешне эти двое почти не изменились. В смысле облика, фигуры. Но изменились повадки, движения и, главное, выражение лиц. Все это стало другим. Игорь посмотрел еще немного и понял: супругов теперь ничто не притягивало друг к другу. Хотя они изо всех сил старались изобразить перед камерой нежную любовь. Но изображали скверно. Да и вообще, разве можно изобразить любовь, если ты не артист? А в сердце твоем никакая не любовь, а ненависть? Полуянов определенно ненавидел Оксану, она платила ему той же монетой, а камера это беспристрастно фиксировала. Вот это было путешествие! Игорь не удивился бы, если бы на пленке был пойман момент, как они душат друг друга или один из супругов бросает другого «в набежавшую волну». Но поскольку наготове лежала стопка еще из пяти кассет, а Оксана Валерьевна Полуянова три дня назад посетила этот самый офис, Пирогов знал, что путешествие окончилось без трагедий.

Далее, как объяснил Томашевич, была снята корпоративная вечеринка, и вот за этой кассетой пришлось поохотиться, поскольку лежала она буквально за семью замками, в сейфе у одного из топ-менеджеров «Гермеса». Навела на эту видеозапись молоденькая бухгалтерша, которая, сидя в маленькой кафешке за чашечкой кофе, со смехом, но вполне беззлобно рассказала о ней Томашевичу.

«Босс под страхом смерти приказал эту кассету уничтожить! — весело говорила бухгалтерша. — Но нашим ребятам жалко стало, и они ее в сейф спрятали. В отделе у главных менеджеров». Пришлось Володе напрягать технический отдел «Гоголя».

— То есть вы ее выкрали? — ужаснулся Пирогов. — А если бы попались?

— Ну не попались же, — проворчал Томашевич. — И не крали мы ничего. Тоже копию сделали. Здесь вообще-то все — копии.

— Я этого не приказывал делать, — возмущенно сказал Игорь, покрываясь холодным потом от одной только мысли о том, что было бы, если бы его ребят замели. Тут никакие связи в милицейском ведомстве не спасли бы!

— Ты приказал собрать подробную информацию о фигуранте, — упрямо возразил Томашевич. — Я не привык выполнять задания наполовину.

— Ну ты даешь! — пробурчал Игорь и махнул рукой. — Ладно, что ж теперь, давай показывай…

Камера зафиксировала огромный стол для фуршета и настраивающийся струнный квартет во фраках. Потом — многочисленных сотрудников концерна, одетых кто как: одни были в официальных костюмах и платьях, другие — в самых разнообразных нарядах вплоть до маскарадных. Все они подходили к столу, ели, пили и непринужденно галдели. Потом в съемке был перерыв — очевидно, снимавший присоединился к жующим. А когда он включил камеру снова, квартет играл «Мурку», а вся заметно подвыпившая толпа весело под нее отплясывала. Здесь были и стильные девчонки с ногами от шеи, и молодые атлетического сложения парни, и какие-то толстые тетки, и вполне солидного вида дядьки… «Мурка» сменилась самозабвенной цыганочкой, и среди пляшущих Пирогов разглядел Андрея Дмитриевича Полуянова собственной персоной! Генеральный директор «Гермеса» танцевать не умел совершенно…

«Вот это да! — изумился Игорь. — Не зря он приказал уничтожить пленку».

Между тем веселье продолжалось: персонал концерна хором запел «старые песни о главном». Полуянов пел тоже. «А где же наша Оксаночка?» — заинтересовался сыщик, но, как ни старался Пирогов, полуяновской жены в кадре не увидел. Похоже, на подобные «корпоративные вечеринки» ее не приглашали.

— Вот люди оттягиваются, — грустно сказал Пирогов, когда кино кончилось. — Может, этот Полуянов такими спевками и танцульками команду сплачивает, а?

— Черт его знает, — пожал плечами Томашевич. — Но, мне кажется, команда у него есть, причем действительно дружная. Они все друг к другу хорошо относятся. Иначе бы точно мордобитием кончилось, а тут — ничего подобного. Как это ему удается, не понимаю. Вообще-то Полуянов по образованию — психолог. Может, он тесты какие на совместимость проводит? Правда, мне никто об этом не говорил. Да и не производит Полуянов впечатление крутого интеллектуала…

— Ладно, — вздохнул Игорь. — Что у тебя там еще есть?

— Следующие кассеты мы уже сами снимали, — доложил Володя.

— Ох, чует мое сердце, мы с этой работой в трубу вылетим, — вновь погрустнел директор «Гоголя». — Как-то не тянет наш фигурант на злодея. Где мы компромат на него возьмем? Пьянка ведь не считается…

— Как я понял, жена Полуянова хочет с ним развестись, — заметил Томашевич. — Это ведь главная задача, да?

— Вроде да, — неуверенно согласился Пирогов.

— Но почему она считает, что это можно сделать только с помощью компромата на него? — продолжал Володя. — Может, развести их с помощью компромата на нее? У нас тут есть кое-что…

— Ты, Володя, вроде умный человек, — вздохнул Пирогов. — Если мы разведем их с помощью компромата на нее, то вряд ли она нам за это заплатит.

— А вы договор грамотно составьте, — ухмыльнулся Томашевич. — Цель — развод. А уж какими средствами эта цель будет достигнута, никого касаться не должно.

— Она тоже грамотная девушка, — возразил Пирогов. — Тебе не удалось выяснить, правда ли то, что она требует развода, а он не дает?

— За три дня нашего наблюдения она развода не требовала, — ответил Володя. — С другой стороны, в редкие моменты их общения она вряд ли была способна сформулировать хоть какое-то требование. Я ж говорю — заявлялась за полночь буквально на карачках.

— И где она напивалась? — заинтересовался Игорь.

— В ночном клубе «Метро», — сказал Томашевич. — Это ей несколько не по возрасту, позволю себе заметить. Все ее приятели лет на десять ее моложе. Кажется, дамочка тоскует по юной крови.

— Ладно, с ней потом разберемся, — нахмурился Пирогов. Потому что не вполне мог согласиться со своим сыщиком. Что тоскует, наверное, а вот насчет юной крови… — А что поделывал в эти дни сам Полуянов?

— Он в печали, — сообщил Томашевич. — У него собака любимая недавно сдохла. Вечерами он на ее портрет любуется. Вчера вот на Кондратьевский рынок ездил, щенков ньюфаундленда разглядывал. При этом чуть не плакал. Потом полтора часа по городу гонял безо всякой цели. «Наружка» наша весь бензин истратила…

— Сентиментальный, значит… — пробормотал Пирогов. — А что-нибудь более существенное, под углом наших, так сказать, интересов?

— Еще он в Думу собирается баллотироваться, — ответил Володя. — Вчера вот с Александрой Николаевной Барсуковой встречался, о пиаре своем договаривался…

Игорь потеребил кончик длинного носа, благодаря которому он получил когда-то кличку Гоголь, ставшую позднее названием сыскного агентства.

— И что ты мне посоветуешь, коллега? — спросил он уныло.

— Я бы попробовал с ним самим поговорить, — сказал Томашевич. — Не знаю, правда, как его на нужный разговор вывести. Может, он сам мечтает от женушки избавиться? Но эту встречу придется серьезно готовить.

— Сколько времени на это понадобится?

— Не знаю. — Томашевич покачал головой. — Это же не работяга какой-нибудь — в пивнушке к нему не подсядешь. Надо придумать что-то.

— Хочешь сказать, что не придумал еще? — недоверчиво ухмыльнулся Пирогов.

— Ну… — Володя потер подбородок. — Есть одна идейка… Главное, чтобы ты был не против.

— Ты меня знаешь, — строго сказал Пирогов. — Я могу быть против только одного — криминала.

— Я сам против криминала, — обиделся Томашевич. — Как будто мы первый день знакомы.

— Тогда действуй, — распорядился босс.

— Денег дай, — попросил сыщик. — В клубе «Метро» цены, как в «Европейской». Да и собака денег стоит немалых.

— Решил Полуянову ньюфаундленда купить? — с сомнением спросил Игорь. — Не уверен, что у тебя это получится.

— Зато я сам давно о щенке мечтаю, — бодро ответил Томашевич.

10. Дождливым вечером…

Феликс Калязин сам пришел к Саше в монтажку и аккуратно положил на монтажный стол две кассеты. Сосредоточенная на своем последнем криминальном сюжете, телеведущая не сразу оценила тот факт, что шеф пожаловал к ней собственной персоной. Обычно он требовал сотрудников к себе в кабинет, пусть даже эти сотрудники и приходились ему личными друзьями или, например, близкими подругами его жены Алены. Генеральный директор канала «Невские берега» был абсолютно убежден в необходимости соблюдать на работе строгую субординацию. Поэтому, даже подняв на него глаза, Саша не сразу поняла, кто перед нею стоит. Ну, мало ли что от усталости покажется… Дальше все было как в анекдоте: «Ой, что это у вас на плече?» На Сашином плече лежала рука Феликса Калязина.

— Ой!.. — вскрикнула она и непроизвольно дернулась, отчего ее кресло на колесиках откатилось аж на полметра.

— Нервы? — доброжелательно поинтересовался Калязин.

— Что ты здесь делаешь? — не слишком вежливо пробормотала она.

— Я не понимаю, что вообще происходит?! — искренне возмутился шеф. — Я что, уже в монтажку не могу зайти?

— Можешь, конечно, — испуганно закивала головой Саша. — Только… разве ты когда-нибудь заходил?

— Саша, это я! — по-настоящему разозлился он, решив, что она принимает его за привидение. — Твой работодатель, между прочим! Ау!

— Ау, — откликнулась она. — И что тебе надо, работодатель?

— Я тебе отвечу, — ухмыльнулся он. — Твоему работодателю надо дать тебе работу.

— Какую еще работу? — со стоном произнесла Саша. — Ты не видишь, я и так работаю? А монтажка у нас поминутно расписана. Как работодатель, ты давно бы мог позаботиться о лишней монтажке.

— Ну, понеслось-поехало! — вздохнул Феликс. — Будет вам еще одна монтажка, потерпите. Будет вам и белка, будет и свисток… И вообще, скоро все в шоколаде будете. А это, — он похлопал ладонью по своим кассетам, — гарантия нашей уверенности в завтрашнем дне.

— Что — это? — Александра подозрительно перевела взгляд с кассет на самого Калязина.

— Вот это — посылка для вашего мальчика, — продолжая ухмыляться, Феликс потряс одной из кассет и пояснил: — Я имею в виду Лапшина. А это — для тебя лично. — Он показал на вторую кассету. — От господина Чуткого.

— Хорошо, Феликс, я посмотрю, — устало сказала Саша. — У тебя все? Извини, мне, правда, работать надо. Материал горит, а мне его в вечерние новости ставить. То есть буквально через сорок минут.

— Делай, — разрешил Калязин и уселся на соседнее кресло. — Я подожду, а потом мы это вместе посмотрим.

— Да что с тобой? — всерьез обеспокоилась Саша, но, взглянув на часы, охнула и занялась срочной доводкой материала.

Через полчаса все было готово, запыхавшийся ассистент программы новостей унес смонтированную запись, и Александра вопросительно уставилась на Калязина. Видимо, подарок для мальчика и девочки требовал комментария, и она была готова его выслушать.

— Ну зачем ты так на меня смотришь, Саша? — укоризненно покачал головой Феликс. — Это надо подготовить на завтра.

— Меня сейчас Коля должен сменить, — недовольно проговорила она. — А я домой хочу. У меня завтра утрешняя смена.

— Коля подождет, — насупился Калязин. — А к утрешней смене эти материалы должны быть уже упакованы. И предложены нашему дорогому зрителю — любителю утренних программ.

— О боже, — тихо пробурчала Саша. — Взял бы ты, что ли, еще каких-нибудь сотрудников. — И вставила первую кассету в видеомагнитофон.

После двух минут просмотра она перестала что-либо понимать. Полторы минуты камера беспристрастно фиксировала пожар в какой-то деревне, а потом появилась старушка лет ста двадцати и стала рыдать перед объективом, оплакивать свое жилище. Странно, подумала Саша, которой казалось, что горел обыкновенный сарай. Старушка еще минуты полторы воздевала руки к небу и грозила кому-то кулаками, а потом экран погас.

— Феликс, — осторожно начала девушка, — а ты ничего не перепутал? Ты знаешь, сколько пожаров в день происходит в городе и области? Тем более в середине осени, когда народ начинает снова топить печки? Мне очень жалко старушку, но это не сюжет для криминальных новостей. Если я начну гонять подобные материалы, то зритель просто перестанет смотреть мою программу. И при чем тут господин Чуткий? Это он сарайчик поджег?

— Этого я не знаю. — Ответ Феликса прозвучал для Саши настолько неожиданно, что она даже вздрогнула слегка. — Но не исключаю такой возможности.

— Бр-р-р… — Телеведущая встряхнула головой. — Что-то я ближе к полуночи стала плохо соображать.

Объясни мне все внятно, пожалуйста.

— Объяснять тут нечего, — недовольным тоном сказал Калязин. — Господин Чуткий желает, чтобы этот материал появился в эфире. С надрывным комментарием, со слезой… Чтобы старушку было действительно жалко. Ну и с какими-нибудь намеками на криминал. Более ничего.

— Ничего? — усмехнулась Саша.

— Да, ничего! — вскипел Калязин. — Чуткий платит за этот материал деньги. Хорошие деньги. За которые можно гонять твои «Криминальные хроники» два месяца без рекламы.

— Ну так бы и сказал, — развела руками девушка. — Пожалуйста, сделаем в лучшем виде. А ты правда эти деньги моей программе отдашь? Мы бы пару камер прикупили бы. И оператора бы еще взяли. Понимаешь, нам ведь не разорваться — в городе столько событий…

— Отдам, — со смирением во взоре кивнул Феликс, снова несказанно удивив Сашу Барсукову.

— А в чем фишка-то? — жалобно простонала она.

Калязин засопел.

— Я не знаю… Наезда на кого-то конкретного здесь нет, иначе я бы еще подумал, пускать сюжет или нет… Обидели старушку, Чуткий хочет, чтобы о ее беде узнали зрители. Может, она родственница ему дальняя…

— Была бы родственницей, он бы не сюжеты снимал, а помог с жильем, — резонно возразила девушка. — Но вот что интересно — это натуральные съемки? А если натуральные, то как это они умудрились снять поджог? Ведь сняты не головешки догорающие, а момент, когда пламя только-только разгорается. Когда его еще ведром воды потушить можно. Нет, здесь точно есть какие-то постановочные эффекты.

— А если и так? — проговорил Калязин с упреком. — Нас это волнует?

— Конечно, волнует, — серьезно сказала Александра. — Моя интуиция подсказывает, что такие вот невинные сюжеты, не выдерживающие с точки зрения съемки никакой профессиональной критики, могут запросто подвести нас всех под монастырь. Знаешь сколько мне фальшивок пытались всучить? И клюнь я хотя бы на одну, проблем на нашу голову свалилось бы немерено. А если за фальшивку еще и деньги большие сулят… Нет, Феликс, я эту старушку в телевизор не пущу.

— Ну что ты так взъерепенилась? — рассердился Феликс. — Возьми да вырежи оттуда сомнительные кадры. Покажи пожар общим планом, любой, хоть из фильмотеки возьми, а потом старушкины слезы крупным планом. Чуткому этого будет достаточно.

— Да зачем ему? — воскликнула Саша, тоже потеряв терпение. — Он тебе сказал?

— Не сказал, но я догадался, — ухмыльнулся Калязин. — Он ведь этот сюжет просит несколько раз показать. Ну со всякими там вариациями. Как старушке ее сельсовет — или что там теперь у них? — не помогает. Наверное, Чуткий ей сам поможет. Дом выстроит. Или в хорошее заведение пристроит. Знаешь, сейчас для пенсионеров много разных возможностей есть. Такие дома для них строят — ты представить себе не можешь!

«Я-то как раз могу», — подумала девушка, вспомнив вечер предыдущего дня. Вся эта история ей ужасно не нравилась. Помолчав, она прокрутила сюжет с пожаром еще раз. Потом решительно взглянула на Феликса.

— Завтра этот материал не выйдет, — сказала она. — Или выйдет не в моей программе. Я должна сама поговорить с этим Чутким. Мне нужно знать, для чего ему понадобилась старушка. Старушки, Феликс, никому не интересны, тем более богатым дяденькам. И если эти дяденьки вдруг все-таки проявляют к ним интерес, мне становится не по себе. Поэтому материал выйдет только после разговора с Чутким.

— Ты готова на какой-то ерунде целый детектив выстроить! — обозлился Калязин. — Что такого может случиться, если ты прогонишь этот сюжет?

— Я не знаю, что может случиться, — ответила Саша. — Может, этого сюжета никто и не заметит. А может, его заметят и запишут люди, которые потом вызовут нас в суд и будут трясти заключениями экспертизы, уличая нас в фальсификации. Я не люблю пользоваться чужой информацией и чужими материалами. Особенно если за них платятся большие деньги. Ну сам подумай, Феликс! Это же кот в мешке.

— Черт! — воскликнул Калязин и обхватил руками свою большую голову.

Саша приготовилась к буре, но ее почему-то не последовало.

— Так ты можешь с ним сама поговорить? — пробурчал Феликс, осознавая, что выглядит в глазах своей сотрудницы не лучшим образом.

— Конечно, я же уже сказала. А на второй кассете что?

— Эксклюзив, — быстро ответил Калязин. — Кстати, с твоим участием. Но теперь я уже и не знаю… Может, ты и в нем отыщешь криминал.

Искренне сочувствуя Феликсу, Саша молча вставила в видеосистему вторую кассету. И сразу же увидела себя. Она улыбалась кому-то, стоя в фойе Дворца молодежи с банкой «Банзая» в руке. Потом пошел сюжет, который она видела в натуральном виде: рок-группа на сцене, Чуткий рядом, радостные лица в зале…

— Это действительно эксклюзив, — жалобно проговорил Феликс. — По идее мы сами должны за него платить. Этот материал снимала команда Чуткого. Кроме них — никто.

— Я знаю, что никого из наших там не было, — сказала Саша. — Интересно, как так получилось?

— Концерт не был официально объявлен заранее, — пожал плечами Калязин. — Как объяснил Чуткий, он хотел сделать городу и нашему каналу сюрприз. Или, с твоей точки зрения, это тоже криминал?

— Нет, — усмехнулась Александра. — Но согласись, что это весьма необычно. Я бы даже сказала — экстравагантно. И за показ этого он тоже платит? Не продает, а платит, ты уверен?

— Ну, он же понимает, что мы можем и не купить, — сказал Калязин. — Лапшин, конечно, купил бы. Но на то он и Лапшин. А нам-то какой резон неизвестную группу бесплатно показывать? Да еще вместе с Чутким?

— А он настаивает, чтобы эти баночки тоже были в кадре?

— Как раз — нет, — быстро ответил Калязин. — Он понимает, что такое — баночки в кадре. Он согласен их вырезать.

— Вот как, — протянула Саша. — Так он согласен их вырезать или настаивает, чтобы мы их вырезали?

— Черт побери! — окончательно разъярился Феликс. — Это что, так важно? В чем ты его подозреваешь? Человек покупает у нас пиар. Что тут непонятного? Все просто, как доска. А в доске не может быть второго дна. Потому что она плоская!

— Не ори, — тихо попросила Саша. — Доской можно по голове шарахнуть. И поверь уж криминальному журналисту, что очень сильно, вплоть до смертельного исхода. Почему ему было просто не заказать нам съемку концерта?

— О господи! — застонал Феликс. — Я этого не вынесу!

— Ну ладно, — пожалела его Саша. — Строить догадки на пустом месте бессмысленно. Езжай уже домой. А я попробую до Чуткого дозвониться. Прямо сейчас.

— Когда будешь с ним разговаривать, — попросил Калязин, — подумай, пожалуйста, обо мне. Я ведь ему обещал…

Александра Барсукова засмеялась.

— Я буду стараться изо всех сил, — сказала она, — чтобы твоя репутация в любом случае не пострадала.

Когда Феликс ушел, Саша позвонила Чуткому, втайне надеясь, что он окажется «временно недоступным». Но не тут-то было! Выслушав ее, кандидат в депутаты потребовал немедленной встречи. Все робкие Сашины попытки перенести встречу на завтра провалились — господин Чуткий умел настоять на своем. «В конце концов, чем раньше все разъяснится, тем лучше», — подумала девушка и пообещала быть через сорок минут в маленьком кафе с классическим названием «Униженные и оскорбленные», которое славилось своей затерянностью в лабиринтах достопримечательных «Достоевских» мест. В этом кафе она уже пару раз бывала — когда майор Мелешко устраивал для нее встречи с «оперативной агентурой», а попросту говоря, с представителями преступного мира, чья информация была иногда поистине бесценной для «Криминальных хроник». Заведеньице было открыто совсем недавно, обустроено не без стилистических и концептуальных странностей, вполне в духе «Петербурга Достоевского» — тщательно обшарпанные стены и столы, заунывная музыка, аранжированная под шарманку. Саша запомнила, что соленый огурец стоил здесь пять долларов. Ходили сюда в основном иностранцы со своими гидами, а прочее население подобной экзотики еще не оценило и посещать кафе не желало, так что для конспиративных встреч место было идеальным. И раз Чуткий назначил ей встречу именно здесь, значит, он хотел сохранить ее в тайне, рассудила Саша.

Дождь к вечеру усилился, вода срывалась с небес сплошным потоком, и Саша вела свою «ауди» почти вслепую, благо движения ни на улице Марата, ни тем более на Коломенской, куда он свернула, почти не было. «В такую погоду хороший хозяин оставляет железного коня дома, — думала она. — Не много таких сумасшедших, как я. И как господин Чуткий. Устраивать даме свидание в такой дыре — по меньшей мере странно. А по сути — сумасшествие. Конспирация конспирацией, но он заинтересован как-то меня к себе расположить. А разве можно расположить к себе человека в „Униженных и оскорбленных“? Если бы я там никогда не была, у меня бы случился шок. И дело бы вряд ли у него выгорело. Или он именно на шок и надеется?» С этими мыслями она припарковала «ауди» возле неприметного трехэтажного строения, чей подъезд освещался тусклой желтоватой лампочкой под стильным чугунным колпаком. Надо сказать, что возле тротуара уже стояло несколько дорогих машин, и ведущая «Криминальных хроник» сначала порадовалась за хозяев кафе, а потом огорчилась за себя, потому что нырять под плотный поток воды ей совсем не хотелось, зонт же она, по своей «бытовой», как выражалась Алена, рассеянности оставила в офисе редакции информации. «Красиво я сейчас буду выглядеть, — мрачно подумала девушка. — Вполне в духе заведения: бедная промокшая сиротка, забредшая на огонек в надежде согреться и встретить богатого покровителя. Иностранные посетители будут в восторге. Да и обслуга — тоже».

Несколько минут она собиралась с духом, неподвижно уставившись на лобовое стекло, словно гипнотизируя потоки воды — в надежде, что они чудесным образом умерят свою настырность. И вдруг заметила, как в свете тусклого фонаря обозначилась высокая фигура с зонтом, а затем фигура эта стремительно сбежала по ступенькам прямо к ее машине. Когда фигура приблизилась, Саша скорее угадала, чем увидела, Василия Петровича Чуткого собственной персоной. Не оценить его джентльменства по достоинству было невозможно.

— Прошу простить, Александра Николаевна, что настоял на встрече в такую непогоду и в такой дыре, — улыбнулся он, как только она приоткрыла дверцу машины. — Надеюсь, вы не очень сердитесь.

— Совсем не сержусь, — честно ответила Саша, правда, перед этим немного подумав. И, нырнув под огромный зонт, улыбнулась в ответ на улыбку.

Охранник на входе, а затем администратор в зале почтительно приветствовали вошедших. Телеведущая поняла, что они узнали ее, но не подали виду, и подумала, что не только простая русская еда здесь стоит дорого, но и простой русский персонал — тоже.

— Пусть не удивят вас некоторые явления эстетического порядка, — продолжая улыбаться и жестом приглашая за уже накрытый столик в углу зала, произнес Чуткий. Саша записала еще одно очко в его пользу: столик в укромном месте, а не отдельный кабинет, хотя таковые здесь имелись. — Это мое любимое заведение. Настоящий петербургский старинный дух и все такое… Надеюсь, что вы не будете от него в шоке.

— Я не буду в шоке, — пообещала Саша, нисколько не покривив душой.

— Это радует. — Василий Петрович пронзил ее острым, пристальным взглядом. — Я рискнул сделать заказ на свой вкус. Но если у вас есть какие-то пожелания…

— Нет-нет, спасибо, — быстро ответила она. — Мне бы не хотелось затягивать встречу, не сочтите меня невежливой. Просто завтра с утра у меня эфир.

— О конечно, — кивнул он и вопросительно окинул взглядом бутылки с вином и графинчики с более крепкими напитками.

— Я же за рулем, — удивленно проговорила Саша и вычла одно очко из уже заработанных Чутким.

— Я и сам не пью за рулем, — мягко ответил Чуткий. — Но любые проблемы решаются. Если вам хочется выпить, я попрошу своего сотрудника доставить вас до дому на вашей машине.

— У вас превратное мнение о телевизионных работниках, — сказала Саша. — Не многие из нас напиваются накануне утренней смены. Хотя… Тот напиток, которым угощали на вашем мероприятии, я бы, пожалуй, выпила.

— Да? — воодушевился Чуткий и тотчас нахмурился. — Но здесь его, к сожалению, еще не подают. Этот напиток пока не появился на рынке. Правда, эту проблему тоже можно решить… — Он энергичным жестом извлек из внутреннего кармана пиджака мобильник.

— Ну что вы, Василий Петрович? — рассмеялась Саша. — Я это просто так, к слову сказала. Давайте уже обсуждать наши вопросы.

— Давайте, — с готовностью согласился Чуткий. — Но поесть, полагаю, вы не откажетесь?

— Не откажусь, — кивнула с утра не евшая Саша. — Надеюсь, вы не придерживаетесь принципа Ниро Вульфа, который утверждал, что все дела могут решаться только после еды.

— Отнюдь, — улыбнулся Василий Петрович. — Мне чужд снобизм, в какие бы одежды он ни рядился.

Саша подумала и не стала ни начислять, ни отнимать у него очки. Она подвинула к себе горшочек с гречневой кашей и, не смущаясь, отрезала приличный кусок окорока, только что поданного услужливым официантом-половым. Чуткий последовал ее примеру.

Несколько минут они все-таки ели молча, а затем кандидат в Думу отложил приборы и, не глядя на девушку, сказал:

— Насколько я понял из нашего телефонного разговора, вас что-то смущает в сюжетах, предложенных вашему каналу. Откровенно говоря, я в растерянности. Никакого подвоха в них нет.

— Василий Петрович, — вздохнула Саша, — я вообще-то криминальный журналист. Может быть, это обстоятельство меня испортило. Но все же спрошу — зачем вам это? Концертное мероприятие с рекламой «Банзая» я могу понять. Хотя там тоже есть некоторые вопросы. Но почему вы предложили нам сюжет с пожаром? Вас волнует судьба этой старушки? Но в России каждый день горит не один десяток домов.

— Вот именно! — с жаром воскликнул Чуткий. — Вот именно. И меня это тревожит, весьма! Меня тревожит, что до простого русского человека нет никому никакого дела! Взорвись «мерседес» какого-нибудь навороченного отморозка — вы тут как тут. Сразу вопросы — кому выгодно, кому нет. Сгори какой-нибудь офис или склад — та же история. А сгорела избушка у старушки — и вы нос воротите! А как мне еще вас понимать?

Саша опешила. Она всегда терялась в беседах с демагогическим уклоном.

— Неужели все так просто? — пробормотала она.

— Да, Александра Николаевна, представьте себе! — В интонации Чуткого просквозила горечь. — Я прекрасно понимаю, что такой простой сюжет вы не захотите показывать. Еще бы — разве он может привлечь вашего зрителя? Поэтому я и готов вам платить. Вот весь ответ.

— Но чего же вы хотите добиться? — совсем растерялась она. — Вы же понимаете, что зрители проигнорируют ваш сюжет. Он их не зацепит.

— Первый раз — возможно, — Чуткий сбавил пыл и с жалостью посмотрел на Александру, отчего ей стало совсем неловко. — Но я оплачу подобный сюжет еще раз. Если надо — еще и еще. Моя съемочная группа будет следить за судьбой старухи до тех пор, пока она не загнется от холода без крыши над головой или пока ей все-таки кто-нибудь не поможет. Вы считаете, что это неинтересно? А я считаю, что судьба русского человека не может быть не интересна, что она и есть — самое главное.

— Против этого трудно что-либо возразить, — тихо проговорила Саша. — Но каким образом вашей съемочной группе удалось снять пожар? Бедная старушка живет, как я поняла, в пятидесяти километрах от города. Как вам удалось проявить такую оперативность? Как вы и ваша съемочная группа вообще узнали о пожаре?

Чуткий прищурился и с уважением посмотрел на нее.

— Я понимаю, что вас смущает, — сказал он. — Вы умная и наблюдательная девушка. Вы увидели несколько постановочных кадров и подумали, что и весь сюжет — постановка, причем непонятно, с какой целью сделанная. Конечно, мы не могли снять пожар. Когда мои ребята с камерами приехали на место, все уже сгорело дотла. Но они уверяли меня, что без пожара сюжет будет неубедительным. Я поверил им и, видимо, оказался не прав. Что поделать, я не специалист в области съемки, да и мои орлята еще допускают профессиональные проколы. Но зато они близки мне по духу… Видите ли, я не хочу приглашать людей, хорошо владеющих ремеслом, но которым все равно, на какого бога молиться.

— Итак, у вас есть своя съемочная группа, — протянула Саша. — Вы собираетесь снимать сюжеты о несчастных российских гражданах и покупать эфирное время для их демонстрации.

— Да, — сказал Чуткий. — Я уверен, что российский гражданин сам не понимает, как ужасно он живет. Он просто забывает об этом, глядя на чужую красивую жизнь и на ужастики глобального масштаба, которые к нему никакого отношения не имеют. Человеку нужно открыть глаза на самого себя. А не на то, что его совершенно не касается и не может касаться. Я не стал бы обращаться к вам, Александра Николаевна, если бы не увидел в вас ягоду со своего поля. Мне кажется, что вас тоже волнует простой человек. Мне нравятся ваши сюжеты, где вы учите граждан противостоять возможным напастям… Я знаю, что вам есть до них дело.

Саша почувствовала, как горят ее щеки. Ту рубрику в программе, где она «учила противостоять напастям», она считала своим провалом. О недостатках этой рубрики ей постоянно твердили отец, Андрей Мелешко, Игорь Пирогов и другие знакомые оперативники, следователи и сыщики. Например, одну из передач она посвятила средствам самозащиты. Долго консультировалась со специалистами, работающими в оружейных магазинах, и, поддавшись убеждению одного консультанта, рекомендовала людям, вынужденным часто возвращаться домой поздним вечером, пользоваться пистолетом с резиновыми пульками. Причем, убеждал ее консультант, стрелять из него ни в коем случае не следует, так как в некоторых случаях резиновой пулькой можно запросто убить. И попробуй потом докажи, что ты защищался, а не нападал. Нет, его следовало просто достать при надвигающейся опасности в лице грабителя или насильника и направить в нужную сторону. Грабитель обязательно испугается и убежит, обещал консультант. Саша так и поведала своим зрителям, гордая тем, что предупредила их об опасности стрельбы из такой игрушки. И получила серьезную взбучку от отца — полковника милиции Николая Трофимовича Барсукова.

— Запомни, Александра, — сердито выговаривал он, — человек, у которого по какой-то причине оказалось оружие, неважно — боевое или игрушечное, никогда не должен размахивать им понапрасну. Оружие предназначено только для одной цели — стрелять из него, когда нет другого выхода. Человек, который хочет испугать другого пушкой, выглядит болваном и является реальным кандидатом в покойники. Причем тот, кто его убьет, легко сможет убедить правосудие, что сделал это вынужденно — ведь тот же угрожал ему пистолетом! Да, конечно, попадаются такие грабители, которые вышли на большую дорогу впервые и боятся своей жертвы больше, чем она их. Бывают просто идиоты. Но встречаются, знаешь ли, в нашей жизни и преступники посерьезнее. У которых вполне определенные намерения. Где гарантия, что у них нет боевого оружия? Я не говорю, что не надо защищаться в экстремальных случаях. Но если уж ты вытащила свой пистолет, то стреляй не раздумывая, пока тебя не опередили. Или не носи его вовсе. А что касается резиновых пулек… Я бы этих умников, которые такую мерзость изобретают, заставил продукцию на себе испытывать. Оружие самозащиты — это надо же!..

После этого Саша еще несколько раз «ляпнулась» подобным образом, советуя, кому можно, а кому нельзя открывать двери своей квартиры, а также — куда класть деньги, выходя из дому. Она уже вообще подумывала рубрику эту потихоньку прикрыть, хоть и была уверена в ее необходимости. Но не получалось у нее, хоть ты тресни…

— Значит, этот сюжет вы предложили нам по идейным соображениям. — Девушка неуверенно посмотрела на Чуткого. — И только?

— Вы хотите спросить, нет ли какой корысти с моей стороны? — улыбнулся ее собеседник, и Саша в который раз подумала о том, какая замечательная у него улыбка. — Мы с вами, Александра Николаевна, взрослые люди, поэтому нам трудно верить в бескорыстие, как это ни прискорбно. Да, я собираюсь сам участвовать в таких сюжетах, но не вижу в этом никакой крамолы. Как вы могли понять на вчерашнем мероприятии, я возглавляю новую российскую партию. Будучи ее лидером, я собираюсь сообщать людям о наших идеях, в справедливости которых убежден.

— Хорошо, — сдалась Александра. — Считайте, что вы меня убедили. Но скажите: вы как-то собираетесь помочь несчастной старушке? Или ваша съемочная группа просто будет наблюдать за ее дальнейшей судьбой?

— Саша, — поморщился Чуткий, и она поняла, что непривычное обращение вырвалось у него непроизвольно. — Я понимаю, что мы с вами знакомы очень мало. Но нельзя же видеть в каждом человеке преступника или скотину! Конечно, я помогу ей. Я уже ей помог. Наша партия взяла расходы на постройку ее нового жилища. И поверьте, оно будет выстроено в самые ближайшие сроки.

— И об этом тоже будет сюжет? — спросила Саша.

— Не думаю. — Чуткий отвел взгляд и недовольно поморщился. — Хотя, возможно, я и попрошу вас дать об этом информацию в двух словах. Я еще не решил. Но мне кажется, главное не это.

— А что?

— Главное — приучить российского зрителя к просмотру совсем других информационных сюжетов. — Чуткий посмотрел на Сашу слегка снисходительно. — Нынешняя концепция нашего телевидения неверна в принципе.

— Для того чтобы изменить концепцию, вам надо будет, по меньшей мере, скупить все российские каналы на корню, — пробормотала она.

— Начнем с малого, — серьезно отозвался он. — И надеюсь, вы мне в этом поможете. Потому что вы сами в этом заинтересованы. Я же вижу, как вы мучаетесь, разрываясь между двумя берегами — долгом и существующими правилами.

В душе у Саши поднялась волна возмущения. Да кто он такой, чтобы решать за нее — мучается она или нет! До вчерашнего дня она вообще не знала о его существовании. Тоже спаситель России нашелся!

— Вы ошибаетесь, — сдержанно проговорила телеведущая. — Если я и мучаюсь, то только из-за того, что не понимаю чего-то. Например, я не понимаю, почему ваше вчерашнее мероприятие прошло таким странным экспромтом. Не проще ли было пригласить заранее профессиональную съемочную группу, чем предлагать нам потом такую дилетантскую запись? Ее и показывать-то невозможно на нормальной аппаратуре.

Она нарочно так говорила — хотела выбить его из седла. Хоть самую малость. Потому что он-то ее давно вышиб. Так, что подняться трудно. Даже если допустить, что его слова — сплошная демагогия. А ведь скорее всего, что так.

— Объясню, — спокойно кивнул Чуткий, словно не замечая ее раздражения. — Если бы об этом мероприятии было объявлено заранее, его бы, скорее всего, запретили. Есть еще личности, которые не могут отличить нашу партию от партий экстремистских. Думают: раз «Русич», значит, обязательно свастика и бритые затылки. Но мы против любого насилия. В том числе и против войны. Хотя это при желании тоже можно вменить нам в вину. Поверьте, вчерашний концерт еще объявят противозаконным на многих телеканалах. Но ведь вы сами там были. Разве мы нарушали закон? Призывали к чему-то антиобщественному? Вы видели лица — публика поддержала наши идеи искренне. Так бывает очень редко. Обычно искренность покупается за большие деньги. Вы же помните всякие съезды с участием популярных артистов. Там нет ничего идущего от сердца и здравого смысла. Мы же специально публику не отбирали. Эти люди вообще ничего о нас не знали, пока не пришли на концерт. И каков результат!

— Вы, Василий Петрович, имеете в виду овации? — сухо поинтересовалась Саша. — Так, может быть, зрителям тоже не идеи ваши понравились, а выступления артистов? Или, например, напиток «Банзай»?

Чуткий откинулся на спинку венского стула (видимо, стилисты заведения считали, что в трактирах времен Достоевского сидели именно на венских стульях, хотя это совсем не так) и окинул Сашу странным, пристальным и все понимающим взглядом, от которого она снова покраснела. О господи, ведь она давно уже разучилась краснеть под взглядами кого бы то ни было!..

— Саша, — тихо произнес он. — Вы простите, что я вас так называю, но вы мне в дочери годитесь… Я не прошу вас немедленно поверить мне, потому что вижу: сейчас внутри вас ведут борьбу две силы. Я не буду их определять. Вы сами потом это сделаете. Вы — девушка умная и образованная. Пожалуй, я даже не буду больше уговаривать вас пустить мои сюжеты в эфир. Сейчас мне хочется только одного. Чтобы вы сделали выбор. В пользу той силы, которая созидает, а не разрушает. Вспомните Гофмана и его героя брата Медарда[3]…

— Если и имели место эликсиры сатаны, — Александра заставила себя непринужденно улыбнуться, нужно же было держать марку «умной и образованной»! — то они находились в черно-красной баночке с двумя малосочетающимися надписями. Вы не скажете мне, Василий Петрович, какая связь между партией «Русич» и фирмой, выпускающей алкоголь и тяготеющей к японским символам?

11. Осень, ты напомнила душе о самом главном…

Тамара Сергеевна Барсукова смахнула непрошеную слезу. Она сидела в комнате дочери за столом, на котором был установлен жидкокристаллический компьютерный монитор, рассеянно водила светящейся беспроводной мышкой, гуляла по Интернету, а затем забрела в электронную почту дочери. Ненамеренно она открыла письмо, адресованное Саше, и не удержалась — прочла. А прочла — и слезы навернулись на глаза.

Саше писал Макс Штаубе — немецкий бизнесмен, давно и безнадежно в нее влюбленный. Они познакомились пять лет назад, и с тех пор Макс несколько раз приезжал в Петербург, официально — по делам, но Тамара Сергеевна была уверена — исключительно для того, чтобы повидать Александру. Прочитанное ею электронное письмо было тому подтверждением. Вот Тамара Сергеевна и всплакнула. Потому что лучшего жениха для дочери она не желала. Да пусть бы он и не был успешным бизнесменом из Германии! Мужчины, которые умеют так любить и так выражать свои чувства — в Германии или в России, бизнесмены они или обычные инженеры, — нынче на вес золота.

— Мам, ты что тут делаешь? — Голос дочери извлек Тамару Сергеевну из материнских грез и печали. — Ты вообще… когда приехала? Почему не позвонила на мобильный? Мамочка, с приездом!

Посредине комнаты стояла Саша, промокшая до нитки, радостная, растерянная и недовольная одновременно.

— Ответ на первый вопрос: изучаю технику, — сдержанно ответила Тамара Сергеевна, дабы протянуть время и унять слезы, прежде чем начать обниматься с дочерью. — Кто говорил, что я безбожно отстала от жизни? Вот — ликвидирую отсталость. Хотела подругам сообщить, что доехала нормально. Ответ на второй вопрос: приехала я днем, как и обещала. Если вы с отцом куда-то задевали телеграмму, я не виновата. Ответ на третий вопрос: терпеть не могу звонить тебе по мобильной связи, потому что ты все время какая-то не такая в трубке. «Да, нет, нормально». Такого общения я не понимаю и понять не могу. Все равно что с автоответчиком разговариваешь. Ну, здравствуй, доченька!

— Здравствуй, мама! — Саша мокрыми рукавами плаща обхватила шею Тамары Сергеевны. — Как я по тебе соскучилась!

— Стоит почаще уезжать из дому, чтобы слышать такие приятные слова, — улыбнулась Тамара Сергеевна. — Я тоже по тебе ужасно соскучилась. Поэтому и сижу в твоей комнате, боюсь пропустить.

— Не поняла, — пробормотала Саша.

— Ну, вдруг появишься и сразу куда-нибудь пропадешь по делам…

— Не пропаду, — улыбнулась Саша. — А что это у тебя глаза такие красные? Жалко было с подругами расставаться?

— Нет, — строго проговорила Тамара Сергеевна, укрощая эмоции. — Мне жалко Макса. Извини, я случайно прочла адресованное тебе письмо.

— А-а-а… — неопределенно протянула Александра. — Письмо Макса… Ты, конечно же, ничего не поняла в его немецкой грамматике?

— Сашенька, — вздохнула Тамара Сергеевна. — Макс давно пишет на русском. Года два уже, наверное. Ты забыла?

— Помню, — нахмурилась Саша и прямо в мокром плаще присела в кресло, стоявшее неподалеку от стола.

— Мне не следовало этого делать? У тебя появились от меня секреты? — В голосе Тамары Сергеевны появились ревнивые нотки.

— Какие секреты, мама! — с непонятной горечью ответила дочь. — Читай на здоровье! У меня время лишнее освободится. Итак, что он пишет?

— Он тебя ждет, — тоном судебного пристава ответила Тамара Сергеевна. — Зачем ты морочишь ему голову? Если бы я не освоила электронную почту, он бы, наверное, уже повесился в своем Гамбурге.

— Что за странные фантазии? — нервно рассмеялась Саша. — А ты, что же, отвечаешь ему за меня?

— Почему это за тебя? — возмутилась мать. — Я иногда пишу ему письма от своего имени. Возможно, эта малость и удерживает его от безумных поступков. Знаешь, что он сообщил мне около двух недель назад? Что собирается обратиться к своим клиентам из какого-то специального подразделения, которым будет раз плюнуть умыкнуть тебя из России так, что ни одна живая душа тебя не найдет. Нигде и никогда. Потому что он увезет тебя на необитаемый остров и так далее и тому подобное.

— Макс такое написал? — изумилась Саша. — Да он пошутил, наверное.

— Уж не знаю, пошутил или нет, но он тебя любит, — мрачно проговорила Тамара Сергеевна. — А тебе не хватает духу ему отказать.

— Но я и не хочу ему отказывать… — пробормотала девушка.

— Тогда в чем же дело? — продолжала Тамара Сергеевна. — Это жестоко — так изводить человека. Либо скажи «да» и поезжай к нему, либо… пошли его к черту, и он успокоится. Через некоторое время.

— Но я уже собиралась… — чуть не всхлипнула Саша. — Я уже собиралась к нему ехать.

— И что же тебе помешало? — со скорбью в голосе поинтересовалась Тамара Сергеевна.

— Феликс свалил на нас с Лапшиным еще одну программу. Аленину…

— В городе нехватка тележурналистов? — вскипела Тамара Сергеевна. — Знаешь, Александра, я все-таки с Калязиным когда-нибудь поговорю. И даже в самое ближайшее время.

— Зачем, мамочка? Он послушается тебя, отпустит меня на все четыре стороны, возьмется за программу сам, она провалится, поскольку он не может быть ведущим программы, потом провалится канал… Кому от этого будет хорошо? Максу? Мне? Тебе?

— А кому будет хорошо, если ты умрешь старой девой? — в сердцах воскликнула Тамара Сергеевна. — Тебе двадцать шесть лет! На ту же Алену посмотри. Она поняла, что жизнь состоит не только из работы и карьеры. А ты?

— Возможно, в Аленином возрасте я тоже это пойму, — улыбнулась наконец Александра, поднялась с кресла и чмокнула мать в щеку. — Что еще интересного было в почте? Ты ведь не только Максово письмо прочла, правда?

— Всякая ерунда и чушь, — сердито и одновременно смущенно сказала мать. — В духе дешевых детективов. Одно письмо было и вовсе от сумасшедшего. Я хотела его стереть, но потом подумала: вдруг это какой-то код или шифр от какого-нибудь твоего информатора?

— Ладно, давай я сама посмотрю, — вздохнула Саша.

Тамара Сергеевна поднялась, жалостливо оглядела родное дитятко и пробормотала:

— Ужинать будешь? И вообще, может быть, ты все-таки разденешься?

— Спасибо, мам, я сыта, — рассеянно проговорила Саша, одной рукой стаскивая с себя плащ, а другой — щелкая компьютерной «мышью». — Я бы чаю выпила…

Тамара Сергеевна бесшумно вышла из комнаты, а Александра уставилась на экран монитора, бегло просматривая послания. Сама не зная зачем, она выискивала тот текст, который показался матери текстом сумасшедшего. Хотя в пришедшей почте была и более ценная информация: сведения о партии «Русич», биография господина Полуянова, подробное письмо от Андрея Мелешко, который рассказывал о ходе расследования убийства Юрия Костенко — как и предполагалось, тот оказался и владельцем «мерса», и директором элитного приюта для инвалидов и стариков. Но все это Саша проглотила автоматически, не задумываясь, пока не обнаружила следующее, действительно странное письмо.

«Отчего ты еще противишься, злосчастная, силе, неразрывно связавшей тебя со мною? Разве ты не моя? Как ты прекрасна! При виде тебя я содрогаюсь от невыразимого восторга и сладостной неги! Но дух зла пробуждается во мне. Теперь я повелеваю судьбой, мне подчиняется случай, ведь он переплетает нити, которые выпрял я сам, не так ли?

Спасение героя заключается в выполнении обещания. Все может разрушиться и трансформироваться в полную противоположность — и прекрасная принцесса превратится в ведьму. Неизменным останется лишь герой, готовый выполнить обещание, совершить поступок. Но и поступок этот уже не нужен. Если принцесса превратилась в ведьму, то Иванушке-дурачку совершенно не обязательно добывать для нее Жар-птицу, чтобы жениться, ибо сама идея женитьбы сходит на нет. Устойчивость героя есть спасение гармонии духа и вселенной. Все остальное — несущественно…»

Саша перечитала текст еще раз. Эти строки она точно где-то уже встречала. И про сплетение нитей судьбы, которые кто-то выпрял для себя, и про Иванушку-дурачка. Правда, тот текст, который она читала раньше, от нынешнего отличался. Там было еще что-то про Сивку-Бурку, вещую каурку, припомнила девушка. Но больше не вспоминалось ничего.

Саша не заметила, как в комнату вошла Тамара Сергеевна, поставила на стол поднос с чашкой, чайником и вазочкой с печеньем и вышла. Она не услышала, как за стеной, в комнате ее родителей, куранты пробили час ночи. Она все перечитывала и перечитывала текст, интуитивно осознавая, что он имеет отношение к какой-то загадке, с которой ей предстоит столкнуться в самое ближайшее время… Возможно даже, что этот текст служит ключом к разгадке…

В дверь настойчиво поскреблись. Собака Клякса, зная, что девушка не спит, требовала внимания, а возможно, и прогулки.

Саша очнулась и выругалась про себя. «Черт возьми, мало ли психов гуляет по электронной почте! Если обращать внимание на каждую чушь, то скоро и сама начнешь писать подобное… Сменить адрес надо, вот что! Слишком уж я стала популярна — теперь каждая собака знает, где и как меня достать».

С этой мыслью она поднялась и пошла открывать дверь любимой псине. Клякса с радостным визгом с разбегу прыгнула к Саше на руки и лизнула ее в лицо.

— Спасибо, собака, — засмеялась девушка. — Ты самый лучший крем для снятия макияжа.

Клякса спрыгнула на пол, завиляла хвостом и мелкими шажками стала ходить вокруг Саши, время от времени отфыркиваясь: все-таки профессиональная косметика — не лучшее лакомство для животных.

— Только не говори, что с тобой вечером никто не гулял. — Телеведущая притворно сердито посмотрела на Кляксу. Клякса легла и перевернулась на спину, закинув голову.

— Ага, сейчас с тобой случится сердечный приступ от недостатка кислорода!..

Клякса вскочила на ноги и завертелась вокруг своей оси.

— Ладно, — сдалась девушка. — Подожди меня три минуты, я надену что-нибудь более подходящее для ночной прогулки.

Клякса покорно уселась у двери и стала равномерно помахивать хвостом, поторапливая Сашино переодевание. В коридоре она и вовсе запрыгала от счастья, завизжала, а затем залаяла в голос.

Из дверей родительской спальни высунулась растрепанная голова Тамары Сергеевны.

— Что тут происходит? — громким шепотом недовольно спросила она.

— Да вот, похоже, вечером с Кляксой забыли погулять, — с укором проговорила Саша. — Чья сегодня очередь?

— Твоя, доченька, — радостно сообщила Тамара Сергеевна и затворила дверь в спальню.

— Ну и ну! — слегка опешила от такой несправедливости Саша, выгуливавшая Кляксу все дни, пока Тамара Сергеевна была в отъезде. Взяв поводок, она распахнула входную дверь.

Клякса помчалась по ступенькам не оглядываясь. «Неблагодарное животное», — обиделась Саша. Впрочем, когда она вышла из подъезда, обида прошла.

Безлюдный двор на Лесном, в котором, в отличие от большинства питерских дворов, сохранились и скромные осины, и стройные березки, и пышные кусты бузины, сейчас представлял собой декорацию сказочного спектакля, действие в котором происходило ранней чудесной осенью. Дождь прекратился еще тогда, когда она подъезжала к дому, а сейчас и ветер стих. Золотистая желто-красная листва блестела в свете фонарей и действительно казалась творением искусного декоратора.

Когда-то в детстве Саша очень любила осень. Она сама не могла объяснить почему, но осенью она всегда обретала уверенность в себе, с чем в другие времена года бывали проблемы. Потом она перестала обращать внимание, какое время на дворе и какая погода. А вот теперь снова вспомнила…

Клякса резвилась, являясь, пожалуй, единственным источником звука во всей округе — листья громко и весело шуршали под ее лапами. Да изредка звенели капли в водостоках… И еще… Еще равномерно скрипели, покачиваясь, качели. Саша бросила на них удивленный взгляд и вздрогнула. Не было ветра, который мог бы раскачать их, но они раскачивались. Словно кто-то сидел на них и только что ушел. Вообще-то в этом не было ничего странного — соседские подростки часто гуляли за полночь. Возможно, это именно они раскачали ржавую скрипучую конструкцию. Но Саше вдруг подумалось, что на этих качелях только что качался Юрий. Как тогда, когда он выслеживал ее… Тотчас окружающее перестало быть очаровательным, и девушку пробила дрожь.

— Клякса, Клякса! — хриплым голосом позвала она и быстрыми шагами направилась в подъезд. Псина решила, что они еще погуляли недостаточно, попыталась сделать вид, что не слышит хозяйку, но хозяйка поднималась уже по лестнице не оборачиваясь. Обиженная Клякса недовольно поплелась следом.

Забравшись под теплое пуховое одеяло и сжав в руках чашку с чаем, Саша смотрела на расплывчатое пятно от фонаря, пробивавшееся сквозь плохо задернутые шторы, и пыталась думать. Мысли проносились в голове рваными, небрежными обрывками. Сначала эти обрывки касались Макса Штаубе и Тамары Сергеевны. «Оказывается, они переписываются. И совместно создают мой, желательный им образ, который не имеет ничего общего со мной настоящей. Бедная мама, бедный Макс… Они не могут понять, что я пока не хочу выходить замуж. Что в этом такого странного? Если уж создавать семью, так нужно жить в этой семье, исполнять какие-то семейные обязанности — мыть посуду, готовить ужин, стирать носки мужу. Но разве у меня есть время их стирать? Интересно, был ли Юрий женат?» Саша вздрогнула, поставила кружку на складной столик с кремами и косметикой и поплотнее укуталась в одеяло. Почему ее мысли плавно перетекли к образу покойника? Ведь она думала о Максе — совсем небезразличном для нее человеке? «Вот почему мне противопоказана семья, — подумала она. — Потому что я никогда не смогу сосредоточиться на ней. В самые лучшие моменты семейной жизни в голове будут всплывать такие вот гадости».

Лицо Юрия четко предстало в ее воображении. Сначала живого — того Юрия, который в парке испуганно отпрыгивал от маленькой собачки. Потом лицо мертвого Юрия в морге, на которое она посмотрела мельком. Сейчас, сравнивая эти два лица, она была совсем не уверена, что они были так уж похожи. Саша подумала, что процедура опознания — вообще штука достаточно ненадежная. Потому что живое лицо и мертвое не могут быть похожими в принципе! «Что это я? Я прихожу к мысли о том, что убитый и тот — на качелях и в парке — разные люди. Но это вполне может быть. И что тогда?» Глаза слипались, но Александра из последних сил заставила себя додумать эту мысль. «Но тогда необходимо его найти… Кого — его? Ну, того, странного… А почему не Костенко? А почему вдруг Костенко? Почему нужно искать покойника?» Но почему нужно было искать покойника, Саша сформулировать уже не смогла… Как всегда в последнее время, до утра ей не снилось ничего.

12. Разговоры да разговоры, слово к слову тянется…

— Докладывай, — хмуро потребовал полковник Барсуков от майора Мелешко, размешивая в стакане взбитую сметану.

Не подумайте, что взбитую сметану он имел обыкновение в своем кабинете поедать. Нет, дело происходило в специальном зале для начсостава столовой районного управления внутренних дел. А почему доклад предполагался в столовой? Да потому что это только в детективных сериалах какие-нибудь Боровики, Мухоморы, Рыжики, Колобки и Пирожки собирают весь оперсостав у себя в кабинете и руководят работой, распекая нерадивых, поощряя трудолюбивых. Случаются, конечно, и в настоящей жизни начальники, которые делают так. Но это те, кто играет в начальников, следуя правилам детективных сериалов, по сути же они таковыми не являются. Вот вызывает такой начальник свой оперативный состав в кабинет, распекает и поощряет, по кабинету прохаживаясь, а состав этот смотрит на него и думает… да нет, ничего он не думает, во всяком случае, про начальника и про его слова. Толковые сотрудники на дело настраиваются без помощи такого «мухомора-пирожка», а бестолковые — настраиваются на безделье, и для этого, понятно, тоже помощь ничья не требуется.

Николай Трофимович Барсуков в начальника никогда не играл, несмотря на то что кличка у него, как в сериале, имелась. Догадайтесь с трех раз какая?..

Так вот, Барсук мог выслушивать доклады подчиненных и в столовой, и на троллейбусной остановке, и в сауне, и в супермаркете, и у себя дома. Декорации начальнического кабинета ему для этого не требовалось. Вот он и потребовал отчета у начальника ОУРа за обеденным столом.

Начальник ОУРа майор Мелешко тоже ел взбитую сметану. И не по причине подхалимства, а в связи с тем, что это очень от похмелья помогает. А еще Мелешко заказал солянку. Заказал не без заминки, потому что все еще не мог привыкнуть, что ему теперь завтракать и обедать положено в особом зале, где официантки заказ выполняют, а не самому надо в очереди стоять и помаленьку продвигаться вдоль стойки, набирая скромные лакомства в виде первого, второго и компота.

— Вам, Николай Трофимович, подробный доклад или достаточно резюме? — деловито поинтересовался Мелешко, косящим взглядом провожая совершенно круглый, как колобок, зад официантки. Еще подумал — встречается же такое в природе!

Полковник Барсуков проследил за взглядом подчиненного, хмыкнул и пробасил:

— Резюме? Резюме не требуется, и так все ясно. Никаких перспектив… — Он сморгнул, когда официантка исчезла из поля зрения, и добавил: — Говоря языком обывателя, начитавшегося детективов, — глухарь, висяк, заср… Ну да ладно… Ты у нас молодой, в бесперспективные дела в принципе не веришь.

— Ага… — мечтательно проговорил Мелешко, не отрывая взгляда от того места, где только что исчезло чудное виденье. — Все в наших руках…

— Угу… — согласился Барсуков, смотря туда же, потом встрепенулся и рыкнул: — Ну, так докладывай!

Андрей обиженно вздрогнул и расплескал сметану на форменный китель. Но кителя было не жалко, потому что майор ходил в нем лишь в здании управления. Собравшись с мыслями, он стал «докладывать». Многое он, конечно, по делу в письменном отчете изложил, но на всякий случай, чтобы не портить складность изложения, позволил себе повторить.

Итак, Юрий Николаевич Костенко около полутора лет возглавлял приют для инвалидов и престарелых, официально именующийся «Элитным общежитием для малосемейных россиян». До этого возглавлял районный отдел по социальному обеспечению граждан, еще ранее — работал в риэлторской фирме бригадиром риэлторской группы. А молодость его прошла в Театральном институте на Моховой, где он обучался премудростям организации и экономики театрального дела. Женат он никогда не был, детей, по крайней мере официальных, не имел, жил с мамой-старушкой в трехкомнатной квартире на набережной канала Грибоедова. В последнее время водил новый «мерседес», ранее у него были «копейка», «опель» восемьдесят седьмого года, «тойота» девяносто четвертого и «Волга Газ-24», которые он благополучно по возможности продавал. Незадолго до гибели Костенко квартира его сгорела, по версии пожарной комиссии — от взрыва газа в водогрее. В пожаре погибла мать Юрия Николаевича. Покойника опознали сотрудники «Элитного общежития», а также несколько сотрудниц отдела социального обеспечения. А также… Александра Николаевна Барсукова.

— С этого места поподробнее, — насупился полковник. — Какое отношение к этому делу имеет Сашка?

— С этого места подробнее не получится, — виновато проговорил Мелешко. — В записной книжке покойного было записано ее имя. Я попросил ее опознать убитого, она его опознала. С этим человеком она встречалась накануне его смерти. Тот сообщил ей некоторую информацию, пока не проверенную. Она его видела живым в первый и в последний раз. Второй раз видела мертвым — в морге. Это все.

— Какую информацию он ей сообщил?

Андрей рассказал.

Полковник помял лицо ладонью, подозвал официантку, которая маячила в опасно соблазнительной близости от представителей начсостава, и, по примеру майора, попросил солянку. Андрей подумал, что зря в их столовой действуют правила, по которым нельзя продавать пиво. Впрочем, пиво продавалось в забегаловке, на улице напротив.

— Я правильно тебя понял — Полуянов и Костенко работали в одной риэлторской фирме?

— Простите, товарищ полковник. — Андрей взглянул на Барсука ясным, чистым взором. — С утра я не всегда внятно выражаюсь. Полуянов и Костенко никогда не работали вместе. И пока нет свидетельств того, что их что-то связывало.

— То есть они работали в разных риэлт-д… тьфу, ну, в разных организациях по продаже жилья?

— Вот тут… — Мелешко свернул губы в трубочку, а потом тихонько сказал «ф-р-р», — вот тут непонятно… По официальным сведениям Полуянов никогда не работал в подобных конторах.

— То есть этот Костенко навешал Сашке лапши? — возмутился Барсуков.

— Не обязательно, — покачал головой Мелешко. — Многие риэлторы работают в таких фирмах по контракту. А это означает, что в отделах кадров они официально не проходят. Ну, вы понимаете, игры с фондом заработной платы, с налогами, «пенсионкой» и так далее. Но что мы выяснили абсолютно достоверно: ни официально, ни неофициально Полуянов в фирме, с которой сотрудничал Костенко, не работал. Будем, конечно, проверять другие агентства, но… Года два на это у нас уйдет как минимум, товарищ полковник. Вы знаете, сколько у нас в городе таких агентств и какая там текучка кадров. Если кто-то когда-то что-то и знал, то теперь… Иных уж нет, а те далече…

— Не говори красиво, — усмехнулся Барсуков. — Лучше скажи честно: версий нет совсем никаких?

— Ну, почему. — Андрей пожал плечами и удовлетворенно отметил, что полковнику принесли солянку с одной маслинкой, тогда как ему положили аж четыре. Впрочем, возможно, полковник маслинок не любил, а девушка хорошо изучила его вкусы?.. — Первая версия проста, как шар, — проговорил Мелешко и снова с тоской проводил взглядом официантку. — Костенко имел компромат на Полуянова и намекнул об этом Александре, Полуянов узнал об этом, побоялся, что какие-то его темные делишки выплывут наружу, в том числе и на телевидении, ну вот и избавился от бывшего друга.

— С Полуяновым беседовали?

— Нет пока, Николай Трофимович, — тихо и по возможности проникновенно ответил Мелешко.

— Почему?

— Ну… — Мелешко углубился в густые недра солянки, состоявшие из сосисочных кружочков, ветчинных квадратиков и хорошо проваренных соленых огурчиков…

— Майор, ты оглох? — внезапно вспылил Барсук. Видимо, разозлился, обнаружив недостачу маслинок.

— Прошу простить, товарищ полковник, — отчеканил Мелешко, — но я решил пока негласным образом пронаблюдать за подозреваемым.

— Что сие значит? — ледяным тоном поинтересовался полковник. — Где рапорт руководству о разрешении мероприятия? Где бумага в прокуратуру? Почему я впервые об этом слышу?

— Вы против, Николай Трофимович? — серьезно спросил Андрей. — Если вы против, я немедленно прикажу прекратить наблюдение.

— Андрюша! — Барсуков посмотрел на Мелешко строгим и одновременно печальным взглядом. — Я против нарушений закона при исполнении наших обязанностей. Да и… господи! — вообще всегда!

— Николай Трофимович, — Андрей опустил голову, — считайте, что мы ничего не нарушали. Никто ни за кем не наблюдает, а если кто-то и наблюдает, то это не мы…

— Все ясно, — ворчливо выдохнул полковник, неожиданно прозрев истину. — Приятели встречаются в шесть часов вечера после гульбы. Впрочем, слово «после» здесь неуместно… Гульба всегда, гульба везде, гульба и ничего иного, гульба — и никаких гвоздей! Вот лозунг твой и — Пирогова!

Мелешко выронил ложку.

— Николай Трофимович, да вы же — поэт! — вскричал он на всю столовую.

Архивариус управления, сидевший у окна, подпрыгнул и смахнул со стола подставку для салфеток, отчего смутился и скукожился, затаив на майора бессильную платоническую злобу.

— С вами не только поэтом, с вами автором сериалов станешь! — проворчал Барсуков. — Ну что — я прав?

— Вполне, — согласился Мелешко. — Автор сериалов из вас получится хороший. Потому что вы профессионально разбираетесь в теме.

— Не придуривайся, — разозлился полковник. — Я прав в том, что вы, товарищ майор, привлекли к оперативно-следственным мероприятиям по делу об убийстве гражданина Костенко директора частного сыскного агентства «Гоголь» Пирогова Игоря Петровича? Или он сам предложил свои услуги, добровольно?

— Та ни… — когда шеф злился, Андрей любил прикинуться украинским деревенским простачком и погутарить на малороссийской мове, поскольку, во-первых, род Мелешко действительно корнями уходил в Малороссию, а во-вторых, внешность у Андрея была самая что ни на есть хохляцкая. Чтобы еще больше походить на своих предков, он и усы себе отращивал, как у «Козаков» из знаменитого мультфильма. «Козак Андрийка» скорее рассмешит полковника, полагал он, нежели отличник-выпускник университета Андрей Евгеньевич Мелешко. — Усе само собой вышло…

— Хорошо бы, если бы в нашем деле все само собой выходило, — усмехнулся Барсуков. — Но вот у меня, например, как-то не получается — само собой… Может быть, научишь, чего делать, чтобы получалось?

Андрей развел руками.

— Честное слово, товарищ полковник. Пирогов установил наблюдение за Полуяновым совершенно безотносительно наших дел. Игоря наняла жена Полуянова, которая собирается разводиться. Узнав о наших проблемах, он любезно согласился изредка предоставлять нам материалы наблюдения. Кстати, мы нигде документально не фиксируем бескорыстную лепту частного сыщика в наше благородное дело.

— Ох, майор… — в сердцах пробормотал полковник. — И что нарыл частный сыск?

— Ничего, — вздохнул майор. — Все чисто. Ни одной детали, указывающей, что со стороны Полуянова имело место преступление. И вообще — что он когда-то был знаком с Костенко.

— А ты хочешь, чтобы он на каждом углу кричал, что убил Костенко? Или заказал его?

— Ну, на это мы не рассчитывали, — серьезно ответил Андрей. — Но если они были хорошими друзьями, не могло не быть разговора о смерти Костенко, о его похоронах, в конце концов. Все-таки принято ходить на похороны друзей.

— То, что Полуянов ведет себя так, как будто бы никогда убитого не знал, не означает, что они действительно не были знакомы, — сказал Барсуков. — Возможно, такое поведение вызвано именно желанием не фигурировать в следствии. Нужно копаться в биографиях Костенко и Полуянова, Андрей. Какой бы объемной эта работа ни была. А как насчет того, что Костенко могли убрать его деловые партнеры? Что-нибудь выяснили об этом элитном доме?

— Здесь еще чище, — удрученно проговорил Мелешко. — Дом находится на балансе муниципального совета. Да, те пенсионеры, которые переселяются в этот дом, отдают свое жилье, как правило, неплохое. Но отдают городу, а не частной лавочке. Все законно, никакого криминала. В качестве директора этого заведения Костенко вряд ли занимался бизнесом. О какой-то другой его деятельности нам пока ничего неизвестно.

— Стало быть, все-таки глухарь… — пробормотал полковник и отодвинул горшочек с остатками солянки. — Так и доложим начальству?

— Имеем право, — вздохнув, сказал Андрей. — Но проклятая ментовская совесть вынуждает меня еще немного поработать.

— Есть какие-то идеи? — вскинул брови полковник.

— Вообще-то… — Мелешко отвел взгляд. — Я собирался обратиться за помощью к вашей дочери. Телевизионное начальство велело ей раскручивать Полуянова в аналитической программе. Глядишь, что-нибудь и выяснится интересное в процессе работы…

— Вот идея, так идея! — недовольно вскричал Барсуков и приготовился даже кулаком по столу ударить, но в последний момент передумал. — И это называется — поработать самому?!

Архивариус у окна снова нервно дернулся, и его круглые, без оправы очки упали прямехонько в стакан с минеральной водой. Что он при этом подумал про ментов родного управления, история умалчивает.

13. На мели мы налима лениво ловили…

Бурковская попросила неделю на подготовку плана, согласно которому Андрей Дмитриевич Полуянов должен был волшебно преобразиться из непривлекательного «дуремара» в обаятельного «буратино». Но она справилась раньше — уже через четыре дня генеральному директору концерна «Гермес» был назначен урок актерского мастерства под руководством пожилого профессора Театральной академии.

Профессор обладал идеальной осанкой, легкой походкой, морщинистым лицом и насмешливым взглядом ярко-голубых глаз из-под густых, аккуратно причесанных бровей. Такой же густой была грива профессора — слегка волнистые, явно уложенные парикмахером каштановые волосы не имели ни намека на седину, ломкость и уж тем более перхоть. Звали профессора Виктором Владимировичем, в академии он руководил кафедрой мастерства актера и был одним из последних ныне здравствующих динозавров данного учебного заведения. Северина наняла его за небольшие деньги — сто долларов в час. Она была готова платить и больше (из кармана Полуянова, разумеется), но профессор согласился на первую предложенную сумму — то ли она казалась ему значительной по сравнению с академической зарплатой, то ли Виктор Владимирович, по выражению Станиславского, любил «искусство в себе» больше, чем «себя в искусстве». Кроме учителя актерского мастерства были приглашены преподаватели сценической речи и пластики, однако начать решили все-таки с мастерства.

Бурковская объяснила профессору задачу, тот немного посмеялся, потом подумал и бодро, хорошо поставленным голосом произнес:

— Ну что же, нет ничего невозможного. Великого актера я из него сделать не обещаю, но «буратино» и даже «арлекина» мы из него совместными усилиями слепим. Он как, не очень обидчивый?

— Даже если и так, не обращайте внимания, — твердо сказала Бурковская. — Он поставил себе цель и ради нее готов переступить через свои привычки и обиды.

— Это радует, — улыбнулся профессор, и они «ударили по рукам».

Если человеку за тридцать, учить его актерским премудростям нелегко. Да что там за тридцать! Виктор Владимирович никогда не брал на свой курс студентов старше восемнадцати. Ведь чем старше человек, тем он менее открыт миру, менее непосредственен, менее пластичен, менее готов выслушивать чужие советы и рекомендации. У взрослого человека ум преобладает над чувствами и эмоциями, он не может, как ребенок, пробежаться по лужам, неожиданно крикнуть «ура» или «ку-ка-ре-ку» или заплакать ни с того ни с сего — даже когда есть причина, он старается держать свои чувства в узде. От этого, считал Виктор Владимирович, и происходят все беды и несчастья человеческие. С возрастом человек обрастает «психофизической скорлупой» — внешней и внутренней формой, которую он сам себе создал, и когда обстоятельства жизни требуют гибкости и пластичности, он не может из нее выбраться, пасует и проигрывает судьбе.

В течение сорока минут первого урока Полуянов упорно подтверждал это убеждение профессора. Первое, самое простое задание — нужно было всего-то широко улыбнуться, раскинуть руки в стороны и радостно поприветствовать профессора и представиться — Андрей Дмитриевич провалил с треском. Он был похож на робота с негнущимися конечностями и маской на том месте, где должно быть лицо. Виктор Владимирович попросил его представить, что он, профессор, чрезвычайно приятен Полуянову, и повторить упражнение. Но и с воображением у Полуянова, видимо, были проблемы — ну никак он не мог искренне обрадоваться профессору! «Интересно, как он с партнерами-то договаривается? — удивился Виктор Владимирович. — Или улыбки, обязательной для американского бизнесмена, для российского не требуется?»

— Хорошо, я мерзкий, отвратительный старикашка, и обрадоваться мне невозможно, — проговорил он, изрядно намучившись. — Тогда сделайте то, что я прошу, глядя на очаровательную Северину Анатольевну.

Пунцовый Полуянов послушно повернулся к Бурковской, раскинул руки, открыл рот пошире, готовясь улыбнуться, напрягся всем телом и — вдруг расхохотался.

Северина оскорбилась, а Виктор Владимирович горестно вздохнул. Он понял, что согласился работать за слишком маленькое вознаграждение. Но так как был человеком внутренне интеллигентным, вслух об этом не сказал.

Он попросил Полуянова проделать еще несколько упражнений, с которыми легко справлялись первокурсники актерского факультета. А именно: изобразить медведя, курочку, уточку, спичечный коробок и мясорубку. Полуянов ужасно покраснел, а затем лицо его покрылось фиолетовыми пятнами. Виктор Владимирович осознал, что, если он хочет заработать, требуется срочно менять методику…

— Он очень неуверен в себе, — говорил профессор Бурковской, когда урок закончился и они прошли в ее кабинет. — Это странно, я полагал, что успешные бизнесмены — уверенные в себе и даже нахальные люди. Я подумаю, что можно сделать, но ничего не гарантирую.

— Он привыкнет, — сдвинув брови, проговорила Бурковская. — Думаю, что наша главная ошибка заключалась сегодня в том, что на занятии присутствовала я. Он стесняется зрителя. Когда он чему-нибудь научится, то перестанет стесняться. Он небезнадежен, потому что очень хочет стать иным.

— Посмотрим, — вздохнул профессор. — Вы знаете, Северина Анатольевна, а я ведь с ним встречался. Когда-то очень давно. Я долго думал и вспоминал, весь урок мучился, а потом вспомнил. Лет семнадцать назад он поступал ко мне на курс. Если не ошибаюсь, провалился на втором туре.

— Андрей Дмитриевич мечтал стать актером?! — поразилась Бурковская. — Вы уверены?

— Несмотря на возраст, у меня отличная зрительная память, — твердо сказал профессор.

— Но как это могло прийти ему в голову? Он же совершенно… — Северина не договорила.

— Да, по меркам актерской профессии он бездарен, — согласился Виктор Владимирович. — Я, кажется, тогда ему так и сказал. Может быть, вы зря пригласили именно меня?

— Но вы — лучший! — воскликнула Северина. — Фирма господина Полуянова не приглашает второсортных специалистов.

— Спасибо! — поклонился польщенный профессор. — Но я, увы, не волшебник… Если через три занятия не произойдет никаких сдвигов, я верну вам деньги.

— В том, что он бездарен, вашей вины нет, — твердо произнесла Бурковская. — Если возможно, не отказывайтесь от него сразу.

Преподавательница сценической речи являла собой полную противоположность интеллигентному Виктору Владимировичу. Это была молодая тетка под два метра ростом, с генеральским басом, огромной рыжей копной на голове и властным выражением почти мужского лица. Наряд ее напоминал костюм наездницы, не доставало разве что хлыста. Северина Бурковская не удивилась бы, если бы он у нее все-таки где-то был припрятан. Звали «наездницу» Ирена Игоревна.

— Вы позволите мне, уважаемый Андрей Дмитриевич, — говорила она презрительным тоном, — называть вас болваном всякий раз, когда в вашей речи будут проскальзывать слова-паразиты, например: «вот», «как бы», «типа», «ну», «так сказать» и «да» в конце предложения?

— Сразу болваном? — робко спросил Полуянов.

— Есть более радикальное средство — электрошок! — злорадно объявила преподавательница. — Помогает стопроцентно. Что выбираете?

Полуянов задумался надолго.

— Если вам не нравится слово «болван», я могу заменить его «чудаком» с буквой «м» в начале, — решила помочь ему «наездница».

— Болван — лучше, — пролепетал вконец растерянный Полуянов.

— Договорились. — «Наездница» тряхнула гривой. — А теперь встанем и немного попрыгаем.

— Зачем? — ужаснулся Андрей Дмитриевич.

— Дыхалку вашу вялую налаживать, чтобы потом голос ставить, — быстро проговорила Ирена Игоревна. — Снимайте пиджак. В следующий раз к моему приходу на вас должен быть спортивный костюм, а в руках скакалка. И еще вам придется выучить несколько детских стишков. Задача ясна?

Полуянов кивнул, подумав, что еще немного, и он просто потеряет сознание.

— Мне тоже можно попрыгать? — спросила Северина, пытаясь принять удар на себя, чтобы дать возможность шефу прийти в чувство.

«Речевичка» подняла тонкие изогнутые брови и посмотрела на нехуденькую пиарщицу сверху вниз.

— Если под нами не обрушится потолок, попрыгайте, — милостиво разрешила она.

Северина покраснела, но смолчала. «Наездница» так же, как и Виктор Владимирович, считалась в кругах посвященных лучшей в своем деле…

Спустя несколько дней партнер Полуянова по бизнесу Сан Саныч Пышный по привычке без стука заглянул в кабинет директора концерна «Гермес» и узрел фантастическую картину. Мебель в кабинете была сдвинута в кучу, двухметровая рыжая особа, похожая на гренадера, стояла у стены под портретом президента и басом отдавала резкие команды, состоящие почему-то из одних гласных, что-то типа «у-е, у-е, у-е»… А в середине помещения на ковре, растрепанные, запыхавшиеся, в каких-то странных обтягивающих лосинах и босиком, подпрыгивали на скакалках Полуянов со своей помощницей по связям с общественностью и кричали дурными голосами: «На мели мы налима лениво ловили, для меня вы ловили линя! О любви не меня ли вы мило молили и в туманы лимана манили меня?!»

Пышный сглотнул слюну, шепотом извинился, попятился, прикрыл дверь и подумал, что в последнее время он слишком много работает и давно пора съездить куда-нибудь на теплое море…

15. Круто ты попал на «тиви»…

Вот уже три недели на телеканале «Невские берега» полным ходом шла раскрутка двух кандидатов в Государственную думу — Василия Петровича Чуткого и Андрея Дмитриевича Полуянова. Конечно, в сюжетах «Невских берегов» мелькали и другие кандидаты, благо в городе их зарегистрировалось больше трех сотен, но были они гораздо бледнее этих двух — то ли деньги свои экономили, то ли предпочитали появляться на других каналах. А эти двое раскручивались на полную катушку. И в молодежной программе, и в аналитической, и в информационных блоках, и даже в ток-шоу, которое организовал и выпускал Александр Лапшин, назвавший свое детище «Электрошок-паблик», вскоре сокращенное Феликсом Калязиным до «Шок-пи».

Александре Барсуковой пришлось передать другим журналистам часть своей работы в «Криминальных хрониках», которые теперь, по непонятной прихоти того же Калязина, назывались «Криминальными историями». А еще ей пришлось сократить часы сна до минимума. Да и Лапшину доставалось. Саша знала, что он решил проблему сна еще проще — спал один раз в двое суток. Людмила Миловская — верный редактор «саньков», как она любовно называла своих молодых коллег, — не расставалась с валидолом, но воз тянула за весь редакторский отдел, ибо не могла доверить ответственное дело менее опытным сотрудникам. Режиссеры канала, славившиеся своей хронической безалаберностью, внезапно стали несколько собраннее — их стимулировал кнут Калязина и пряник бухгалтерии. Рекламный отдел позволил себе расширить штат.

В общем, как и положено осенью, наступил сезон пахоты, и пахоты серьезной. И многие понимали: именно сейчас, когда на канал свалились немалые средства, в очередной раз решается его судьба. Можно делать такие программы, которые по качеству не уступят программам центральных каналов. А это значит — «Невские берега» станут смотреть больше зрителей. А больше зрителей, значит — больше рекламы, а реклама — это новые финансовые вливания, а финансовые вливания — это качество передач и в итоге процветание канала. Все очень просто и понятно. Поэтому спонсоров-кандидатов полагалось не только терпеть, но и всячески вылизывать. Хотя мало кто из сотрудников «Невских берегов» любил политику и тем более политиков.

Александре было трудно, как никогда. И не только потому, что все время хотелось спать, а нужно было демонстрировать энергию и выглядеть при этом свежей, как бутон розы. Но и потому, что за годы, проработанные на телевидении, она не сумела привыкнуть к неискренности. А искренне поверить в благородство людей, стремящихся к политической карьере, она не могла. Правда, она как-то смирилась с необходимостью общаться с Чутким, со временем он даже стал ей немного симпатичен, и его слова уже не казались ей чистой демагогией, как во время ужина в «Униженных и оскорбленных». Но что касается Полуянова, то он был ей откровенно неприятен. И своим видом, и своими манерами, и своей помощницей по пиару Севериной Анатольевной Бурковской. С этой дамой (которую Лапшин сразу же обозвал за глаза Сивкой-Буркой) у ведущих аналитической программы в первый же день общения произошла серьезная стычка.

Северина Анатольевна вошла в редакцию и, едва представившись, с порога заявила:

— Хочу вас предупредить, что все сценарные разработки передачи, съемки и монтаж будут происходить с моим участием и с учетом моих рекомендаций. Иначе наше сотрудничество не состоится.

Лапшин, по обыкновению сидевший на подоконнике и попивавший утренний кофе, выплеснул половину себе на брюки, а Александра в изумлении застыла за рабочим столом. Северина выдержала паузу со спокойствием сфинкса, оглядела «саньков» с явным чувством превосходства и без разрешения уселась на самое удобное место — в кресло Миловской, которая в данный момент носилась где-то в студийных недрах.

— Господин Полуянов не имеет опыта работы перед камерой, поэтому при съемках будут присутствовать также его консультанты по актерскому мастерству, — сделала следующее заявление Бурковская.

Лапшин прокашлялся и набрал воздуху в легкие для достойного ответа, но его опередила Александра:

— Решение о присутствии того или иного лица на съемках принимаем мы, Северина Анатольевна, — твердо проговорила она. — Потому что именно мы несем ответственность за качество программы.

— Милочка, — презрительно усмехнулась Бурковская, — у вас, наверное, не в порядке слух. Я — Северина Анатольевна Бурковская, пиар-консультант господина Полуянова, вашего клиента. Мы — заказчики, вы — исполнители. Мы говорим, что вам следует делать, а вы делаете.

— У меня все в порядке со слухом, — не сдержалась Саша. — А вот у вас, наверное, не в порядке зрение. Или вы невнимательно читаете бумаги. Перечитайте на досуге договор, заключенный между каналом и господином Полуяновым. Если вы найдете в нем пункт, согласно которому мы обязаны подчиняться госпоже Бурковской, я извинюсь перед вами, и мы обязательно пригласим вас на съемки. — Эти слова телеведущая произнесла вполне спокойным тоном, удивляясь, однако, что вообще смогла их произнести.

Бурковская обожгла Сашу ненавидящим взглядом, но, кажется, почувствовала, что перегнула палку:

— Но ведь само собой разумеется, что пиар-служба Андрея Дмитриевича и телевидение должны работать в одной упряжке, — несколько сдержаннее проговорила она. — Вы не согласны со мной?

— Смотря что понимать под «упряжкой», — включился наконец в разговор Лапшин. — Вряд ли вы сможете оказать нам помощь в выборе съемочных средств, журналистских приемов и способов монтажа. Равно как и мы не можем рекомендовать вам изменить тот или иной пункт предвыборного пиара. Каждый должен заниматься тем, что он умеет и за что отвечает.

Бурковская натужно рассмеялась и окончательно сменила тон.

— Ладно, ребятки, считайте, что вы сейчас прошли тест на профпригодность, — по-свойски заявила она. — Думаю, что вместе мы сварим вполне съедобную кашу. — С этими словами она поднялась и вышла, не прощаясь.

«Саньки» кисло улыбнулись ей вслед, а затем вскочили со своих мест и дружно, почти хором выругались. А когда пыл немного поостыл, Лапшин задумчиво пробормотал:

— Нет, только этой тетки нам тут не хватало… Тоже мне Сивка-Бурка, встала передо мной, как лист… банный.

— Похоже, мы с ней намучаемся, — предрекла Саша.

И как в воду глядела. На студии Бурковская лезла буквально во все, не обращая ни малейшего внимания на прозрачные намеки и даже откровенные просьбы сотрудников канала убраться куда-нибудь подальше. Она умудрялась давать указания «клиенту» одновременно с режиссерами, операторами и звукотехниками и тем самым вносила такой хаос в работу, что Александре иногда казалось: эта дама поставила своей целью не возвысить имидж Полуянова, а, напротив, снизить его. Однажды телеведущая не выдержала и высказала эту мысль вслух, причем в присутствии Полуянова. Бурковская как-то неожиданно осеклась, и пару дней ее голоса почти не было слышно, но потом все началось сначала. Впрочем, Северина была не единственной проблемой в работе с Полуяновым. Главной проблемой, конечно же, был сам «клиент». Он обладал исключительной, абсолютной нетелегеничностью. Он застывал в оцепенении перед красным глазком камеры, невпопад размахивал руками, некстати улыбался и хмурился. Речь его, представлявшая собой чудовищную смесь тинейджерских и бандитских оборотов, тоже дорогого стоила! Как ведущие ни выворачивались наизнанку, заставить Полуянова связно изложить мысли было практически невозможно. Да и мысли-то у него были все какие-то невнятные. Квелые, как выражалась Миловская. В отчаянии «саньки» на очередном «военном совете» уже надумали было выпустить в эфир вместо Полуянова Сивку-Бурку, придумав тому какое-нибудь серьезное объяснение. Но Миловская убедила их с этим радикальным средством пока погодить.

Все было иначе, когда на студии появлялся Василий Петрович Чуткий. Внешне он являл собой абсолютную противоположность Андрею Дмитриевичу Полуянову: был высок, мускулист, широкоплеч, не имел на животе ни грамма жира, а на умном лице ни единой морщины. Он был старше Полуянова, но казалось, что значительно моложе. Особенно когда Чуткий шутил или заразительно смеялся. Он постоянно излучал спокойное уверенное обаяние и всем своим видом наводил на мысль, что существует такая замечательная вещь, как здоровый образ жизни. И еще — что встречаются-таки на Руси настоящие мужчины. Речь его была грамотной, уверенной и убедительной. Для него не существовало вопросов, куда деть руки, как повернуться, как сесть, встать или пройтись. К тому же у Чуткого не было собственной пиар-службы. Все вопросы, касающиеся его выступлений, он решал сам, а в технологическую кухню телевизионщиков не лез вовсе. Но и с Чутким без проблем не обошлось.

Настоящей головной болью для «саньков» стали его видеосюжеты, которые снимались доморощенно, но которые Василий Петрович во что бы то ни стало желал видеть в программах со своим участием.

Сашу удивляло его упрямство.

— Ну почему вы не хотите воспользоваться услугами нашей съемочной группы? — как-то спросила она. — Наши ребята не первый год в профессии, приедут по первому вашему зову и снимут все, что нужно гораздо лучше. Вы же сами видите, что кадры, которые вы принесли, мягко выражаясь, несовершенны. Такие кадры показывают в передаче «Сам себе режиссер».

Василий Петрович почему-то расхохотался.

— Ну и отлично! Я сам себе Чуткий! А любительские кадры играют на идею! Это мой формат.

— А что еще относится к вашему формату? — спросила Саша. — Может, тогда и беседы в павильоне стилизовать под любительские съемки?

— Любительское телевидение — это формат Жириновского, — мягко улыбнулся Чуткий. — Он специально подбирает себе малоопытных ведущих и режиссеров. Они ему подыгрывают в его якобы непосредственности. На их фоне он выглядит гигантом. Я не он. Мне нужны профессиональные собеседники и умная структура передачи. А любительские кадры, вкрапленные в умную структуру, это совсем другое.

Саша не очень-то поняла, что Чуткий имел в виду.

— Вы не могли бы пояснить? — после паузы попросила она. — Что значит — «совсем другое»?

— Я рассуждаю, как обыкновенный зритель, — доброжелательно сообщил кандидат. — Страданиями сейчас никого не удивишь. Убогие жилища, несчастные лица, слезы, нищета — все это мы постоянно видим в окружающей действительности. Ваши профессиональные камеры отражают эту действительность почти адекватно. Вот идет бомж по улице, вот он так же идет по улице, но уже в телевизоре. Никакой разницы. Мы редко обращаем внимание на бомжей на улице и в телевизоре ими тоже вряд ли заинтересуемся. Даже какой-нибудь эффектный крупный план нас не удивит. Так зачем же все это? А я приношу вам материалы, снятые иначе. Снятые не так, как полагается. Зритель замечает любительщину, неправильность, а значит, внимание его активизируется. Бедная старуха на пожаре, снятая любительским способом, производит гораздо более сильное впечатление, чем если бы ее сняли ваши профессионалы. Сколько я видел таких сюжетов, снятых профессионально? Сотни, а может быть, тысячи. Спросите меня: запомнил ли я хоть одно лицо? Нет, ни одного! А эта старуха въелась в мою память, как репей в хвост бродячей дворняги.

— Очень интересно, — задумчиво сказала Саша. — Вы давно пришли к таким выводам?

— Только что! — обаятельно улыбнулся он. — Очень хотелось защитить моих неопытных птенчиков от зубастых профессиональных зверюг. Согласитесь, Александра, что в дилетантизме есть свои плюсы.

— Наверное, — пробормотала она. Определенно Василий Петрович Чуткий был умнее и глубже, чем представлялся ей поначалу.

_____

Ток-шоу, какого у нас еще не было.

Пилотный вариант.

Набрав эти слова на клавиатуре, Александра Барсукова крутанулась в кресле вокруг своей оси и горестно вздохнула. Это был последний вариант из двадцати восьми, забракованных ею же. Днем Лапшин с Миловской предложили около сотни вариантов, и поскольку почти все возможное они перебрали, Сашины двадцать восемь, придуманные вечером, казались ей особо ценными. Однако последняя фантазия телеведущей была уже просто актом отчаяния.

Какого ток-шоу на телевидении еще не было? Этот вопрос мучил авторов программы весь день. Феликс Калязин потребовал придумать такое ток-шоу, чтобы включить его в молодежную программу, которая до сих пор была просто набором занятных и увлекательных сюжетов. И вдруг Калязин решил, что программе не хватает разговоров в студии!

«Ладно, — подумала Саша мстительно. — Будут ему разговоры в студии. Вот возьму и запущу пилотный вариант с такой темой! Пусть народ в студии сам обсуждает, что у нас было, а чего не было. Назовем это шоу „Небывальщиной“ и пригласим наших дорогих кандидатов в депутаты. Пусть повыпендриваются друг перед другом. А если затея провалится, то Феликс от нас отстанет. Так что мы все равно в выигрыше».

С такой не слишком оригинальной идеей девушка устало поплелась к Калязину, почти уверенная, что тот ее предложение отвергнет. Но директор канала тоже, наверное, устал и плохо соображал. Во всяком случае, увидев название ток-шоу и его первую тему, он обрадовался, как ребенок.

— Сашка, ты гений! — воскликнул он и даже попытался выбраться из своего кресла, но потом передумал и остался сидеть. — И название отличное — «Небывальщина»! Как мне самому это в голову не пришло?! Вы увидите то, чего еще никогда не было! А ты уверена, что зрителям в студии будет интересно? Что они разговорятся и что-нибудь нам накидают?

— Ну, для затравки мы туда своих людей подсадим, — сказала Александра. — А еще я собираюсь на программу Чуткого пригласить. Он за словом в карман не лезет.

— Очень хорошо! — совсем воодушевился Феликс. — А еще кого пригласишь?

— Полуянова, — сообщила девушка. — Оба будут у нас почетными гостями.

— А правильно ли это? — засомневался директор канала. — Они же конкуренты!

— Ничего подобного, — возразила Саша. — Они станут конкурентами, если будут баллотироваться по одному и тому же одномандатному округу. Но если они терпят друг друга на одном канале и не требуют убрать один другого, то, скорее всего, пойдут по разным округам. А может, Чуткий по партийному списку пойдет.

— Ты думаешь, его партия «Русич» способна пятипроцентный барьер преодолеть? — удивился Феликс.

— Да откуда мне знать? — Александра пожала плечами. — В любом случае я считаю, что неправильно одному дать возможность блеснуть в развлекухе, а другому нет.

— Почему «развлекуха»? — Калязин опустил уголки рта. — Я полагал, это будет серьезное зрелище.

— Серьезное ток-шоу? — удивилась Саша. — А такое бывает?

— Хм, — сказал Калязин. — Ну, вот вы и попробуете сделать его серьезным.

Саша с видом глубокого сомнения помотала головой.

— Хорошо, хорошо, — быстро закивал Феликс, боясь, что она сейчас вообще откажется от работы. — Делай, делай, пожалуйста. Только поскорее. Пока у нас есть возможности. Дней за семь управитесь с подготовкой?

— Ага, — кивнула Саша. — И с подготовкой и со съемкой. А ты в курсе, что я даже душ теперь на работе принимаю? И не только холодный — от начальства, но и обычный, который из водопровода выливается.

— Потерпи еще немного, — попросил шеф. — Моя теща вот-вот приступит к обязанностям бабушки. Алена, соответственно, вернется, и нам всем станет легче. Да и избирательную кампанию скоро объявят. Тогда все будем делать в рамках закона — скромно и без фантазий. А на это много ума и времени не требуется.

— Я тогда в отпуск уйду, — пробормотала Саша. — Поеду в Альпы на лыжах кататься.

— А ты умеешь? — изумился Калязин.

— Не знаю, не пробовала, — мрачно ответила она старой шуткой. — Вот поеду, тогда и узнаю. И попробуй только не подписать мне отпуск! Я твоих Чуткого с Полуяновым в таком виде выставлю!..

— Не надо. — Феликс испуганно воздел руки. — Я подпишу. Только сейчас иди и работай.

— Сейчас я спать пойду, — с угрозой проговорила она. — Работать будем с утра…

И с утра они начали работать — Александра Барсукова, Александр Лапшин, Людмила Осиповна Миловская и еще два десятка сотрудников канала.

А через неделю съемки пилотного выпуска «Небывальщины» были закончены.

Отсмотрев снятый, но еще не смонтированный материал, Александра вдруг почувствовала не обычные в таких случаях усталость и облегчение, а знакомый азарт следопыта-охотника…

16. «Небывальщина»

Удивительно, но, представ перед двумя сотнями зрителей новоиспеченного ток-шоу «Небывальщина», телеведущая отметила про себя, что совсем не волнуется. Даже несмотря на то, что «Небывальщина» снималась в самом большом павильоне студии, а выступать перед аудиторией Саше всегда было нелегко. И в школе у доски, и в университете на семинарах она краснела и бледнела, путалась в словах, сбивалась с мысли. Работать перед камерой было легче — все-таки неживой объект. Саша была убеждена, что никогда не сможет быть ведущей передачи, где предполагается присутствие зрителей в студии. Но чего только не случается в жизни! То ли усталость последних дней сделала свое дело и заглушила природные комплексы, то ли взгляд на жизнь и людей стал проще, то ли уверенности в себе прибавилось… Но теперь девушка была уверена, что ни краснеть, ни бледнеть, ни запинаться перед разношерстной публикой, с трудом собранной ассистентами и помощниками в училищах, институтах, да и просто на улице, ей не придется.

Они сидели с Лапшиным в укромном уголке павильона и рассматривали будущих героев ток-шоу, пока режиссер Данила Сташевский репетировал со зрителями и записывал их «живые реакции» — смех, «ладоши», возмущенное «у-у-у», восхищенное «вау», а также свист, который можно было использовать двояко. Сташевский вызывал эти реакции неформально — рассказывал анекдоты, ругал правительство и отстойное кино, бросал неожиданные лозунги в зал, приплясывал, подпрыгивал и даже — о, ужас! — употреблял нецензурные выражения. Последнее Александре не нравилось, но она отдавала должное такому ответственному подходу к делу Данилы. Ведь большинство режиссеров со зрителями ток-шоу вовсе не работают, а просто приказывают им: «Смех!», «Аплодисменты!», «Возмущенные крики!» Что из этого получается, каждый может наблюдать на экране своего личного телевизора…

Кроме молодых парней и девушек встречались в зале и люди более зрелого возраста, и даже пожилые: например, приглашенная лично Александрой мама Алены Калязиной с женихом. В третьем ряду с левого края, почти вне зоны охвата камер, сидел Андрей Мелешко. Майор милиции загорелся желанием участвовать в съемках, узнав, что одним из героев передачи будет Андрей Дмитриевич Полуянов. Присутствовали здесь и Северина Бурковская, и соратники Чуткого по партии, и, конечно, большое количество завсегдатаев ток-шоу — странных личностей неопределенного возраста, хорошо известных всем организаторам съемок. Эти отличались уверенностью, раскованностью и быстрее всех реагировали на команды режиссера. К своему удивлению, Александра разглядела в зале юного пироговского сыщика Валентина Первушкина, сидевшего в окружении мальчишек и девчонок, глядя на которых можно было с уверенностью сказать — они редко ночуют в теплой постели и вряд ли пользуются шампунями и пеной для ванн. «Интересно, — подумала она, — его Пирогов прислал или тоже ассистенты на улице подобрали?»

— Людмила Осиповна, пригласить эту компанию — ваша идея? — обратилась она к Миловской, которая на минуту подсела к «санькам», чтобы выдать очередные инструкции по тексту.

— Нет, — ответила та, оглядев зал. — Если они тебе не нравятся, мы их сейчас выставим.

— Все в порядке. — Саша покачала головой. — Я просто хотела знать, кто в нашей группе столь экстремально мыслит. Беспризорники на ток-шоу — небывалое событие.

— Ты забываешь, как называется передача! — фыркнула Миловская. — С твоей подачи скоро мы все станем экстремалами. Хорошо, что тебе не пришло в голову устраивать это шоу в прямом эфире!

— Мила, — грустно проговорила Саша, — неужели я произвожу впечатление человека с психическими отклонениями? Я знаю, что ты против названия «Небывальщина»…

— Поздно это обсуждать, — строго оборвала ее Миловская. — Посмотрим пилот, а потом будем делать выводы. Прочтите текст и не забудьте примечания. Я на всякий случай отметила, чего вам ни в коем случае делать не следует.

— Мила, ты наш ангел, — вздохнул Лапшин. — Если б не ты, я бы просто сбежал сейчас отсюда. От греха подальше.

— Боишься? — удивилась редактор.

— Боюсь, — искренне ответил ведущий. — Чует мое сердце, что зритель у нас сегодня собрался непростой. Ты послушай, как они свистят и гогочут…

— Все в ваших руках, господа, — бодро сказала Миловская и сорвалась с места — отдавать дальнейшие распоряжения.

Сташевский закончил работать с залом быстро, ограничившись несколькими дублями. Ассистенты пригласили на почетные места в центре павильона Чуткого и Полуянова, которых до этого поил в своем кабинете кофе генеральный директор канала. Сам Феликс тоже появился в студии и уселся за режиссерским пультом. Данила дал команду на «пробник» — черновой вариант первой части шоу.

Барсукова и Лапшин вышли на площадку под бодрую музыку, которую Сташевский включил «для настроения», — потом, при монтаже, все это будет бесконечно переделываться. Саша еще раз убедилась в том, что волнения нет и в помине, что ей даже нравится стоять в свете прожекторов перед разношерстной публикой, и строго предупредила зал, что нельзя перебивать ведущих и главных гостей. Но зато потом, сказала она, когда гости поставят точку в конце своих речей и режиссер даст команду, можно говорить все, что душа пожелает. И вопросы можно задавать не стесняясь.

— Мы ни в чем вас не ограничиваем и ничего вам не запрещаем, кроме нецензурных выражений, — твердо проговорила она, спиной чувствуя, что сей призыв к участникам шоу пришелся по вкусу не всем ее коллегам. Зато в зале он вызвал одобрительное оживление.

— А если вы станете гнать туфту? — крикнул какой-то тинейджер из последнего ряда. — Я могу сказать в микрофон, что это отстой?

— Конечно, — кивнула Александра. — Но хотелось бы более развернутой критики. Оскорбить кого-нибудь — дело несложное, но бессмысленное. Если вы скажете «отстой», то я обязательно вас спрошу, почему вы так думаете. Договорились?

Тинейджер что-то буркнул, а какая-то женщина средних лет с невообразимым гнездом на голове хорошо поставленным голосом проговорила:

— Надеемся, что вы сдержите слово. А на нас вы можете положиться.

«Наверное, из постоянных участниц», — подумала Саша и посмотрела на Сташевского — можно было начинать съемку.

_____

Тема ток-шоу, объявленная ведущими, поначалу вызвала в зале некоторую оторопь. Но потом Саша заметила, что присутствующие задумались и сосредоточились. И стали внимательно слушать выступления гостей. Ведь ответить на вопрос легче после того, как кто-то на него уже ответил. Первому же всегда трудно. Даже если он к ответу заранее подготовился. Первым был Андрей Дмитриевич Полуянов.

Он читал ответ по бумажке. Из-за этой бумажки организаторам ток-шоу пришлось ставить рядом с низкими уютными креслами еще и крохотные столики с барьерчиками, дабы скрыть «шпаргалку» от объектива. Художник, отвечающий за оформление передачи, рвал и метал, ибо столики эти никак не вписывались в его гениальную художественную концепцию. Но все его протесты не возымели действия — заставить Полуянова говорить «просто так» было невозможно даже при угрозе для его жизни. Попробовали научить его читать на мониторе, укрепленном над камерой, но от этой затеи пришлось отказаться: мало того что почетный гость программы был похож на человека, сидящего на электрическом стуле, так он еще и читал по слогам.

«Феликс нас поубивает, — мрачно думала Саша, глядя на муки Полуянова. — Тут никакой монтаж не спасет. Полуянов не понравится зрителю никогда. Таких кандидатов нужно раскручивать на радио. Приглашая на озвучку артиста. Бедная Бурковская. Она стерва, но все равно ее жалко. Она взялась за заведомо невыполнимую задачу. Никто не станет за него голосовать».

Тем временем Полуянов с трудом выдавливал из себя текст, вполне толково написанный Сивкой-Буркой. Но в исполнении Андрея Дмитриевича он звучал ужасно.

— Какого шоу у нас не было? — напряженно произносил он, морща лоб и облизывая сухие губы. — Ведь этот вопрос… э… можно понимать шире — какого телевидения у нас еще не было? Что нового мы можем увидеть на телевизионном экране, чем можно нас удивить, да?..

— Болван! — вдруг громогласно раздалось в студии.

— Стоп! — заорал Сташевский из своей режиссерской «будки». — Господа, за такие выходки я буду выводить за пределы студии. Охрана, разберитесь, пожалуйста! Наташа, Валя, укажите охране на этого человека!

Ассистентки Валя и Наташа суетливо забегали по павильону и между рядами зрительских кресел. Полуянов покрылся пятнами, зрители возбужденно загомонили. Молодняк пришел в восторг от «нештатной» ситуации. Компания Вальки Первушкина от смеха посползала со стульев, глядя на прервавшего речь Полуянова, выпучившего глаза и беззвучно хлопавшего губами. Из середины зала поднялась высокая особа с гордой осанкой и шикарными рыжими волосами.

— Не нужно меня искать! — проговорила она. Бас ее разнесся по всему павильону с такой силой, что какие-то осветительные приборы зазвенели и задребезжали. — Это я сказала Андрею Дмитриевичу «болван». У нас с ним договор.

— Какой еще договор? — возопил Сташевский.

— Если Андрей Дмитриевич будет употреблять слова-паразиты, я буду говорить ему «болван», — спокойно объяснила Ирена Игоревна (а это была, конечно, она). — Я — консультант господина Полуянова по чистоте и культуре речи.

— Ну и ну! — весело пробормотал в микрофон Лапшин.

Услышав его бормотание, Миловская перехватила инициативу у Сташевского.

— Вы не могли бы представиться? — попросила она Ирену Игоревну по громкой связи. — И произнести еще раз то, что вы сказали. Камеры, дайте крупный план!

Консультант по чистоте и культуре речи не заставила себя ждать и, представившись, повторила тираду, не меняя интонации и выражения лица.

— Это правда, Андрей Дмитриевич? — тоном Мефистофеля поинтересовался Лапшин.

Покрывшийся фиолетовыми пятнами Полуянов вдруг улыбнулся.

— Да, — кивнул он. — Возможно, кому-то этот метод покажется грубым. Но он хорошо действует. Не хуже электрошока. Самому себя контролировать сложно. Вот я и попросил Ирену Игоревну. Она согласилась.

Зал оживился с новой силой. Камеры выхватывали крупные планы удивленных, восхищенных и возмущенных зрителей. Потом кто-то догадался зааплодировать. Аплодисменты подхватили и другие зрители. Кажется, зал искренне одобрял Полуянова и его консультантку. И тогда Лапшин решился подвести первый итог: он назвал ситуацию оригинальной и предложил рыжеволосой Ирене кричать что-нибудь подобное любому участнику программы, кто допустит в речи слова-паразиты. После небольшой паузы Полуянов продолжил чтение «шпаргалки», и Александра заметила, что дело пошло легче. Все-таки человек, который признает свои недостатки в присутствии двухсот человек, вызывает симпатию. Наверное, Полуянов это тоже почувствовал.

— До сих пор у нас не было честного, искреннего телевидения, — сказал он. — Я не хочу говорить здесь о заказчиках и исполнителях, об экономической зависимости — это и так все знают. Но почему мы так редко видим на экране искренние лица? Мне кажется, телевизионщики специально отсекают все искреннее, что есть в жизни, — радость, боль, гнев, ненависть, любовь. Все это остается за кадром. Вместо этого мы видим фальшь, постановочные эмоции. И привыкаем к этой фальши, перестаем ее замечать, отличать от настоящей жизни. А самое страшное — мы начинаем жить по законам телевизионной фальши. Потому что телевидение — очень заразная вещь. Телевидение — это эталон. Пусть и неосознанный.

«Саньки» хоть и читали его речь раньше, в очередной раз оскорбились — они-то считали себя людьми искренними.

— Может быть, этому есть объективное объяснение? — спросила Саша у Полуянова, когда тот поставил «интонационную точку в конце высказывания». — Не каждый человек способен оставаться естественным, зная, что его снимают на камеру. Желание выглядеть перед объективом как можно лучше вполне нормально. Другое дело, что из этого получается.

Полуянов пожал плечами, сник и снова стал покрываться пятнами. Ответа на Сашину реплику в шпаргалке не было, а самому сформулировать связное высказывание перед объективом ему явно было не под силу. Какого черта Бурковская затеяла все эти пассажи про искренность?!

Зрители начали тянуть руки к ассистенткам Наташе и Вале — за микрофонами. Особенно желали высказаться Бурковская и женщина в первом ряду — с гнездом на голове. Но Сташевский отреагировал на деликатное покашливание Чуткого и по внутренней связи подсказал ведущим дать ему слово. Александра Барсукова представила залу лидера партии «Русич». Чуткий откашлялся и широко улыбнулся. В ответ на эту улыбку зал внезапно успокоился. «Вот это харизма!» — прошептал Саше Лапшин и незаметно для камер закатил глаза.

— Телевидение не виновато, — сказал Чуткий безо всяких предисловий. — Оно — зеркало нашей жизни. Для современного человека искренность — понятие устаревшее, лишнее. Мы живем в мире, где больше всего ценится успех. Но разве искренность способствует успеху? Положа руку на сердце, признаемся: ничуть. Кто нынче искренен? Только маленькие дети — до той поры, когда они начинают учиться жить в обществе и завоевывать в нем свое достойное место. Улыбайся каждому, говорят американцы, это выгодно. Маши кулаками перед носом у слабого, чтобы он тебя боялся, даже если ты не испытываешь к нему личной ненависти. Твое поведение должно быть ориентировано на успех. Движения твоей души никого не волнуют. Душа для современного человека — всего лишь память о принадлежности к определенному виду фауны. Поэтому призыв господина Полуянова к искренности сродни призыву вернуться в пещеры. Увы, поезд ушел.

— Вы вообще против искренности, Василий Петрович? — в обычной своей манере насмешливо возмутился Лапшин.

— Я не против искренности, — сказал Чуткий. — Я просто констатирую факт, что искренность не ведет к успеху. Не подумайте, что мне это нравится. Мне это не нравится. Но это так.

— Но это же кошмар! — воскликнул Сашка. — С этим что-то нужно делать!

— Знаете, что я думаю? — Чуткий изобразил на лице задумчивость, и Александра Барсукова невольно им залюбовалась. — Не столь важно, как мы выглядим перед другими людьми. Главное — быть искренним перед собой. Не врать себе, не притворяться. Казалось бы, это так просто… Но опыт показывает, что это труднее, чем быть искренним перед другими. Зато если это получается, то в жизни получается все. Вы согласны со мной? — Он обвел взглядом зал, и зал зааплодировал, словно загипнотизированный. Женщина с гнездом на голове подпрыгнула на своем месте — видимо, не в силах сдерживать в себе эмоции.

«Слушаем зал», — прозвучало в наушниках у ведущих.

— Давайте послушаем зал! — не стал мудрствовать Лапшин. — Возможно, у кого-то иная точка зрения. Не волнуйтесь, мы выслушаем всех, — добавил он закадровый текст. — Самые интересные высказывания пойдут в эфир.

Присутствующие начали высказываться. Ассистентки, как и было условлено, в первую очередь давали микрофон молодежи, но самое большее, на что оказались способны юноши и девушки, — это более или менее внятно повторить тексты Чуткого и Полуянова. «Саньки» приуныли. «Давайте тех, кто постарше и поинтеллигентнее», — прозвучал в наушниках голос Миловской. Александра подошла к женщине с гнездом, протянула ей микрофон и попросила представиться.

— Меня зовут Надежда, — объявила та еще басистее, чем Ирена Игоревна. Закрыв глаза, можно было подумать, что говорит солидный мужчина. Да и на вид тетка была мужеподобной. — Тема у вас интересная. И я рада, что господин Полуянов затеял разговор об искренности. Мне бы хотелось услышать от Андрея Дмитриевича, что он чувствовал, когда переселял стариков и инвалидов из нормальных квартир в убогий социальный интернат. Он за искренность? Отлично! Вот пусть и ответит со всей искренностью, считает ли он нормальным, что эти несчастные люди, не выдерживая ужасных условий жизни, кончают с ней счеты.

— Это провокация! — закричала сидевшая рядом с ней Бурковская так громко, что в павильоне загудели динамики. — Андрей Дмитриевич не имеет никакого отношения ни к каким расселениям и инвалидам. Господин Полуянов руководит рекламно-информационным концерном. При чем здесь старики? Выведите отсюда эту сумасшедшую!

— Это вас нужно вывести! — отозвалась Надежда. — Вы меня оскорбили. Я говорю о том, что мне доподлинно известно. Мой близкий родственник стараниями господина Полуянова попал в такой интернат. К несчастью, я узнала об этом слишком поздно. Я понимаю, что вы это вырежете и что господин Полуянов вряд ли мне ответит. Но я бы на его месте не стала затевать разговор об искренних чувствах и душе. У него просто нет души.

— Это ложь! — Полуянов вскочил со своего места — злой и пунцовый. — Я никогда не занимался инвалидами. Что вы себе позволяете?

— Ложь? — усмехнулась Надежда. — Может быть, вы будете отрицать и то, что в восемьдесят пятом году из-за вашей черствости чуть не погиб человек? Вспомните, Андрей Дмитриевич! Восемьдесят пятый год. Театральная академия, нет, тогда это еще называлось ЛГИТМиК. Нежное влюбленное созданье стоит на самой кромке крыши возле облупленной башни и собирается прыгнуть вниз. Из-за вас, господин Полуянов!

— Это были вы? — вдруг засмеялся Полуянов.

— Значит, вы не отрицаете факта? — быстро спросила тетка.

— Я помню этот случай, — ответил он. — Но при чем здесь моя искренность? Мы не можем отвечать за сумасшедших.

— Вот в этом вся ваша суть! — с пафосом воскликнула Надежда. — Для вас не существует людей, их чувств и душевных движений. Если человек влюблен и готов умереть от безответной любви, значит, он сумасшедший. Если человек стар и немощен, значит, его можно списать со счетов. На вашем месте я не стала бы затевать разговор об искренних движениях души.

С этими словами она вскочила и стала пробираться к выходу, прикладывая к глазам платок. Саша заметила, как через некоторое время к выходу пошел и майор Мелешко.

Сташевский объявил перерыв.

17. Где-то далеко в памяти моей…

Было ясно, что Манефа Николаевна Урбанская к приходу Владимира Томашевича готовилась. Встретив его прямо на лестнице у главного входа в здание Театральной академии на Моховой, она являла собой зрелище воистину незабываемое. В вишневом вязаном платье с шалью по моде не прошлого даже, а позапрошлого века, с идеальной прической, в которой не было ни единого седого волоса, увешенная неимоверным количеством колье и браслетов (приблизившись, Томашевич осознал, что на Урбанской висит целое состояние — украшения были подлинными), она походила на гордый маяк в бушующем море: шумными волнами набегали на нее девочки и мальчики, будущие служители Мельпомены, набегали — и отскакивали, а она, ни на что не обращая внимания, стояла с надменным лицом и всматривалась в одной ей видимую даль. Лет старухе было за сто, хотя года ее рождения точно никто не знал — в свое время, по слухам, она подделала документы. Так доверительно сообщили Томашевичу в отделе кадров, когда он по телефону попросил дать сведения о старейших сотрудниках Театральной академии.

Урбанская училась, а потом работала в этом заведении чуть ли не со дня его основания и, что самое главное, обладала феноменальной памятью. Она помнила не только всех преподавателей и студентов «театралки», но и весь бессчетный сонм неудачливых абитуриентов, кому не выпало счастье учиться в этих стенах. Позвонив в архив, где Манефа Николаевна уже больше пятидесяти лет работала в качестве начальника и единственного сотрудника, Томашевич не стал ничего врать, а честно объяснил старухе причину своего интереса. Когда Урбанская отвечала ему, в ее голосе слышались довольные нотки — «динозавриха» была рада почувствовать себя хоть кому-то полезной.

В двери Театральной академии входило множество людей, но она сразу распознала в сыщике своего визитера, надменно кивнула ему и покровительственно улыбнулась. Томашевич ощутил себя молоденьким гусаром, представляемым императрице, и подобострастно приложился к тощей морщинистой руке, за что Манефа Николаевна одарила его еще более благосклонной улыбкой. Рука пахла хорошими духами и «Беломором».

— Пройдемте в мой сейф, молодой человек, — произнесла Урбанская красивым, чуть хрипловатым голосом и повела слегка обалдевшего Томашевича мимо вахты.

Вскоре они оказались в небольшом холле, где между стеклянными витринами, в которых безвольно висели куклы с унылыми лицами, действительно обнаружилась гигантская, доходившая до потолка дверь старинного банковского сейфа. На двери имелись два огромных колеса, полуметровая поворотная рукоять и вполне современный кодовый замок. Манефа Николаевна потыкала острым костлявым пальцем в кнопки замка, извлекла из-под вязаной шали тяжелую связку ключей и стала по очереди вставлять их в многочисленные отверстия сказочной двери. В результате что-то щелкнуло, Урбанская перевела дух и попросила:

— Помогите мне, молодой человек. Вот это колесо нужно крутить до упора по часовой стрелке, а вот это — против.

Томашевич с готовностью схватился за большее колесо и напряг мускулы. Но попытка оказалась тщетной. Круглая рукоять сейфа не поддалась ни на йоту. Томашевич набрал воздуха в легкие и напрягся еще больше, чувствуя, как начинает пылать его лицо. Однако древнее приспособление сдаваться не собиралось.

— Я, наверное… не в ту сторону… — пропыхтел сыщик, сгорая от стыда.

— Ничего, Владимир, — спокойно проговорила Урбанская. — Эта пещера Аладдина открывается не каждому.

С этими словами она отодвинула его острым бедром и взялась за рукоять сама. Томашевичу захотелось провалиться сквозь землю. Урбанская прошептала что-то себе под нос и сдвинула конструкцию. Колесо скрипнуло и стало медленно поворачиваться по часовой стрелке. Затем настала очередь второго колеса.

— Вы знаете волшебные слова, Манефа Николаевна? — жалко пробормотал сыщик.

Урбанская самодовольно хмыкнула и дернула дверь. Сейф стал медленно открываться. Почти метровая толщина двери поразила Томашевича. Манефа одобрительно кивнула его реакции.

— Да, раньше умели хранить накопления, — сказала она. — Современный сейфинг просто умора по сравнению с этим. — Она ласково погладила стальную поверхность. — Ну, милости прошу.

Внутренность сейфа представляла собой довольно просторное вместилище в два этажа со стеллажами по всем стенам. В его глубине стоял небольшой стол с хромированным электрическим чайником, чашками и вазочками с печеньем и вареньем. Да, Манефа Николаевна Урбанская готовилась к визиту.

— Вот здесь я и обитаю, — проговорила она с грустью в голосе. — Я ведь и сама архивный экземпляр. Все хранимые здесь документы уже давно помещены в компьютерную базу, но нынешний ректор, дай Бог ему здоровья, счел возможным оставить мою должность в штатном расписании, а этот сейф в моем распоряжении. Он говорит, что с моим уходом… на пенсию многие страницы истории института закроются навсегда. Поверьте, его слова недалеки от истины. — Она вздохнула. — Ко мне водят на экскурсию первокурсников, и каждый выходит отсюда, как они говорят, обалдевшим. Я приготовила все, что вы просили, но, может быть, сначала выпьем чаю? Документы отражают лишь формальные подробности биографии. Но я помню того мальчика. Возможно, мой рассказ будет для вас полезнее, чем сухие записи.

— Вы меня крайне обяжете, — пробормотал Томашевич, мучаясь вопросом, была ли его фраза достаточно грамотной с точки зрения этикета девятнадцатого века.

— Я постараюсь ничего не упустить, — сосредоточенно проговорила Урбанская. — А вы не стесняйтесь, угощайтесь, даже можете за мной поухаживать. Например, налить чаю. Хоть гостям и не принято обслуживать хозяйку, но простите мне эту слабость — я обожаю, когда за мной ухаживают молодые люди. Лет двадцать назад я ни за что не призналась бы в этом ни себе, ни другим. Но с годами приходит мудрость, и мы начинаем проще относиться к жизни. Да, я люблю молодость — молодые лица, молодые души. Кто посмеет меня осудить за это? Разве остальные люди устроены иначе?

Володя понял, что, если он сейчас не ответит правильно, контакт со столетней старухой не состоится.

— Мне никогда не нравились молоденькие девицы, — наконец решился и брякнул он тоном бравого гусара. — Мне нравятся опыт и зрелость… Сам не знаю почему. Может быть, оттого, что я всегда любил учиться и постигать всевозможные навыки, накопленные человечеством? Должен признаться вам честно, я с ума схожу от мудрых женщин… от их зрелого взгляда на жизнь, от их опыта, ну и так далее… Вы меня, Манефа Николаевна, думаю, понимаете… А тело — это только оболочка… Тело — не главное. Для меня, во всяком случае. — «Что я несу!» — с ужасом подумал при этом Томашевич.

Урбанская испытующе на него посмотрела, затем благосклонно улыбнулась. Володя понял, что угадал тему и тон. Только бы она не вздумала сейчас бросаться ему на шею! Впрочем, ради дела он мог вытерпеть и это. Главное, не проболтаться бы потом о сем казусе в агентстве. То-то сыщики повеселятся…

Но столетняя Манефа на шею Томашевичу бросаться не торопилась. Гордо выпрямив спину, она сидела на старинном, наверняка использовавшемся в каких-нибудь учебных спектаклях про рыцарей и королей стуле и ласково улыбалась сыщику. Он стал разливать чай, оказавшийся удивительно ароматным.

— После того как вы позвонили мне, — плавным тоном произнесла старуха, беря изящную чашку из тонкого фарфора, — я сразу вспомнила этого мальчика, Андрюшу Полуянова. Он поступал к нам трижды: сначала к Владимирову, потом к Корогодскому, а в последний раз к Виктору Владимировичу Перову. Однажды даже до второго тура дошел. Очень зажатый был мальчик, но красивый…

— Красивый? — удивленно протянул Томашевич. — Я понимаю, прошло столько лет… У вас хранятся фотографии абитуриентов?

— Только тех, кто доходит до второго тура, — ответила Урбанская. — Перед вторым туром положено сдавать документы. Конечно, если у меня есть его личное дело, значит, есть и фотография. — С этими словами она протянула Томашевичу папку. — Здесь фотографии, сами понимаете, три на четыре. Но у меня есть и другие снимки Андрея…

— Вот как? — воскликнул Володя, отрываясь от фотографии довольно-таки заурядного юнца в строгом пиджаке и с безвкусным галстуком. — Прошу прощения за нескромный вопрос…

— Откуда они у меня? — засмеялась Манефа хриплым контральто. — Представьте себе, дарят! Эти мальчики в юном возрасте — довольно-таки благодарные создания… Вот поучаствуешь в судьбе кого-нибудь из них, а потом он смотрит на тебя благодарными глазами. А потом, лет через десять, двадцать, двадцать пять, приходит сюда, в этот сейф, достает торт или коньяк и рассказывает о своей жизни…

«Торт или коньяк! — завопила сирена в голове у Томашевича. — Господи, ну какой же я болван!» Он почувствовал, что щеки его снова начинают пылать…

— Володя, — вдруг проговорила Урбанская. — Что вы все время так смущаетесь? Рассказывая о моих юных друзьях, я вовсе не намеревалась делать вам никаких намеков. Лет тридцать назад, узнав, что вы не принесли мне чего-нибудь… м-м… дефицитного в подарок, килограмм гречки, например, или палку финской колбасы, помните, были такие заказы… ах, откуда вы можете это помнить!.. Так или иначе, если бы вы не принесли мне хотя бы шоколадку, я бы оскорбилась и выставила вас вон. Но теперь… Пожалуй, теперь я выставила бы вас вон, если бы вы сунули мне коробку с конфетами. Эти плебейские знаки внимания, особенно когда люди мало знакомы, знаете, я только недавно поняла, что это не комильфо. Нынешние студенты называют меня старой графиней, но я не из дворянского рода. А коньяк, кстати, есть. Вы как насчет хорошего армянского коньяка?

— Если только за компанию, — ответил окончательно смущенный Володя, испугавшись отказом обидеть хозяйку сейфа. И вообще стоило на это посмотреть — Томашевич и не предполагал, что столетние старухи могут выпивать на работе. Да что там говорить — до Манефы Николаевны он вообще не видел ни одной живой столетней старухи — пьющей или непьющей.

— А давайте! — оживилась Урбанская. — Хороший коньяк еще никогда никому не вредил. У нас тут в отделах с утра водку предпочитают, но этого я не понимаю. А коньяк — это хорошо. Правильно… — Она бодро вскочила, легко поднялась по деревянной лесенке на «второй этаж» и извлекла из архивных недр початую темную бутылку.

— Знаете, — весело проговорила она спускаясь, — этот коньяк привез мне настоящий армянин из настоящей Армении — Зорик. Выпускник армянского национального курса. В институте звезд с неба не хватал, а теперь он в своей Армении — министр культуры. Но старую графиню не забывает. Мы сейчас чуть-чуть выпьем, а потом я похвастаюсь своим фотоальбомом. На это стоит посмотреть, поверьте.

Они выпили, Манефа потянулась к ближайшей полке и сняла с нее огромный фолиант.

Томашевич с каким-то священным трепетом взял его в руки и раскрыл. С первой страницы на него смотрела, приняв соблазнительную позу и кокетливо улыбаясь, изящная юная дива. Благодаря настоящему армянскому коньяку, в Володе прорезалась настоящая сыщицкая интуиция.

— Это вы, Манефа Николаевна, — сказал он, добавив в голос легкой восторженности.

— Да, — грустно вздохнула она. — Неужели меня можно узнать?

— Да, — ответил Томашевич. — Не сочтите за грубую лесть, но вы почти не изменились.

— Иногда мне тоже так кажется, — кивнула старуха. — Но ведь это — невозможно… Листайте дальше, Владимир. Здесь много интересных и знакомых лиц.

Томашевич повиновался. В альбоме действительно мелькали знакомые лица известных артистов: юные Копелян и Юрский, которых Володя знал по старым советским фильмам, Боярский, Леонидов, Иван и Андрей Краско — отец и сын, Виктор Бычков — знаменитый Кузьмич из всевозможных национальных особенностей, полная компания «ментов» из «Улиц разбитых фонарей», Хабенский, Пореченков… Поросль совсем молодых, которые то и дело мелькали в телесериалах… Томашевич еще полистал альбом туда-сюда и, наконец, не без труда нашел лицо, которое его интересовало. Опознал он это лицо по глазам, вернее, по их выражению. Потому что все остальное за семнадцать лет изменилось радикально.

— Да, это Андрюша Полуянов, — подтвердила Урбанская, взглянув на раскрытую страницу. — С ним его друзья. Вот это — Павлуша Лосин, очень талантливый юноша. Сразу поступил к Корогодскому. Потом мастер ушел из института, его курс почти распался, Лосин доучивался на курсе музыкальной комедии. Третий мальчик — Юра Костенко. Он не поступил на актерский факультет, но сумел перекинуть документы на противоположную сторону улицы. На Моховой, тридцать пять, — пояснила она недоуменному Томашевичу, — учат театроведов и шоу-бизнесменов. Так вот Юрочка подался в бизнесмены. Я слышала, что он преуспел. Правда, не в театральном деле, но кто сейчас делает деньги в театре? Юрочка и подарил мне эту фотографию.

— А где это они? — спросил Томашевич, разглядывая снимок.

— В скверике на улице Белинского. Счастливые лица. Еще бы — успешно прошли первый тур, можно подавать документы. Еще никто не знает, что пути их разойдутся, что Паша и Андрей станут смертельными врагами, а Юра и Андрей — партнерами. Андрей после последней неудачи с поступлением пошел в институт Герцена на заочный и работал некоторое время у нас в лаборатории психологии. А потом перевелся на дневной факультет и уволился. А знаете, кто их снимал? Наденька.

— Прошу прощения… — вздохнул Томашевич. — Я немного не понимаю…

— Конечно, Владимир, — усмехнулась Манефа. — Я все вам сейчас подробно расскажу. Это одна из многочисленных душещипательных историй нашего вуза. Наш вуз такими богат. Люди, судьбы, легенды…

И столетняя хранительница «театралки» изложила ему следующий драматический сюжет.

Они познакомились после первой консультации — два питерских выпускника-оболтуса и парочка, приехавшая из Барнаула, — красавица Наденька и ее верный паж Андрей Полуянов. Вместе с парочкой приехали их мамаши, две веселые тетки бальзаковского, то есть тридцатипятилетнего, не более, возраста — одна блондинка, другая брюнетка. В ожидании результатов первых испытаний своих чад мамаши попивали чаек и кофеек в сейфе у Манефы — благо, привезенный из Зауралья презент в виде банки облепихового масла пришелся той по вкусу. «Вы знаете, это удивительная любовь! — говорила одна из теток, кажется мать девочки, об отношениях Наденьки и Андрея. — Я думаю, если кто-то один пройдет по конкурсу, а другой нет, они все равно не расстанутся. То есть тот, кто поступит, откажется от студенческого билета. Но мне кажется, поступят оба — они такие талантливые! Вы их видели?»

Манефа кивала головой, хотя и знала, что талант не всегда является пропуском в храм Мельпомены. А еще она знала, что не существует никаких строгих методик, которые могли бы с гарантией утверждать: вот у этого паренька, допустим, есть талант, а у этой девушки, например, он отсутствует. Все определяется субъективным мнением членов экзаменационной комиссии. А мнения эти бывают настолько разными, что человек, срезанный на первом туре у одного мастера, у другого потом получает главные роли в дипломных спектаклях. Впрочем, по поводу Наденьки и Андрюши у Манефы имелись весьма серьезные сомнения. И по поводу их таланта, и по поводу «удивительной» любви. С вершины своего почти векового опыта она видела, что молодой человек к девушке относится… без должной страсти, что ли… Ведь влюбленного видно невооруженным глазом. А этот Андрюша… он терпел общение с девушкой, может быть, потому, что так хотелось их мамам. Мамы были более дружны, нежели дети. Нет, Наденька — она, конечно, была Джульеттой и Офелией в одном лице. Она обожала своего Андрея без памяти. Была готова броситься ради любви в пропасть. Да, собственно, так потом и случилось…

Окончился первый тур. Были объявлены результаты. Юру Костенко, Пашу Лосина и Андрея Полуянова допустили ко второму туру. Наденька Быстрова провалилась.

— Знаете, Владимир, — вздохнула Манефа, — когда я сейчас, через пятнадцать лет с лишним, вспоминаю эту девушку, то думаю: а ведь зря они ее не взяли. Белокурая, длинноногая. Для нынешних сериалов — просто подарок. Но тогда ценилось другое… Вот Наденька и пролетела. А потом пролетела более тридцати метров с крыши нашего здания. Как она туда вскарабкалась, ума не приложу! Ведь все чердаки у нас были в то время задраены наглухо — я помню тот субботник в мае сорок седьмого года, когда мы выгребали с них всякий хлам и запирали их на амбарные замки.

— Так эта девушка, Надежда Быстрова, покончила с собой? — спросил Томашевич, чувствуя себя ужасно неуютно. Казалось бы, не слишком оригинальная история. Но в устах столетней старухи, в этих стенах, в этом сейфе…

— Попыталась, — кивнула Урбанская. — Но трагедия и фарс зачастую идут рука об руку. В тот страшный момент подъехала шаланда — это такой длинный грузовик — с реквизитом для нового учебного спектакля. Спектакль ставил Аркадий Кацман — один из лучших педагогов и режиссеров нашего института. Аркаша, да будет вам известно, великий реалист. В общем, для его спектакля требовалось около полутонны сена. Не знаю, сколько уж помещалось в эту шаланду, знаю только, что груз привозили несколько раз. И как раз в тот момент, когда несчастная девушка решилась спрыгнуть вниз, в очередной раз привезли сено. Причем шаланда подъехала на нашу сторону, а не на сторону Учебного театра — возле него стоянка была наглухо забита машинами. Можете считать это чудом, легендой, фантазией выжившей из ума старухи, но было именно так — шаланда подъезжала в тот момент, когда девушка уже находилась в полете. Понятно, что, если бы она увидела внизу горы сена, она вряд ли прыгнула бы.

— Следовательно, все закончилось благополучно, — с облегчением проговорил Томашевич.

— Можно сказать — да, — кивнула Манефа. — Девушку увезли домой, Андрей провалился на втором туре.

— И что с ним было дальше?

— Он остался в Питере, — продолжала старуха. — Поселился у Юры Костенко и устроился работать в наш институт в лабораторию психологии. В ней разные опыты над творческими личностями проделывали. Не из любви к науке, а по какому-то секретному заказу, вы меня понимаете? — Томашевич важно кивнул. — Студентам там очень хорошо платили, по сорок рублей за участие в сеансе, — заговорщическим тоном добавила Урбанская. — И это притом, что отличники стипендию сорок пять рублей в месяц получали, а моя зарплата при всех надбавках за стаж была сто двадцать рублей. В общем, Андрюша устроился удачно. Потом он к нам учиться на факультет психологии поступил и с мечтой об актерской карьере расстался. Понял, что не его это. И правильно, он такой зажатый был, закомплексованный… А потом они вместе с Юрой Костенко стали деньги зарабатывать. Бизнесом занялись, как теперь принято говорить.

— А каким именно бизнесом, не знаете, Манефа Николаевна?

— Квартирами они торговали. — Старуха неодобрительно покачала головой. — А подробности мне, извините, неизвестны. Так что они еще студентами числились, а уже бизнесменами были. С ними даже наш ректор уважительно разговаривал. Они ему ремонт Учебного театра обещали оплатить, на который денег никогда не находилось.

— И как, оплатили?

— Нет, — вздохнула Урбанская. — Там и до сих пор разруха полная… А потом и лаборатория психологии закрылась. Костенко какой-то социальный фонд создал — я о нем в газетах читала. И об Андрюше — тоже… — Манефа отчего-то заметно погрустнела.

— Правильно ли я понимаю, что Полуянов и Костенко нечасто потом навещали альма матер? — осторожно спросил Томашевич.

— Правильно, — согласилась старуха. — Сюда, на Моховую, чаще всего возвращаются неудачники. Те, у кого жизнь складывается, к нам не заглядывают. Некогда им. А как жизнь какой-нибудь сбой дает, вот тогда они и вспоминают о старых стенах. И обо мне, легендарной… ха… столетней графине, обитающей в сейфе… — На глаза Урбанской навернулись слезы, Володя смущенно отвел взгляд и стал рассматривать фотографию улыбающихся друзей.

Юра Костенко и Паша Лосин чем-то удивительно походили друг на друга. Два любовника-героя. Рядом с ними Полуянов выглядел Санчо Пансой. Почему Манефа назвала его красивым? На вкус Томашевича никакой красоты в этом парне не было.

— Из них троих только Павел ко мне часто заходил, — снова заговорила Манефа.

— А как сложилась его судьба?

— Непросто, — задумчиво сказала она. — Не всегда звезды улыбаются таланту. В институте он учился блестяще, уже на первом курсе ему прочили славу Юрского, Смоктуновского, в крайнем случае — Тараторкина. А потом начались странности. Первая странность произошла накануне новогодних праздников. Студенты, готовясь к творческим показам, буквально ночевали в аудиториях вповалку, да-да, Владимир, я не шучу. И вот одним прекрасным зимним утром, проснувшись от холода, однокурсники Павла увидели такую сцену. Окно аудитории было распахнуто, на подоконнике стоял Паша с голым торсом, воздевал руки к небу и… читал молитву. Мальчики и девочки некоторое время смотрели молча, пытались понять, что это значит. Потом кто-то его окликнул. Павел обернулся, взгляд его был безумен. «Я убил»… — прошептал он и потерял сознание. Хорошо, что у наших студентов реакция тренированная — из окна ему выпасть не дали. Но нервные срывы в среде студентов-актеров — в порядке вещей, поэтому особого значения этой истории не придали, просто замяли. А после экзаменов произошел еще один инцидент. Павел подрался с Андреем Полуяновым в лаборатории психологии, и во время этой драки они разгромили половину уникальной аппаратуры.

— А почему они стали врагами? — спросил Володя. — Хотя я понимаю, поведение неуравновешенного человека трудно объяснить…

— Поведение Павлуши было вполне объяснимым, — махнула рукой Урбанская. — Мне потом Юрочка все объяснил. Они стали врагами из-за Наденьки.

— Любовный треугольник? — усмехнулся Томашевич.

— Можно и так сказать, — кивнула графиня. — Дело в том, что через некоторое время Наденька снова приехала в Питер. Уже без сопровождения матушки. Естественно, в надежде соединиться с Андрюшей Полуяновым. Но вся беда заключалась в том, что он к этому не стремился. Я думаю, расчет был ему не чужд, поэтому он общался только с питерскими девушками. А вот Павел… Павел был альтруистом. И Надя ему очень нравилась. Но, как и полагается в любовной драме, он ее не интересовал. Она выясняла отношения с Полуяновым: ходила за ним хвостом, молила, угрожала, плакала, писала письма. Павел был прекрасно осведомлен о ее страданиях и считал Полуянова подлецом. Но ведь сердцу не прикажешь, правда?

— Да, в таких вещах трудно разобраться, — согласился Томашевич.

— Вот именно, — вздохнула Урбанская. — Что вам еще рассказать?

— Этот Павел… — пробормотал Володя. — Костенко он тоже ненавидел?

— Почему вы так решили?

— Исходя из логики. Андрей и Юрий были друзьями, Павел и Андрей — врагами. Следовательно?

— Нет, пожалуй, — покачала головой Манефа. — Юрий иногда давал Павлу деньги в долг, и Павел подрабатывал в какой-то фирме по его протекции. Я не знаю подробностей, но той фирме зачем-то требовались актеры. Для переговоров, кажется… Потом Павел работал в небольшом театрике со странным названием «Причастие»… А теперь, Володя, извольте ответить, чем вызван ваш интерес к Андрею? Вы уж простите, но любопытство и старость идут рука об руку.

— Частное детективное агентство занимается частными заказами, — улыбнулся Томашевич. — Нас попросили собрать о нем информацию. Ничего загадочного или ужасного. Можно сказать, рутина.

— Понятно. — Манефа Николаевна поджала губы, не поверив Томашевичу. Ему стало неловко.

— Теперь я поделюсь с вами некоторой закрытой информацией, — проговорил он, и глаза графини сразу засверкали. — Ну, не государственной важности, конечно, но из газет вы об этом пока не узнаете. Дело в том, что недавно был убит Юрий Костенко.

— Юрочка убит?! Так вы занимаетесь его убийством? — воскликнула Урбанская. — А все эти разговоры про Андрюшу для отвода глаз? Или вы его подозреваете в убийстве Юрия?

— Бог с вами, Манефа Николаевна! Частные сыщики не занимаются убийствами. Это дело правоохранительных органов. А вы полагаете, что Полуянов мог убить Костенко?

— Ничего подобного я не говорила, — усмехнулась старуха. — Но если верить нынешней художественной макулатуре и сериалам, бизнесмены часто убивают друг друга. Только я ведь знаю Андрюшу. Он не способен на убийство. Он любит собак. А человек, который любит собак, не может убить ни при каких обстоятельствах.

— Полуянов любит собак? — Володе пришлось изобразить удивление. Не говорить же старухе о прослушке и видеонаблюдении!

— Почему вас это удивляет? У него постоянно жили собаки. Когда он снимал комнату у Костенко, у него жил шотландский терьер. А когда Юрочка обзавелся собственным жильем, у него появился ротвейлер, вернее, ротвейлериха. Очень ласковая девочка. Он как-то заходил с ней ко мне в гости. Сюда, в сейф.

Володя с трудом представил ротвейлериху в Манефином сейфе, но расспрашивать, как вела себя собака в душноватом архиве «театралки», не решился.

18. А я стою, чего-то жду…

В редакцию программы, где сейчас шло блиц-совещание сотрудников, без стука ввалился взъерошенный и раскрасневшийся Мелешко.

— Александра! — с порога закричал он. — Скажи честно: у вас в туалетах есть потайные ходы?

Четыре пары глаз — Барсуковой, Лапшина, Миловской и Сташевского — округлились и уставились на майора.

— Какие ходы? — переспросила Саша, пораженная и таким неслыханным поведением майора Мелешко, и его сюрреалистическим вопросом. — Объясни, что случилось?

— Баба с кикой растворилась… Без осадка.

— Баба?.. С кикой?.. Андрей, ты зачем сюда пришел? У нас деловой разговор! — возмутилась девушка.

— А я посмеяться пришел и вас развлечь! — сказал Мелешко. — Чего, думаю, они там скучать будут! У меня свидетельница слиняла по вашим лабиринтам! Если она не появится в павильоне после перерыва, я из табельного пистолета застрелюсь. Потому что это чертовщина в чистом виде!

— Я все поняла, — пробасила Миловская, пришедшая в себя раньше остальных. — Вы, товарищ майор, не волнуйтесь… У нас здесь не Бермудский треугольник. И зрители наши без осадка раствориться не могут. Если они, конечно, не привидения.

После этих слов Мила сняла трубку и позвонила на пост охраны, описав приметы «бабы с кикой» и приказав «задержать до выяснения».

— Вот за это спасибо! — устало выдохнул Андрей. — Только если у вас в туалетах потайных ходов нету, она, наверное, все-таки не настоящая зрительница, а голограмма. — С этими словами он плюхнулся на стул и поведал телевизионщикам свою злосчастную эпопею.

Услышав, что женщина, представившаяся Надеждой, поносит Полуянова, и заподозрив, что она владеет еще какой-нибудь интересной информацией, Мелешко в перерыве пошел к ней. Но дамочка, проявив недюжинную прыть, помчалась к туалету. Видя, что она туда входит, Мелешко сбавил шаг и мысленно предался философствованию на тему «Какие чрезвычайные обстоятельства могут придать человеческому телу не свойственное в обычных ситуациях ускорение». Пофилософствовать ему удалось всласть — взглянув на часы, он понял, что торчит возле туалета более получаса. Двери то и дело распахивались, входили и выходили люди, но женщина со сложной конструкцией на голове, которую майор назвал «кикой», не появлялась. Он потоптался у дверей еще минут пять, а затем не без смущения попросил одну из входивших в туалет девушек проверить искомый объект. Еще через три минуты девушка с непонятным злорадством сообщила, что объект в туалете отсутствует. Тогда Мелешко схватил ее за руки, сбивчиво пояснил, что намерен посетить запретную зону, а посему неплохо было бы постоять на стреме — во избежание визга и недопонимания со стороны прекрасного пола. Потом девушка весело удерживала женщин возле двери, пока взмыленный и ругающий себя на чем свет стоит Мелешко метался от кабинки к кабинке, проверял вентиляцию и даже сливные устройства. Но ничего, что бы напоминало «бабу с кикой», не нашел. Он рванул в мужской туалет, но там, как и следовало ожидать, никаких женщин не было. Под смех присутствующих злой майор покинул место, поглотившее свидетельницу, сказав себе: «Ну и дурак же ты, начальник!»

— Ничего, Андрей Евгеньевич! — бодро произнес Данила Сташевский. — Никуда она не денется. У нас есть куча ее крупных планов. Если она преступница какая-нибудь, вы ее в два счета отыщете. Наш крупняк — это не жалкий ментовский фоторобот! Я сейчас в аппаратной распоряжусь, девчонки мигом сделают.

— Я не знаю, преступница она или нет, — проворчал Мелешко. — Но от слежки она ушла профессионально.

— А вы знаете, как она это сделала? — ехидно поинтересовалась Миловская.

— Ну, теперь-то догадываюсь, — усмехнулся майор. — Тоже мне — загадка запертой комнаты! Входная дверь в туалет общая. Это потом, через два метра, мальчики — налево, девочки — направо. Я стоял перед входной дверью. И ожидал даму с башней Эйфеля на голове. Эта башня сбила меня с толку. И я, как самый последний нерадивый курсант милицейской школы, не смотрел на прочие фигуры! Но ведь у меня и в мыслях не было, что она собирается удирать! Я хоть и начальник криминального отдела, а все-таки привык думать о людях лучше.

— Что-то не верится, что ты не смотрел на прочие фигуры, — язвительно произнесла Александра. — Не знаю, что должно случиться, чтобы ты перестал обращать внимание на женщин.

— А Андрей Евгеньевич и не говорит, что не обращал внимания на женщин, — усмехнулся Лапшин. — Только ведь оттуда, из общей-то двери, еще и мужчины выходили. Но мужчины его не интересовали. Правда, товарищ майор?

— Мужик? — обескураженно пробормотал Мелешко. — О мужике я вообще не подумал…

— Мужик? — вдруг удивился Сташевский. — А что, похоже! Я, когда эту дамочку слушал, о неправильных гормонах подумал.

— О господи, — пробормотала Миловская. — И за что нам эта напасть? Мы ведь совсем безобидные, больших людей не трогаем…

19. Зачем вы, девушки…

После перерыва Северина Анатольевна выбрала себе место подальше от объективов камер, потому что поняла одну вещь: они могут зафиксировать ее восхищенные взгляды, бросаемые на Васю Чуткого. А это было совсем ни к чему. Но изображать равнодушную физиономию — было выше ее сил. Ну разве можно не любоваться Чутким? Истинная мужская красота редко встречается в природе, вся повывелась. Только в Чутком сохранилась. Иногда на Бурковскую накатывала гордость, которую она отгоняла, чтоб не сглазить: Василий Чуткий, мужчина, каких поискать, принадлежит ей, Северине! Подарок судьбы. Улыбка фортуны. И главное, он сам ее выбрал.

Когда это случилось? Да уже пятнадцать лет минуло с тех пор, когда она впервые увидела его на каком-то семинаре в Академии наук. Будучи студенткой, она любила посещать подобные мероприятия, полагая, что там можно набраться ума-разума. Потом поняла: все это — пустая трата времени. А на том семинаре студентке-отличнице Северине Бурковской дали возможность выступить с блиц-докладом — она сейчас не помнила, на какую тему. Все затмила встреча с мужчиной ее мечты.

Он подошел к ней и сказал, что доклад ему понравился. Что его заинтересовали ее идеи. Что он давно занят той же проблемой, поскольку собирается занять достойное место в обществе. Кажется, он так и сказал. Или что-то в этом роде… Тогда он только начинал карьеру политика. Он пригласил ее поужинать. То, что душа ее после этого приглашения воспарила, Северина запомнила очень хорошо…

Потом приглашения пообедать, поужинать, выпить кофе, посетить выставку или модную премьеру стали поступать регулярно. К ее удивлению, а позже — разочарованию, среди этих приглашений не было лишь одного — приглашения в постель. Она видела, что нравится ему, сама была готова броситься в его объятия после первого вечера, но Чуткий почему-то не торопился. Северина не могла найти этому объяснения. Возможно, думала она, для того поколения — а Чуткий был старше ее на пятнадцать лет — считается неприличным сразу «брать быка за рога». Это для ее ровесников ухаживать за девушкой две недели и не переспать — отклонение от нормы. Бурковская утешалась мыслью, что ее избранник — человек строгих старомодных правил, но все равно страдала нещадно.

Любовниками они стали через полгода, а «строгие старомодные правила» объяснялись весьма прозаически — Василий Петрович Чуткий был женат. Ну и что, скажет кто-нибудь, мало ли женатых мужчин разделяют ложе не только со своими благоверными? И Северина Бурковская — вполне современная особа — точно так же сказала бы. Но узнав о жене Чуткого лишь спустя месяц после начала близких отношений — задать этот вопрос она боялась, а сам Чуткий о своем семейном положении помалкивал, — она вовсе не обрадовалась.

Позже, гораздо позже он рассказал ей историю своей женитьбы — похохатывая, хорохорясь, краснея и досадливо хмурясь. Женился Чуткий исключительно по расчету. И никогда не скрывал этого от своей жены — некрасивой долговязой женщины с затравленным взглядом, для которой перспективы замужества почти что не существовало. Свой расчет Чуткий и от тещи не скрывал, и от тестя. Потому что именно они предложили ему сделку. Отец и мать Клары Захаровой — так звали его жену — всю свою сознательную жизнь проработали в бухгалтерии леспромхоза «Красный лесоруб», что находился на севере Карельского перешейка. В начале восьмидесятых Чуткий, работая в партийном аппарате области, объезжал леспромхозы, осуществляя «партийный контроль», а по сути, выясняя возможности полулегального бизнес-сотрудничества между областным комитетом и заморскими соратниками по коммунистической партии. Он познакомился с Захаровыми, и они, оказавшись людьми догадливыми, быстро учуяли истинную цель визита партийного функционера. Не чинясь, они объяснили ему, как переправлять лес налево. А левее по карте у нас, как известно, Финляндия. И не просто объяснили, но и предложили свою помощь. Однако небескорыстную. За эту помощь он был должен осчастливить их единственное чадо. Чуткий от такого предложения опешил, возмутился и дар речи потерял на время. У него, между прочим, в районном центре невеста тогда имелась. Поэтому, когда дар речи к нему вернулся, он Захаровых прямо спросил: «С ума вы, что ли, сошли? Если бы я в каждой деревне старых дев счастьем одаривал, что бы со мной сталось?» — «Не надо в каждой, — сверля взглядом красавца, строго сказал будущий тесть. — Ты нам подходишь». И ударение на слове «нам» сделал. Чуткий фыркнул. Он им подходит! Хамы деревенские! Сидят в своей дыре и черт-те что о себе воображают! Видимо, догадываясь, что происходит в душе у будущего зятя, бухгалтер Захаров усмехнулся. «Думаешь, мы тут совсем с ума сошли, в глухомани? — спросил он. — Думаешь, мы тут на первого встречного кидаемся и каждому дочь единственную в жены предлагаем? А мы вот, может быть, двадцать лет сидели и тебя дожидались. Говорю тебе, Василий, подходишь ты нам». «Да вы-то мне…» — начал было Чуткий, но Захаров его остановил: «Не торопись непотребное сказать. Во-первых, мы не просто так невесту отдаем, а с приданым. Во-вторых, партнерство деловое между родственниками легче происходит. Ну а, в-третьих, если откажешься от нашего предложения, можешь со своей карьерой прощаться. Ты что же думаешь, пришел в деревню, против закона агитировал, за это тебя по головке погладят? А уж свидетелей твоей противозаконной агитации мы найдем, не беспокойся. У нас тут народ надежный, партийный…» Про партийность народа Захаров, конечно, палку перегнул, поскольку большую часть работников леспромхоза составляли бывшие зэки на поселении. Но Чуткий все равно призадумался.

«А что ж ты про приданое не спрашиваешь? — немного помолчав, удивленно спросил Захаров. — Или совсем не интересно?»

Чуткий презрительно усмехнулся. Известно, какое в советской деревне приданое. Пара пуховых подушек, десяток облигаций, а если сильно повезет — набор ложек серебряных. Ну, может, еще отрез крепдешиновый…

«Миллион, — тихо сказал бухгалтер. — Наличными. Могу в золото перевести, если бумажки не устраивают. Но, на мой взгляд, бумажки надежнее».

Чуткому показалось, что он ослышался. Поэтому он вежливо переспросил:

— Миллион? Миллион чего?

— Рублей, конечно, советских, — нахмурился Захаров. — По мне, так это самая твердая валюта. Вон посмотри, ихний доллар как скачет. Пролететь можно. Да и не купишь у нас почти ничего на доллары. Я настоящие деньги предпочитаю. А ты?

Чуткий ответил не сразу, потому что снова дара речи лишился — теперь уже надолго. Ведь миллион советских рублей в восьмидесятые годы — это были не просто большие деньги. А о-очень большие деньги…

«Ты меня осуждаешь? — с грустью спрашивал Чуткий у Северины. — Возможно, более твердый человек и устоял бы. А я вот не смог. Знаешь, какие дела благодаря этому капиталу закрутились? И еще закрутятся».

«Я тебя не осуждаю, — отвечала она. — Но меня восхищают эти люди. Миллиона не пожалели, чтобы принца дочери купить!»

Чуткий вздыхал и морщился в ответ на эти слова. Он не рассказал Северине, как долго после свадьбы боялся заводить интрижки. Как боялся чем-нибудь обидеть свою Клару. Сделать что-нибудь, что может испортить ей настроение. Потому что человек, запросто выкладывающий миллион в приданное своей дочери, случись что, шутить не станет. В карельской глуши бухгалтер Захаров был особой могущественной. Да и по меркам столичным человеком немаленьким. А то, что жил не в столице, так, значит, таково было его желание.

Они с Севериной все же оказались в одной постели потому, что Чуткий уже не боялся. Бояться стало некого — родители Клары скоропостижно скончались в своем леспромхозе при невыясненных обстоятельствах. Местный врач зафиксировал у обоих внезапную закупорку сердечного клапана. Но так бывает только в сказках — чтобы любящие супруги умерли в один день. Причина, конечно, была, ребенку понятно. Но кто будет ее отыскивать в такой глухомани?

«Теперь ты разведешься?» — с робкой надеждой спрашивала Бурковская, лаская его широкую волосатую грудь. «Не все так просто, Севушка. Может быть, позже», — вздыхая, отвечал Чуткий. Но проще не стало ни через десять лет, ни через пятнадцать. Северина была вынуждена довольствоваться хроническим состоянием «любовницы без дальнейших перспектив». Но ее любовь к нему от этого не стала меньше. Да и он, как ей казалось, тоже любил ее.

Правда, в чем-то их отношения изменились. Если раньше Чуткий внимательно прислушивался к деловым советам Северины, то теперь он от них отмахивался. Теперь он сам решал, в каких СМИ ему показываться, что говорить «электорату» и какие галстуки носить, чтобы этому самому «электорату» нравиться. Ей казалось, что он совершал на этом поприще много ошибок. Когда Чуткий предложил ей работать с ним на выборах в Думу, она решила, что он снова признал ее компетентность, и была счастлива почти так же, как в тот вечер, когда он впервые расстегнул пуговицы у нее на блузке.

…Тем временем Чуткий полез в дискуссию с какими-то беспризорниками. «Ну зачем это? — с досадой думала Бурковская. — Цыкнул бы на них, и все. А он разговоры разговаривает. Демократично, конечно, но у всякой демократичности есть предел. Если политик начинает, например, под балалайку плясать, многих от этого коробит».

Мальчишки освистали Чуткого за какой-то пассаж по поводу роста благосостояния, и Северина возмутилась: «Режиссер мог бы и выставить их за такое свинство. Наверняка из такой же шпаны вырос!» А сам кандидат воспринял свист как оскорбление своей партии.

— Вы глупые несмышленыши! — воскликнул он и даже встал с места. — Вы не слышите, что вам говорят! Неужели вам не понятно: если вы сами не возьмете свою судьбу в руки, она возьмет вас за жабры! Вы обвиняете в своем убожестве меня, господина Полуянова, весь мир вокруг, но только не себя самих. А за что судьба должна быть к вам благосклонна? За то, что вы не хотите учиться, не хотите работать? Вам легче сидеть по подвалам и нюхать клей. Я тоже не наследным принцем родился. Но я знал: если не буду карабкаться к свету, то так и останусь ничтожным червяком. Которого сожрет, не заметив, какая-нибудь хищная рыба. Вы думаете, что у вас ничего не получится, потому что не уважаете себя. Это просто противно! Вы же не убогие, у вас руки-ноги целые! Наша партия не собирается помогать убогим. Она собирается помогать сильным. Тем, кто себя уважает. Сила России — в сильных людях!

— А если мышечной массы не хватит? — выкрикнул один из мальчишек.

— Так наращивай свою мышечную массу! — тем же тоном отпарировал Чуткий. — Она сама по себе не появится.

Пацаны притихли, не ожидая такого напора, а остальной зал зашумел, распределяясь по идеологическим баррикадам. Конечно, сильная Россия — это хорошо. Но русские испокон веку славились жалостью к убогим, к тем, у кого не хватает «мышечной массы». Камера выхватывала возбужденные лица, ассистентки по распоряжению режиссера подсовывали микрофон то одному, то другому зрителю. «Саньки» заскучали. Кому может быть интересна демагогия по поводу будущего России и ее силы? Да и вообще, разве эти мальчишки виноваты, что их приучили жить так, как они живут? Вон они снова дурака валяют, кидаются чем-то. Почему Сташевский не потребует их вывести? Для колоритности кадра они ему нужны, что ли?..

— Посмотри. — Лапшин тихонько тронул Сашу локтем. — С чем это они там возятся?

Она присмотрелась. Два пацана изо всех сил тянули к себе что-то мохнатое, а пироговский юный сыщик Валька Первушкин не отдавал. Инцидент грозил перерасти в настоящую драку.

— Это же парик той женщины! — вдруг воскликнула Саша на весь павильон. — Андрей!..

Мелешко подскочил, как ужаленный и помчался в сектор, где сидели пацаны. Народ заволновался, кто-то завизжал… Сташевский прикинул, что материала уже достаточно, и остановил съемку.

20. Кто ты?

— Да, — трагическим тоном произнес майор Мелешко, вертя измочаленный парик, который кому-то представлялся «гнездом», а кому-то — «кикой» и «Эйфелевой башней». — Теперь ни одна собака след не возьмет. Я это даже своим носом чую. Подвалом пахнет и клеем «Момент». Первушкин, ты где его нашел?

— Это не я нашел, — хмуро пробормотал Валька. — Это другие. А когда я увидел, сразу понял, что это прическа той тетки. И решил забрать. На всякий случай.

— А где эти «другие» парик нашли? — печально вздохнул Мелешко.

— В мужском туалете, — ответил Первушкин.

— Зачем ты вообще приволок на передачу этих оборвышей?! — внезапно рассердился Андрей.

— Я их не приводил. Нас ассистентки затащили. Мы с пацанами спокойно стояли на улице, мне у них кое-что выяснить надо было, — с обидой пояснил юный сыщик. — А что — нельзя было? Прикольно же на свой фейс в ящике посмотреть.

— Сыщику нельзя светить свой фейс в ящике, — назидательно проговорил Мелешко.

— Значит, вам тоже нельзя, — ухмыльнулся Первушкин.

— Учись разговаривать со старшими! — возмутился майор. И задумчиво добавил: — Может быть, все-таки вызвать собаку?

Саша Барсукова рассмеялась.

— Никогда не слышала, чтобы свидетеля с собаками разыскивали. Что-то новенькое в оперативно-разыскной практике.

— Веселишься? — искренне огорчился Андрей.

— Да, куда как весело! — воскликнула она, оглядывая пустые ряды кресел павильона. — Можно сказать, ты нам съемку сорвал. После такого бедлама теперь не только свидетелей — зрителей придется с собаками разыскивать. Да и спонсоров тоже. По-моему, Полуянов с Чутким ушли злые, как черти.

— Да и бог-то с ними! — хмыкнул Андрей. — Другие придут. Мало, что ли, желающих! Мы как — «крупняк» смотреть будем? Или он еще не готов?

— Все на пленке, Андрей, — устало проговорила Саша. — Пойдем в монтажку, полюбуемся…

— А мне с вами можно? — встрепенулся Первушкин.

— Не заработал, — строго сказал Мелешко.

— Да ладно тебе, Андрей, — вздохнула телеведущая. — Пусть парень расширяет кругозор, наверное, он еще никогда на телестудии не был.

— Не был, — радостно подтвердил Первушкин.

Они сидели в монтажке второй час и рассматривали кадры бесследно исчезнувшей дамочки, в том числе и кадры «скрытой съемки Сташевского» — в своем роде ноу-хау. При таком роде съемки не требуется устанавливать и маскировать дополнительные камеры — просто несколько камер изображаются не работающими. Перед съемкой зрителей предупреждают, что работают только те аппараты, над объективами которых загорается красный огонек. Перед такими камерами неподготовленный народ начинает вести себя неестественно: смущается, бледнеет, краснеет. Понятно, что проку от этого мало. Вот Сташевский и придумал на некоторых камерах избавиться от красных огоньков. В студии работают все камеры, а народ думает, что только некоторые. Поэтому ведет себя перед «неработающими» камерами гораздо естественнее. Техники, выслушав пожелание режиссера, схватились за головы и объяснили, что придется напрочь перемонтировать аппаратуру. А это вам не стены перекрасить в павильоне. Услышав слово «перекрасить», Сташевский ухмыльнулся и приказал просто заклеить «глазки» плотным слоем черной изоленты. Техники подивились такому изящному и почти бесплатному техническому решению, где-то даже оскорбились варварству дилетанта, но распоряжение выполнили. А Сташевский после этого получил возможность ловить дивные моменты зрительской естественности. Правда, потом ему кто-то сказал, что в Америке давно выпускают камеры без «глазков» — специально для ток- и реалити-шоу. И стоят они дороже, нежели камеры с «глазками». Но Данила все равно гордился, ведь изоленту он изобрел сам, без подсказки какого-нибудь американского гения.

Надежда или как там ее звали на самом деле вела себя точно так же, как и прочие зрители: выпучивала глаза и надувала щеки перед камерами с «глазками» и совершенно игнорировала те, что без «глазков». Поэтому о ее внутренней жизни во время съемок можно было сказать много интересного. Во-первых, она здорово нервничала. Гораздо больше других зрителей. Но если прочие участники программы нервничали в любом случае, то «баба с кикой» брала себя в железные руки, когда на нее направлялась «работающая» камера, и нервозность переставала быть заметной. Саша поделилась своим наблюдением с присутствующими.

— И что это означает? — спросил Мелешко.

— Это означает, что она действительно профессионал, — ответила телеведущая. — Опытные артисты умеют справляться с волнением сразу после команды «Мотор!». Это у них сродни рефлексу собаки Павлова. Пока команды нет, у них могут и руки дрожать от волнения, и ноги отниматься — они же живые люди! Но вот команда прозвучала, и все: в кадре никаких эмоций, не относящихся к роли.

— Согласен, — кивнул Лапшин. — Возможно, она актриса. А может — телеведущая.

— Нет такой ведущей, — авторитетно заявила Миловская.

— Откуда ты знаешь? — возразил Сашка. — В Москве и Питере нет. А в каком-нибудь Мухосранске есть. Или в штате Алабама. На эмигрантском канале.

— Значит, артистка, — подвел первый итог Андрей.

— И не спецагент она, — важно добавил Первушкин. — Те не волнуются.

— И то слава Богу! — проворчала Миловская. — Значит, актриса, которую наняли, чтобы Полуянова дискредитировать. Только зачем? Знали же, что мы можем вырезать все что угодно.

— Нет, не наняли, — сказала Саша. — Если бы наняли, она бы больше шумела.

— Интересно все-таки мужчина она или женщина, — задумчиво проговорил Сташевский. — По голосу — вроде мужик. А по всем манерам — баба. И в обычной камере, и в «скрытой».

— Извечный схоластический вопрос, — хмыкнул Мелешко. — Как бабу от мужика отличить. Средневековые школяры кино не ведали, но отвечали единственно правильно: на ощупь. Если оскорбил чей-то слух, прошу простить.

— Ты свое знание схоластики еще бы возле туалета применял, — фыркнула Саша. — То-то народ бы наш телевизионный повеселился. Андрей, ты опер или средневековый школяр?

— А что такое? — насторожился Мелешко.

— Мы-то живем не в средневековье. У тебя есть парик. Если эта Надежда не абсолютно лысая или лысый, внутри парика должны остаться волосы. Любой криминалист в состоянии отличить женский волос от мужского.

— Я обязательно воспользуюсь твоим советом, — буркнул Андрей. — Только напрасно ты думаешь, что мне это самому в голову не пришло.

— Не ссорьтесь! — приказала Миловская. — Мы смотрим кино. Давайте еще подумаем, что мы можем сказать об этой загадочной фигуре.

Присутствующие притихли. Сташевский опять включил прокрутку по всем шести мониторам монтажки. Снова замелькало лицо «Надежды», приглушенно зазвучал ее голос.

— Она ненавидит Полуянова искренне, — через некоторое время сказал Лапшин. — Она не играет, это я вам как актер заявляю. При «выключенной» камере она его еще больше ненавидит. Следовательно, она — или он — действует по собственной инициативе. Но чего она добивается? Ей просто хотелось выплеснуть свою ненависть в лицо Полуянову в присутствии множества зрителей?

— Такие люди существуют, — вздохнула Миловская. — Это определенного рода психопатия, кажется.

— Стало быть, психопатия… — протянул Мелешко. — Эх, пора разговаривать с самим Полуяновым. Искать психопатов в его окружении. Мне очень жаль, господа, что я некоторым образом испортил вам трудовые будни. Я, право, не хотел…

— Но почему эта тетка не дождалась конца съемок? — спросил Сташевский. — Боялась, что люди Полуянова начнут ее преследовать? Ведь о том, что в зале оперативный работник, никто, кроме нас, не знал.

— В зале была еще и Саша, — сказала Миловская. — Все знают, что ее специальность — криминал. Возможно, наша дама побоялась дальнейших расспросов за кадром.

— Если она хотела донести компромат на Полуянова до слуха граждан, то какой смысл отказываться от дальнейших расспросов? — не согласился Лапшин. — Напротив, чем больше гадости будет высказано, тем лучше.

— Но ведь тогда бы ее спросили, откуда информация, — возразила Миловская. — А на этот вопрос она точно не собиралась отвечать. Правда, Саша?

Саша внимательно смотрела на один из мониторов.

— Что ты там разглядываешь? — позвал ее Мелешко.

Оторвав взгляд от монитора, Саша обвела им присутствующих и тихо сказала:

— Андрей, у тебя случайно нет с собой фотографии покойного Костенко?

— Случайно есть, — бодро отозвался майор и полез в барсетку.

Девушка взяла фотографию, долго на нее смотрела, а потом снова стала смотреть на монитор. Все молча ждали, что будет дальше.

— Может быть, я сошла с ума, — наконец проговорила она хриплым голосом, — но мне кажется, что «баба с кикой» и Юрий Костенко — одно и то же лицо.

— Товарищ Мелешко предполагал уже, что это привидение, — нервно усмехнулся Лапшин. — Но зачем привидению парик? — Вот вопрос.

Мелешко выхватил у Саши фотографию и тоже стал поочередно смотреть то на нее, то на монитор.

— Затем и парик, чтобы сразу не узнали, — мрачно заключил он. — Какая же ты, Сашка, наблюдательная!

В монтажке воцарилась мистическая тишина.

21. Сатана там правит бал…

Саша не заметила, как доехала до дома. Всю недолгую дорогу она думала о необъяснимом совпадении лиц покойного Костенко и «Надежды». У Костенко не было братьев-близнецов, сказал Мелешко. И сестер-близнецов не было. Он вообще был единственным сыном в семье. Родственники, о которых сначала никто не знает и которые потом начинают появляться, как черти из коробочки, бывают только в мексиканских сериалах. Да в детективных поделках последнего времени. Впору начать верить в привидения. Но Александра Барсукова к этому была еще не готова. «Бывают просто похожие люди, — уговаривала она себя. — Существует искусство грима. Вот и все объяснение. Трудно объяснить другое. Покойник Костенко был знаком с Андреем Полуяновым. „Баба с кикой“, похожая на Костенко, пришла на съемку с участием Полуянова. Она „случайно" похожа на Костенко? Или специально загримировалась под него? Но зачем? Чтобы, зная, что Полуянов убийца, напугать его?.. Но тогда почему было просто не явиться в облике покойного и гарантированно обеспечить Полуянову сердечный приступ?»

Завтра Мелешко побеседует с Полуяновым, и, возможно, ситуация прояснится. Но вообще-то Саша не видела в действиях «бабы с кикой» никакой логики.

«Правда, если она просто психопатка, тогда ее логику объяснить трудно, — решила телеведущая, паркуя «ауди». — Но у любого психопата есть цель. А она-то как раз нам и неизвестна».

Дома она сразу стала проверять электронную почту. Саша приучила себя делать это каждый вечер, какой бы усталой она ни была. Иначе сообщений может накопиться столько, что потом просто не будет физической возможности прочесть все.

Она включила компьютер. А через некоторое время рассерженно чертыхнулась. Снова классика! Девушка подошла к книжному шкафу и достала сборник Гофмана. Ну, конечно, абсолютно точный текст. Часть вторая, глава первая…

«Кто не испытал в своей жизни откровенной, взлелеянной в глубочайших недрах души дивной тайны любви!

…Но таинству любви не дано было свершиться, мрачная сила непреодолимо и властно пригнула тебя к земле, когда ты готов был унестись со своей возлюбленной в обетованные потусторонние дали. Еще не смея надеяться, ты уже утратил ее, померкли все краски и звуки, и в унылой пустыне слышатся лишь навевающие ужас безнадежные сетования одинокого скитальца…»

Но кроме «классики» в послании было и несколько строк другого свойства:

«Уважаемая Александра Николаевна! Полагаю, что вам, как журналистке, занимающейся криминальными историями, было бы небезынтересно узнать, за что и как убили господина Костенко. Вы ведь знаете об этой трагедии, не так ли? Впрочем, как его убили, вы, безусловно, знаете. Его хладнокровно застрелили из пистолета в висок. Но за что его убили, вам неизвестно. Так вот знайте же: Костенко был настоящим сатаной во плоти. Я не стану рассказывать вам, с какими личностями он общался и какие дела с ними творил. Могу только сказать, что от их „делового сотрудничества“ страдали простые честные люди. Но и личная жизнь этого человека мало походила на человеческую. Несмотря на внешнюю красоту и обаяние, он обладал поистине дьявольской душой. Всю жизнь он обижал и оскорблял женщин. Последнее оскорбление переполнило чашу терпения героя, и он выполнил свое обещание. Я хочу, чтобы вы знали: Костенко получил по заслугам. И мне известно имя преступника».

Итак, мистика Гофмана и проза убийцы Юрия Костенко. Саша была почти уверена, что автор посланий и есть преступник. Несмотря на последнюю фразу. Найти его будет нетрудно, если, конечно, он не отправлял письма из какого-нибудь интернет-кафе. Но и тогда есть надежда его найти. Например, по приметам. Труднее будет доказать его вину. Ведь письмо, даже если бы в нем содержалось явное признание, не может служить доказательством.

Внезапно у девушки появилось ощущение, что это послание каким-то образом связано с сегодняшним происшествием в студии. К тому же недавно она с кем-то говорила о Гофмане… Да, конечно, с Василием Петровичем Чутким! Но неужели это он ей пишет? И весь спектакль в студии с «привидением» тоже устроил он? Непохоже.

Посидев еще немного перед светящимся экраном, Саша поняла, откуда это ощущение связи «привидения» и послания. Главный герой Гофмана имел несколько личин, проживал несколько судеб, несколько жизней… Несколько раз умирал… Кто-то хотел дать понять ей, что Костенко тоже имел несколько личин. «Сначала Костенко появляется в скверике, где я гуляю с собакой, — размышляла она. — Этот Костенко ужасно боится собак, нервный, несчастный неудачник… Потом я вижу его в морге. Оказывается, он был вполне успешным человеком, и застрелили его в собственном „мерсе“… Затем появляется фантасмагорическая фигура на студии, и она тоже… как бы Костенко? Но тогда получается, что спектакль устроен вовсе не для Полуянова, а для меня? Господи, зачем? Чтобы потрепать мне нервы? Так я уже не маленькая девочка, а в привидения и вовсе никогда не верила».

Версия была почти складной. Саша даже успокоилась немного. Теперь главное — на этой версии не зацикливаться, решила она. Может быть, все события происходят независимо друг от друга, и только ее собственная буйная фантазия связала их воедино. Утром появятся новые факты, и возможно, новые версии…

С такими мыслями она стояла под душем, а ночью спала спокойно и, как всегда, без сновидений. Если кому-то хотелось заразить Сашу бессонницей, то он просчитался.

Сегодня они проводили вечер вместе — в просторной четырехкомнатной квартире Северины. Это означало одно: Василий Петрович Чуткий считал, что день прошел удачно. Если день, на его взгляд, не удавался, он торопился домой, к жене. Видимо, он поступает так из соображений гармонии, полагала Бурковская. Красота — награда за удачу. Уродство — наказание за неуспех. Нужно стремиться к удаче и красоте. По крайней мере так ей хотелось думать о принципах своего любовника. Потому что жизнь с такой женой, как у него, иными принципами объяснить было невозможно. Ведь в случае развода Чуткому ничто не угрожало. Разве что потеря половины состояния по суду. Да и то вряд ли — он прекрасно мог бы договориться с любым судьей. А если бы и не договорился, неужели освобождение от постылой жены не стоит половины состояния? Да, иногда Северина совсем не понимала своего Васю. Но любила его.

Пока он вел деловые переговоры по телефону, а потом плескался в душе, она успела приготовить праздничный ужин. Осетрина в кляре, авокадо с куриным паштетом и зеленью, грибной салат, креветки, рулет из индейки — Северина любила красивую сервировку, любила готовить. А Чуткий любил есть то, что она готовила. Хотя, как он признавался, его уродина жена тоже готовила неплохо. Но все больше борщи да котлеты.

«Награда и наказание, — думала Бурковская, любуясь Чутким, который весело и с аппетитом поглощал яства. — Что-то нужно с этим делать. Я — профессиональный психолог, гениальный сценарист жизненных ситуаций и судеб — не могу подвести его к простейшей мысли: если ему хорошо со мной, то и жить он должен со мной. Почему должно быть иначе? Почему он держится за старое, ненужное, мешающее? Чего он боится? Тени забытых предков? Осуждения окружающих? Но кто может осудить его, если он бросит нелюбимую женщину? Он боится новой семьи? Но ведь он знает, как все будет в новой семье, тем более что эта семья у него уже практически есть. Нет, с этим что-то срочно нужно делать. Если он станет депутатом Государственной думы, а он им станет, развестись ему будет сложнее. На его нынешнем уровне на скандал, если он, конечно, предполагается со стороны „деревенщины“, никто и внимания не обратит. На думском уровне этот скандал может ему дорого стоить».

— Васенька, нам нужно серьезно поговорить, — ласково произнесла она. — Насчет твоего будущего в Думе.

— Я слушаю тебя, Севушка, — проурчал Чуткий с набитым ртом.

— Я хочу спросить: как ты представляешь отношения со мной, когда станешь депутатом?

Василий Петрович перестал жевать и удивленно уставился на Северину.

— Не понял… — пробормотал он, глотая непрожеванные куски. — А что может измениться, если я стану депутатом? Все будет даже лучше — ты переедешь в Москву, а свою дуру я оставлю здесь. Я буду проводить с тобой кучу времени, только думские каникулы — с ней. Если ты хочешь знать, разлюблю ли я тебя, когда стану депутатом, то скажу тебе со всей ответственностью — нет! Лучше тебя я не встречал ни одной женщины.

— Я рада это слышать, — усмехнулась Северина. — Но должна напомнить тебе одну общеизвестную истину. Чтобы делать серьезную карьеру в политике, нужно избегать компрометирующих ситуаций.

— Угу… — кивнул Чуткий. — И что?

— А то, что любовница — это компромат, — пристально глядя ему в глаза, сказала она.

Сначала Чуткий закашлялся, а потом прохрипел:

— Севушка, к чему этот разговор? Я имею любовницу пятнадцать лет. И ни одна собака об этом не пронюхала и ничего мне не предъявила. Что изменится, если я стану депутатом?

— Васенька, иногда ты рассуждаешь, как маленький мальчик, — огорченно вздохнула Северина. — До той поры, пока ты не сядешь в думское кресло, тебя незачем компрометировать. Неужели ты этого не понимаешь? Ты занимаешь определенную нишу в бизнесе, но, извини, сейчас ты почти никому не мешаешь. Другое дело, когда у тебя и твоей партии появятся голоса в парламенте. При твоем размахе и амбициях ты для многих станешь костью в горле. Вот тогда все и начнется.

— Ну, это случится не сразу, — улыбнулся Чуткий.

— Неважно, — упорствовала она. — Но рано или поздно случится. Ты не думай, что мне нужен штамп в паспорте, плевать я на него хотела. Я беспокоюсь исключительно о тебе. Если будет нужно для дела, я перестану с тобой встречаться. Но я этого не хочу.

— Я тоже этого не хочу, любимая, — сказал Чуткий. — Но развестись с женой не могу.

— Из-за денег? — ухмыльнулась Бурковская.

Василий отложил приборы в сторону и тяжело вздохнул.

— Послушай, Севушка. Мы никогда об этом не говорили подробно и откровенно. Если хочешь, давай поговорим. Но я не уверен, что у нас обоих после этого не испортится настроение.

— У меня не испортится настроение, если ты мне объяснишь причины невозможности развода, и эти причины будут объективными, — сказала Бурковская. — Я умею принимать чужие аргументы.

— Аргументы? — воскликнул Чуткий. — Ты думаешь, наверное, что все упирается в деньги. Да, деньги — это серьезно. При разводе она имеет право на половину нашего общего состояния. Оно не столь велико по меркам серьезного делового человека, но все же. Чтобы расстаться с женой, мне придется вытаскивать деньги из оборота. Ясное дело, я этого не хочу. Ты знаешь, как я женился, и можешь считать меня исключительно меркантильным человеком, не имеющим ничего святого за душой. Возможно, когда-то я таким и был. Но сейчас меня останавливает совсем другое обстоятельство.

— Какое же? — холодно спросила она.

— Жалость… — выдохнул он.

— Что? — Бурковская отлично изучила Чуткого за эти пятнадцать лет. Она прекрасно знала, что никогда он не испытывал ни к кому никакой жалости. Да, себя он иногда жалел. Но чтобы другого?! — Вася, я не ослышалась? Ты жалеешь свою жену, которую называешь дурищей, бабищей, уродиной? Которую не ставишь в грош, о которую ноги вытираешь?

— Знаешь, — снова вздохнул он и потянулся за пирожками, а потом раздумал их брать, — мне лучше было бы ее убить, чтоб не мучилась. Разведись я с ней, она ведь просто наложит на себя руки. Я виноват перед ней. Родители спихнули ее мне и дали полцарства в придачу. Как ты думаешь, каково ей было в такой ситуации? Ответь, Северина! Представь себя на ее месте.

Чуткий редко называл ее полным именем, и она вздрогнула.

— На ее месте? — пробормотала она. — Если бы я знала, что человек, которому меня спихнули, меня не любит? Я бы не жила с ним ни дня.

— А если бы это был я? — усмехнулся Чуткий. — Если бы ты любила этого человека?

— Ты научился таким штукам у меня! — воскликнула она.

— Конечно, — кивнул он. — У моей жены своя жизнь. Свой взгляд на мир. Как это называется? Свое мировоззрение, вот. Она догадывается, что я ее не люблю. Но кроме меня, у нее никого нет. Что прикажешь ей делать?

— Она взрослый человек, — с бессильной яростью произнесла Северина. — Пусть делает то, что считает нужным. Как она вообще терпит, когда ты не ночуешь дома?

— Сивка, уймись, — проворчал Чуткий.

Черт возьми, так он ее еще никогда не называл!

— Хорошо, — сказала она. — Только не говори потом, что я тебя не предупреждала. Даже если ты меня бросишь перед тем, как сядешь в Думе, все равно компромат выплывет.

— Послушай, — устало проговорил он. — Это здорово смахивает на шантаж. Ты меня предашь?

— Ты с ней не разведешься?

— Пока она жива, нет…

Северина снова вздрогнула. Что-то ей такое померещилось в этих словах…

Ночью Чуткий был страстен, как всегда. Но когда после бурных ласк он захрапел, уткнувшись в подушку, Бурковской пришла в голову простая, ясная мысль: он скорее убьет ее, Северину, нежели разведется со своей женой.

22. Помнишь ли ты, как мы с тобой…

Оксана Полуянова встретила Пирогова возле запертой двери агентства «Гоголь». Только что пробила пушка на Петропавловке. «Она бы еще в десять заявилась», — безучастно подумал Игорь, доставая из кармана связку ключей. Впрочем, второй, уже менее сонной мыслью, была такая: «А вдруг она и заявилась в десять?»

— Я вас уже двадцать минут жду! — возмущенно встретила Оксана главу детективной конторы, и он почему-то сразу успокоился. Ничего, перебьется. Некоторые его и дольше ждут.

— Проходите, — строго сказал он. — Хотя вопрос можем решить и на пороге. А вообще-то о встрече со мной надо договариваться. Вдруг бы я появился здесь в шесть вечера?

— Тогда бы я ждала до шести, — с коварной улыбкой на прелестном личике произнесла она. — Игорь, вы меня совсем забыли?

— У меня хорошая память, — пробурчал он себе под нос.

— Вот это радует, — весело прощебетала она, следуя за ним по коридору в кабинет.

Он еще не успел снять плащ и усесться в свое кресло, а она уже примостилась на краешек его стола и закинула ногу на ногу.

— Игорь! — торжественно произнесла Оксана, когда он в кресло все-таки уселся. — У меня для вас хорошие новости. Мы можем развести меня с моим мужем через три дня. Когда по решению суда его возьмут под стражу. Ну, может быть, процедура развода продлится дольше, но это не важно. Важно то, что скоро я заживу свободной жизнью!

— Ну и прекрасно, — кисло улыбнулся он. — А я тут при чем?

— Здрасть-пожалста! — всплеснула она ухоженными ручками. — Я же вас наняла. Вы забыли?

— Вам показалось, — строго проговорил Пирогов. — У вас есть договор о моем найме?

— Нет, но я полагала, что мы договорились… — Оксана Валерьевна Полуянова надула губки. И полезла в свою крохотную сумочку, и извлекла из нее в восемь раз сложенный лист формата А4. — Пожалуйста, вот договор — я его составила. Осталось подписать.

Игорь слегка размял шею ладонью. Потом сделал несколько вращательных движений головой, предназначенных для придания гибкости шейным позвонкам. И только потом воззрился на Оксану в упор.

— Что ты на меня так смотришь? — обвиняющим тоном произнесла Оксана, вдруг перейдя на «ты». — Ты не хочешь на меня работать, Гоголь?

— Гоголем я тебе не представлялся, — проговорил Игорь, поддержав ее «ты» и стараясь выиграть время. — Так меня только старые друзья зовут. За сходство с классиком. Но ты меня так не называла… В прошлый раз.

— А я тебя так сегодня называю, — пожала плечами девушка. — Я только сегодня это сходство заметила. Но ты, похоже, не въезжаешь в то, что я говорю! Мой супруг — преступник! Поэтому я имею право на развод. Твое дело доказать его причастность к преступлению. И за это я тебе плачу… пять тысяч баксов. Остальное обещанное — когда я получу развод и половину его капитала.

— Ладно, — сказал он по возможности твердо. — Излагай суть. А там посмотрим.

— Наконец-то! — воскликнула красотка. — Мой Андрюшанчик человека убил. И тому есть все фактические подтверждения. Если человек под такой статьей ходит, я имею полное право на развод. Даже если он потом отмажется.

— Ну и вперед, — хмыкнул Пирогов. — Теперь тебе ничья помощь не требуется. Все по закону произойдет. Я тебя потом поздравить приду, когда ты документ о разводе получишь.

— Нет, Игорь, сегодня ты все-таки не в себе, — вздохнула Оксана. — Ты хочешь, чтобы правоохранительные органы от меня узнали, что он человека грохнул? Чтобы потом Полуянов меня в ванне утопил?

— Он же будет в следственном изоляторе сидеть, — возразил Игорь.

— Ты не знаешь Полуянова, — сердито сказала она. — У него руки длинные, он меня и оттуда достанет. Нет, на следствии моего имени вообще не должно быть. Вот поэтому ты мне и нужен.

— Зачем? — спросил Пирогов. — Что я должен делать?

— Во-первых, ты найдешь свидетеля преступления, — заявила Оксана. — На самом деле его искать не надо — такой человек действительно есть, он придет к тебе, а ты уже преподнесешь его милиции. Во-вторых, ты найдешь орудие преступления с отпечатками пальцев моего благоверного. Ну а кроме того, сообщишь следствию мотивы преступления. Если этого мало, чтобы его уличить, ну тогда я не знаю.

Игорь потеребил переносицу и искоса посмотрел на красавицу.

— Прелесть моя, — проговорил он тихо. — А откуда у тебя весь этот компромат?

— А оттуда! — воскликнула она. — Оттуда, что я давно за ним слежу. За каждым шагом, за каждым движением. Я думала сама справлюсь, без посторонней помощи. Но потом все-таки сообразила: если я все, что знаю, на божий свет вытащу, то развод мне уже не понадобится. И вообще ничего уже не понадобится.

— Логично, — кивнул Пирогов. — Так ты утверждаешь, что господин Полуянов своими руками кого-то убил? А почему киллера не нанял? Он же человек небедный.

— Это ты у него сам спросишь, когда к стенке прижмешь, — усмехнулась Оксана. — Но я думаю, что киллер — это лишнее звено, а значит, утечка информации. Ты не знаешь, какой мой Андрюшечка осторожный. И самостоятельный. Он, когда в Думу решил баллотироваться, даже пить и налево ходить перестал. Перестраховывается, сволочь. Знает, что теперь за ним наблюдать будут многие.

— Умно, — пробормотал Пирогов. — Тогда последний вопрос. Почему ты собираешься заплатить мне такое бешеное вознаграждение? Другой бы сыщик и за один аванс работать согласился. Практически все уже подготовлено, землю рыть не надо… А?

Он заметил, что в глазах Полуяновой промелькнул испуг. Промелькнул и исчез. Она обворожительно улыбнулась.

— Я — женщина небедная, как и мой супруг, — гордо проговорила Оксана. — И могу нанять самого дорогого сыщика. Я ведь интересовалась расценками твоего агентства. Дело об убийстве стоит дорого, не так ли?

Пирогов едва не заржал и прикрыл лицо ладонью. Дело было в том, что когда-то давно по очень сильной пьяни они с другом Мелешко составили прейскурант услуг детективного агентства «Гоголь». Просто так составили, как говорится, для прикола. Ну, потому что других развлечений в тот вечер не было… А в Апраксином переулке, где, как известно, живет великий сыщик Пирогов, в тот вечер происходили какие-то перебои с напряжением. Свет, правда, не гас, но мигал. И при каждом таком мигании компьютер выдавал в тексте два лишних знака. Бог знает, отчего. То есть если надо было напечатать «у», то получалось «ууу». Очередной сбой напряжения застал Пирогова, когда тот печатал сумму напротив графы «Убийство». Машина выдала два лишних нолика. Утром, перечитывая свое творение, друзья веселились вовсю. Ведь выходило, что Игорь за расследование убийства берет с клиентов сумму, сильно превышающую годовой бюджет по зарплате районного управления внутренних дел. Прейскурант этот Пирогов для смеха на стенку в агентстве повесил. Потому как считал, что с делом об убийстве к нему никто никогда не обратится. Но тем не менее иногда приходили… Как, например, сейчас.

— Конечно, — проговорил он, отрывая ладонь от лица. — Но почему бы твоему свидетелю просто не прийти в милицию и не заявить о преступлении. Ты при этом совершенно не обязана присутствовать.

— Ты не хочешь заработать? — искренне удивилась Оксана. — Или чего-то боишься?

— Я люблю ясность, — хмуро ответил Пирогов. — Ты богатая женщина, но не дура же. Зачем тратить деньги, если все можно сделать бесплатно?

— Бесплатно я могу предоставить свидетеля, — с воистину христианским терпением произнесла Полуянова. — Но как мне прикажешь подбрасывать пистолет, скажи на милость? Нет, Игорь, без частного сыщика мне не обойтись.

— Логично, — кивнул Пирогов. — Но официальное следствие спросит меня, как я вообще вышел на это убийство.

— Не имеют права. — Оксана повела плечиками. — А ты, напротив, имеешь право сохранять тайну о своих клиентах, если они не нарушили закон.

— Хорошо, — сдался Игорь окончательно. — Кого убил твой муженек?

— Разве я не сказала? — Она округлила глаза. — Своего хорошего приятеля, можно сказать, друга. Юрия Николаевича Костенко.

Игорю показалось, что где-то за стенкой зазвучал «Реквием» Моцарта.

…Когда Оксана ушла, он позвонил Мелешко.

23. Все перемелется?

После звонка Пирогова майор Мелешко закрыл глаза и обхватил голову руками. Всякое, конечно, случается в оперативно-розыскной практике. Но чтобы свидетели по делу об убийстве и улики сами в руки приплывали, такого не бывает в принципе. Нигде и никогда. Как хорошо, что Игорь аванс не взял и договор не подписал. Андрей очень не хотел, чтобы его друг вляпался в какую-нибудь гадость. Отмазывай его потом!.. Хотя на месте Мелешко другой бы мент схватился за предложенные красоткой факты обеими руками. Глухарь раскрыть — всегда почетно и даже некоторым образом прибыльно. Звания, премии, уважение начальства — это все совсем нелишние вещи. И легенды, конечно… Суть дела скоро забудется, а молва еще долго будет гулять по коридорам правоохранительных контор, пока весь свет не узнает, что есть-де в Питере такой начальник районного угро Мелешко, который глухарьки как орешки раскалывает.

Майор был почти уверен, что подозрения о причастности Полуянова к убийству Костенко можно снять. С другой стороны, внезапно мелькнула у него мысль, глухарь, кажется, перестает быть таковым. Не исключено, что на убийцу можно выйти. Если он, убийца, сейчас занят тем, что собирается утопить Полуянова. Может быть, это и не так, конечно. Может, действительно жена Полуянова искренне жаждет избавиться от него таким вот бесхитростным способом. Но чем черт не шутит? Вдруг Оксане Валерьевне кто-то этот способ подсказал? А может, она сама Юрия Николаевича Костенко замочила? С целью свалить вину на мужа. Или еще по какой причине… Может, этот Костенко у нее в любовниках числился.

«Стоп! — вдруг заорал какой-то голос в голове у Мелешко. — Девочка Ксаночка… Там, в приюте, то есть в элитном общежитии, вахтерша что-то говорила о девочке Ксаночке. И не просто говорила, а была ею очень недовольна. Может быть, это та же самая Ксаночка?»

Андрей схватил трубку и набрал номер друга.

— Послушай, Гоголь, — проговорил он деловым тоном. — Я хочу дать тебе один совет. Можешь даже рассматривать его, как просьбу. Я почти на сто процентов уверен, что эта девица сама или с помощниками решила организовать «подставу» своему муженьку. Но неплохо было бы убедиться в этом окончательно. Я собирался навестить Полуянова сам. Но не лучше ли это сделать тебе? Прийти к нему и изобразить алчного сыщика, который хочет убить двух зайцев разом. Предложи ему свое молчание за солидную сумму.

— Ты хочешь, чтобы я его шантажировал? — спросил Пирогов недовольно.

— Ну, неявно, конечно… Придумай что-нибудь… Думаю, что по его реакциям ты сразу поймешь, в чем там дело. Мотив, который движет дамочкой, в общем понятен — она хочет освободиться от семейных уз и завладеть денежками супруга. А вот мотив Полуянова как убийцы, если он, конечно, убийца, непонятен ну совершенно. Не пересекались они с Костенко в последнее время, хоть тресни — мои ребята это выяснили. Неплохо, если бы ты вызвал его на откровенность.

— Я не волшебник, — проворчал Пирогов. — И потом, моя клиентка мне доверилась, а я…

— Ты не волшебник, но ты же умный! — польстил другу майор. — Придумай уж что-нибудь.

Андрей Дмитриевич Полуянов сидел в своем кабинете за необъятным столом и учил стихотворение. Стихотворение было детским и никак не хотело укладываться в его голове. Если бы это был текст какого-нибудь проекта, он бы справился быстрее. А тут… Ну что за чушь?

«Дуйте, дуйте ветры в поле,

Чтобы мельницы мололи,

Чтобы завтра из муки

Испекли мы пирожки».

Ирена Игоревна велела не просто выучить стихотворение, а еще и научиться руками размахивать, как мельница машет крыльями. Полуянов воровато оглянулся, словно кто-то мог прятаться в недрах его кабинета, потом встал из-за стола и начал неловко дергать предплечьями. Да, в юности это ему легче давалось, когда он к поступлению в театральный институт готовился. Правильно все-таки его туда не взяли. Да и кем бы он сейчас был? Актеришкой третьесортным…

Андрей Дмитриевич набрал в легкие побольше воздуху и забормотал, разбрасывая руки в стороны.

— Дуйте… дуйте…

За этим занятием и застала его секретарша, которая, постучавшись в дверь и не услышав ответа, решилась войти.

При ее появлении Полуянов застыл в нелепой позе.

— В чем дело, Нонна? — закричал он. — С каких пор вы входите в мой кабинет, как к себе домой?

— Прошу простить, Андрей Дмитриевич, — залепетала волоокая Нонна, — но я стучалась… Мне показалось…

— Что вам показалось? — Жилы на шее Полуянова напряглись.

— Простите, — окончательно стушевалась секретарша. — Но к вам посетитель.

— Нонна! — яростно выдохнул Полуянов. — Что с вами сегодня? Я же предупредил — сегодня больше никаких посетителей! Вы плохо себя чувствуете?

— Нет, Андрей Дмитриевич, — пролепетала она. — Но он говорит… Он говорит, что вы его обязательно примете. Потому что… речь идет о вашем благополучии и… и свободе.

— Что?!! — голос Полуянова разнесся, вероятно, по всему зданию. — Что за бред вы несете?

Нонна покрылась ярко-красными пятнами и, пятясь мелкими шажками, исчезла за дверью.

Полуянов с минуту постоял неподвижно, а потом почувствовал, что дурацкий текст наконец уложился у него в голове. Он обрадовался, как ребенок, и громко задекламировал, совершая вращательные движения:

— Дуйте! Дуйте! Ветры! В поле!..

Но доделать упражнение по сценической речи ему не дали. Дверь снова приоткрылась, и на пороге появился долговязый мужик с горбатым носом и длинной челкой, зачесанной набок. Его облик сразу напомнил Полуянову автора «Ревизора» и «Мертвых душ».

«Совсем распустился персонал! — возмущенно подумал он. — Каких-то гоголей без разрешения впускают. Надо секретаршу уволить. И еще несколько сотрудников. Чтобы понимали, за что получают деньги».

— Вы что, дверью ошиблись? — зло спросил он вошедшего.

— Не знаю, — улыбнулся Пирогов, глядя на растопыренные руки Полуянова. — Вы в «замри-отомри» играете?

Тот понял, что выглядит несколько странно, разозлился еще больше и, «отмерев», сел в свое кресло.

— Мой рабочий день закончен, — холодно произнес он. — Чем вызван столь поздний визит?

— Беспокойством за вашу судьбу, — честно ответил Игорь и без разрешения устроился в кресле напротив.

— О своей судьбе я позабочусь сам, — надменно отозвался Полуянов. — Не смею вас задерживать.

— Меня зовут Игорь Петрович Пирогов, — представился Гоголь невозмутимым тоном. — Я частный детектив. Меня наняла ваша жена, чтобы я раскрыл преступление, которое, по ее словам, совершили вы. И передал материалы правоохранительным органам. А вообще-то и раскрывать нечего — она предоставила все улики, обличающие вас.

К чести Полуянова, он сохранил полное внешнее спокойствие.

— И какое же преступление я совершил? — усмехнулся он. — Обманул налоговую инспекцию?

— Вы человека убили, — произнес Игорь тоном Порфирия Порфирьевича из «Преступления и наказания».

Полуянов не выдержал и дернулся:

— Что? А старушку я восьмидесятилетнюю часом не изнасиловал? А кошку соседскую на березе не повесил? А Ледовый дворец не взорвал?

— На такое, по-видимому, у Оксаны Валерьевны фантазии не хватило, — улыбнулся Пирогов. — Вы убили одного-единственного человека. Своего друга. Вспоминаете?

— Шли бы вы отсюда, — беззлобно выдохнул Полуянов. — Я могу, конечно, охрану вызвать, но зачем вам это? Без синяков не обойдетесь.

— Вас совсем не волнует, что вы можете крепко вляпаться в судебные разборки? — удивился Игорь, не трогаясь с места. — Вы, может быть, не расслышали? Оксана Валерьевна располагает доказательствами вашей вины.

— Да, господи! — сорвался Полуянов. — Оксана — законченная дура и безалаберная женщина. Я не знаю, где вы ее откопали или она вас откопала, но бросили бы вы это дело. Вас же заработки интересуют? Так у нее за душой ни копейки нет. Вы можете проверять се бред до посинения, но даром. Неужели частные детективы настолько не разбираются в людях?

— Я никогда не работаю даром, — сказал несколько озадаченный Пирогов. — Оксана Валерьевна предлагала мне аванс. Но я пока не решился принять его.

— Почему же? — криво ухмыльнулся Полуянов. Игорь неопределенно покачал головой. — Интересно знать, сколько же она вам предложила? Или это коммерческая тайна?

— Конечно, это тайна, — печально ответил Игорь. — Более того, сам визит вашей жены ко мне — тоже тайна…

— Так с какой же стати вы мне все это рассказываете? — Похоже, Полуянов уже был близок к тому, чтобы вызвать охрану. Но такая перспектива Пирогову совсем не улыбалась.

— Позвольте, я пока не буду отвечать вам на этот вопрос, — очень вежливо сказал он. — А вот насчет суммы аванса — извольте. Ваша супруга предложила мне пять тысяч. И еще семьдесят пять — по окончании работы.

— У нее не может быть таких денег, — уверенно сказал директор концерна «Гермес». — Откуда? Она давно не работает, а я даю только на карманные расходы, и то она тратит эти деньги на сомнительные клубы. Одежду, косметику, цацки я давно покупаю ей сам. Что за чушь? Восемьдесят тысяч рублей!

— Не рублей, Андрей Дмитриевич. Долларов, — уточнил Пирогов.

Полуянов нервно рассмеялся.

— Что за ерунда? Впрочем, возможно, она всерьез надеется, что меня посадят и все мои деньги достанутся ей. Как я понимаю, вы пришли поговорить со мной о «моем» преступлении. — При слове «моем» он скривился. — Что ж, говорите. Я хочу знать все подробности. Что, где, когда?

— Я расскажу вам подробности, — согласно кивнул Пирогов. — Только хочу сначала кое-что уточнить. Я должен знать, об одной ли и той же женщине идет речь. — С этими словами он достал фотографию Оксаны — стоп-кадр скрытого видеонаблюдения. — Видите ли, Андрей Дмитриевич, я на своем веку повидал много дурочек и безалаберных женщин… Ваша, вопреки вашим утверждениям, все-таки на такую не похожа.

— Неужто в беседах с вами она проявляла интеллект? — мрачно поинтересовался Полуянов.

— Во всяком случае, на дуру она не похожа, — повторил Игорь.

— Да она полная идиотка! — вскипел Полуянов. — Либо мы действительно говорим о разных людях.

— А для чего я фотографию-то держу? Вот, пожалуйста.

— Да, это она, — тяжело вздохнул Полуянов. — Вы всех своих клиентов фотографируете?

— Да, — не моргнув глазом, соврал Игорь. Не признаваться же, что агентство «Гоголь» с некоторых пор следит за семьей Полуянова! — У нас перед входом в офис установлены видеокамеры. И внутри здания тоже…

— Понятно, — кивнул Оксанин муж. — И что же она вам наплела? Только давайте самую суть, потому что я могу себе примерно представить, что она там вообще нарассказывала обо мне.

— Пожалуйста, — согласился Пирогов. — Вы застрелили человека из пистолета. На пистолете имеются отпечатки ваших пальцев, а также у вас есть мотив для убийства. К тому же имеется свидетель, который видел, как вы осуществили злодеяние. Все, пожалуй.

— Нет, не все, — сказал Полуянов. — Кого я убил-то?

— Ах да! — Пирогов хлопнул себя ладонью по лбу. — Простите, пожалуйста. Вы убили Костенко.

— Юру? — воскликнул Андрей Дмитриевич. — Юру Костенко? Он убит?

— Вы об этом не знали?

— Мне никто не сообщал, — сквозь зубы проговорил Полуянов. — Значит, его убили…

— Хм… — сказал Игорь.

— Послушайте! — Полуянов посмотрел на него со злостью. — Все это ерунда. Никого я не убивал. А бредовые фантазии этой идиотки никто не будет рассматривать всерьез. Можете проверить мое алиби, в конце концов.

— А оно у вас есть?

— Откуда же я знаю? — Директор концерна ухмыльнулся. — Обратитесь к моей секретарше. У нее все мои дела, встречи, поездки зафиксированы.

— Но свидетель, Андрей Дмитриевич! — театрально вскричал Гоголь. — Но пистолет! Но отпечатки!

— Пистолет покупал, — сказал Полуянов. — Правда… он у меня пропал… совершенно непостижимым образом… Возможно, это она его украла.

— Не очень убедительно звучит, — сказал Пирогов. — Да бог с ним, с пистолетом. Свидетель, Андрей Дмитриевич!

— Свидетель — это плохо, — спокойно кивнул Полуянов. — Но если вы действительно сыщик, то знаете, что настоящих свидетелей в таких делах, как правило, не бывает. Да и, полагаю, одного свидетеля для суда маловато будет. Все это более чем смешно…

— Не знаю, — сказал Игорь. — Налицо факты, позволяющие возбудить против вас уголовное дело. А если это произойдет, начнется шумиха в газетах, разговоры… Некоторым это даже льстит и вполне заменяет рекламу… Но я слышал, вы собираетесь баллотироваться в парламент? Обвинение в убийстве, пусть и необоснованное, вряд ли может служить вам рекламой.

Полуянов прищурился и тяжело засопел.

— Зачем вы пришли? — наконец спросил он. — Вы хотите продать мне ваше молчание?

— Люблю догадливых людей, — радостно откликнулся Пирогов. — Но одно мое молчание дело не спасет.

— Вы готовы убрать свидетеля и мою жену? — усмехнулся Полуянов.

— Я не киллер, — обиделся Пирогов. — Я — сыщик. И не занимаюсь сомнительными проектами.

— Однако работать на Ксану согласились!

— Договор еще не подписан, — гордо сказал Пирогов.

— Так с какой же целью вы пришли, не понимаю!

— Я пришел к вам с предложением, — ответил Игорь. — Я могу сделать так, что дело закончится, не начавшись. Я докажу, что факты, предоставленные вашей женой, сплошная липа. Если это действительно так, то доказать это будет нетрудно. Если же нет… то все равно я смогу это доказать. Мне, в сущности, все равно, убили вы Костенко или нет. Я лицо частное. Но чтобы не тратить время впустую, я должен знать, в каком направлении двигаться.

— Я не убивал, — быстро сказал Полуянов. — Мне незачем было его убивать. Но я готов платить. Требовать от вас, чтобы вы нашли убийцу, не стану. Если Юру кто-то ликвидировал, то этот «кто-то» вам не по зубам. Не потому, что я сомневаюсь именно в ваших способностях. А потому что — никому не по зубам. Костенко вращался в серьезных сферах.

— Да? А я слышал, что он был простым директором какого-то социального заведения, — безразличным тоном проговорил Пирогов.

Полуянов усмехнулся.

— Я не советую вам туда лезть, — сказал он. — Приют — только «крыша». Но, ей-богу, это вас не должно касаться. Просто докажите, что Ксана дала вам «липу». Я заплачу. И кроме того, вы меня крайне обяжете, если узнаете, откуда она собиралась взять деньги, чтобы с вами расплатиться. Хотя вы же их не видели…

— Видел, — возразил Игорь. — Пять тысяч долларов я видел своими глазами. Она предлагала их мне очень настойчиво. Вы думаете, она у вас их украла?

— Я не держу таких денег в кармане своего плаща, — кисло улыбнулся Полуянов. — Я уверен, что ей их кто-то дал. И мне бы очень хотелось выяснить, кто. Поэтому готов платить вам за информацию. Сама она, в одиночку, такую подставу организовать не могла.

— Я постараюсь, — сказал Пирогов. — Но для начала я должен выяснить у вас одну вещь. У вас был общий бизнес с Костенко?

Полуянов пронзил Пирогова долгим взглядом.

— Вообще-то я на такие вопросы не отвечаю. Но вам скажу: последние лет пять у нас с Костенко не было общего бизнеса. Потому что его занесло в те сферы, где я чувствую себя неуютно. Есть еще вопросы?

Игорь помялся:

— Андрей Дмитриевич, я понимаю, что вы можете и не знать, но… Юрий и Ксаночка… их что-нибудь связывало?

— Вы хотите спросить не была ли Оксана его любовницей? — Полуянов опять ухмыльнулся. — Нет, не была. И вообще их ничего не могло связывать.

— Вы так в этом уверены? — осторожно проговорил Пирогов.

— Да, — жестче сказал Полуянов. — Костенко терпеть не мог баб. Особенно таких куколок, как Оксана. Он всю жизнь был стопроцентным геем. Только об этом мало кто знал. В отличие от многих он не любил афишировать свои пристрастия. Даже подружек заводил для конспирации.

«Ну вот, — подумал Пирогов. — Еще одна версия для майора Мелешко. Убийство на почве ревности. Среди „голубых“ такие убийства происходят даже чаще, чем среди прочих граждан. Хотя могла его убить и женщина. От неразделенной любви. Интересно, умеет ли Ксаночка стрелять?»

Когда Пирогов ушел, Полуянов откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Ну почему это должно было произойти именно сейчас, когда любой, даже самый маленький эксцесс может иметь неприятные последствия? Но он сам виноват. Просчитывая ситуацию на много ходов вперед, он не учел проблему с именем «Оксана». А ведь ее надо было решить давно, уж во всяком случае, до того, как он принял решение участвовать в выборах. Почему он не развелся с нею, когда почувствовал, что семейный корабль дал серьезную течь и вот-вот должен пойти ко дну? Чего он боялся? Перемен? Одиночества? Осуждения родственников? Решительный в делах, он никак не мог решиться на перемены в личной жизни. Думал: образуется. Девочка повзрослеет, родит ему ребенка, станет наконец хранительницей семейного очага. Но Оксана не была создана для семейной жизни. Ее тянуло «на волю», в какие-то немыслимые тусовки с сомнительными развлечениями. Ну разве может взрослая в общем-то женщина, кандидат наук, шляться по ночным клубам и дискотекам, общаться с малолетними идиотами, дергаться под дикую музыку до утра?

Она винила мужа в том, что он совсем не уделяет ей времени. Но это было неправдой. Он, конечно, отказывался ходить с ней по ночным клубам — человек когда-то должен просто спать. А она не понимала, что он занимается делом, которое требует полной отдачи. Она не понимала, что деньги не падают с неба — их нужно зарабатывать. Когда он пытался «уделить ей внимание» и звал в театр, она презрительно кривила губки. Она — культуролог по специальности! — терпеть не могла настоящей культуры. Слово «консерватория» навевало на нее тоску и ужас.

Потом, на каком-то престижном приеме, он познакомил ее с Павлом Лосиным. Черт его дернул это сделать! Павел разговаривал с ним сквозь зубы, но на Ксаночку посмотрел с интересом. Через несколько дней она похвасталась, что Лосин пригласил ее в какой-то занюханный клуб. И Полуянов не устроил ей выволочку, не запретил встречаться с бывшим своим врагом. Он считал, что в супружеской жизни необходимо доверие. А зря. Теперь ему казалось, что именно Павел окончательно сбил Оксану с толку. Он всегда был не в себе, этот Павел. Его болезнь принимали за талант. А он был просто неврастеником и психопатом. Всю жизнь.

«Может быть, это он устроил мне подставу? — подумал Полуянов. — Он меня по-прежнему ненавидит и с радостью уничтожил бы при первом удобном случае. Но он никогда не мог организовать мало-мальски стоящего дела. Даже свою жизнь не мог организовать по-человечески. А подставить человека под статью — здесь нужны хорошие мозги. Нет, Павлуша организовать этого не мог. Помечтать о том, как засадит меня в тюрьму, — это да, он всегда был великим мечтателем. Но организатор — кто-то другой. Даже если Павел и участвует во всем этом дерьме. А что? Вполне может участвовать… Надо будет спросить у этого сыщика, как фамилия свидетеля, „видевшего“ преступление, не Лосин ли…»

Полуянов встал, медленно прошелся по кабинету. Через полчаса придет Ирена Игоревна и будет заставлять его прыгать через скакалку, махать руками и читать стишок про мельницу. «Чтобы мельницы мололи…» Может быть, кому-то из серьезных людей пришла в голову мысль перемолоть его, Полуянова? Восемьдесят тысяч — солидные деньги. Глупо столько платить сыщику. Таких расценок просто не существует. Если бы у Оксаны были в личном пользовании такие деньги, она не стала бы их так тратить. «Нет, конечно, нет… — заключил он. — Кто-то решил ее использовать, чтобы уничтожить меня, а она, дурочка, согласилась. Но кто же мой невидимый враг? И откуда он взялся?»

24. Зайка моя…

Сидя за рулем «ауди», Александра Барсукова чувствовала, что все у нее внутри закипает. Потому что спокойно смотреть на то, как «братья-автомобилисты» пытаются разъехаться на нерегулируемом перекрестке в районе площади Льва Толстого, было невозможно. Озверевшие от долгого стояния, все вдруг разом решили наплевать на правила дорожного движения и здравый смысл. Отчего на перекрестке образовалась куча мала, из которой выбраться можно было, лишь имея в оснащении своего авто пропеллер.

«Еще немного, и я пойду на таран», — мрачно думала Саша. Она опаздывала в районное управление внутренних дел, куда ее соблаговолил пригласить на совещание сам полковник Барсуков, по стечению обстоятельств приходящийся телеведущей строгим, но любящим отцом. Вообще-то он был противником посещения дочерью вверенного ему учреждения. Но на этот раз было сделано исключение — Саша убедила Николая Трофимовича, что владеет некой информацией, полезной для расследования убийства Костенко. С другой стороны, телеведущая надеялась услышать что-нибудь интересное от других участников совещания, чтобы потом, возможно, подготовить захватывающий сюжет для своей криминальной программы. И вот — пожалуйста, пробка!

«Нужно было выезжать раньше! — с отчаянием думала она. — Сколько раз давала себе слово — на важные встречи выезжать заранее! Но разве это возможно, когда в редакцию без предупреждения являются будущие депутаты и начинают убеждать тебя в том, что без дурацкого зайчика в кадре их пиар никуда не годится?!»

Несмотря на то что Саша нервничала и злилась, она не смогла удержаться от смеха, вспомнив кадры с зайчиком, снятые доморощенными операторами Чуткого.

— Что здесь? — спросила она сдержанно, когда он снова вывалил на ее стол несколько видеокассет.

— Сюжеты о депутате с человеческим лицом! — радостно ответил он. — Я прошу вас посмотреть прямо сейчас — это не займет много времени. Мне хотелось бы, чтобы эти материалы пошли в ближайшем эфире.

К сожалению, Саша так и не научилась выставлять людей за дверь, даже если и была очень занята.

— Может быть, позже? — проговорила она, с тоской глядя и на кассеты, и на Чуткого.

— Александра Николаевна, я вас очень прошу! — взмолился Василий Петрович. — Это лучшие наши съемки, поверьте. Мне хотелось бы, чтобы вы их оценили как можно скорее. Ну, хотя бы вот эту. — Он схватил одну кассету и потряс ею перед Сашиным носом.

С тяжелым вздохом она вставила кассету в видеодвойку. Чуткий с довольным лицом уселся напротив экрана, а Саша все еще надеялась дописать текст будущей аналитической передачи, одним глазом поглядывая на экран. Но через две минуты девушка поняла, что это невозможно. Потому что новый шедевр компании «Чуткий & Ко» превосходил все прежние!..

Сначала камера тщательно фиксировала «картинки осенней природы родного края». Поля и перелески, золотистое убранство деревьев, журавлиный клин в небе, сельские домишки — все это было узнаваемо и невыносимо скучно. Потом на проселочной дороге показалась кавалькада иномарок. Голос за кадром сообщил, что секретарь партии «Русич» объезжает села и веси, дабы поприветствовать своих соратников, узнать об их нуждах и проблемах, а также привлечь беспартийную молодежь в ряды своей партии. Саша хотела сказать, что кортеж из иномарок плохо сочетается с «русской идеей», но потом раздумала — наверняка у Чуткого и на это найдется достойный ответ. Например, что русский человек имеет полное историческое право использовать плоды иностранной цивилизации.

Потом крупным планом в кадре появился… заяц. Он смотрел прямо в объектив, шевелил длинными пестрыми ушами и подергивал влажным кожаным носом. Потом крупный план сменился средним, и Саша увидела, что две передние лапы у зайца перебинтованы. Из-под бинтов торчали какие-то щепочки — похоже, представителю лесной фауны наложили шины. Затем камера отъехала назад, и оказалось, что зайца держит на руках сам Василий Петрович Чуткий. Голос за кадром с волнением сообщил, что при переезде из одного села в другое головная машина кавалькады сбила несчастное животное, перебегавшее дорогу. Оправдывая свою фамилию, Василий Петрович оказался воистину чутким к звериному несчастью — он тотчас схватил зайку и оказал ему первую помощь, пока свита главы партии «Русич» раздумывала, не использовать ли раненого в качестве рагу. «Звери — братья наши меньшие, — проникновенно говорил в объектив Чуткий. — Русский человек милосерден, он никогда не станет врагом живой природе. Я мечтаю о тех временах, когда зайцы и лисы, лоси и косули, волки и медведи будут спокойно гулять среди людских поселений, не боясь агрессии со стороны человека. А человек не будет бояться зверя. Природная гармония, так понятная древним славянам, есть залог сохранения жизни на всей планете». Далее свита пошла к машинам, а голос сообщил, что партийная делегация отправляется в ветеринарную лечебницу, где зайцу будет оказана уже профессиональная помощь. На личные средства Василия Петровича Чуткого. Снова замелькали поля, перелески, нивы печальные, снегом покрытые… Нет, снега, конечно, еще не было, это просто Саше стихотворение Тургенева вспомнилось, очень уж оно ритмически под этот видеоряд подходило. Ей даже спеть романс захотелось, да только это было уж совсем неуместно…

Как реагировать на сюжет с зайцем, Саша не знала. Поэтому она просто кивнула, сгребла кассеты и сообщила, что подумает, когда и в какой программе это показать. Но сейчас, сидя в теплом и уютном салоне автомобиля и наблюдая дорожный бардак, она вспомнила испуганного зверька в руках Чуткого и не смогла удержаться от нервного смеха. Недоброжелатели Чуткого наверняка не преминут использовать этот сюжет против него, комментируя, например, так: «Для того чтобы звери стали ручными, по ним сначала следует проехаться колесами». Ну или что-то в этом роде.

С одной стороны, это не ее дело. Чуткий разрабатывает свой пиар сам. Но если он станет выглядеть смешно в глазах избирателей, то в конце концов обвинит во всем телевизионщиков. В том, что вовремя не подсказали, не предупредили, не вырезали ненужное. Но, с другой стороны, он не хочет никого слушать. И как ей, Саше Барсуковой, существовать в этой «вилке» — совершенно непонятно…

В пробке началось какое-то легкое шевеление, и через несколько минут Александре тоже удалось тронуться с места.

25. Как-то раннею зимой шел медведь к себе домой…

На совещание она, конечно, опоздала, и четыре пары мужских глаз воззрились на нее с укоризной.

— Присаживайтесь, Александра Николаевна, — грозным тоном проговорил полковник. И больше ничего не сказал. Сидевшие за столом заседаний Мелешко, Пирогов и Томашевич смущенно отвели взгляды.

Полковник поиграл желваками, попереставлял пепельницу в виде черта с места на место, открыл и закрыл лежавшую перед ним папку.

— Ладно… — буркнул он. — Мы собрались по делу Костенко. Предупреждаю присутствующих здесь граждан, не являющихся сотрудниками органов внутренних дел. Вся информация, которая будет здесь обнародована, является служебной. Я ясно выразился, Александра Николаевна?

— Да, — пролепетала Саша, садясь на краешек старого, скрипучего стула и отмечая, однако, что «граждан, не являющихся сотрудниками органов» здесь, кроме нее, еще двое.

— Игорь Петрович, вам первое слово, — провозгласил Барсуков.

Пирогов подобрался, выпрямил спину и почесал кончик длинного носа.

— Юрий Костенко и Андрей Полуянов давно знакомы, имели ранее общий бизнес. Костенко относился к Полуянову негативно. Последнее подтверждается тем, что незадолго до смерти он отрицательно отзывался о Полуянове в разговоре с Александрой Барсуковой. Он называл его страшным человеком. Возможно, он его боялся. В записной книжке Костенко, которую нашли на месте преступления, фамилия Полуянова обведена красным фломастером. Это странная записная книжка. Там нет телефонов и адресов, а напротив фамилий проставлены цифры и значки. Таким же красным фломастером обведена фамилия Александры Барсуковой. Есть фамилии, обведенные зеленым, синим, фиолетовым и желтым. Ни оперативники управления, ни мы — сотрудники агентства «Гоголь» — пока не сумели понять, что это значит.

— Чудесно, — замогильным голосом произнес Барсуков. — Фамилия подозреваемого и фамилия журналистки Барсуковой обведены одним цветом. Полуянов подозревается в убийстве. Александра Барсукова — тоже?

— Неужели из моих слов можно сделать такой вывод? — огорченно пробормотал Пирогов. — Я совсем не это имел в виду. Я полагал, что красный фломастер означал некую степень важности для убитого. Возможно, с этими людьми он намеревался встретиться в первую очередь. С Александрой Николаевной он встретился. Возможно, встретился и с Полуяновым. И был убит. — Сыщик замолчал.

— Продолжай, — попросил полковник.

— Далее неким лицом нам предлагаются доказательства причастности господина Полуянова к убийству Костенко. Это лицо — супруга Полуянова. Она предлагает нам свидетеля убийства и орудие убийства. Чего, как говорится, еще желать?

— А чего еще желать? — мрачно поинтересовался Барсуков. — Готовим дело в прокуратуру?

— Если бы супруга господина Полуянова пришла в прокуратуру или хотя бы в наше управление, — включился в разговор майор Мелешко, — тогда дело можно было бы передавать прямо в суд. И все мы были бы молодцы. Но она пришла в частное детективное агентство «Гоголь». И в нагрузку к уликам принесла неплохой аванс. А общая сумма обещанного вознаграждения — вообще запредельна, и это не могло нас не насторожить.

— Другими словами, вы заподозрили фальсификацию? — спросил полковник.

— Николай Трофимович, — проникновенно произнес Пирогов. — Любой дурак на моем месте заподозрил бы фальсификацию. Слишком уж явно меня покупали. С размахом. Ясно, что Полуянова хотят подставить. И тогда, естественно, следует снять с него подозрение и искать «подставляльщика». Но умные «подставы» делаются более тонко. Приди Полуянова ко мне с тысячей баксов за все про все, а лучше и вовсе без денег, просто пусти сопли в мою жилетку и принеси те же улики, я бы, скорей всего, ей поверил. То ли человек, который организовал «подставу», — полный дурак, то ли — это «фальсификация фальсификации».

— Что-то, Игорь, слишком сложно, — сказал Барсуков. — Не хочу сказать, что я совсем ничего не понял, но все эти навороты не для наших преступников. Все должно быть проще.

— Да я и сам так думал, — поморщился Пирогов. — Но просто в этом деле не получается. Возьмем ту же Оксану Полуянову. Сам Полуянов утверждает, что она примитивная и безалаберная. Но результаты негласного наблюдения за обоими супругами показывают другое. Полуянова не такая дурочка, как хочет казаться, и безалаберность ее носит эпизодический характер. Да, два вечера подряд она и вправду приходила домой нетрезвая. Но прочие дни вела вполне благопристойный образ жизни, готовила мужу завтраки и ужины и даже пару раз сходила в библиотеку. Брала там книги Гофмана…

— Гофмана? — воскликнула Саша.

— Гофмана, — кивнул Пирогов. — А что?

— Нет, ничего, — смутилась девушка.

— Значит, она по натуре актриса, — заключил полковник. — Дурит она своего мужа. А раз так, то и подставу вполне могла организовать. В таком случае она знает, кто настоящий убийца Юрия Костенко.

— Конечно, — кивнул Пирогов. — Но если она действительно умна, расколоть ее будет непросто.

Барсуков тяжело поднялся из кресла и прошелся по кабинету. Вздохнул, посопел, оглядел присутствующих.

— А что у нас с уликами-то этими? — пробормотал он, ни на кого не глядя. — Вы поговорили со свидетелем, которого назвала жена Полуянова? И что насчет пистолета?

— Пистолет был передан в сыскное агентство «Гоголь» двадцать восьмого октября сего года, — доложил Мелешко. — Экспертиза нашего управления установила, что пуля, выпущенная в Костенко двадцать первого октября, соответствует калибру и индивидуальным особенностям данного пистолета.

— Полуянов признает, что у него был пистолет, но потом он куда-то подевался, — вступил в разговор Игорь Пирогов. — Но если бы он убил кого-то из этого пистолета, ему не имело смысла вообще говорить, что он у него был. Ведь я ему его не предъявлял.

— Но пистолет у нас есть? — уточнил Барсуков. — С отпечатками полуяновских пальцев?

— Ну то-то и оно! — воскликнул Мелешко. — Если бы он убил Костенко из этого пистолета, то позаботился бы уж, чтобы на нем не осталось отпечатков. Он, если верить Игорю, не производит впечатления недоумка.

— Можно мне сказать? — тихо спросила Саша.

— Если только по существу, — строго сказал он.

— Конечно… — несколько смущенно пробормотала девушка. А смущалась она потому, что отнюдь не была уверена в той версии, о которой собиралась рассказать. — Во-первых, убийство Костенко не связано с его бизнесом, если таковой у него имелся — насколько я понимаю, это еще не выяснено. Во-вторых, если Полуянов в последнее время не пересекался с Костенко, то подозрения с него следует снять.

— Это мог быть более ранний конфликт, — возразил Томашевич. — Который зрел-зрел и, наконец, вызрел.

— Теоретически да, — согласилась телеведущая. — Но на практике так почти не бывает. Даже если преступление совершено из-за старого конфликта, должен был быть какой-то толчок, чтобы Костенко убили именно сейчас.

— А почему вы исключаете конфликт в сфере бизнеса? — спросил у нее Томашевич. — Я не очень понимаю…

— Полуянов — серьезный человек, — вместо Саши ответил Мелешко. — Не царское это дело — лично кого-то убирать. Любому хозяину самого паршивого ларька западло собственные руки марать в разборках.

— Конечно, — кивнула Саша. — Я знаю, что не каждый будет нанимать для этой цели профессионального киллера. Профессиональные киллеры объявления в газетах не дают. И очень мало кто имеет на них выход. Но простого исполнителя, дилетанта, так сказать, может найти любой желающий. За очень небольшие деньги. Конечно, качество при этом не гарантируется. Впрочем, я несколько отвлеклась. Я хотела сказать, что если это было умышленное убийство, заранее спланированное Полуяновым, то он не стал бы сам его осуществлять.

— Согласен, — сказал Барсуков. — У тебя все?

— Нет, — сказала Саша. — Я не сказала главного. Полуянов мог убить Костенко экспромтом. Допустим, произошла какая-то ссора при встрече, ну и… как это иногда бывает… У Полуянова было оружие, он им воспользовался. Но потом понял, что здорово влип. И вот тогда он придумывает эту громоздкую конструкцию с собственной «подставой». Привлекает жену. О которой в разговорах с другими людьми отзывается нелестно, и вообще убеждает всех в том, что она его ненавидит. Но на самом деле все, возможно, не так…

— Стоп! — воскликнул Мелешко. — Игорь, какого числа к тебе в первый раз приходила Полуянова? Ну, когда речи об убийстве еще не было и она просто просила добыть на него компромат.

— Сейчас, — кивнул Пирогов и полез во внутренний карман за ежедневником. — Вот… Визит дамы… Двадцатое октября, понедельник, восемнадцать двадцать пять.

— А Костенко был убит двадцать первого, — пробормотал Мелешко. — Если это и конструкция, то уж совсем… с ненужными завитушками…

— Понятно, что ничего не понятно, — проворчал Николай Трофимович. — А что со свидетелем? Он свидетель в кавычках или без?

— В кавычках или без, — эхом отозвался майор Мелешко. — Но если он свидетель в кавычках, то тогда он убийца без кавычек. Потому что картина преступления, которую он нарисовал, соответствует выводам оперативно-следственной бригады и экспертов. Время, место, разные мелочи — он все излагает точно.

— Кто он? — спросил полковник.

Андрей хмыкнул.

— Живет в элитном общежитии имени Коллонтай. Юрьев Николай Геннадьевич. Инвалид афганской войны. Любит прогуливаться по городу в компании вольных личностей. Не обремененных трудовыми и прочими обязанностями. Говорит: сидели в подвальчике теплом, пивко с водочкой посасывали. А тут вот прямо к окну машина подъехала…

— Значит, у нас не один, а несколько свидетелей? — уточнил Барсуков.

— Один, — возразил Мелешко. — Поскольку его приятели — гораздо менее тренированные личности.

— Мне это совсем не нравится, — вдруг сказала Саша.

— Что именно? — спросил Пирогов.

— То, что свидетель живет в интернате, которым руководил Костенко. Если бы еще убийство произошло поблизости от интерната, а то ведь — совсем в другом районе…

— И что теперь делать? — требовательно проговорил Барсуков.

— Лосина бы найти, — мечтательно проговорил Томашевич. — Может быть, он в курсе взаимоотношений Костенко и Полуянова.

— Это еще кто? — удивленно спросил полковник.

И Томашевич поведал присутствующим историю, услышанную от столетней Манефы Николаевны Урбанской.

— А почему тогда Лосина до сих пор не нашли? — возмутился полковник. — Вы же частный сыск!

— Ищем, — ответил за своего сотрудника Пирогов. — Но в питерской адресной службе человека с такими данными нет. А искать по всей России, да по все «эсэнговщине», это у вас, Николай Трофимович, наверное, быстрее получится.

— Ладно, поищем… — ворчливо произнес Барсуков. — Хотя если его в Питере нет, то вряд ли он нам поможет. Какие будут другие предложения, товарищи сыщики?

— Я бы устроил небольшую проверочку, — сказал Андрей. — Пусть Игорь объявит жене Полуянова, что улики ее ни к черту не годятся. Свидетель, мол, пьяница, путается, такого в суд не поведешь. На пистолете отпечатки смазанные. Интересно, как она себя поведет? Ведь не исключено, что она сама имеет отношение к убийству. С господином Костенко она была знакома и даже крутила с ним роман. Вахтерша элитного общежития узнала ее по фотографии, — повернулся он к Саше, — помнишь, та нам про какую-то Ксаночку рассказывала?

— Возражаю, — тоном участника судебного процесса воскликнул Пирогов. — По словам Полуянова, Костенко был геем.

— О боже! — вскричал полковник. — Только геев нам не хватает!

— Мало ли что тебе Полуянов сказал… — вздохнул Мелешко.

— Между прочим, — сказал Барсуков, — я тут проконсультировался кое у кого. Среди деловых людей смерть Костенко обсуждается. У него был серьезный покровитель. Убийца Костенко нанес ему нешуточное оскорбление.

— А поподробнее можно, Николай Трофимович? — попросил Мелешко. — Что за покровитель, какие дела их связывали? Мы же в эти сферы не вхожи.

— Ты думаешь, я вхож? — рассердился Барсуков и кивнул на Сашу. — Вон, у ее подруги Алены Калязиной спрашивай. Она в Смольном каждую собаку знает. А лучше всего туда вообще не лезть. Лучше пусть глухарь на нас повиснет, нежели мы разворошим какой-нибудь гадюшник.

— Как скажете, товарищ полковник, — недовольно произнес Андрей. — Значит, работаем по двум направлениям — Ксаночка и геи. Нужно также как следует разобраться со свидетелем. Который то ли в кавычках, то ли без, — повторил он слова полковника. — Игорь, пусть твои ребята там пошуруют немного, — попросил он Пирогова.

Тот согласно кивнул.

— И не забудьте еще, что Полуянов в Думу баллотируется, — сказала Саша. — Может, вся эта история — черный пиар против него? Происки соперников?

— И кто у него в соперниках? — усмехнулся Пирогов.

— Глава партии «Русич» господин Чуткий.

— Саша, я уже просил не трогать серьезные фигуры, — проворчал Николай Трофимович. А потом зачем-то добавил: — Правда, и забывать о них нельзя. Впрочем, они сами о себе не дадут забыть… Ну что, мы ничего не упустили? — спросил он, поглядев на часы.

Саша хотела рассказать о странных посланиях на ее электронный адрес и подозрениях насчет «двойника» Костенко, но потом раздумала. Слишком уж эти подозрения выглядели несерьезными. Прежде чем заводить речь о двойнике, телеведущая решила попробовать его найти сама.

— А вас, Александра Николаевна, я попрошу остаться, — тоном киношного Мюллера провозгласил Барсуков, когда участники совещания двинулись к выходу. Мелешко, Пирогов и Томашевич выпрямились, словно подчиненные того же Мюллера, щелкнули каблуками и синхронно кивнули головами. Саша хихикнула и закрыла за ними дверь.

— Клоуны, — проворчал полковник. — Присаживайся поближе. Чаю хочешь?

— Кофе хочу.

Полковник Барсуков вызвал секретаря — миниатюрную брюнеточку в форме с погонами лейтенанта — и попросил две чашки кофе. Брюнеточка, в отличие от только что вышедших сыщиков, своими тоненькими каблучками щелкать не стала.

— Ты на часы не посматривай, я тебя долго не задержу, — ворчливо проговорил Николай Трофимович. — Мне показалось, что тебя что-то беспокоит. Я не ошибся?

— Меня беспокоит всякая ерунда, — призналась Саша. — Мелешко надо мной уже всласть поиздевался по этому поводу.

— А именно? — нахмурился полковник.

— Ты тоже будешь издеваться, — грустно сказала она. — Скажешь, что мои фантазии слишком художественны и годятся в лучшем случае для Голливуда.

— Не скажу, — пообещал он. — У тебя иногда бывают толковые версии.

— Ну… — вздохнула она. — Просто… Ты ведь знаешь эту историю с дамочкой, бесследно пропавшей в туалете нашей студии. Которая наговорила Полуянову кучу арестантов, а потом в перерыве побежала в туалет…

— Я бы Мелешко за это уволил! — воскликнул Барсуков. — Если бы с кадрами все в порядке было. Начальник уголовного розыска! Ведь как мальчишка повелся!

— Ну он же не знал, что за этой дамочкой особый глаз нужен, — встала на защиту Андрея Саша. — Так вот… мы потом крупный план ее рассматривали. И мне показалось, что это лицо — копия покойного Костенко. Мелешко тоже вроде бы так показалось…

— Показалось или копия? — серьезно спросил Барсуков.

— Эксперты фотографии Костенко и наши кадры сравнили, — вздохнула Александра. — Уверенного ответа не дали. Потому что ракурсы слишком разные, четкий фас наши камеры не зафиксировали. Утверждают, что тип лица общий. Но этого мало для абсолютной идентификации.

— Да уж… — пробормотал полковник и подвинул поднос, принесенный секретаршей, ближе к дочери. — И что нам с этой похожестью делать? Искать родственников Костенко? Но у нас есть только одна родственница — мать. Тоже покойная. Или твоя фантазия простирается дальше? И убит был не Костенко, а его двойник?

— Я не знаю, — беспомощно сказала девушка и, обжигая губы, сделала глоток отлично сваренного кофе. — Я не могу отделаться от мысли, что человек, который встречался со мной, когда я гуляла с собакой, и который наговорил гадостей о Полуянове, не был Юрием Николаевичем Костенко. Ведь он просто представился — Юрий. А когда Мелешко попросил меня его опознать… Я теперь не уверена, что в морге был тот же самый человек. Ну ты понимаешь… Я ведь видела его живым один-единственный раз. Но если это был все-таки он? Понимаешь, тот Юрий, который во что бы то ни стало хотел со мной побеседовать, не был похож на человека, вращающегося в солидных сферах. А еще меня смущает то обстоятельство, что у убитого не было найдено никаких документов. Он же за рулем машины сидел. Права-то у него должны были быть?

— Угу… — кивнул Николай Трофимович. — Стало быть, все-таки идея с «двойником»… Костенко жив, а убили совсем другого. Мысль в общем-то понятна. Опровергаю. Владельцы крутых машин не всегда заботятся о том, чтобы иметь с собой документы. А то, что твой Юрий не похож на «крутого», так что ж… Он же гей, если верить Пирогову, то есть Полуянову. А они иногда такие бывают, что черт знает что!..

— Он жаловался на несчастную судьбу, — не сдавалась Саша. — Владелец «мерседеса» не должен жаловаться на несчастную судьбу.

— Сейчас ты идешь на поводу стереотипов, — засмеялся Барсуков.

— Но остается еще интуиция… — упрямо проговорила девушка.

— А вот ее к делу не пришьешь, — строго сказал Николай Трофимович. — Это ты, как дочь мента, еще в первом классе знала.

Саша отставила чашку и огорченно подперла рукой подбородок.

— Ты сам спросил меня, что меня беспокоит, — тихо сказала она.

— Да, — кивнул Барсуков. — И мне очень жаль, что я не развеял твое беспокойство. Но я тебя попросил остаться еще по одному поводу. У меня к тебе просьба. Скажи, ты когда с Аленой увидишься?

— Как только немного разгребу дела, — вздохнула она. — Столько всего навалилось, папа…

— Я понимаю, — кивнул полковник. — Но если бы ты могла выяснить что-нибудь о связях нашего покойника, это было бы нелишним. У меня, конечно, есть свои каналы. Но с твоей Аленой мне не сравниться. Естественно, эта информация не будет фигурировать в следствии.

— Я и сама собиралась с Аленой по этому поводу пообщаться, — усмехнулась Александра. — Но хорошо, что ты меня сам попросил. Не будешь говорить, что я сую нос не в свое дело.

— Я давно тебе этого уже не говорю, — грустно проговорил полковник. — Жаль, что ты этого не заметила…

26. Луч солнца золотого вдруг скрыла пелена…

Для Северины Анатольевны Бурковской настали не лучшие дни. Она уже проклинала тот вечер, когда решилась заговорить с возлюбленным о его разводе. С тех пор прошла почти неделя, а Василий Чуткий не появлялся у нее и не звонил. Она не знала, что думать, перебирала все мыслимые и немыслимые причины такого поведения… Все чаще Северину посещала мысль, что он вполне мог ее бросить. Особенно после того разговора.

На работе тоже начались сбои. Полуянов впервые за долгое время работы Бурковской в «Гермесе» предъявил ей претензии. Вызвав ее в середине рабочего дня, он без предисловий заявил:

— Северина Анатольевна, ваш проект по созданию моего имиджа грешит многими недостатками. Я просмотрел его вместе с Виктором Владимировичем и Иреной Игоревной, и даже они — непрофессионалы — пришли в недоумение.

«Черт возьми! — разозлилась Бурковская. — Я им деньги плачу, а они меня критикуют. Да какое их-то собачье дело?»

— Я готова выслушать ваши претензии, Андрей Дмитриевич, — проговорила она сухо и спокойно уставилась на переносицу шефа — обычно этого взгляда он не выдерживал. Но на этот раз, к ее удивлению, он не стал косить глазом в сторону и суетливо перебирать бумаги на столе, а посмотрел прямо на Бурковскую — строго и одновременно насмешливо. «Чему-то он все-таки научился», — подумала она с досадой.

— Возьмем любой пункт наугад, — проговорил он, вздохнув. — Вот хотя бы этот… Что тут у нас? Ага, «подчеркнутая демократичность, открытость и искренность». И что же мы видим? «Перечисленные качества формируются благодаря простой, демократичной одежде, скромной прическе, постоянной доброжелательной улыбке при разговоре с аудиторией, вкраплением в беседу шуток, анекдотов, просторечных выражений. В выступлениях перед некоторыми аудиториями, например перед рабочими крупных предприятий, сельскохозяйственных кооперативов, фермерских хозяйств, перед учащимися профессионально-технических училищ, лицами, заключенными под стражу, в некоторых случаях допускается ненормативная лексика, а также „заменитель-симулятор“ крепких выражений — слово „блин“». Что это за «заменитель-симулятор», Северина Анатольевна?

— Ну как же, Андрей Дмитриевич? — проговорила Бурковская, слегка опешившая от непонятливости шефа. — Слова-симуляторы помогают при беседе держаться в рамках приличий, но тем не менее не сдерживать своих эмоций. Вы знаете, как вообще появилось слово «блин»? Ведь до начала девяностых годов его никто не употреблял. Но в девяностые людям моей профессии часто приходилось работать с кандидатами, вышедшими из криминальной среды. Вы можете себе представить их лексику. — Северина снисходительно усмехнулась. — С этим надо было что-то делать. Вот тогда-то и были придуманы слова-заменители. С одной стороны, кандидат эмоции свои выразил, но с другой — мата не употребил. Таких слов было много, но прижился только «блин».

— Очень интересная история, — сказал Полуянов. — Но разве вы, Северина Анатольевна, слышали когда-нибудь, чтобы я сквернословил?

— Нет, кажется… — пробормотала она.

— Так зачем же тогда вы предлагаете мне вставлять в речи этот самый «блин»? Вам нравится, когда Ирена Игоревна называет меня болваном?

— Нет, но… я имела в виду простонародную аудиторию… Иногда необходимо говорить на языке народа.

— Послушайте! — возмутился Полуянов. — Вы забываете, что я тоже учился когда-то на психолога. Наверное, ваше образование лучше моего. Но все-таки и у меня имеются некоторые представления о психологии толпы или, как вы выражаетесь, простонародной аудитории. Мне тут Ирена Игоревна намекнула, что хамство и демократичность — разные вещи. И я с ней согласен.

«Ах, черт! — сердито подумала Северина. — Кажется, я немного переиграла».

— А речь для ток-шоу, которую вы мне написали? — продолжал возмущаться кандидат в депутаты. — У меня нет времени, чтобы читать все подготовленные вами тексты. Я привык вам доверять, Северина Анатольевна. Но что за тему вы выбрали? Искренность, естественность… Вы не подумали, что в устах человека, которому многое трудно дается… пока трудно дается… — От волнения он сбился, и Бурковская мысленно усмехнулась. — Так вот, — попытался он продолжить, — в устах такого человека эти слова будут звучать нелепо? Вы думаете, я не знаю о своих недостатках? Я о них знаю! Но вы-то должны были понимать, что не следует выставлять их на всеобщее обозрение! Или, как говорит Виктор Владимирович, если недостатки невозможно скрыть, нужно обращать их в достоинства. Застенчивость можно представить скромностью, наглость — решительностью и так далее… В общем, я прошу пересмотреть программу. И посоветоваться при этом с Перовым и Иреной Игоревной.

«И как я могла надеяться, — с досадой думала Северина, возвращаясь в свой кабинет, — что он не заметит очевидных вещей? Следует работать тоньше, гораздо тоньше. Я должна сделать все, чтобы он дошел до финала. И только тогда — проиграл».

Сев за стол, она открыла свою «Программу по возвышению имиджа А.Д. Полуянова», но поняла, что работать сегодня не сможет. Мучительные раздумья о возлюбленном вытесняли все прочие мысли. Сегодня Чуткий планировал партийное мероприятие во Дворце культуры железнодорожников, и она терялась в догадках, почему он не пригласил ее. Обычно он интересовался ее оценкой. Неужели он ее действительно бросил?

Она схватилась за трубку телефона и тут же отдернула руку. Нет, звонить ему она не станет. Перед важными событиями разговаривать с Чутким было бесполезно. Она встала, нервно походила по кабинету, включила кондиционер и кофеварку и сварила свой любимый «Конкистадор». И только после того, как выпила чашку кофе, почти не заметив его вкуса, Бурковская приняла решение. Она поедет на это мероприятие, а после него поговорит с Василием и расставит все точки над «i». Если ей суждено быть брошенной человеком, в мечтах о котором прошли ее лучшие годы, она сумеет это пережить. Она сильная и сможет научиться обойтись без такой роскоши, как любовь… Северина Анатольевна всхлипнула, достала из сумочки батистовый платочек, высморкалась и стала собираться.

С тех пор как глава партии «Русич» связался с дилерами продукции «Банзай», на сборищах партии стало не протолкнуться. Народ прогуливался по фойе и коридорам, утолял жажду из алюминиевых баночек с красно-черными этикетками и с благосклонным видом читал красочно оформленные буклеты-воззвания Чуткого, сочиненные Севериной на заре их знакомства. Она не могла и предположить, что идеи, придуманные ею когда-то между делом, едва ли не для смеха, приобретут такую популярность! Но Василий загорелся и «понес их в массы». Разумеется, никто из его соратников не знал, что главным партийным теоретиком была она, Северина. Так они договорились, так им обоим было удобно. Северина не страдала излишними амбициями, а Чуткий не хотел, чтобы их воспринимали как пару, хотя бы и связанную только делами. Но сегодня ей стало ужасно обидно, что вот сейчас Васька взойдет на трибуну, начнет красоваться перед публикой, сорвет, как всегда, аплодисменты, а она?.. О ней никто и не вспомнит!

Она стала озираться, пытаясь спрятаться где-нибудь от толпы, от красных, распаренных лиц, от возбужденных голосов, от нетрезвых взглядов — «Банзай» сегодня раздавали, как никогда, щедро.

Неподалеку от входа в буфет располагалась ниша с декоративными пальмами и фикусами, огороженная плюшевым канатом. За ней было окно, скрытое тяжелой портьерой. Вряд ли кто-нибудь решится проникнуть за ограждение, подумала она, там ей удастся побыть в одиночестве. Северина воровато оглянулась, перешагнула через канат, а затем нырнула за портьеру. Сразу стало легче дышать — фрамуга над окном была приоткрыта. Окно выходило на почти пустую улицу, и она, поставив на подоконник навязанную организаторами банку и сумку, приникла лицом к стеклу. За окном было унылое серое здание, подрагивающие на ветру голые ветви деревьев и поблескивающий в свете тусклых фонарей тротуар. Никто не посягал на одиночество Северины. Народ толпился возле буфета, но голоса уже не казались ей такими назойливыми, и постепенно она стала успокаиваться. Может, и не следует сейчас выяснять отношения. Чуткий все равно не сможет провести кампанию без нее. Он привык к ее советам, к ее трезвым оценкам, да и просто… привык. А может, ему временно надоели ее деликатесы, и его потянуло на борщи и котлеты…

Прозвенел звонок, возвещающий о начале мероприятия. Для особо непонятливых включилась громкая трансляция, и веселый девичий голос объяснил, как пройти из буфета в зрительный зал. Бурковская решила подождать, пока основная масса народу пройдет мимо нее. Все же как-то неловко — солидная дама и вдруг вылезет из-за фикуса… Она взяла баночку с «Банзаем», открыла ее и сделала глоток. Дилеры фирмы «Банзай» были ей категорически не симпатичны, но напиток оказался приятным. Она уже собиралась выглянуть из-за портьеры, как вдруг совсем близко услышала голоса.

— А я тебе говорю: информация абсолютно достоверная, — проговорил один голос, ломкий, мальчишеский. — Я ее купил у ребят из «Секретки». А они липу не гонят. Они журналистское расследование на этом «Банзае» пять месяцев проводили. Конечно, если мы этот материал опубликуем, это будет не совсем эксклюзив. Но кто читает «Секретку» и кто читает нас! Прикинь!

— Да не верю я в это… — отозвался другой голос, более солидный и хрипловатый. — Даже если такая технология и существует, дорого все это… И рискованно. Ведь если информация выплывет, представляешь, что будет с руководством «Банзая»? А с Чутким? Что он — совсем идиот?

Северина насторожилась и затаила дыхание.

— Может быть, не идиот, — произнес мальчишеский голос. — Может, слишком уверен в своем могуществе. И «банзайцы» тоже. Думают, наверное, что информацию смогут пресечь на корню. Только с «Секреткой» у них ничего не получится. Там не те люди. А после их публикации нам уже ничего не сделают, понимаешь? Да и не знают «банзайцы» ничего про расследование. В «Секретке» тайну хранить умеют, как партизаны.

— Я бы не связывался, Миша, — сказал «солидный». — Если они действительно что-то подмешивают в свое пойло, то… я бы не связывался… Слишком серьезные фигуры за этим предприятием. Тебе просто горло перекусят и дальше пойдут. Даже если ты только информацию из другого издания перепечатаешь. Поверь моему опыту. Вон Ленька про фармацевтов попробовал полосу тиснуть. И где он теперь — Ленька?

Бурковская в ужасе уставилась на банку, из которой только что отпила, и стала слушать дальше.

— Не успеют они горло перекусить, — самоуверенно проговорил первый собеседник. — Во всяком случае, Чуткий. У меня еще кое-что про него есть. Абсолютно убойное. С ним крутые папы намереваются разобраться. Так что не до меня ему будет.

— А это у тебя откуда? — засмеялся второй собеседник. — Ну что ты можешь знать о «крутых папах»? Тоже в «Секретке» информацию добыл?

— Эту информацию я им сам продам, — гордо ответил первый. — А еще — Барсуковой в ее передачу. Думаю, она такому материальчику обрадуется. Она ведь на своем канале Чуткого вовсю раскручивает. Так пусть знает, с кем дело имеет.

— И с кем же она дело имеет? — недоверчиво спросил второй. — С вампиром? Или с расчленителем младенцев?

— Расчленитель — не расчленитель, а убийца он — точно… — Северина совсем перестала дышать, ошеломленно вслушиваясь в каждое слово. — Один чувак из зоны недавно откинулся, — продолжал первый. — Как я на него вышел, не спрашивай, но вышел. Так вот сидел он там с одним блатным старожилом. И тот ему однажды баечку рассказал. Про Чуткого. Как тот собственных тестя и тещу замочил.

— Своими руками? Ну ты даешь! — Его собеседник рассмеялся.

— Не своими, конечно. — Обладатель мальчишеского голоса нисколько не обиделся. — Да ты слушай! Его тесть и теща в дыре какой-то жили, но были серьезными людьми, деловыми. Официальные органы смерть зафиксировали естественную. А деловые свое следствие провели, разобрались, что к чему. Выяснилось, что он их из-за бабок завалил, а бабок у них было — до хренища! Ну, вынесли ему приговор. Да только те, кто его должен был привести в исполнение, сели. А у них там знаешь все строго — кому поручили, тот и должен выполнить.

— Ну раз сидят, значит, пока Чуткому ничего не грозит, — протянул «солидный».

— Да в том-то и дело, что у них буквально на днях сроки кончаются!

— Ну ты даешь, Мишка… — удивленно проговорил его собеседник. — И ты хочешь эту информацию продавать? Смотри — с огнем играешь. Сгоришь!

— Ерунда, — сказал тот, кого звали Мишкой. — Я же не сейчас ее буду продавать, а когда приговор приведут в исполнение. И тогда деловые мне только спасибо скажут. Они же любят, когда молва об их справедливости по свету гуляет. А имен исполнителей я все равно не знаю, так что бояться мне нечего. Я тебя об одном, Димыч, прошу. Ты сделай сегодня фотки качественные, не пей больше этой гадости. Может, в последний раз Чуткого снимаешь…

— Ремесла не пропьешь, — хмыкнул Димыч. — Ладно, пошли…

Послышались удаляющиеся шаги, потом в фойе установилась тишина. Где-то вдалеке, видимо в зале, зазвучала бодрая музыка.

Мысли Северины Бурковской лихорадочно метались во всех направлениях.

«Господи… Господи… Что же это?.. Мишка и Димыч, Димыч — фотограф… Журналисты… Откуда они, нетрудно будет выяснить по аккредитации. Они говорили о какой-то своей газете, сравнивали… Их читают… Вася — убийца? Что за бред?.. Происки соперников, провокация! А если это правда? Он в опасности. Васенька мой в опасности!»

Она не помнила, как досидела до конца невыносимо долгого мероприятия — разбавлять партийные речи концертными номерами тоже было ее идеей. Люди не любят сплошных разговоров. Люди хотят развлечений. Но сегодня Северина не видела ярких костюмов, не слышала громкой музыки. В ее голове стучала одна только мысль: «Вася в опасности!»

В конце представления она отправила ему сообщение на мобильный телефон и поехала домой.

«Только бы он приехал! — вслух шептала она по дороге. — Только бы он приехал! Только бы не подумал, что я зову его лишь потому, что соскучилась. Да, я соскучилась. Но сейчас это неважно. Сейчас главное, чтобы нас не опередили Васенькины враги!»

27. Нет, я не тот, кого вы так хотели…

Владимир Томашевич к приезду в «элитное общежитие» имени Коллонтай подготовился. Во-первых, тщательно побрился и причесался, лучший костюм надел, ботинки почистил и одеколоном побрызгался. Во-вторых, поменял свою «шестерку» на пироговскую БМВ. Оставалось придать физиономии соответствующее выражение, но Володя решил потренироваться по дороге.

В «элитную богадельню» он приехал в середине дня, полагая это самым удобным временем для задуманного — можно было и персонал еще застать, и обитатели сего места должны были находиться в бодром расположении духа после тихого часа, если он им здесь полагался. На пороге его встретил молодой человек в сером строгом костюме, и Томашевич слегка расстроился, что не попал в смену словоохотливой старушки, которая так мило приветила когда-то Мелешко и Сашу Барсукову. Впрочем, в том, что сегодня привратником оказался парень, были свои плюсы.

Быстро продумав «легенду», Володя расслабленной походкой подошел к охраннику, лениво мазнул по нему взглядом с ног до головы, так же лениво повертел головой и, слегка растягивая слоги, проговорил:

— Слышь, братан, мне бы тут с руководством побазарить надо… Это реально?

Парень заметно напрягся, а в округлившихся глазах стала заметна судорожная работа мысли.

— Так это… — наконец вымолвил он. — Нету руководства, не назначили еще директора…

— Не понял, — хмыкнул Томашевич. — А как вы тут выруливаете без рулевого? Вы че, тут все сознательные, что без присмотра пашете?

— Есть заместитель… — совсем стушевался парень. — Вы же спросили насчет руководства. Заместитель пока исполняет обязанности директора. Но ничего не решает… к сожалению… Вряд ли он… она может быть вам полезной…

— Слушай, брат, — с весомостью в голосе произнес сыщик. — Давай так договоримся: кто может быть мне полезным, я сам решу, да? У меня вопрос мелкий, но важный. Я это… матушку хочу сюда определить. Не насовсем, не думай! Я не сука какая-нибудь! Да вот только уезжаю я, прикинь, на пару месяцев. А старушка моя общение любит, и уход ей нужен нормальный, человеческий. Ну, врубился?

— Ага… — кивнул привратник, сглотнув слюну. — Только ведь у нас… не так делается…

— Не понял… — от возмущенного удивления Томашевич даже отпрянул немного. — А как у вас, в натуре, делается?

— У нас здесь на постоянное жительство селят, — ответил страж. — А чтобы на два месяца… такого не было…

— Насчет этого я сам заморочусь, ладно? — ухмыльнулся сыщик. — Ты мне подскажи, как этого заместителя найти и как его зовут, ага?

— Зовут Людой… Людмилой Дмитриевной… — пробормотал парень. — Но она жильцов только по направлениям мэрии принимает. Вам туда сначала надо…

— Ну мэрия — не проблема, — махнул рукой Володя. — А только я хочу сначала условия выяснить, может, не подойдут они моей матушке. Она у меня, знаешь, привередливая. Если тут спальни общие и джакузи на всех одно, это ее не устроит.

— Обижаете, — усмехнулся привратник. — У каждого отдельная комната и удобства отдельные.

— Ну и то… — кивнул Томашевич и достал из нагрудного кармана купюру. — Так я пройду?

— Второй этаж, потом по коридору налево, — вытянулся парень, совершенно забыв, что недавно приезжавшая комиссия строго-настрого запретила пропускать в заведение кого бы то ни было. И еще у него вылетело из головы, что он обещал своему приятелю Пашке сообщать обо всех посетителях, которые будут здесь появляться.

Исполняющая обязанности директора Людмила Дмитриевна оказалась совсем молодой девушкой, лет двадцати трех, не больше. В шикарном евроинтерьере директорского кабинета она выглядела в лучшем случае секретаршей.

Когда Владимир вошел, она испуганно подняла голову, оторвавшись от каких-то бумаг, и застыла в недоумении.

— Добрый день, Людмила Дмитриевна! — радостно воскликнул он и широко улыбнулся. — А меня вот к вам направили, сказали, что можете помочь. Друг у меня в мэрии посоветовал к вам обратиться, — на всякий случай уточнил он.

— Я вас слушаю, — робко отозвалась девушка.

— Сейчас, — кивнул Володя и сделал вид, что не может оторваться от красавицы с миндалевидными глазами, чувственным ротиком и роскошными рыжими волосами. Ног, к сожалению, Томашевич пока не увидел, но был уверен, что и с ними все в порядке. — Сейчас, — повторил он. — Я сяду, да?.. Такая юная дама и уже директор? Поразительно!

— Я не… — Людмила Дмитриевна запнулась. — Я не совсем директор. Просто исполняю некоторые обязанности, пока не назначат нового. Прежнего-то нашего директора убили, вы слышали?

— Конечно, слышал, — мягко проговорил Томашевич. — До сих пор теряюсь в догадках, кому Юрий Николаевич мог помешать.

— Вы были знакомы? — оживилась девушка.

— Да не так, чтобы близко… — Володя пожал плечами. — Ну, встречались пару раз на каких-то вечеринках. Знаете, бывают такие мероприятия, на которые деловому человеку вроде как бы нельзя не ходить. Там и познакомились. А потом мне мой друг из мэрии сказал, что его убили. Странно, он не был похож на человека, у которого много врагов. Или я ошибаюсь?

— Я сама ничего не понимаю. — Людмила Дмитриевна нахмурилась. — Он был такой… отзывчивый, внимательный… Наши подопечные очень его уважали. Да и с нашими спонсорами у него, по-моему, были хорошие отношения.

— Ваши спонсоры сюда часто наведываются? — небрежно спросил Томашевич. — Проверяют?

— Раза два в месяц, — ответила девушка. — Они всегда довольные уезжали. Юрий Николаевич имел огромный организаторский талант. Как подумаю, что вместо него назначат какого-нибудь… монстра…

— А почему не назначили до сих пор?

— Этого я не знаю, — сказала Людмила Дмитриевна. — Кажется, должно пройти утверждение в мэрии.

— Да-да-да… — закивал Володя. — Я слышал… Может быть, и вас утвердят?

— Ну что вы! — Она звонко рассмеялась. — Я вообще-то старшая медсестра. Главный врач отказался исполнять обязанности директора, а я вот согласилась. Но у меня даже ключей от сейфа нет. — Она кивнула на небольшой металлический сейф в углу кабинета. — Говорят: исполняющему обязанности не положено. Только утвержденному директору. А вы, собственно, по какому делу?

— Ах да… — «спохватился» Томашевич. — Я ищу друга. Мне сказали, что он здесь. Я хотел бы его повидать.

— Интересно… — протянула Людмила Дмитриевна. — Сколько времени здесь работаю, а посетитель, желающий навестить нашего подопечного, появляется впервые.

— А что — это запрещено? — удивился сыщик.

— Нет, конечно, — улыбнулась она. — Только почему-то никто сюда не приходит. Ни родственники, ни знакомые. Я думала, это потому, что у наших подопечных просто-напросто никого нет.

— А я вот у Николая есть… — улыбнулся в ответ на ее улыбку Владимир. — Николай Геннадьевич Юрьев, Колька, Колян — бывший мой сослуживец по второму мотострелковому полку.

— Правда? — всплеснула руками Людмила Дмитриевна. — Ой как хорошо-то! А то он совсем здесь затосковал.

— А чего затосковал-то? — нахмурился Томашевич. — Чего ему, балбесу, не хватает?

— Как и всем людям — общения, — с мудрым видом проговорила девушка. — Здесь ведь в основном люди пожилые. А ему сорока еще нет. Да и увечье его сильно угнетает. Он даже в город выбираться стесняется. Говорит: не хочу девушек своим видом пугать. Я мечтаю его по Интернету с какой-нибудь женщиной познакомить. Только не знаю, как он научится клавиатурой пользоваться без рук. Ведь протезы ему только в будущем году обещали.

— Вы добрая девушка… — пробормотал Томашевич, озадаченный полученной информацией. — И что — никогда вообще в город не выбирается? Пивка, например, попить в компании?.. Пообщаться опять-таки?

— Коля вообще не пьет, — ответила Людмила. — Ему от алкоголя плохо становится.

«Надо бы этого Колю отсюда вывезти да Мелешко показать», — мрачно подумал Томашевич.

— А можно я его у вас на пару часиков заберу? — спросил он вслух. — На машине хоть покатаемся. У вас тут как — режим строгий?

— Нет, конечно, — сказала девушка. — Это хорошо, что вы приехали. Он хоть развеется немного. А то я уж и не знала, что с ним делать. И доктора руками разводят. Попробуйте его взбодрить немножко!.. Только ночевать обратно привозите, а то вдруг комиссия утром приедет — они любят, чтобы весь контингент был в наличии.

— Всенепременно, — пообещал Томашевич.

28. А снег кружил и таял…

В ночь на воскресенье выпал снег. Утром, как всегда, Саша вышла на балкон, чтобы вдохнуть свежего воздуха и окончательно проснуться, но зажмурилась. Глаза, привыкшие в последнее время к другим краскам, не выдержали сплошной сверкающей белизны. «Снова зима», — подумала она с обреченностью. Раньше — в детстве и юности — это время года ей нравилось. Она любила лепить снеговиков, кататься на коньках и лыжах, просто гулять по зимним тропинкам между запорошенных снегом деревьев. А теперь? «Теперь нужно менять резину на „ауди“, — озабоченно подумала она. — И покупать новую дубленку. А то важные гости, которые зачастили к нам на канал, меня не поймут. Впрочем, до настоящей зимы еще далеко. Дубленка подождет. А вот резина — нет». Она посмотрела вниз — на детскую площадку и вновь в поле ее зрения попали качели. Облепленные со всех сторон мокрым снегом, сейчас они мало напоминали конструкцию для детских забав. Было трудно представить, что сейчас на них кто-то может сидеть и качаться, задевая подошвами землю. И то мистическое чувство, которое посещало девушку каждый раз, когда она смотрела на эти качели и вспоминала своего странного собеседника «Юрия», внезапно отпустило ее. Она поняла, что больше не будет никакой мистики. Снег дает глазам другое зрение. Этим утром Саша поняла, что в темной истории с убийством Костенко скоро забрезжит просвет.

Первым делом надо попытаться выяснить, откуда на ее электронный адрес приходят странные послания. И в этом ей поможет сосед по лестничной площадке. Несмотря на свой юный возраст, он легко решал все Сашины компьютерные проблемы, когда они возникали. К счастью, парень оказался дома.

Через пятнадцать минут непонятного Саше колдовства, он крутанулся на стуле и гордо ткнул пальцем в экран монитора.

— Вот — телефончик. Адрес нужен?

— Вообще-то да, — кивнула Саша. — Но это я и сама могу. Спасибо.

«Ну вот и все, — подумала она. — Осталось только взглянуть ему в глаза. Но не сегодня. Сегодня — автосервис и Алена. А вечером — монтажка. До упора».

К коттеджу Алены она подъехала чуть позже полудня. В элитном поселке под названием «Голубые ели», где обитали Калязины, было чудо как хорошо. Высаженные по всей территории ели, действительно голубые, как у стен Кремля, были щедро запорошены первым снежком. Крыши коттеджей весело отсвечивали на солнце умопомрачительной белизной. Куда ни глянь, все походило скорее на рождественские открытки, нежели на реальность.

«Слеплю Калязину-младшему снеговика», — решила Саша и, с трудом обхватив огромного зайца — презент Наследнику, нажала на кнопку домофона. В замке раздался щелчок, и девушка беспрепятственно прошла в дом.

«В совершенстве техники есть свои минусы, — усмехнулась она. — Раньше в богатых домах посетителей встречал швейцар в ливрее. Позже — сами хозяева. И гость сразу чувствовал, рады ему или нет. А что теперь? Иди и ищи хозяев неизвестно где. И как гость должен себя при этом чувствовать?»

И тут же, словно в ответ на ее мысли, откуда-то с лестницы с невероятной стремительностью спустилась Алена — Саша даже заподозрила, уж не съехала ли телезвезда, часом, по перилам, как матрос по трапу судна.

— Ну наконец-то ты обо мне вспомнила! — закричала она. — Ты что же думаешь, если я сейчас не работаю на канале, то меня как бы и вовсе нет на свете? Свинья ты, Сашка, порядочная.

Все Сашины сомнения по поводу настроения хозяйки разом исчезли.

— Хорошие же приветствия ты выучила к приходу близкой подруги! — рассмеялась она. — Могу и обидеться. Вот сейчас Феликсу-младшему зайца отдам и уйду.

— Заяц классный, — похвалила Алена. — Наследник обожает игрушки размером больше его самого. А уйти ты не сможешь. Во-первых, потому, что Феликс-старший сегодня лично еду приготовил. С помощью моей маман и ее возлюбленного Алексея Аркадьевича. А во-вторых, потому, что ты пришла по делу. Скажешь, я ошибаюсь?

— С чего ты взяла, что у меня к тебе дело? — Саша сделала круглые глаза.

— Как будто я тебя первый год знаю, — вздохнула Алена. — Без дела ты бы ко мне еще три года собиралась. Ну что, идем к Наследнику? А то ему спать скоро. Только сначала руки помой.

…Заяц был с восторгом принят в семью гигантских мягких существ, возглавляемую Феликсом-младшим, и потом, когда наступило время трапезы, его с трудом удалось оторвать от нового любимца. Но Алена соблюдала режим непреклонно: в нужный час дитя пообедало и отправилось спать. А взрослая компания приступила к дегустации блюд, приготовленных Феликсом-старшим, описывать которые автор не берется, потому что описать их невозможно в принципе. И только потом, когда шеф-повару и его помощникам были возданы достойные хвалы и они с высоко поднятыми головами удалились из столовой, подруги наконец-то остались одни. Пока Алена складывала грязную посуду в посудомоечную машину, Саша сварила кофе и села за стол.

— Как у вас хорошо! — с чувством сказала она. — И готовит Феликс потрясающе.

— Ты думаешь, это часто бывает? — спросила Алена, усаживаясь напротив подруги. — Просто тебе повезло. А вообще ты представляешь себе, сколько времени он на работе торчит?

— Представляю, конечно, — Саша не стала добавлять, что сама-то она проводит в студии ничуть не меньше времени, чем Феликс.

— Проблем на канале немерено, — грустно продолжила старшая из подруг.

— Вот именно, — кивнула другая. — А все потому, что нам тебя ужасно не хватает, Алена. Мы без тебя не справляемся.

— Ты думаешь, я сама этого не знаю? — усмехнулась Алена. — Но потерпите еще немного. Вот сыграем свадьбу, молодожены переберутся сюда и будут несколько часов в сутки проводить с Наследником.

— А сейчас они не могут этого делать? — удивилась Саша.

Алена рассмеялась.

— Знаешь, — сказала она, — перед свадьбой люди думают только об одном.

— О чем же?

— Ну о чем, о чем… Именно об этом! И не думаю, что с возрастом тут что-то меняется.

— О господи, — вздохнула Саша. — А свадьба-то когда?

— День еще не назначен, но я уверена, что ждать осталось недолго, — успокоила ее Калязина. — Так о чем ты хотела со мной поговорить?

— Главным образом об освещении предвыборной кампании на нашем канале.

— А что, возникли серьезные проблемы? — Алена нахмурилась.

— Серьезные — не серьезные… — пробормотала младшая из подруг. — По крайней мере достаточные, чтобы я возненавидела свою работу и телевидение вообще.

— Ну, такие речи я уже от тебя слышала, — протянула Калязина. — Что на этот раз?

— На этот раз — Василий Петрович Чуткий, — ответила Саша. — Причем я уверена, что ты легко бы нашла с ним общий язык. А я не могу. Я не могу работать так, как хочет он, а он отвергает все, что предлагаю я. Что делать?

— Не заморачиваться, — усмехнулась Алена. — Насколько я понимаю ситуацию, ни в какую Думу Чуткий не пройдет. Он там никому не нужен. Поэтому работай спокойно, результат все равно от тебя не зависит.

— А по-моему, у него есть шансы на победу, — возразила Александра.

— Пока есть, — кивнула Алена. — Но скоро их не останется. Посмотри, что мне вчера привезли из «Секретного агента». — Она потянулась к заваленному бумагами журнальному столу и взяла с него тоненькую прозрачную папку. — Оказывается, твой Чуткий является деловым партнером фирмы «Банзай». Слышала о таком напитке?

— Не только слышала, но и пробовала, — сказала Саша.

— О! — воскликнула Алена. — Ну и как он действует на трезвенниц?

— Мне он понравился. Нормальный напиток.

— Вот так и спаивают народ! — фыркнула Калязина. — Ты больше этот «Банзай» не пей. И другим не давай. Потому что напиток этот не простой, а с секретом. В его составе имеется некий психотропный ингредиент. Человеку, выпившему пару банок «Банзая», в течение десяти — пятнадцати минут можно внушить все что угодно.

— Да ты что? — ахнула Саша.

— Точно, — уверенно подтвердила Алена. — Ребята из «Секретного агента» по этому поводу целое расследование провели. За результаты они ручаются.

— Но это же настоящий ужас!

— Да никакого тут особенного ужаса нет, — усмехнулась Калязина. — Во-первых, «Банзай» не на всех действует. Во-вторых, эффект, который он оказывает, достаточно кратковременный. Но, конечно, если пить эту гадость регулярно, ничего хорошего не выйдет. Ребята из «Секретного агента» считают, что у партии «Русич» так много сторонников именно из-за «Банзая». Ведь на их сборищах напиток раздают бесплатно. Потом, может быть, человек и удивляется, зачем это он вступил в какую-то дурацкую партию, вступать в которую вовсе не собирался. Ан поздно — билет выписан, подпись под заявлением стоит. Ты, кстати, случайно в эту партию не вступила?

— Да ты что? — Саша ужаснулась одному такому предположению. — Хотя, если честно, что-то странное я после этого «Банзая» ощущала…

— Ну вот видишь! — кивнула Алена. — А теперь представь себе такую картину. Народ идет на избирательные участки, а перед входом этот напиток раздают. То есть бесплатно раздавать нельзя, это подкуп избирателей, за него кандидата могут запросто снять. А продают за какие-нибудь символические деньги. Но человек же помнит, что «Банзай» с партией «Русич» связан. В психологии это называется закрепленной ассоциацией. Прямой агитации нет, все законно. Но все почему-то голосуют за Чуткого.

— Это напоминает мне сюжет какого-то американского триллера, — покачала головой Саша. — Но что-то я в него не верю. Разве бывают такие ингредиенты?

— Но ты же сама сказала, что на тебя «Банзай» подействовал! — напомнила Алена.

— Но я же в партию не записалась…

— Значит, мало выпила. А те, кто выпил много, записались. Моя мама, например, — вздохнула Алена.

— О господи! — воскликнула Саша. — Неужели она собирается за Чуткого голосовать?

— Уже не собирается, — сказала Калязина. — Потому что действие «Банзая» закончилось. Так что все подтверждается.

Александра Барсукова ошеломленно молчала, пытаясь осмыслить сказанное.

— Но это же скандал! — наконец проговорила она. — Почти мирового масштаба.

— Скандал, — спокойно отозвалась Алена. — Поэтому ребята из «Агента» сначала этот материал мне принесли — посоветоваться. Ведь если они его запустят, черт-те что начнется. Фирму, которая «Банзай» выпускает, закроют, Чуткий со своей партией в тартарары загремит. Но ведь и журналистам не поздоровится, это ясно. Вот они и спрашивают меня, как поступить. А ты бы что на их месте сделала?

— Я бы стала искать страховку, — сразу ответила Саша.

— Ну, чему-то ты уже научилась, — удовлетворенно произнесла Алена. — Я журналистам то же самое сказала. Что нужна страховка на высоком уровне. Среди конкурентов партии «Русич» и фирмы «Банзай». И они найдут, не сомневайся. Потому что я им помогу. И Чуткий в Думу не пролезет. Так что заморачиваться из-за него не стоит, — заключила Калязина.

— Спасибо, что просветила, — сказала Александра. — Уже легче. Вот если бы ты и остальные мои проблемы решила…

— Легко! — Алена довольно засмеялась.

— Тебе Феликс про нашу злополучную съемку ток-шоу рассказывал? — мрачно спросила Барсукова. — Когда майор Мелешко за теткой в парике гонялся?

— Рассказывал, — ответила Калязина. — Только почему — злополучную? Он же твой окончательно смонтированный вариант посмотрел и остался доволен. Я, между прочим, тоже его посмотрела. Живо, динамично. На следующей неделе Феликс ставит его в сетку вещания.

— А мне он об этом почему не сказал? — обиженно спросила Саша.

— Потому что сначала ему надо было со мной посоветоваться, — отрезала Алена. — А что? — Она внезапно засмеялась. — Такого шоу у нас и вправду еще не было. Надеюсь, зрителю понравится.

— Сомневаюсь я что-то… — Барсукова покачала головой. А потом спросила: — Ты слышала про убийство Юрия Костенко?

Алена слегка изменилась в лице.

— Да, — осторожно проговорила она. — А тебя-то это каким боком касается?

Саша вздохнула и коротко пересказала подруге историю с «подставой» Полуянова.

Выслушав ее, Алена немного помолчала, потом с недовольным видом поднялась и снова включила кофеварку.

— Знаешь, — произнесла она задумчиво, — я бы на месте твоего отца, не говоря уже о Мелешко, не стала рыть носом землю из-за этого убийства. Оно может оказаться совсем не простым…

— Тебе что-то известно? — насторожилась Саша.

— Что может быть известно мне — женщине, сидящей дома с ребенком? — невесело усмехнулась Алена. — Но мой тебе совет: держись от этого подальше.

— Не могу. — Младшая подруга сердито прищурилась. — Мы, как тебе известно, работаем и на кандидата Полуянова тоже. И если его действительно хотят подставить, то неизвестно, чем эта подстава обернется для нашего канала. Поэтому нужна информация.

— Я все понимаю, — сказала Калязина. — Но, если честно, лезть в это дело не хочу. Потому что боюсь.

У Саши резко испортилось настроение. Действительно, Алене есть, за кого бояться. У нее сын. Любимый сын, любящий муж и комфортабельный дом, в котором пахнет вкусной едой. И рисковать этим она не будет ни при каких обстоятельствах. Алена многое знает, но использует свои знания редко. И конечно, она права.

— Ладно, Аленушка, извини, — тихо проговорила Саша. — Может быть, пойдем на улицу, слепим снежную бабу? Ведь Наследник снежных баб еще не видел, правда?

— Правда, — решительно выдохнула Алена. — Вот сейчас кофе еще выпьем и пойдем лепить. А пока послушай, что говорят об убийстве Костенко. Собственно, ходят две версии. Первая: его замочил какой-то отморозок. Который не представлял последствий содеянного. Против этой версии одно обстоятельство: Костенко просто не мог встать на пути у каких-то отморозков. Не тот круг общения и деятельности. Вторая версия: Костенко убрал кто-то очень могущественный. Который выступил против тех сил, что стояли за Костенко. И это очень тревожит серьезных деловых людей.

— А что его с ними связывало? — осторожно поинтересовалась Саша.

— Костенко отмывал «грязные» деньги, — тихо ответила Калязина. — Очень большие деньги и на самом высоком уровне. Но и это еще не все… Не знаю, известно ли тебе, что он был «голубым». И входил в высшую касту подпольных «голубых». Там такие люди, о которых лучше и не заикаться. И они рассматривают это убийство как посягательство на свой тайный орден. А это более чем серьезно. Поэтому повторяю — не лезь.

— А про то, что к убийству может иметь отношение Чуткий, ты ничего не слышала? — спросила Александра, пропуская предостережение подруги мимо ушей.

— Нет, — сказала Алена. — Чуткого в серьезных кругах считают выскочкой. Таких, как он, сначала терпят, дают бабок наскирдовать, а потом подминают под себя. Он, скорее всего, к убийству Костенко не причастен… А теперь пойдем бабу лепить.

…Снежная баба получилась у телеведущих просто замечательная! С морковкой вместо носа и огромной кастрюлей «Цептер» вместо шляпы — кухонной посудой других фирм в доме Калязиных не пользовались.

— А не украдут кастрюлю? — спросила раскрасневшаяся Саша, любуясь творением своих и Алениных рук.

— Это с охраняемой-то территории? — засмеялась Алена. — Ты же знаешь, у нас тут настоящий коммунизм. А давай еще маленького снеговичка слепим!

— Ты думаешь, Феликс разрешит нам еще одну кастрюлю взять? — засомневалась Саша.

— Это я беру на себя! — объявила старшая подруга и с решительным видом направилась в дом.

Снеговичок, ростом раза в три меньше бабы, тоже вышел на славу, и Алена лично водрузила на его голову ослепительно сверкающую на солнце кастрюлю.

— Между прочим, мы с тобой весь снег извели, — засмеялась она. Действительно, вокруг дома снова вовсю зеленела коротко подстриженная газонная травка. — Наследник уже скоро проснется. — Калязина озабоченно взглянула на часы. — Наверное, обалдеет от счастья.

— Как жаль, что я этого не увижу, — вздохнула Александра, вспомнив, что ее ждет монтажка.

— Я все на камеру сниму, — пообещала Алена. — И пришлю тебе на студию по электронной почте.

Выезжая за ограду территории поселка, Саша еще улыбалась, предвкушая радость Наследника. Но потом ее мысли вернулись к разговору с Аленой по поводу убийства, и девушка резко нахмурилась. Машин в этот час на Приморском шоссе было много, и Саша решила не сворачивать на Ушаковский мост, а проехать через Кантемировский прямо на улицу Павлова, где обитал родной канал «Невские берега».

Действительно, так получилось быстрее, и Сашино настроение снова улучшилось, прежде чем она заметила на набережной знакомую женскую фигуру, возившуюся с замком новенькой «шкоды» цвета навозной мухи.

«Нет, только не это! — мысленно взмолилась девушка. — Только бы она оказалась здесь случайно, по каким-нибудь своим делам, не имеющим отношения к каналу! Может быть, рядом живут ее родственники или знакомые… Да и вообще, кого она надеется застать в студии вечером в воскресенье?»

Кого-кого… Саша вздохнула. Каждая собака знает, что вечером в воскресенье в студии можно застать ее, Александру Барсукову, и ушлая Сивка-Бурка без труда выудила у кого-то эту информацию.

В подтверждение Сашиных мыслей Северина Анатольевна Бурковская заперла наконец свою машину и пешком направилась прямехонько на улицу Павлова. «У нее наверное электронный замок сломался», — сочувственно подумала телеведущая. Но при мысли о том, что сейчас придется беседовать с Бурковской, сочувствие как рукой сняло. «Если я сейчас пережду полчаса, то сэкономлю гораздо больше времени, — решила девушка. — А за полчаса Северина узнает, что меня на работе нет, и уберется восвояси».

Она стала крутить головой, выбирая место для временной стоянки, и только присмотрела его, как вдруг боковым зрением заметила, что из-за мостовой опоры по направлению к улице Павлова с явным превышением скорости мчится заляпанная грязью «шестерка».

«Водитель, наверное, пьян»… — успела подумать Саша. А дальше все было как в замедленной съемке, и в сознании девушки отпечатались малейшие нюансы происходящего.

Перескочив низкий поребрик, «шестерка» вылетела прямо на тротуар, по которому неторопливой походкой вышагивала Сивка-Бурка. Женщина медленно — очень медленно! — стала оборачиваться. «Все, конец, нельзя на это смотреть», — возвестил Сашин внутренний голос. «Номер!» — возразил ему другой голос.

Но дальше произошло нечто невероятное. Тучная Северина Бурковская, оглянувшись и увидев летящую прямо на нее машину, вдруг неожиданно легко подпрыгнула и отлетела в сторону — в заросли какого-то густого кустарника. «Шестерка» взревела, дала задний ход, развернулась, вырулила на проезжую часть и стала удаляться, быстро набрав скорость. Саша до полу утопила педаль газа и помчалась следом, думая только об одном: нужно разглядеть номер и немедленно сообщить его в ГИБДД.

29. И нет нам покоя…

Северина открыла глаза и попыталась приподнять голову. В висках застучало, а перед глазами замелькали маленькие разноцветные точки. Первые секунды она не могла понять, почему так болит все тело, саднит ладони и какая кошка вцепилась когтями в ее лицо. Чуть позже биение в висках утихло, точки перед глазами перестали мерцать, и она сообразила, что просто лежит на спине и смотрит на звезды сквозь причудливое сплетение веток, которые своими острыми шипами впились ей в лоб и щеки.

Потом Северина вспомнила, что произошло. «Вот как это бывает, — подумала она. — Слепой случай в лице пьяного водителя отменяет все твои планы, расписанные на несколько месяцев, а то и лет вперед». Почему это должно было случиться именно с ней? Не оглянись она, поддавшись какому-то неведомому зову, не сработай ее реакция столь стремительно, не окажись ее тело таким на удивление послушным, все было бы кончено. И не было бы больше на свете Сивки-Бурки — так, кажется, называют ее телевизионщики.

Она попыталась пошевелиться, отчего шипы кустарника сильнее впились в кожу лица и ладоней. «Конечно, другого куста ты себе выбрать не озаботилась, — отругала себя Бурковская. — Обязательно надо было падать в шиповник. Вот корова неповоротливая… Корова»… — Северина замерла, пытаясь понять причину беспокойства, вызванного этим словом. Нет, она не страдала комплексом полной женщины. К своей полноте она относилась с должной долей иронией. Но «корова» стучалась в мозг, требуя от него работы.

Бурковская вновь закрыла глаза, и вдруг перед ними ясно предстала картинка: «Жигули» медленно разворачиваются, и сквозь заднее стекло, словно прощаясь, Северине кивает коровья морда с лампочками вместо глаз. От этого воспоминания Бурковская дернулась, приподнялась и заставила себя начать выбираться из кустов. Обрывки мыслей постепенно складывались в нечто определенное. И эта определенность ей ужасно не нравилась…

«Вот оно как, — думала Северина, на четвереньках продираясь сквозь шиповник. — Корова на заднем стекле… Наверное, бывает, что в минуту опасности человек видит то, чего нет на самом деле. Но все же моя любимая наука настаивает на обратном: в экстремальной ситуации человек замечает такие мелочи и подробности, каких в обычных обстоятельствах не заметил бы. Кроме коровы, был еще и номер. Старый, четырехзначный. Таких номеров в городе мало. Я, конечно, не помню, какой номер был у той „шестерки“, но номер этой я видела и запомнила отчетливо…»

Цепкие когти шиповника наконец отпустили Бурковскую. Она медленно поднялась на ноги и с радостью отметила, что голова почти не кружится и глаза видят все вокруг нормально. Она огляделась и удивилась безлюдности места, в котором оказалась. Два двухэтажных каменных строения скрывались за густыми зарослями деревьев и кустов. Возможно, в них тлела какая-то жизнь, но вокруг не было ни звуков, ни шорохов. Машины, правда, по улице изредка проезжали, но никто из водителей и не подумал остановиться, чтобы предложить помощь. Северина усмехнулась, представляя себя со стороны — грязная, ободранная, исцарапанная, с трудом принявшая вертикальное положение. Даже если кто-то и наблюдал за ее мучениями, то, скорее всего, сделал один-единственный вывод. Тот, что редко подвигает людей к состраданию и попыткам помочь…

Вернувшаяся на место происшествия Саша Барсукова застала ее вполне пришедшей в себя. Северина уже выбралась из колючих зарослей и прихрамывая направлялась к месту, где оставила свою «шкоду». Ее дорогой светло-бежевый плащ напоминал наряд, только что выуженный из помойки, а обычно безукоризненная прическа была похожа на «ирокез» панка. Но главное — она была жива, и Александра перевела дух.

— Северина Анатольевна! — позвала она, выходя из своей «ауди». — Подождите! Я могу вам чем-нибудь помочь?

Сивка-Бурка медленно повернула лицо — оно было в грязи и кровавых ссадинах.

— Садитесь в мою машину, Северина Анатольевна! — решительно проговорила телеведущая. — Вам срочно нужно в больницу.

Бурковская отрицательно покачала головой.

— Спасибо, — еле внятно пробормотала она. — Я сама доберусь.

— Не сомневаюсь, — улыбнулась Саша. — Но я довезу вас быстрее. И со мной вам будет спокойнее. Вдруг за вами охотится не только эта «шестерка», но кто-нибудь еще?

— Охотится? — Бурковская потерла лоб ладонью. — Это был просто пьяный…

— Возможно, — не стала спорить девушка. — Пожалуйста, садитесь.

Северина некоторое время постояла в нерешительности, затем медленно пошла за Сашей к ее «ауди».

Усадив Бурковскую на переднее сиденье, Саша достала автомобильную аптечку и начала обрабатывать царапины перекисью водорода. К счастью, царапины оказались неглубокими.

— Я такое только в кино видела, — призналась девушка. — У вас потрясающая реакция.

— Реакция?.. — слабо улыбнулась Северина. — Это спортивный опыт. Лет десять назад я увлекалась полевым пейнтболом.

— Вы? — поразилась Саша.

— Трудно поверить? — усмехнулась Сивка. — Я — и пейнтбол?

— Нет, что вы… — пробормотала Саша и поспешила перевести разговор на другую тему. — Кто желает вам зла, Северина Анатольевна? Кто это был? Вы ничего не запомнили?

— Послушайте! — возмущенно вскинулась Бурковская и тут же сморщилась от боли. — С чего вы взяли, что кто-то желает мне зла?

— Это скоро выяснится, — спокойно ответила девушка. — Я уже передала информацию в ГИБДД. Надеюсь, они его быстро поймают. А куда вы шли? К нам на студию?

— Почему вы так решили? — удивилась Северина. — Нет. Сегодня воскресенье, и я решила выбраться в гости к подруге. Она живет в доме номер четырнадцать на улице Павлова. Но я знаю, что в это время там совершенно невозможно припарковаться. А дворовая арка заперта. Вот и решила пройтись.

«Для человека, только что посмотревшего в глаза смерти, она держится просто отлично, — подумала Саша, закрывая аптечку. — Неужели все пейнтболисты такие? Заняться и мне, что ли, пейнтболом?»

— Северина Анатольевна, — сказала она вслух. — Все-таки мне не хотелось бы оставлять вас, пока не нашли эту «шестерку». Вот-вот должны позвонить из ГИБДД.

— В таком случае проводите меня к подруге, — милостиво позволила Бурковская.

Саше не оставалось ничего, как согласиться.

Подругу Северины девушка узнала — эта средних лет и способностей актриса в последнее время часто снималась в сериалах, играя коррумпированных чиновниц и уличных продавщиц. Увидев Бурковскую, она заохала и потащила ее в ванную переодеваться. Саше было предложено пройти в гостиную.

Усевшись на диван, девушка начала разглядывать развешенные по стенам портреты знаменитостей с дарственными надписями. И тут зазвонил ее мобильный телефон…

Прежде чем в гостиную вернулись хозяйка и одетая в розовый махровый халат Северина, Саша успела выслушать информацию, которую ей любезно сообщил инспектор ГИБДД, оказавшийся ее поклонником, и перезвонить отцу. «Все еще больше запутывается, — с тоской подумала она. — Интересно, мне удастся сегодня добраться до монтажки или нет?»

Усадив Северину в кресло, хозяйка ушла хлопотать на кухню. И лишь тогда Бурковская повернулась к Саше.

— Вам удалось что-то выяснить? — поинтересовалась она.

— Да, Северина Анатольевна. — И Александра честно пересказала ей то, что узнала от гибэдэдэшника.

Бурковская выслушала ее со стоическим спокойствием.

— Тот факт, что машина принадлежит партии «Русич» и ее водит один из сотрудников Василия Петровича Чуткого, — сказала она сухим тоном, — еще ничего не означает. Возможно, этот сотрудник был сильно пьян. Надеюсь, сотрудники ГИБДД это выяснят…

— Они уже это выяснили. — Саша отвела глаза. — Он был абсолютно трезв.

— И что он говорит? — вскинула брови Бурковская.

— Говорит, что в машине была техническая неисправность, — ответила девушка. — Но и это будет проверено… Почему вы, Северина Анатольевна, категорически отвергаете то, что партия Чуткого может иметь отношение к этому… инциденту? Ведь вы работаете на соперника Чуткого, и всем это известно.

Северина усмехнулась.

— Вы считаете, этого достаточно, чтобы устраивать покушение на меня? — недовольно процедила она сквозь зубы. — Но какой в этом смысл?

Саша и сама понятия не имела, какой в этом смысл.

— Не знаю, — честно сказала она. — А вообще у вас есть враги, Северина Анатольевна?

Северина помотала головой.

— Враги, которые бы покушались на мою жизнь? Нет, конечно. Я думаю, что все это недоразумение…

Уставший к вечеру водитель не рассчитал габариты, не вписался в поворот… А то, что он является сотрудником Чуткого, просто совпадение.

— Но вы же сами водите машину, — устало вздохнула Саша. — Какие габариты, какой поворот?

— Ах, Александра, чего только не бывает на дорогах… — усмехнулась Бурковская. — Да и вообще не стоит больше говорить об этом. Я чувствую себя нормально. Голова не кружится, не тошнит. Сотрясения мозга, следовательно, нет. Я немного отдохну, а потом поеду домой. Если вы беспокоитесь о моей безопасности, Александра, то уверяю, ваше беспокойство напрасно. Благодарю вас за помощь.

Саша поняла, что больше она от Северины ничего не добьется, и поднялась. Ее никто не удерживал.

Бурковская вернулась к себе домой около полуночи. Запихнув испорченный плащ в стиральную машину, она наполнила ванну и добавила в нее душистого геля. Потом поставила на складной столик бутылку коньяку, крохотную серебряную стопочку и, подумав, дополнила натюрморт двумя апельсинами.

Во-первых, ей было необходимо расслабиться и прийти в себя. Во-вторых, она собиралась обдумать, наконец, сегодняшнее ужасное происшествие в тепле и покое.

В том, что ее хотели убить, Бурковская не сомневалась. Ведь не обернись она вовремя, от нее и мокрого места не осталось бы. Оставалось понять, кто и за что. Она знала, кому принадлежит «шестерка» с четырехзначным номером и коровой у заднего стекла. «Шестерка» принадлежит «шестерке» Чуткого — мрачному типу по имени Никита, которого чаще называют Кит. Кит этот иногда появлялся вместе с Чутким в качестве то ли телохранителя, то ли мальчика на побегушках, и Северина подозревала, что Чуткий держит его для каких-нибудь «деликатных» поручений. Она также подозревала, что Никита не избежал в своей жизни мест, не столь отдаленных, но с Чутким они это никогда не обсуждали. Значит, теперь Киту досталось вот такое «деликатное» поручение… Ну что ж, на этот раз ему не повезло. Зато повезло ей, Северине.

«Что же ты, Васенька, со мной делаешь? — с горечью усмехнулась Бурковская и одним глотком выпила коньяк, налитый в серебряную стопочку. — И что ты делаешь с собой?» Если бы не эта ушлая тележурналистка, вряд ли бы менты вышли на Кита. А она сама могла и не заметить корову за стеклом. «Что же ты, Васенька такого низкого мнения о моих способностях? — Северина внезапно обиделась. — И главное — как ты теперь будешь выпутываться из этой истории?» Кит сидит в КПЗ, а завтра, возможно, дернут и самого Васеньку. Конечно, он вывернется, но все равно — нельзя же быть таким идиотом! Она поймала себя на том, что думает о покушении на собственную жизнь уж слишком отстраненно. И даже сочувствует Чуткому, что он все так плохо организовал. А ведь он хотел ее убить. Ее. Убить. Но за что?

Северина взяла апельсин и начала снимать с него кожуру. Итак, за что Чуткий хотел ее убить? Хотел? — спросила она себя. А может быть, он не отказался от этого намерения и собирается повторить попытку? Чуткий не из тех, кто возвращается с половины дороги. Но ведь и она не похожа на… жертвенную корову. Он должен это понимать!

Она положила в рот дольку апельсина, прикрыла глаза и начала искать ответ на самый главный вопрос: за что? В сущности, она догадывалась за что, но подсознательно не хотела формулировать ответ. Слишком чудовищной получалась эта формулировка…

Вчера, когда Чуткий приехал к ней после своего партийного сборища, она не утаила от него ни единой мелочи из разговора двух подвыпивших журналистов, подслушанного во Дворце культуры железнодорожников. И увидела, как испуганно забегали его глаза и как за несколько мгновений из самоуверенного мужчины он превратился в жалкую тряпку. «Но что же теперь делать?» — в отчаянии Чуткий схватился за голову, и Северина даже засомневалась: он ли это? Значит, все, что говорили журналисты, было правдой.

«Журналисты должны замолчать, — сказала она деловито. — Но только без глупостей! Я думаю, нужно заплатить им, причем такую сумму, от которой они не смогут отказаться». При этих словах Чуткий недовольно поморщился — даже в такой ситуации мысль о том, что кому-то придется платить, была ему неприятна. «И расскажи наконец, что там с этим „Банзаем“? — спросила она. — Неужели действительно туда подмешивают какую-то гадость?» Чуткий замялся, и она поняла, что и здесь журналисты говорили правду. Но как, как он мог в это влезть? И почему не посоветовался с ней? Впрочем, теперь рассуждать об этом было поздно…

«Допустим, с журналистами я проблему так или иначе решу, — хмуро сказал Чуткий. — Но что делать с..? — Он снова обхватил голову руками. — Ведь мы даже не знаем, с какой стороны ожидать удара».

Это «мы» весьма позабавило Бурковскую, и она с трудом сдержала усмешку. «В таких ситуаций существует только один способ спасения», — сказала она. «Какой?» — в глазах Чуткого промелькнула надежда. «Тебе нужно исчезнуть с лица земли, — отчетливо выговорила Северина. — Навсегда».

«Как это исчезнуть? — обомлел Чуткий. И, к ее удивлению, добавил: — А как же партия? А как же Дума?» И тогда она наконец позволила себе улыбнуться. «Не пугайся, Васенька. — С этими словами она приблизилась к Чуткому и положила руку ему на плечо. — Твоей партией займусь я. По крайней мере, все будут так думать. А ты уйдешь в тень. С новым именем. И возможно, с новой внешностью». — «Ты с ума сошла! — заорал он. — Как это я уйду в тень? Я, Василий Петрович Чуткий, несколько лет приучал народ, что это имя значит многое, что Чуткий и партия „Русич“ — близнецы-братья! Что Чуткий — фигура солидная и влиятельная! А ты предлагаешь заменить меня собой? Но кто ты такая? Ты же никто!»

И тогда в Северине взыграла злость. «Меня зовут Северина Анатольевна Бурковская! — отчеканила она. — И между прочим, партию „Русич“ придумала я! И это я приучила народ к твоему имени. Ничего страшного, приучу и к своему. Я советую тебе подумать над моим предложением. И не очень долго — ты слишком рискуешь. А мертвым не нужны ни имена, ни партии, ни деньги. Народ забудет тебя раньше, чем завянут венки на твоей могиле». — «Не каркай! — еще громче заорал Чуткий. — Я сумею себя защитить. В гробу я видал эту правиловку!» — «Ты нужен мне живой! — тоже заорала Северина. — А если ты не сделаешь так, как я предлагаю, то… твоя жена узнает, с кем она жила все эти годы!»

Конечно, она сразу пожалела, что выкрикнула это. Но тогда она просто не сумела сдержаться.

И наверное, он испугался, поверив ей. Подумал, что она собирается его шантажировать. Что мечтает возглавить его партию. А ей ведь нужно только одно: чтобы он был жив и чтобы он был с ней!

Северина выпила еще одну стопочку коньяка. Она придумала, как убедить Чуткого принять ее план. Ему некуда деваться. Жизнь в тени трудна только первое время. А теневая власть даже слаще той, что на виду. Уж кому, как не ей, Северине Бурковской, это знать…

30. Спектакль окончен, по домам…

Александра Барсукова вернулась домой за полночь и, как обычно, занялась просмотром электронной почты. Внимание телеведущей привлекло послание за подписью «Стрингер». Некто сообщал, что имеет сведения о предстоящем покушении на Василия Петровича Чуткого, и предлагал встретиться, дабы обсудить материальную сторону вопроса. Саша вздохнула, переслала копию письма в Городское УВД и решила, что завтра предупредит самого Чуткого, а со «Стрингером» встретится, когда появится хоть какая-то перспектива досуга. Интуиция подсказывала ей, что, скорее всего, послание — очередная пиаровская «утка» со стороны изобретательного руководителя «русичей».

Через некоторое время она снова натолкнулась на послание «брата Медарда».

«Я уже не могу питать надежду сбросить тяжкое бремя грехов и обрести прощение и вечное блаженство, проклиная самого себя и жизнь свою, я в безутешном отчаянии готов хоть сейчас умереть, если со всей правдивостью, в глубоком сердечном сокрушении, не открою вам как на исповеди все, что со мной произошло…

Уважаемая Александра Николаевна! Полагаю, что вы так же, как и я, считаете, что любое зло, происходящее на земле, должно быть наказано. Только некоторые, считая так, ждут, что наказание это осуществит кто-то другой. Иные же берут на себя бремя ответственности и исполняют предназначение миссионера добра и справедливости. Поэтому, когда Вы отыщете истину в очередной криминальной драме, подумайте, кого в действительности следует винить за содеянное. А то, что вы ее отыщете, я не сомневаюсь».

«Черт возьми! — рассердилась Саша. — Он словно дразнит меня и жаждет во всем мне признаться. Конечно, это не такое уж и редкое желание для преступника, многие из них просто ищут одобрения своим действиям. Ладно, если он уверен, что я найду истину, я ее найду. Он полагает, что до него не добраться? Зря».

Решительно щелкнув «мышкой», Саша выключила компьютер. Потом она позвонила Миловской и попросила пригласить на завтра в редакцию старейшую сотрудницу Театральной академии, о которой рассказывал Томашевич. А также — Перова и Ирену Игоревну, с которыми они познакомились на съемке злополучного ток-шоу «Небывальщина»…

Манефу Николаевну Урбанскую, Виктора Владимировича Перова и Ирену Игоревну Белую встречали Мила Миловская и Александр Лапшин, которого все трое гостей канала знали еще по театральному институту. У Ирены Игоревны, тогда еще ассистентки факультета драматического искусства, Лапшин четыре года постигал основы сценической речи, а Перов, как заведующий кафедрой актерского мастерства, посещал все экзамены без исключения и знал всех студентов в лицо. Что касается столетней старухи, то о ней говорить излишне. Когда-то, пригласив в свой сейф юного Лапшина, она долго уговаривала его снять перед третьим туром серьгу из уха. Но Лапшин уже тогда был не в меру упрям и Манефу не послушался, отчего оказался на грани провала. Но серьга в ухе — символ свободы и независимости — осталась.

Когда гости расселись в редакции, пришла Саша Барсукова и обратилась к ним с такими словами:

— Я пригласила вас для того, чтобы попросить о помощи. Возможно, ваши профессиональные память и интуиция помогут нам вместе разгадать один ребус. А проще говоря, нужно узнать одного человека. Или, как говорят криминалисты, опознать.

— Этот человек — преступник? — глубоким контральто спросила Урбанская.

— Возможно, — кивнула Саша. — Я предполагаю, что он учился в вашем вузе.

— Если он учился в нашем вузе, мы его узнаем, — сказала Манефа Николаевна. — Даже если на его лице будет толстый слой грима.

— Без грима тут наверняка не обошлось. — Барсукова нахмурилась. — Ирена Игоревна, вы этого человека уже видели. Помните ту женщину, которая во время съемок ток-шоу нападала на Полуянова?

— Эту женщину я не знаю, — уверенно проговорила Белая. — Она не училась в нашем вузе.

— Возможно, вы не очень вглядывались в ее лицо, — произнесла Саша. — Да и вообще вы не могли видеть ее лица. Вы же сидели в четвертом ряду, а она — в первом. Сейчас я покажу вам ее крупный план.

Ирена Игоревна демонстративно повела плечами. Урбанская и Перов, словно извиняясь за свою коллегу, ободряюще улыбнулись Александре.

Она включила видеосистему. На мониторе замелькали кадры с «Надеждой». Вот она оглядывается по сторонам, вот вызывающе смотрит в объектив, вот произносит обвинительную речь, размахивая руками…

— Господа, — тихо проговорила Урбанская, глядя на экран. — Я, возможно, выжила из ума, но ведь это… Павлуша. Павлуша Лосин, черт меня подери! Ты помнишь этого мальчика, Витенька? — обратилась она к профессору Перову. — Он играл в спектакле Дон Жуана.

— Лосин? — пробормотал Перов. — Это не тот ли мальчик, который не явился на дипломный спектакль, когда приезжала комиссия из Министерства культуры?

— У тебя прекрасная память, Витенька, — сказала Манефа. — Его еще в Москву приглашали, а он захотел остаться в Питере.

— Да, и провалился на всех показах, — подала голос Ирена Игоревна. — У него до четвертого курса шипящие западали. Он и здесь шепелявит. Лодырь!..

— У вас нет сомнений в том, что это именно Павел Лосин? — спросила Александра.

— У меня нет, — подтвердила Урбанская. — Возможно, у молодого поколения…

— Это точно Лосин, — скривилась Ирена. — Я могу сомневаться насчет внешности, но дефект речи у него характерный. Да и голос не изменился. Несмыкание связок так и не удалось вылечить окончательно.

— Да, теперь я тоже уверен, — кивнул профессор Перов. — Своенравный был паренек, но талантливый… Что же это он за спектакль у вас устроил? Это нынче актеры так зарабатывают?

«Что и требовалось доказать, — подумала Саша. — Пора наведаться в приют имени Коллонтай. Ведь именно там находится компьютер, с которого мне были посланы сообщения».

Пирогов действовал по плану, придуманному Андреем Мелешко. Он сообщил Оксане Полуяновой, что отпечатки пальцев на пистолете ее мужа смазаны и идентификации не поддаются, а свидетель убийства тоже никуда не годится. Реакция Оксаны была ужасной. Ее лицо перекосилось так, что Игорь даже испугался за красавицу.

— Но как же?.. — хрипло прошептала она. — Отпечатки не могли быть смазаны.

— Почему? — ласково спросил Пирогов.

— Я не знаю! — воскликнула она с отчаянием в голосе. — А свидетель? Почему вам не нравится свидетель?

— Потому что при повторном вызове в органы внутренних дел он не подтвердил своих показаний, — улыбнулся Игорь. — Более того, он утверждает, что ранее вообще не давал никаких показаний. Ну разве можно всерьез воспринимать такого свидетеля? Не исключено, что кто-то просто воспользовался и дал показания, в достоверности которых милиция теперь справедливо сомневается.

— А зачем его вызывали повторно? — В глазах Оксаны застыл ужас.

— Иногда так делается, чтобы уточнить какие-либо подробности, — терпеливо объяснил Игорь. — Вы этого не знали?

— Нет…

— Так что, уважаемая Оксана Валерьевна, я не могу выполнить ваше поручение, — вздохнул частный детектив. — Все это похоже на подлог, а моя репутация мне дорога.

— Почему подлог? — пролепетала красавица. — Вы не можете… Я все выясню… Мой муж — убийца…

— Обратитесь с этим заявлением в прокуратуру, — предложил Игорь. — Это и проще, и обойдется вам дешевле.

— Я… вы… вы еще пожалеете! — взвизгнула она и вскочила. — Вы тупица! Не справиться с таким простым делом!

— Всего доброго! — Игорь проводил даму широкой улыбкой.

А когда она вышла из здания офиса сыскного агентства, схватил трубку телефона.

— Володя, она вышла, — проговорил он. — Действуйте… Я к вам подключусь, только вот за майором Мелешко заеду…

Частный сыщик Игорь Пирогов и майор милиции Андрей Мелешко сидели, как в старые добрые времена, в неприметной «девятке» и слушали «радиопьесу». Вообще-то Мелешко не положено было ее слушать, поскольку санкции на прослушку у него не было. Но между соблюдением законности и интересами дела он выбрал дело. А санкцию… санкцию можно будет и задним числом получить. Если разговоры окажутся содержательными и интересными для следствия.

Выйдя из пироговского офиса, Оксана Полуянова села в машину и помчалась на Петергофское шоссе. «Хвоста» за собой она, конечно же, не заметила — не до того ей было. Вскоре Томашевич сообщил, что расстроенная женщина переступила порог «Элитного общежития имени Коллонтай» и встретилась там с одним из сотрудников. Еще через некоторое время выяснилось, что имя этого сотрудника — Павел Лосин и он работает в приюте санитаром. Тогда Пирогов и попросил переключить трансляцию прослушивания на его «девятку»…

— Я не могу понять, — сказал Игорь Андрею, когда в «радиопьесе» возникла пауза, — что связывало безработного актеришку и делового человека?

— Совместно проведенные молодые годы. — Мелешко пожал плечами. — И не забывай: Костенко, как директор приюта, был работодателем санитара Лосина.

— Из-за этого не убивают, — возразил Игорь.

— А мы еще не знаем, он ли убил Костенко, — сказал Мелешко. — Что-то подсказывает мне — хлипок он для такого дела. Ты послушай, какая истерика!

В наушниках раздался треск, а затем послышался действительно истерический голос Лосина.

— Ты все испортила! — кричал он. — Я ведь предупреждал тебя, что отпечатки следует сделать аккуратно. Неужели это было так трудно? Чего ты дергалась? Он же спал со снотворным.

— Я не дергалась, — отвечал ему голос Оксаны. — Я прижала пальцы и не понимаю, почему они смазались. Может быть, этот длинноносый сыщик их смазал…

— Он — профессионал, он не мог! — перешел на визг Лосин.

— А по-моему, он полный лох, — возразила Оксана. — И алкоголик. Видел бы ты, какой бардак у него в конторе…

— Врет! — оскорбился Пирогов. — Никакого бардака у меня нет. Чего зря наговаривать-то?

— И что теперь прикажешь делать? — продолжал визжать Лосин. — Из-за твоего разгильдяйства мы завалили такой чудесный план!

— Из-за моего разгильдяйства? — возмутилась женщина. — А кто придумал этот идиотизм со свидетелем? Почему ты не подумал, что его могут вызвать еще раз? Зачем нужно было изображать этого инвалида? Почему ты не пришел в милицию от себя лично? Все никак от своего актерства избавиться не можешь! Актеришка!

— Дура, — вдруг спокойно ответил Лосин, и Пирогов с Мелешко вздрогнули — им показалось, что это слово произнес совсем другой человек. Но откуда там было взяться третьему? Оксана Полуянова и Павел Лосин были в комнате вдвоем. — Я не актеришка. Я артист. Настоящий артист. Я продумал все. Они не должны были добраться до этого парня без моего ведома!

— Но добрались же! — крикнула Оксана. — И увезли, и допросили. Я ведь говорила, что в твоем плане слишком много дырок.

— План был идеальным… — возразил Лосин. — Я не виноват, что у тебя дрогнула рука, когда ты прижимала пальцы своего мужа к пистолету.

— У меня не дрогнула рука… — упрямо пробормотала она.

— Ладно, что уж теперь локти кусать? — со злостью проговорил Лосин. — Теперь придется идти в ментовку в другом образе. Твоего мужа в тюрьму сажать надо. Иначе плакали твои денежки.

— Надо, — задумчиво согласилась Полуянова. — Только теперь нужны какие-то другие доказательства…

В эфире повисла долгая пауза.

— Может быть, черт с ним, с твоим мужем? — наконец проговорил Лосин. — Денег, которые я изъял у Костенко, хватит, чтобы съездить к морю. А потом что-нибудь придумаем. Я сыграю твоего адвоката. Попробую убедить Полуянова дать тебе развод.

— Все бы тебе играть! — воскликнула Оксана. — Он не даст развода. Он уверен, что я без него в яму скачусь. — Она зло усмехнулась.

— Ты раньше про него другое говорила… — удивленно произнес Лосин.

— Иди ты знаешь куда! — закричала Полуянова и вдруг разрыдалась. — Все ты, все ты! Ты во всем виноват!..

В переговорном устройстве послышался треск, а затем — голос Томашевича.

— Игорь Петрович, по-моему, в сторону объекта направляется «ауди» Александры Николаевны. Сейчас машина проедет мимо, я посмотрю номер…

— Сашка? — воскликнул Мелешко. — А ее-то за каким чертом туда понесло?

— Вышла на след, — усмехнулся Пирогов. — Наверное, опять собственное расследование проводила. Жалко, испортит нам всю малину. Хотелось бы еще этих приматов послушать. Что они теперь делать собираются?

— Так давай Сашку задержим! — воскликнул Мелешко. — Прикажи Томашевичу, чтобы не пущал!

— Володя! — заорал Пирогов в переговорник. — Задержи ее во что бы то ни стало!

— Это невозможно, — отозвался спокойный голос Томашевича. — Она уже проехала. К тому же она не одна, а с полковником Барсуковым. Как я ему все это объясню?..

— Только его нам не хватало! — хором воскликнули Пирогов и Мелешко, а потом Пирогов дал по газам…

31. Да, я шут, я паяц, так что же?

В кабинете полковника, кроме самого хозяина и задержанного Павла Лосина, находились майор Мелешко, следователь прокуратуры Всеволод Бортко и журналистка Александра Барсукова. Допрос вел Бортко, но, отвечая на вопросы, Лосин обращался исключительно к Саше, чем очень раздражал присутствующих сотрудников правоохранительных органов. Хотя они и понимали, что не будь здесь сейчас Александры, возможно, бывший актер был бы менее разговорчив.

— Я знал, что вы меня рано или поздно отыщете. — Лосин любезно улыбнулся Саше. — Я и письма вам специально писал. Это были мои подсказки. И вы оказались на высоте, правда, я не думал, что вы найдете меня так быстро.

— Вы хотели, чтобы вас нашли? — удивилась Саша. — Зачем?

— Я артист. — Лосин скромно потупил взгляд. — А артист нуждается в зрителях и аплодисментах.

— Вряд ли вы дождетесь аплодисментов, — сухо проговорила телеведущая. — Я не поклонница театра жестокости.

— В чем же проявлялась моя жестокость? — с легким удивлением произнес Лосин. — В том, что я решил наказать Полуянова? Он — негодяй, и справедливость должна была восторжествовать.

— Костенко тоже был негодяем? — спросил Бортко. — И за это вы его убили?

— Костенко был негодяем, — согласился Лосин. — Но какие у вас основания утверждать, что его убил я? Его убил Полуянов!

— Почему же вы не пришли в прокуратуру и не рассказали все, что знаете? — удивился следователь. — Зачем понадобился этот громоздкий спектакль?

Лосин усмехнулся и принял расслабленную позу, откинувшись на спинку стула и забросив ногу на ногу.

— Да, сейчас я вижу, что все было не слишком хорошо продумано. Я — актер, а не режиссер. Но спектакль был необходим. При нынешнем положении вещей свидетелю опасно приходить в прокуратуру в своем облике. Поэтому я надел маску, а Оксана обратилась к частному сыщику. Мы не фальсифицировали факты, мы только организовали их подачу.

— Значит, вы писали мне письма, для того чтобы навести на Полуянова? — спросила Саша. — Но почему было прямо не назвать его имени? Зачем вам понадобился Гофман?

— С помощью Гофмана я пытался объяснить вам подоплеку преступления! — воскликнул Лосин. — Затем, чтобы вызвать в вас интерес. Если бы я просто сообщил факты, вы и ваши друзья из органов вряд ли бы ко мне прислушались, а если бы и начали проводить расследование, то ничего бы не нашли. Преступник остался бы безнаказанным.

— И что же изменилось сейчас? — строго спросил Бортко. — Кроме вашего свидетельства, фактов против Полуянова все равно нет. Более того, есть косвенные доказательства того, что вы лжесвидетельствуете.

— Какие доказательства? — Лосин выпрямился и удивленно посмотрел на Бортко.

Следователь переглянулся с полковником Барсуковым и недовольным тоном проговорил:

— Нам известно содержание вашего разговора с Оксаной Валерьевной Полуяновой, где вы обсуждаете отпечатки пальцев на орудии убийства.

Лосин замер, но губы его стали заметно подрагивать.

— Что она вам сказала? — спросил он.

— Это не имеет значения, — ответил Бортко. — Но вы же не отрицаете, что беседовали с ней об отпечатках на пистолете?

Лосин несколько секунд сидел молча. Потом решительно поднял голову и уставился на следователя.

— Да! — с надрывом воскликнул он. — Да, да и да! Но что нам было делать? Полуянов — хладнокровный и умный человек. Конечно, он стрелял в Костенко в перчатках. Глупо было бы думать, что он оставит на пистолете свои отпечатки. Более того, он выбросил сам пистолет. К счастью, я видел, куда он его выбросил. Полуянов уверен, что свидетелей убийства не было. Но они были! Все, что я рассказал от лица свидетеля, правда. Я действительно находился в том подвале и видел убийство. Вы спрашивали меня, для чего я устроил спектакль? Для того, чтобы сейчас здесь присутствовало начальство РУВД и представитель прессы. Иначе этим делом просто никто бы не стал заниматься. Ведь убийца — сам Полуянов!

— И все-таки вы лжесвидетельствуете, — скучным тоном произнес Бортко. — Вы не учли одной вещи. У Полуянова есть алиби. Убийство Костенко произошло двадцать первого октября сего года, не раньше восемнадцати часов и не позже двадцати часов двадцати минут, когда труп был обнаружен дворником. Но в этот промежуток времени господин Полуянов находился совсем в другом месте, чему имеется несколько десятков свидетелей. Изображая свидетеля убийства, вы сообщили, что оно произошло около восемнадцати часов. Это так?

— Ну да, — пробормотал Лосин. — Около шести или чуть позже…

— В таком случае свидетельства сотрудников концерна «Гермес» напрочь опровергают ваши показания. В это время Полуянов находился в своем офисе.

— Сотрудники лгут! — воскликнул Лосин. — Они покрывают своего босса!

— Увы, — развел руками Бортко. — Их показания против ваших. Как вы думаете, что перевесит?

— Хорошо! — решительно выдохнул Лосин. — Тогда я предоставлю вам мотив убийства. Я расскажу всю правду об отношениях Костенко, Полуянова и его жены.

— Что ж, мы вас выслушаем, — сказал Бортко.

Лосин сделал трагическую физиономию, закатил глаза и начал рассказ.

Слушая его, Саша Барсукова не могла ответить на вопрос: искренен сейчас этот человек или снова играет. Но в том, что Лосин был талантливым актером, она уже не сомневалась.

Он влюбился в Надежду Быстрову сразу же, как только увидел. Таких красивых девушек Павел за свои семнадцать лет еще не встречал. Но — о ужас! — Надежда была влюблена в другого. В неуклюжего, неотесанного простака Полуянова. Сам Павел был уверен, что ему предстоит играть роли принцев и героев-любовников. Поэтому он куда более подходил стройной белокурой Наденьке, нежели «простак» Полуянов. Лосин попытался привлечь внимание девушки, но тщетно: она боготворила своего Андрюшу. Тогда Павел решил приблизиться к Надежде с другой стороны — он сам подружился с Полуяновым. Это не составило труда: Лосин умел располагать к себе людей. Андрей был ему неприятен, но он смог убедить его в своих дружеских чувствах. Потом к компании прибился еще один «герой-любовник» — Юра Костенко, которого Лосин рассматривал как своего конкурента в борьбе за студенческий билет. У Костенко был тот же типаж, но гораздо меньше дарования. Вступительные экзамены очень сблизили всех четверых, но после первого же тура наступила трагическая развязка: Надежда Быстрова не попала в списки счастливчиков. Юноши дружно утешали ее, но Лосин заметил, что Андрей Полуянов не особенно переживает из-за провала своей подруги. Надежда тоже почувствовала это, и ее страдания стали еще горше…

Гораздо позже Лосин узнал, что тогда между Андреем и Надеждой произошло бурное объяснение. Она собиралась уезжать из Питера и почему-то была уверена, что Полуянов пожертвует учебой и уедет вместе с ней. Но Полуянов думал иначе. Он даже намекнул девушке, что их романтические отношения исчерпали себя. Вот тогда она и забралась на крышу «Театралки»… Павел был готов убить Андрея за такую жестокость. А тот искренне не чувствовал за собой никакой вины… Вскоре после отъезда Надежды они подрались в первый раз. Их разнимал Юрий Костенко, тепло относившийся к обоим.

Павел снова увидел Надежду осенью. Она приехала в Питер не в силах вынести разлуку с Полуяновым, который хоть и не поступил в институт, но остался здесь. И снова Лосин наблюдал ее страдания, и снова страдал сам. А когда Полуянов, устав от домогательств подруги, дал ей грубую отповедь, Павел пошел его бить. Сколько они покрушили тогда аппаратуры в лаборатории психологии, страшно вспомнить…

Не добившись ничего, девушка уехала в Барнаул уже насовсем. Она окончательно исчезла из жизни Павла, и теперь на него находила временами необъяснимая тоска. Тоска была сродни затмению, в такие дни он плохо соображал и ничего не помнил. Он успешно доучился в институте, но приступы тоски не позволили ему сделать карьеру. Лосин играл в нескольких театрах-студиях, перебивался с хлеба на воду, подхалтуривал на елках и презентациях, а потом начал выполнять и более деликатную работу: изображал двойников. На услуги двойников спрос возник в конце девяностых. Кто-то нанимал себе «двойника» из соображений собственной безопасности. Кто-то просто не имел возможности быть в двух местах одновременно. Несколько раз Лосин исполнял роль Юрия Костенко…

Когда Полуянов, забыв про давнишнюю вражду, однажды познакомил Павла со своей женой, он обомлел — на него смотрела юная, совсем не изменившаяся Надежда, которую теперь почему-то звали Оксаной. Лосин подумал, что это очередное затмение. Но сердце его забилось сильнее.

В отличие от Надежды, Оксана вполне благосклонно отнеслась к его ухаживаниям, и тогда Павел завел разговор об ее сходстве со своей первой любовью. «Не исключено, что это была моя сестра, — с непонятно злой усмешкой ответила красавица. — Полагаю, что юношей и девушек с нашей фамилией на свете живет достаточно. Наш папочка чрезвычайно плодовит. И что интересно — в законном браке у него детей нет».

Это объяснение очень возмутило Павла, он в него почти поверил. Получалось, что Андрей Полуянов женился на младшей сестре Надежды и теперь мучает ее. А он, Павел, — принц и герой — снова вынужден ходить кругами! К тому же он не был так обеспечен, как Полуянов. А Оксана постоянно нуждалась в деньгах — в этом отношении муж держал ее в строгости. Лосин бросился к Костенко с просьбой о денежной работе. Юрий устроил его в «элитное общежитие» санитаром, там зарплата была больше, чем у актера в театре, но и она не решала проблем Лосина. А потом черт его дернул однажды привести Оксану к себе на работу!..

То, чего он больше всего боялся, случилось. Оксана влюбилась в Костенко. Это было видно невооруженным глазом. Она зачастила на работу к Павлу, но эти визиты теперь служили только поводом, чтобы попасться на глаза Костенко. Лосин все понимал. Он надеялся, что равнодушие и холодность Костенко сведут на нет страсть Ксаночки. Но… Юрий стал оказывать ей знаки внимания! Зачем — одному Богу было известно! Ведь Костенко никогда не интересовался женщинами!

— В моей душе все переворачивалось, — с надрывом вещал Лосин. — Он всем дал понять, что у них с Ксаночкой роман. Что она — женщина его мечты. Что она скоро разведется с Полуяновым и выйдет за него. Это было невыносимо! Любимая женщина, которую я обрел после стольких лет поисков, уходит от меня к гею! Не дико ли?

— Вот вам и мотив, — тихо сказал следователь Бортко и придвинул бланк протокола поближе. — За это вы его и убили?

— Не за это! — воскликнул Лосин и осекся.

…Когда его увели, в кабинете Барсукова повисла тишина. Присутствующие старательно отводили друг от друга взгляды. Потому что здесь только что разыгрывал спектакли преступник, но предъявить ему было нечего. Оговорку Лосина следователь, конечно, в протокол внес. Но Лосин протокол не подписал. И теперь собравшиеся чувствовали себя не лучшим образом. Да что там! Дураками они себя чувствовали, вот что!

— Вы его отпустите? — нарушила молчание Саша.

— У нас нет оснований для его ареста, — пожал плечами Бортко. — Мы, конечно, можем привлечь его за лжесвидетельство, но… Что-то я не припомню, когда в последний раз такие дела в суде рассматривались. Там по убийствам-то очередь на три года. Андрей, — обратился он к Мелешко, — с Полуяновой ты сначала побеседуешь или сразу мне?

— А кто из нас страшнее? — серьезно спросил майор. — Тот и должен беседовать.

32. Выбери меня, выбери меня…

Северина Анатольевна Бурковская шла по коридорам штаб-квартиры партии «Русич» твердой и уверенной походкой. Встречные удивлением смотрели на стильно одетую, солидную даму, лицо которой было в нескольких местах заклеено пластырем. Но Северина не обращала на их удивление никакого внимания. Потому что считала их удивление пустяком по сравнению с удивлением того, кто сейчас встретит ее на пороге своего кабинета. Так оно и оказалось. Василий Петрович Чуткий застыл на месте, увидев за приоткрывшейся дверью свою возлюбленную.

— Не ждали, Василий Петрович? — весело спросила она, входя в кабинет. — А я вот решила вас навестить, так сказать, на боевом посту. Проверить боевую готовность партийного лидера нашей любимой партии. Бдит ли, трудится ли… Вижу — трудится, бдит. От трудов праведных даже побледнел.

— Ты как… здесь? — пискнул Чуткий. — Почему?

Бурковская рассмеялась, довольная произведенным эффектом.

— А где ты меня ожидал увидеть? На кладбище?

— Почему на кладбище? — промямлил генеральный секретарь. — Что-то случилось? Ты никогда сюда раньше не приходила.

— Теперь буду приходить, — пообещала она. — Каждый день. Потому что сегодня ты передаешь мне свои полномочия по партии. И в Думу баллотируюсь я. А ты уходишь в отпуск. Бессрочный.

— Ты снова за свое? — Чуткий передернул плечами. — Что за фантазии, черт подери!

— Это не фантазии, Васенька, — улыбнулась Северина. — Просто другого выхода у тебя нет. Почему же ты не спрашиваешь, что у меня с лицом? Ты как будто бы и не удивлен…

— Да… — пробормотал Чуткий. — Что у тебя с лицом?

— Споткнулась, упала, — еще веселее рассмеялась она. — Ты, Василий, хоть изредка думал бы, что творишь. Ну зачем ты так со мной поступил? Испугался, что я разнесу то, что знаю, по всему свету? Или расскажу что-то твоей жене? А ты не подумал, что сейчас я нужнее тебе, чем когда бы то ни было?

— Что ты несешь? — возмутился Чуткий. — Как я с тобой поступил?

— Сам знаешь как, Васенька, — ласково сказала Северина. — Имей в виду, что твой охранник или киллер, уж не знаю, как его назвать, тебя ментам сдал. С потрохами. Не справился он с делом, Васенька. Его очень быстро вычислили. Что-то с фантазией у тебя плоховато. Ты бы уж яду подмешал или самоубийство инсценировал. А машина — штука ненадежная. Мотор может забарахлить или руль не в ту сторону вывернется. Ты бы у меня, что ли, проконсультировался…

— Северина, опомнись! — Чуткий наконец взял себя в руки. — У тебя от сотрясения мозги набекрень съехали!

— Нет у меня никакого сотрясения, — вздохнула она. — А мозги у меня работают хорошо. В отличие от твоих.

— Ладно, садись. — Чуткий вышел из-за стола и отодвинул для нее стул. — Я готов тебя выслушать. Только поменьше эмоций, пожалуйста.

— Можно и без эмоций, — согласилась она. — Во-первых, я тебя прощаю. Потому что понимаю, что ты от страха ничего не соображал. Я даже готова забрать документы из ментовки. Это не проблема.

— Северина!..

— Ты сказал, что готов меня выслушать! — прикрикнула на него Бурковская. — Вот и слушай. Во-вторых, хоть ты и хотел моей смерти, но я твоей не хочу. И думаю, как тебя спасти. Мне наплевать, убил ты родителей своей жены или не убивал. Главное, что другим на это не наплевать. И они готовы с тобой разобраться. Ты уже решил, как этого избежать?

— Н-нет… — нахмурился Чуткий.

— Вот именно, — кивнула она. — Ты думал, если ты убьешь вестника твоих несчастий, то и несчастья сами собой испарятся? Нет, Василий, даже древнегреческие герои это уже понимали… Так что ты должен принять мое предложение. Это твой единственный шанс. Да, и должна тебя предупредить, если ты вдруг решишь еще раз устроить со мной… что-нибудь этакое, тебе будет плохо. Я написала завещание. Упади с моей головы хоть один волос, все твои художества выплывут наружу. И «Банзай», и грехи твоей молодости… Неужели за пятнадцать лет ты так и не понял, что я не глупее тебя?

— Что ты предлагаешь? — тихо спросил он.

— Ты созовешь съезд партии, — сказала Бурковская, чеканя каждое слово. — Объявишь о своей отставке в связи с необходимостью лечения за границей. И предложишь съезду своего преемника. Меня.

— Но это невозможно… — пробормотал Чуткий.

— Возможно, Васенька, возможно… — улыбнулась Северина. — Ты уедешь лечиться. А потом в Россию придет печальная весть, что господин Чуткий скоропостижно скончался. Никто особенно расстраиваться не будет, поверь мне! Ведь все узнают, что ты был замешан в темных делишках с «Банзаем»… А через несколько месяцев из-за границы приедет человек, совсем не похожий лицом на бывшего генерального секретаря партии «Русич»… Этот человек женится на мне, и мы будем жить долго и счастливо. Я к тому времени стану депутатом Государственной думы и уверенной рукой поведу партию «Русич» к новым вершинам.

— Северина, ты сумасшедшая! — воскликнул Чуткий.

— Возможно, — усмехнулась Бурковская. — Но не забывай, что я тебя люблю, Васенька.

33. Любовь нечаянно нагрянет…

Владимир Томашевич зачастил в «элитное общежитие». Нет, дел у него там больше не было. Но теперь помощник Игоря Пирогова плохо представлял себе, как можно провести день и не увидеть Людочку. Да и вообще он удивлялся, как мог дожить до тридцати четырех лет в уверенности, что жизнь холостяка — самый удобный способ существования в этом мире. Наверное, до сих пор ему просто не попадались такие замечательные девушки… Правда, Людочка постоянно была очень занята — ведь нелегко совмещать обязанности старшей медицинской сестры и директора! Но все же и для Томашевича у нее находилась минутка.

Сегодня, когда он приехал в «элитное общежитие», Людочка разговаривала в коридоре с Николаем Юрьевым — тем самым инвалидом — «свидетелем убийства», которого Томашевич возил в районное управление к Андрею Мелешко.

Увидев его, Николай поздоровался и сразу спросил:

— Как там с убийством нашего директора дела продвигаются? Новости есть?

И Томашевич рассказал «новости» — про Лосина, про его причастность к убийству и даже про оговорку, о которой Володя узнал от Пирогова, а тот, соответственно, от своего друга Мелешко.

— Вот как? — поднял брови Николай. — Пашка, стало быть… А что, вполне возможно. Я еще думал, почему Костенко убили, а Пашка живехонек. Ведь они вместе тогда по делам ездили и вместе должны были назад вернуться. На директорской машине. Правда, я думал, может, Пашка по дороге вышел…

— Та-ак!.. — протянул Томашевич. — Они вместе куда-то ездили в день убийства? А что ж ты раньше молчал?

— А меня спрашивал кто-нибудь? Я думал, об этом уже известно…

— И куда же они ездили? — Из влюбленного Томашевич снова превратился в сыщика.

— Вот этого я не знаю. — Николай покачал головой. — Только они частенько вместе ездили. Когда Костенко деньги возил.

— Какие деньги? — опешил Владимир.

— Ну, точно я ничего не знаю, — ответил Николай Юрьев. — Но я видел, как Костенко иногда с чемоданчиком в машину садился. А чемоданчик у него цепью к руке прикован. Знаешь, есть такие приспособления, чтобы если кто отнять захочет, так только если руку отрубить…

— Знаю, знаю… — нетерпеливо сказал Владимир.

— А что еще, кроме денег, можно возить с таким понтом? Костенко впереди с чемоданчиком к машине идет, а Павел сзади, по сторонам оглядывается. Ну, вроде охранника, что ли… В тот день, когда Костенко-то убили, они тоже вместе поехали. Чемоданчик-то при Костенко нашли тогда?

— Черт! — воскликнул Томашевич. — Этого я не знаю…

И тут же стал набирать номер на своем мобильном телефоне.

34. Все хорошо, прекрасная маркиза…

Игорь Пирогов ждал гостей — сегодня к нему обещали заехать Андрей Мелешко и Саша Барсукова. Мелешко навещал друга часто, но вот Александра бывала в пироговской квартире в Апраксином переулке редкой гостьей, и по этому случаю хозяин к визиту друзей постарался: и с уборкой, и с едой. Ну и с напитками, конечно… А поскольку гости опаздывали, Игорь успел выпить два фужера шампанского и с аппетитом съесть тарелку салата, купленного в соседнем гастрономе.

Звонок в дверь раздался лишь тогда, когда он допивал третий бокал. Лица у обоих гостей были озабоченными. Сняв верхнюю одежду, они прошли в пироговскую гостиную и с интересом оглядели сервировку.

— Ты нас не дождался, — грустно констатировал Мелешко.

— Я? — возмутился Игорь. — Они опаздывают на сорок минут, и я же еще и виноват.

— Работающие люди, в отличие от бездельников, не опаздывают, а задерживаются, — назидательно произнес Мелешко.

— Бездельник это я? — обиженно поинтересовался Пирогов.

— Ну… — Андрей закатил глаза к потолку. — Лично я не умею зарабатывать деньги, не отрывая зад от офисного стула или сиденья авто… А вообще-то, если говорить серьезно, спасибо тебе, друг, за помощь. После того как твой Томашевич про деньги выяснил, все стало уже делом техники. Оксану Полуянову задержали, когда она пыталась этот чемоданчик из камеры хранения взять.

— И что же она вам рассказала? — спросил Игорь.

— Сказала, что любила Костенко, он ее замуж даже позвал…

— Погоди, он же гей! — удивился Игорь.

— Ну и что, что гей, — усмехнулся Мелешко. — Он же наш гей, еще советского разлива. Конспирацию соблюдал, потому и жениться хотел. И он этого от Оксаночки не скрывал. Но ей все равно было. Ей было только нужно от собственного мужа уйти и чтобы тоже к богатому. Ну а Лосин на нее свои виды имел. Вот он и пошел на убийство. Заодно и деньги забрал. Костенко слишком ему доверял, а зря. Оксана говорит, когда Лосин признался ей, что убил Костенко, она была сама готова его убить. Но потом поразмыслила, решила, что любимого гея не вернешь, а жить как-то надо. Тогда она и согласилась с планом, который Павел придумал. На первое время… Сама она думала, что в дальнейшем Лосин ей не понадобится. Она ждала, когда Полуянова за убийство Костенко посадят. А когда поняла, что дело не выгорело, решила забрать деньги, изъятые Лосиным у Костенко, да и уехать с ними куда-нибудь подальше.

— А как у Лосина оказался пистолет Полуянова? — спросил Пирогов.

— А про это он уже сам Сашке сегодня рассказал, — ответил Мелешко. — Она у него интервью брала в «Крестах» для своей программы.

— Он сначала пообещал Оксане ее мужа убить, — сказала Саша. — Поэтому она выкрала пистолет у мужа. И только потом Лосин придумал, что «подставить» Полуянова гораздо безопаснее, чем убивать его.

— Значит, люди гибнут за металл, — усмехнулся Игорь. — Я-то думал, что Лосин — и вправду рыцарь благородный, мстящий за поруганные души прекрасных созданий.

— Он и сейчас это утверждает, — скривился Мелешко. — А деньги так… ерунда… Не бросать же, говорит, было чемоданчик с такими бабками. С Костенко, мол, все равно их никто не потребовал бы…

— И много там денег было? — поинтересовался Пирогов.

— Как раз семьдесят пять тысяч, — рассмеялся Мелешко. — Только вряд ли бы они тебе их заплатили.

— Это я уже понял, — вздохнул Пирогов. — Ну что, шампанское будете пить?

35. За недельку до седьмого

Северина Анатольевна Бурковская была довольна. Похороны закрытого гроба, пришедшего из Италии, прошли как нельзя лучше — от партийцев на кладбище было не протолкнуться. И речи над могилой были яркие, прочувствованные. Любили Васю Чуткого соратники, искренне любили, и теперь искренне сожалели о его безвременной кончине. Весьма кстати произносились и слова о партии, которая, несмотря на смерть лидера, живет и побеждает. Теперь уже под руководством госпожи Бурковской. Многие плакали навзрыд. Даже те, кто о Чутком только понаслышке знал. Особенно расчувствовался бородатый итальянец русского происхождения из третьей волны эмигрантов, который недавно, привлеченный идеями партии «Русич» и женской статью ее лидера, решил вернуться на родину предков и побороться за правое дело. Потом Северине пришлось под руку вести итальянца к своей машине и отпаивать валериановыми каплями.

— Ну что, Васенька, — (итальянца звали Базилио, как кота из известной сказки), — верно говорят, что только на похоронах можно услышать о себе так много хорошего?

— Верно, Севушка, — бормотал итальянец и утирал слезы ладонью.

Через несколько дней после похорон должны были состояться выборы в Государственную думу, поэтому Северина Анатольевна не стала рассиживаться на поминках, произнесла несколько добрых слов в адрес упокоившегося Василия Петровича и, подхватив под руку итальянца, отправилась на телевидение — на официальные дебаты. В том, что победа в дебатах останется за нею, Северина не сомневалась: уж слишком хлипким казался ей конкурент — Андрей Дмитриевич Полуянов.

По дороге на студию, лукаво поглядывая на Базилио, она размечталась. Скоро начнется совсем другая жизнь. Она переедет в Москву, где ее будет ждать роскошная депутатская квартира, служебная машина и, главное, положение. Северина не сомневалась, что станет в Думе не последней фигурой. Да ее просто невозможно не заметить! Яркая внешность и незаурядный ум вознесут ее на политический Олимп. Возможно, она понравится президенту, который не прочь окружать себя толковыми феминами. А через несколько лет, когда президентский срок закончится… Да, конечно, она будет участвовать в президентских выборах. Потому что для Северины Бурковской нет ничего невозможного. Она умеет убеждать, она умеет побеждать. Она сумеет в ближайшие годы приучить народ к мысли, что лучше нее никого нет и быть не может.

Она еще раз взглянула на притихшего после похорон спутника, и мысли ее перекинулись на вдову Чуткого. Страхолюдина, конечно, но зато невеста богатая. Надо же, Северина усмехнулась, «безутешная вдова» почти рядом с Базилио стояла и даже запаха родного не учуяла. Значит, не любила она Васеньку. Потому что тот, кто любит, возлюбленного в любом обличье узнает. Даже после пластической операции. Она, Северина, точно узнала бы…

Перед началом дебатов к ней подошел Полуянов.

— Вас можно поздравить, Северина Анатольевна? — с кислой миной проговорил он. — Я слышал, вас избрали секретарем партии единогласно.

— Генеральным секретарем, господин Полуянов, — поправила она. — Нужно знать официальные звания своих соперников.

— Учту, — быстро кивнул он. — Значит, до увольнения из «Гермеса» вы вели подпольную работу во вражеском стане?

— Я не вела подпольной работы, Андрей Дмитриевич, — сердито отозвалась Бурковская. — Разве я принесла «Гермесу» и вам лично недостаточно пользы?

— Нет, что вы, что вы… — Полуянов покачал головой. — Я вам очень признателен за то, что вы для меня сделали. Кстати, вы знаете, что Ирена Игоревна согласилась возглавить мой пиар?

— В таком случае у вас нет шансов, — гордо усмехнулась Северина. — Со мной ей не сравниться.

— Посмотрим, — сказал Полуянов. — Канал «Невские берега» организовал интерактивный опрос зрителей. Поэтому сегодня многое прояснится.

— Для меня все ясно давным-давно, — снова усмехнулась Бурковская. — Сняли бы вы свою кандидатуру, Андрей Дмитриевич, чтобы не позориться.

— Да нет, — улыбнулся он, и она невольно отметила, что теперь его улыбка стала гораздо выразительнее. И вообще он как-то… изменился… — Глупо сходить с дистанции, когда есть шанс на победу.

— У вас нет шансов, — недовольно повторила Бурковская. — Слишком уж много о вас ходит… неприятных слухов. Как, кстати, поживает ваша жена?

— Понятия не имею, — вздохнул Полуянов. — Мы развелись, и она куда-то уехала.

— А хорошо ли это — разводиться в самый ответственный момент? — С этим риторическим вопросом Бурковская направила стопы в гримерку, оставив бывшего босса, как она была уверена, в полной растерянности.

Но она ошибалась. Полуянов взмахнул руками и глубоко вздохнул. «Дыхательная настройка», рекомендованная Иреной Игоревной, привела его в бодрое расположение духа. Он открыл дверь студийного павильона и смело перешагнул порог…

Дебаты вела Алена Калязина, буквально на днях вернувшаяся в родные стены. Ее мама благополучно вступила в законный брак, и через некоторое время супруги выразили готовность к опеке Наследника. Алена критическим оком оглядела потенциальных нянек, и чутье подсказало ей, что здесь проколов, подобных прежним, быть не должно. Молодожены обожали Феликса-младшего настолько, что, когда он появлялся в поле их внимания, забывали даже смотреть в сторону друг друга. «Это хороший признак», — подумала Алена, а на следующее утро сообщила генеральному директору канала, что приступает к работе. Узнав об этом, Саша Барсукова бросилась на шею подруге. Конечно, они с Лапшиным без дела не остались. Но теперь могли позволить себе вздохнуть поглубже. А Калязина, соскучившаяся по любимой работе, была в кураже.

Дебаты начались с того, что Бурковская и Полуянов в прямом эфире рассказали, как собираются служить на благо великой Родины. По существу их выступления не отличались. Оба ратовали за благосостояние нации, искоренение криминала, развитие культуры и приоритет здорового образа жизни. Все как всегда. Бегущая строка транслирующего монитора фиксировала отношение зрителя к кандидатам. Пока их положение выглядело примерно одинаково: Северина набрала пятьдесят два процента сторонников, Полуянов — сорок восемь.

Потом настало время «обмена мнениями». Соперники должны были высказать критические замечания друг другу. Северине, как даме, предоставили право выступить первой.

— Я давно знаю господина Полуянова, — с улыбкой начала она. — Он очень хороший человек и хороший руководитель. Но его программные предложения вызывают удивление. Они слишком неконкретны. Ну как, например, он собирается сохранять интеллектуальный потенциал страны? Он выдвинул лозунг, но что требуется сделать не сказал. Он не сообщил нам, за какой закон будет голосовать, если, конечно, станет депутатом, — здесь улыбка Северины превратилась в ироническую усмешку. — И так — во всем. То, что мы должны жить хорошо, знают все! — торжественно проговорила она. — Но как это сделать, знают не многие. И я не ошибусь, если скажу, что господин Полуянов этого не знает. А я знаю.

Она уложилась ровно в отведенную минуту, и Алена предоставила слово Полуянову. Он развел руками, застенчиво вздохнул и не слишком внятно проговорил:

— Я должен сказать, что мне программа госпожи Бурковской очень нравится. Я не смог придумать никаких критических замечаний. Вы, Северина Анатольевна, большая умница. Если бы мы не были соперниками, я бы за вас голосовал. Честное слово.

Ему хватило тридцати секунд.

— На правах ведущей я задам вопрос господину Полуянову, — сказала Алена. — Если вы так сочувствуете идеям вашей соперницы, может быть, вам имеет смысл отказаться от участия в выборах?

— Отчего же? — улыбнулся Полуянов. — Полагаю, что я смогу принести не меньше пользы, чем Северина Анатольевна. А может быть, и больше, потому что у меня будет больше времени для занятий делом.

— Почему? — искренне удивилась Алена.

— Ну хотя бы потому, что мне, как любому мужчине, требуется меньше времени на парикмахерскую, салон красоты, массажный кабинет и магазины одежды, — ответил он.

— Вы против женщин в политике? — возмутилась Калязина.

— Никоим образом. — Полуянов замахал руками. — Но разве то, что я сказал, неправда? Любая женщина заботится о своем внешнем виде. Мужчина же озабочен совсем другими вещами.

Столбики интерактивного опроса запрыгали и остановились, демонстрируя, что Полуянов стал вести в счете. Лапшин поднял руку.

— У нас, кажется, есть комментарии телезрителей, — Алена предоставила ему слово.

— Поступил звонок от мужчины в защиту женщин, — сказал он. — Наш телезритель считает, что иные политики-мужчины тратят на парикмахерскую не меньше времени, чем женщины. Кроме того, подсчитано, что средний мужчина проводит в бане в четырнадцать раз больше времени, чем женщина. — В зале послышался смех. — По мнению звонившего, мужчины больше спят и медленнее соображают, — продолжал Лапшин. — Правда, когда сообразят, дело у них двигается быстрее, чем у женщин. Но коэффициент полезного действия и у мужчин, и у женщин примерно одинаков.

— Что вы на это скажете, Андрей Дмитриевич? — Алена повернулась к кандидату.

— Разве можно говорить о женщинах и мужчинах вообще? — застенчиво сказал Полуянов. — Все такие разные… Я имел в виду конкретно себя и конкретно Северину Анатольевну. Напомню, что несколько лет она работала в фирме «Гермес» под моим началом. Если сравнивать вас, Северина Анатольевна, со мной, — он отвесил в сторону Бурковской нелепый поклон, — то, конечно, вы тратите на заботу о внешнем виде гораздо больше времени. А в баню я хожу только тридцать первого декабря. С друзьями.

По залу прокатился смех, и полуяновский столбик пополз вверх.

Дальше по сценарию шли выступления групп поддержки кандидатов. Бурковская нервничала: несмотря на волнение, ее соперник держался неплохо. «Что происходит? — думала она недовольно. — Откуда эти проценты? Он не может вызывать симпатий такого количества людей. Неужели купил телевизионщиков на корню? Почему мне не пришло в голову это сделать?! Но пора пускать тяжелую артиллерию. Жаль, что у меня будет только полминуты».

Бурковская дала знак. И тут же из второго ряда поднялся седовласый импозантный мужчина со значком партии «Русич» на лацкане дорогого пиджака. Известный адвокат Макаренко славился тем, что мог убедить кого угодно в чем угодно. Сегодня, однако, ему предстояла роль не адвоката, а прокурора.

— Идеи, которые проповедует госпожа Бурковская, — начал он глубоким, звучным баритоном, — говорят сами за себя. Полагаю, в Государственной думе депутат Бурковская будет сильным звеном. Она широко и перспективно мыслит, способна к глубокому анализу и прекрасно видит все не только насущные, но и глобальные проблемы нашего общества. («Да, это так», — подумала при его словах Северина.) Я с уважением отношусь к ее сопернику. Возможно, он неплохой руководитель. Но политику необходимо обладать и стратегическим мышлением, которого господин Полуянов здесь не продемонстрировал. Также позволю себе заметить, что нравственный облик депутата должен быть незапятнанным. Увы, это никак нельзя отнести к господину Полуянову. Не буду даже говорить о том, что неделю назад кандидат развелся с женой. Это его личное дело. Но есть вещи и похуже. Из достоверных источников мне известно, что недавно господин Полуянов вынес из своего офиса труп!

После его слов в студии сначала повисла тишина, а потом поднялся настоящий гвалт. Про трупы, производимые конкурентами, не вещает в эфире даже Жириновский!

— Вы отдаете себе отчет в том, что сейчас делаете? — перекрикивая шум, спросила Калязина.

— Отдаю, — усмехнулся адвокат Макаренко. — И думаю, что господину Полуянову есть что сказать по этому поводу.

«Вот, получи! — с мстительным удовольствием подумала Северина. — Сейчас Полуянов покраснеет, задергается, начнет заикаться. Скажет, что ничего подобного не было. И плевать! Главное, что сейчас он будет выглядеть ужасно».

Она почувствовала что-то похожее на блаженство от предвкушения той унизительной ситуации, в которую попал ее соперник. Полуянов поднялся с места, покраснел, как и ожидала Бурковская, а руки перестали его слушаться. Зрители в зале подались вперед от напряженного внимания. Да и телезрители вряд ли отправились в этот момент жарить яичницу. И тут случилось то, чего никто не ожидал. На глаза Полуянова навернулись слезы, и оператор взял его крупным планом.

— Да, — пробормотал кандидат срывающимся голосом. — Все верно. С тех пор прошло почти три месяца… — Он торопливо вытер щеку ладонью. — Это был труп моей любимой собаки. Она умерла в страшных мучениях…

Таймер отсчитывал секунды драгоценного эфирного времени. Полуянов сел и спрятал лицо в ладонях. Алена впала в столбняк. Александра Барсукова, для которой история с собакой не была новостью, пришла в себя первой.

— Настало время для группы поддержки господина Полуянова, — проговорила она нейтральным тоном и оглядела зал. Калязина обернулась и благодарно моргнула подруге.

Бурковская увидела, как после крупного плана со слезой Полуянова его столбик резко пополз вверх. По всей видимости, в голосование включились «собачники». И она поняла, что это ее провал.

«Я сделала что-то не так, — в панике думала она. — Но что? Когда конкурентом Полуянова был Чуткий, Васенькины рейтинги зашкаливали. Неужели я на фоне Полуянова выгляжу хуже, чем он? И даже… хуже Полуянова? Этого не может быть! Но в любом случае — мы еще поборемся!»

Эпилог

За два дня до выборов Северине Анатольевне Бурковской доставили письмо. Сотрудник пресс-службы предвыборного штаба — подтянутый молодой человек с аккуратным пробором — протянул его и смущенно проговорил:

— Письмо пришло из «Крестов», Северина Анатольевна. Я не стал бы вас беспокоить, но на нем стоит пометка «конфиденциально».

Бурковская посмотрела на молодого человека сердито — мало ли какие пометки бывают на письмах, но затем понимающе усмехнулась. «Конфиденциально» из «Крестов» — это не для мальчика из пресс-службы. Он правильно поступил, он не хочет много знать, он хочет долго жить…

— Спасибо, — кивнула она и отправилась в свои апартаменты — огромную гостиную с камином, куда вход был заказан даже ее личной охране.

Письмо было длинным, но пробежав глазами первые строчки, Северина поняла, что дочитает его до конца.

«Здравствуйте, уважаемая госпожа Бурковская!

Пишет вам ваш сторонник, бывший актер, а ныне обвиняемый по делу об убийстве. Впрочем, кто я, не имеет значения. А имеет значение то, что вы занимаете пост руководителя партии „Русич“ благодаря мне. Не торопитесь бросать письмо в корзину. Думаю, вы имеете право знать, что предшествовало болезни Василия Петровича Чуткого и его загадочной „смерти". Слово „смерть" я пишу в кавычках, потому что он ведь не умер, правда? Недавно я видел по телевизору передачу с вашим участием, и некая фигура, которая маячила у вас за спиной, показалось мне до боли знакомой. Имеющий глаза да увидит. Я ведь актер, Северина Анатольевна…»

«Они все-таки вычислили его! — ужаснулась Бурковская. — Господи, но почему сейчас?! Когда все так хорошо складывалось…»

«Нет, я никому не собираюсь сообщать о своих догадках. И мое письмо не сможет прочесть посторонний человек — я об этом позаботился. Теперь, собственно о том, что касается нашей темы… С Василием Петровичем я познакомился три года назад, когда был нанят, как и множество моих собратьев по профессии, в скрытую группу поддержки. Я думаю, вы представляете себе, что мы там делали: играли восторг, подначивали зрителей и т. п. Как самый талантливый „почитатель“, я попался на глаза самому партайгеноссе, и он предложил мне уже более квалифицированную работу. Я стал вербовщиком партии. Дело пошло хорошо. Но потом между нами случился конфликт. Василий Петрович очень скуп. Достигнув отличных результатов, я попросил у него прибавки к жалованью и что же услышал в ответ? Вы, наверное, догадываетесь — у партии нет денег! Я обиделся. Ведь даже рядовой партиец знает, что партия „Русич“ — одна из самых богатых в нашем отечестве. Я обиделся и решил отомстить. Но вы же понимаете, что такое месть актера? Самое серьезное, на что мы способны, это на шутку, пусть иногда и на злую шутку…»

«Но сидишь-то ты за убийство», — подумала Северина.

«Я и придумал шутку. Однажды, будучи в гостях у Василия Петровича, я познакомился с его женой. Мы мило пообщались, и я узнал, что ее родители умерли странным образом — наверное, вы осведомлены об этом лучше меня. Я подумал, что их, скорее всего, убили и, не исключено, что по чьему-то заказу. Но почему этот заказ не мог исходить от самого господина Чуткого? Конечно, я не мог быть в этом уверен, но для моего плана уверенности и не требовалось. Достаточно было пустить слух, что такая версия существует. Я подготовил роль зэка, вернувшегося из мест не столь отдаленных, вошел в образ и встретился с одним журналистом — из тех, что охочи до любых, пусть и сомнительных сенсаций. Я рассказал ему, что на зоне Чуткому вынесен приговор и человек, который должен привести его в исполнение, вот-вот появится в Питере. Я был уверен, что рано или поздно информация дойдет до Чуткого и он испугается. Но я не думал, что он испугается настолько! А он бежал, как последний трус. Впрочем, может быть, у него были на это причины? Может быть, я попал в точку, и он действительно убийца? Тогда все правильно. Тогда справедливость восторжествовала. А я, Северина Анатольевна, сторонник справедливости…»

«Господи, — застонала Бурковская. — Только тебя мне не хватало!»

«Я уже писал вам, уважаемая Северина Анатольевна, что являюсь Вашим сторонником и уверен в Вашей победе на выборах. Я и своих собратьев по несчастью убедил поддержать Вас. Знайте: „Кресты“ за Вас горой! Я не знаю, как сложится моя дальнейшая судьба, судебное разбирательство по моему делу состоится через три месяца, но если когда-нибудь Вам потребуется помощь талантливого актера и злого шутника, я с удовольствием откликнусь.

С уважением, Павел Лосин».

Бурковская несколько минут сидела в задумчивости. Автор письма ни словом не попросил о помощи. Но она, Северина, ему обязательно поможет. Такие люди ей нужны.

«Все будет хорошо», — решила она, тяжеловато поднялась с кресла, свернула письмо в трубочку и бросила в тлеющие угли камина. И тотчас веселые язычки пламени взметнулись вверх, превращая послание кандидату в депутаты Государственной думы в пепел.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Связи с общественностью — от англ. PR — public relations.

2

От англ. cool — крутой (жарг.) и time — время.

3

Герой произведения Гофмана «Элексиры сатаны».

Content

Юлия Волкова
Выбери меня

1. Утро туманное

2. Ты меня на рассвете разбудишь

3. Собака бывает кусачей…

4. Утро начинается

5. Первым делом самолеты

6. Как на свете без любви прожить

7. Мы вместе…

8. Еще не вечер…

9. Кто ходит в гости по утрам…

10. Дождливым вечером…

11. Осень, ты напомнила душе о самом главном…

12. Разговоры да разговоры, слово к слову тянется…

13. На мели мы налима лениво ловили…

15. Круто ты попал на «тиви»…

16. «Небывальщина»

17. Где-то далеко в памяти моей…

18. А я стою, чего-то жду…

19. Зачем вы, девушки…

20. Кто ты?

21. Сатана там правит бал…

22. Помнишь ли ты, как мы с тобой…

23. Все перемелется?

24. Зайка моя…

25. Как-то раннею зимой шел медведь к себе домой…

26. Луч солнца золотого вдруг скрыла пелена…

27. Нет, я не тот, кого вы так хотели…

28. А снег кружил и таял…

29. И нет нам покоя…

30. Спектакль окончен, по домам…

31. Да, я шут, я паяц, так что же?

32. Выбери меня, выбери меня…

33. Любовь нечаянно нагрянет…

34. Все хорошо, прекрасная маркиза…

35. За недельку до седьмого

Эпилог

Примечания