Хаббард Мэнди

Рябь (ЛП)

Мэнди Хаббард

Рябь

Посвящается Рейчел, лучшей подруге во всех значениях этого слова

Глава 1

Первым парнем, которого я полюбила, был Стивен Гуд, и он был просто помешан на машинах. На свое шестнадцатилетие он получил разваливающийся Шевель ‘72 года и провел шесть месяцев, восстанавливая его. Все в школе знали об этом, потому, что Стивен работал над ним во время уроков труда, и ему помогала половина парней школы Сидер Коув, закручивая гайки, шлифуя и полируя до тех пор, пока каждая деталь не выглядела как новенькая.

После того, как машина была закончена, Стивен проехал туда-сюда по улице, рядом с тротуаром, свесив руку из окна, в то время как восхитительная кривая усмешка не оставляла его лица.

Потом я убила его. Я утопила его в океане, всего в нескольких сотнях метров от места, где проходила моя собственная вечеринка по случаю шестнадцатилетия.

Я перестала плавать в океане. После случая со Стивеном я стала ездить в горы. Я нашла маленькое, изолированное озеро, скрытое ото всех большим, густым лесом. Оно подпитывается ледниками, и вода там ледяная, но я все равно плаваю в нем каждую ночь, выходя с синими губами и одеревеневшими суставами.

Вот кем я являюсь на самом деле. После того дня рождения... все изменилось. Я больше не сплю, я просто плаваю, каждую ночь. Здесь никто не умирает. Я не убивала уже два года.

Но сегодня, я стою за деревом, в тени, наблюдая, как Коул Хитчингс кидает камни по поверхности озера. Моего озера.

Полагаю, есть некая справедливость в том, что лучший друг Стивена отберет у меня то единственное, в чем я нуждаюсь больше всего, и я не в восторге от этой мысли. Мне потребовались недели, чтобы найти это место, идеальный, уединенный рай, а Коул стоит там, как будто оно принадлежит ему.

Мои ногти впиваются в кору большого кедра. Я уставилась на Коула, мои глаза сузились в гневе. Разочарование кипит в моих венах, нарастает во мне с такой силой, что я хочу накричать на него. Он не должен быть здесь. Он не знает, как сильно я нуждаюсь в воде, насколько это опасно, стоять между мной и озером. Не обращая ни на что внимание, он просто бросает камни, наблюдая, как они скачут один, два, три раза по зеркальной поверхности. Лес погружен в тишину, вокруг лишь безмолвные тени, и только слышен звук камней, прыгающих по воде. Луна освещает озеро, мерцает желтым.

Километры зубчатых холмов и вечнозеленого леса отделяют нас двоих от остального мира.

У Коула густые, непослушные темные волосы и темные глаза, практически не различимые в лунном свете. Он одет в какие-то штаны и светлую рубашку бледно-желтого цвета, насколько я могу судить в темноте. Он всегда разодевался в школу. Как будто это Лига Плюща, а не государственная средняя школа в крошечном прибрежном городке.

Он бросает камни, как опытный профессионал, хотя я знаю, что он не спортсмен, по крайней мере, в привычном понимании этого слова. Он никогда не был достаточно организованным для командной игры. Если не считать спортом беготню за юбками, в этом виде он был бы Олимпийским чемпионом.

Его мускулы натягивают рубашку, в то время как он с легкостью бросает в воду один камень за другим. Когда они у него заканчиваются, он наклоняется и зачерпывает еще горсть камней, бросая их по одному за раз. Он движется с уверенной, изящной легкостью, как это делаю я под водой. Такое ощущение, словно ему комфортно в своей собственной коже.

Я усиливаю хватку на дереве, впиваясь в кору ногтями так, что ее кусочки застревают под ними. Я резко вдыхаю, чувствуя привкус боли, но не могу оторвать глаз от Коула. Мой гнев закипает в считанные секунды. Если я не поплаваю сегодня вечером, мне придется заплатить за это завтра днем. Желудок будет крутить и выворачивать, пока я не почувствую, словно он завязан в тысячу узлов, и тогда я буду не в состоянии даже поесть. Ноги будут сводить судороги, и мне будет тяжело передвигаться. Мой лоб будет горячим на ощупь.

Но если я зайду в озеро... если я потеряю контроль... Коул присоединится к его некогда лучшему другу на глубину двух метров под землю на Прибережном Кладбище.

Почему он здесь? Это озеро находится в центре Тилламукского леса, который насчитывает более ста тысяч гектаров. Несомненно, он мог бы пойти в другую часть этого леса.

Я опираюсь о дерево, прислоняясь лбом к грубой коре, закрывая глаза и вдыхая аромат кедра. Как мне хочется, чтобы он ушел. Несмотря на прохладную сентябрьскую ночь, я чувствую жар в теле. Простое пребывание рядом с водой сводит меня с ума, заставляет мою кожу покалывать от желания оказаться в воде по грудь, позволяя ей окутать мою кожу подобно атласной ленте, заставляя все заботы, боль, напряжение отступить. Иногда я задаюсь вопросом, похоже ли это на чувства выздоравливающего алкоголика, если кто-то даст ему в руки пиво? Будет ли его тело вести войну с его желаниями, как это происходит сейчас у меня?

С каждой проходящей секундой я близка к потери контроля, и ненавижу себя за это. Он стоит всего лишь в двадцати метрах от меня, достаточно близко, чтобы я оказалась перед ним, прежде чем он успеет отреагировать. Если я подойду к нему, накричу на него, скажу, что озеро принадлежит мне. Уйдет ли он? Или все станет еще хуже? Возможно, это только позабавит его, и он будет возвращаться сюда каждую ночь, чтобы позлить меня.

Я сильнее закрываю глаза, мои густые ресницы щекочут щеки. Я точно знаю, как далеко стою от воды, и сколько шагов мне потребуется, чтобы окунуть ноги в ее прохладу.

Единственное, что стоит между мной и желанным облегчением, – это Коул.

Я стискиваю зубы и отворачиваюсь от озера. Я могу сделать это один раз. Но если он окажется здесь завтра, я не уверена, что буду в состоянии сопротивляться.

Не уверена, останется ли он в живых.

Глава 2

Как будто недостаточно того, что сегодня первый день занятий в выпускном классе, так еще меня мучает физическая боль от того, что я не плавала вчера, и она гораздо сильнее, чем я помнила. Каждый шаг сопровождается невыносимой болью, как будто тысячи осколков стекла вонзаются в мою кожу. Трудно сохранять маску хладнокровия на лице, когда все, чего я хочу, так это морщиться, задыхаясь от боли, и свернуться в клубок.

Кто-то толкает меня в правое плечо, и я врезаюсь в белую стену, отскакивая рикошетом, да, так сильно, что воздух покидает мои легкие. Им необходим кислород, и я близка к тому, чтобы согнуться пополам, задыхаясь, но вместо этого, стараясь не обращать внимание на темные пятна в глазах, я смотрю на своего мучителя.

Это Никки. Девушка из моей старой компании. Холодный и сердитый взгляд ее темно-зеленых глаз так отличается от того, каким она смотрела на меня в первый год старших классов, когда мы были партнерами на биологии. Когда мы шутили и работали прямо во время ланча, получая отличные оценки по каждому лабораторному исследованию. Так же, как другие, она не понимает, почему я отгородилась от нее. Она никогда не поймет, потому что я никогда не скажу ей правду.

Она выглядит красивой в кремовом свитере с ниткой розового жемчуга. Я чувствую внезапную острую боль в груди. Раньше мы вместе ходили по магазинам.

«Бесчувственная».

Слово прошептали намеренно громко и достаточно близко, чтобы я услышала. Я разворачиваюсь, но не вижу, кто его сказал. Крепче сжимаю ремень рюкзака, делая глубокий вдох, чтобы успокоить жжение в легких. Я пытаюсь представить, как вечером зайду в озеро, и напряжение в спине сменяется спокойствием. Мне приходится мысленно возвращаться к озеру по тридцать-сорок раз за день, но что-то мне подсказывает, что сегодня нужно будет это делать гораздо чаще.

Я сжимаю губы, стараясь забыть Никки и шепот, и снова иду по коридору, мимо регистрационной доски для набора в школьный клуб, мимо афиши кастинга в театральный кружок, мимо стенда с наградами. В прошлом эти вещи что-то для меня значили, но теперь я торопливо прохожу мимо, словно не замечая их, и притворяюсь, что они мне безразличны, заставляя себя забыть о них.

Я чувствую на себе взгляды, когда прохожу мимо группы парней из старших классов, сидящих у окон. То, как долго они смотрят на меня, напрягает так же, как презрение, которое исходит от моих бывших друзей. У одного из них определенно есть подружка, так как она шлепает его, а затем поворачивается и пристально смотрит на меня.

«Я не виновата, что они смотрят» – пытаюсь сказать ей взглядом. На мне самая неприметная одежда из моего гардероба: джинсы и черная футболка с длинными рукавами и V-образным вырезом, на ногах потертая пара балеток. Мои волосы, длинные и прямые, собраны в низкий конский хвост. Я не крашусь, так как знаю, что это не имеет значения, – моя кожа безупречная, а ресницы темные и густые даже без туши.

Я иду так быстро, как это возможно, пока не прохожу три двери, чтобы занять свое место в классе английского. Как только мои ноги расслабляются, я сжимаю зубы, чтобы не издать громкого вздоха. Мне еще никогда не было так больно. Не знаю, что это значит. Прошли месяцы с тех пор, как я в последний раз пропускала плавание. Это произошло, когда на мое предыдущее озеро приехали туристы, и мне пришлось оставить его.

Новое озеро подходило мне идеально, пока не появился Коул. Как он его нашел? Почему он был там?

Я не знаю, есть ли у меня еще энергия... сила воли, чтобы опять начать поиски нового озера. Надеюсь, что Коул больше туда не вернется.

Я ложу голову на парту, мои глаза закрыты, когда слышу скрип рядом стоящего стула под весом другого ученика. Наверное, это последнее свободное место, ведь никто больше не садится рядом со мной.

– Лекси, ты не очень хорошо выглядишь, – говорит он.

Во рту становится сухо. Пожалуйста, пусть это будет не Коул.

Я поворачиваюсь к нему, хмурясь, но когда наши взгляды встречаются, все, что я могу делать, это смотреть. У меня перехватывает дыхание. Его глаза поразительно яркого оттенка лесного ореха. Как я раньше не замечала этого? Как я могла всегда думать, что они были простого скучного цвета коричневого?

Вчера вечером они казались темными, но сегодня в них полно света, оттенки коричневого и зеленого перемешались вместе, словно художник окунал кисть одновременно в оба цвета и вращал ею по кругу на холсте. Они напоминают мне деревья, как я их вижу, находясь под водой: их коричневые и зеленые контуры отражаются на поверхности лишь мерцающей массой. Его темно-каштановые волосы не такие растрепанные, как были прошлой ночью, – он всегда пользуется гелем для волос в школу.

Мне больше нравилось, когда они были естественными.

– Ну, спасибо, – бормочу я, отводя взгляд от его глаз. На нем рубашка на пуговицах и вязаный жилет. Он что ли думает, это подготовительная школа? Я отворачиваю от него лицо и еще раз прислоняюсь щекой к прохладной поверхности парты, надеясь, что он оставит меня в покое.

– Тебе что-нибудь нужно? Стакан воды или аспирин, или что-то еще?

Я сажусь и пристально смотрю на него. Два года назад я ушла из его компании, и с тех пор мы почти не разговаривали. Нет, не так. Все они много говорят, постоянно бросая оскорбления в мою сторону.

И теперь я должна быть вежливой?

– Обойдусь. – Обезболивающие больше не помогают. Ничто не поможет избавиться от боли. Единственное, от чего я испытаю облегчение, это если окажусь сегодня в воде. – У тебя, что нет девчонки, к которой можно поприставать, или как ты там еще это называешь?

Он закатывает глаза.

– Итак, в этом году ты все еще придерживаешься образа Снежной королевы, да?

Я несколько раз моргаю, борясь с желанием защититься. Когда Стивен был жив, мы с Коулом никогда не ладили. У него есть такая способность выводить людей из себя, думая, что он все знает. Полагаю, за два года он так и не изменился.

Я заставляю себя смотреть на доску, где учительница толстым красным маркером выводит большие неразборчивые буквы: «Миссис Дженсен».

– Хорошо провела лето?

– Серьёзно? Ты хочешь поговорить со мной про лето? – я морщусь, так как боль в висках начинает вибрировать сильнее. – Давай сразу перейдем к сути: держи свои шуточки при себе и отвяжись.

Кто-то позади нас фыркает, и я поворачиваюсь, чтобы увидеть Сиенну, Маленькую Мисс Идеал, сидящую позади меня. Почему она там сидит? Она даже хуже, чем Никки. Я обвожу взглядом класс. Она заняла последнее свободное место. Возможно, кто-нибудь поменяется со мной? Или, может быть, это учитель сама рассаживает всех по классу.

– Ой, да ладно, ты же знаешь, что она не общается с людьми, – она смотрит прямо на меня. – Даже с бывшими лучшими друзьями.

Коул поднимает бровь.

– Забавно, несколько минут назад она разговаривала со мной.

Он защищает меня? Зачем ему это делать?

Я поднимаю на него взгляд, и он отвечает мне легкой улыбкой, показывая свои ямочки. Пронзающая боль в животе напоминает мне, почему я должна сейчас злиться на него.

– Думаю, чудеса случаются.

Сиенна пожимает миниатюрными плечами, от чего ее светлые мелированные волосы спадают на спину, и начинает копаться в одной из своих многочисленных косметичек от Coach. Сегодня она зеленая, чтобы соответствовать блузке, надетой на ней под белой кофтой. В этом вся Сиенна – всегда продумывает детали, чтобы они сочетались. Картину завершает идеальный макияж. Полагаю, когда-то я была такой же.

– У тебя, что, болит желудок? Ты кривишь свое лицо. Это совсем не привлекательно, – говорит Сиенна.

Она склоняет голову на бок, и ее густые светлые волосы переливаются, как у моделей на коробках краски для волос.

– Я... – начинаю говорить, затем останавливаюсь, закрывая рот.

Ничего хорошего не выйдет из разговора с моей «бывшей лучшей подружкой». К тому же, мне нашлась замена: Никки, Кристи и Патрик, парень Сиенны.

Миссис Дженсен прочищает горло, и я переключаю свое внимание на переднюю часть класса, игнорируя вопрос Сиенны.

– Знаю, ребята, что вы уже пять уроков подряд выслушивали все эти правила и школьные программы, так что ничего из этого не будет для вас в новинку, но мне все равно придется разъяснить их вам еще раз.

Я стискиваю зубы. Я могла бы остаться дома.

Миссис Дженсен раздает учебные программы, и я беру последнюю копию, передавая ее через плечо Сиенне, при этом, не оборачиваясь к ней. Когда она реагирует не сразу, я надоедливо размахиваю листом, пытаясь привлечь ее внимание. Она выдергивает его из моей руки, ворча что-то под нос.

Миссис Дженсен переходит к главному:

– В этом году мы пройдем как минимум три книги из программы и три книги на ваш выбор...

Я едва заметно вздыхаю. Позади меня Сиенна подается вперед, чтобы приблизиться к Коулу, но ее слова все равно долетают до моих ушей.

– Итак, ты придешь ко мне на вечеринку?

Я оглядываюсь вокруг. В поисках, куда бы пересесть. Кто бы поменялся со мной местами. Неужели мне действительно нужно слушать все это? Все, что мне придется пропустить? Два года назад она бы спросила и меня, приду ли я. А еще я бы обязательно знала, что мы будем в одном классе, потому что в семь часов утра мы бы обязательно сверили свои расписания и визжали от радости, обнаружив, что они совпадают.

Я обвожу глазами класс, встречая все те же лица, и задерживаю свой взгляд на парте в дальнем углу. За ней сидит новенький парень – высокий блондин крупного телосложения. Интересно, он уже слышал слухи обо мне. Даю ему время до полудня прежде, чем кто-то предупредит его держаться от меня подальше.

Должно быть, он чувствует мой взгляд, потому что оборачивается и ловит меня за разглядыванием. Я отвожу взгляд в сторону, чувствуя, как знакомое тепло поднимается по моим щекам.

Я достаю синюю ручку из своего блокнота и делаю вид, что конспектирую основные тезисы из большой лекции миссис Дженсен. Она вышагивает из стороны в сторону, мелкие капельки пота блестят у нее на лбу. Я никогда не слышала о ней раньше. Она, должно быть, новенькая. Наверное, только получила диплом. Видно, что она сильно волнуется, находясь сейчас перед всеми нами.

Я рисую маленькие волнистые линии по всему оранжевому листу бумаги. Они похожи на волны. В океане. А с оранжевым фоном они напоминают океан на закате – смесь глубокого синего и багрово оранжевого цветов.

По крайней мере, насколько я могу помнить. Я больше не видела его на закате с той самой ночи, когда умер Стивен.

– Ага, обязательно, – говорил Коул.

Я немного отодвигаю свой стул, чтобы не слушать их разговор. Но пары сантиметров не достаточно, а это все, что я могу сделать, не привлекая к себе внимания. Меньше всего мне хочется, чтобы новая учительница запомнила меня, как нарушительницу.

Мне хочется оглянуться на Сиенну, поэтому я изо всех сил стараюсь сосредоточиться на бумаге. Волны растут и заполняют пустое пространство в верхней части страницы, пока там не становится больше чернил, чем свободного места.

– Все соберутся там, – говорит Сиенна.

То самое чувство колет меня в грудь. Потому что я для нее – не все. Никто. Она сказала это нарочно, чтобы задеть меня.

Смотрю на часы. Восемь минут. Столько времени прошло, как я села за парту.

– Замечательно. Я буду не позднее восьми. – Он замирает на секунду. – А что насчет тебя?

Я хмурю лоб. Почему он спрашивает Сиенну, когда она приедет на собственную вечеринку? Когда я поднимаю взгляд, то понимаю, что вопрос адресован мне.

Я открываю рот, но так и не знаю, что ответить.

– Как будто Лекси приглашена, – встревает в разговор Сиенна.

– В любом случае, я занята, – говорю я, но мой голос звучит тише и печальнее, чем я ожидала.

Взгляд Коула смягчается, и он начинает открывать рот, но учитель спасает меня от его жалости.

– Вы? В центре? У вас есть какие-то вопросы по системе оценок?

Мое дыхание перехватывает.

– Ох, э-э, нет, я думаю, что все поняла. Извините.

Затем я возвращаюсь к рисованию волн, стараясь думать о предстоящей сегодня вечером поездке на озеро, а не о вечеринке Сиенны. Так или иначе, я бы не пошла туда. Так почему меня это волнует? Мне нужно плавать.

И Коулу лучше не появляться на моем озере. Я не смогу вынести еще один день агонии, как сегодня. Вода мне нужна, как воздух.

Когда я вечером возвращаюсь домой, то сразу же плюхаюсь на диван, издавая медленный вздох облегчения. Я думала, что сегодняшний день никогда не закончится. До захода солнца остается еще несколько часов, но дома, где мне не нужно носить маску безразличия, я чувствую себя намного лучше. На протяжении последних двух лет я училась притворяться, что мне плевать на их ненависть, но легче это делать так и не стало. Я могу расслабиться только в эти драгоценные часы между школой и сумерками. Как только солнце зайдет и на небе появится луна, меня сразу тянет плавать.

– Как прошел первый день в школе, милая? – Моя бабушка выходит из кухни, держа в руках дымящуюся чашку. Чай. Ее единственная слабость.

– Хорошо. – Я сажусь. – Тяжелые предметы, но я справлюсь.

– Ты всегда справляешься. Знай, я горжусь тобой, – она садится в свое кресло и нажимает на пульт, выключая телевизор. – У вас с друзьями совпадает расписание уроков?

Она медленно отпивает чай, глядя на меня поверх своей лимонно-желтой кружки, ее брови вопросительно подняты. Все эти два года она чувствовала, что что-то изменилось, но мне каким-то образом удалось сохранить свой самый большой секрет даже от нее.

Она приходится матерью моему отцу, и, насколько я могу судить, абсолютно нормальная. Она даже не умеет плавать; бабушка рассказывала мне истории о моем отце, его паруснике и о том, как она отказывалась ступать на борт, пока на ней не оказывался спасательный жилет.

Но затем в один прекрасный день он уплыл. Я всегда представляла себе, как однажды мой отец возвращается. Что он поймет, как глупо было оставлять нас. Но он никогда не возвращался. И не вернется.

Поскольку моя бабушка не сильна в плавании, значит либо я – природная аномалия, либо унаследовала это от своей мамы. И я почти уверена, что знаю, какой вариант правильный. Но моя мать умерла. Поэтому не могу быть уверенной до конца.

– Э-э, да. Сиенна в моем классе английского, а с Никки у нас общая химия.

Я встаю, избегая ее взгляда.

– Ты принимала сегодня инсулин? – спрашиваю я. – Тот, что тебе приписали?

Бабушка ставит кружку на пол рядом с собой.

– Как бы мне хотелось поменьше докучать тебе этим. Я должна делать все сама.

Я останавливаюсь на входе в кухню.

– Ты мне не докучаешь, бабуля. Просто хочу убедиться, что ты не забыла.

– Как я могла забыть, если ты завела тот проклятый будильник? Всякий раз, когда он звонил, я едва не выпрыгивала со своего кресла.

Я улыбаюсь и говорю:

– Ладно. Хорошо. Я собираюсь приготовить для тебя еще несколько шприцов. Хочешь спагетти на ужин?

Бабушка кивает, берет в руки пульт и снова включает телевизор.

– Звучит здόрово.

Я открываю холодильник и достаю оттуда флакон с инсулином, затем подхожу к шкафу и беру из ящика шприц, ножницы и пластырь. Кладу их на маленький кухонный стол, рядом с которым оставила свой рюкзак. Дотягиваюсь к маленькому кармашку на молнии и вынимаю оттуда пластиковую таблицу размером с дорожную карту.

Кладу периодическую таблицу элементов на стол. Я потратила половину прошлого месяца, готовясь к поступлению в класс углубленного изучения химии. Нас не заставляют запоминать всю таблицу, но я пытаюсь. Уверена, мне это еще пригодится.

Знания. Книги. Школа. Этими вещами я заполняю свои мысли, чтобы не сойти с ума. Несколько минут я смотрю на стол, а потом отвожу взгляд, снова и снова шепотом повторяя элементы. Азот, фосфор, мышьяк, сурьма, висмут.

В пятнадцатом ряду.

Старательно отрезаю куски пластыря. Семь штук. И маркирую их: понедельник, вторник, среда... до тех пор, пока не перечисляю всю неделю. Затем беру шприцы и набираю в них по 40 кубиков инсулина. Дневная доза моей бабушки. Я помечаю каждый шприц, а затем встаю. Азот, фосфор, мышьяк...

Я уже забыла, какие элементы идут дальше. Подхожу к старому холодильнику цвета миндаля и бросаю шприцы в пустую коробку на верхней полке. Я заглядываю в холодильник, постукивая ногтями по дверке. Когда я достаю немного сыра пармезан и зеленый перец, мой разум возвращается к привычным для меня вещам, к тем вещам, которыми я могу управлять.

Пока вода закипает, я нарезаю перец и слушаю отзвуки передачи «Кто хочет стать миллионером» из соседней комнаты.

Мои ноги горят огнем, но еще слишком рано, чтобы плавать. Я не знаю почему, но при свете дня купание бессмысленно и не приносит никакого удовлетворения. Я смотрю на часы.

Еще три часа.

Путь к озеру мучительно долог. Если бы дорога была заасфальтирована, мой путь длиной в двадцать километров от города, мог занимать всего пятнадцать минут. К сожалению, дорога из гравия, изрыта колеями и лужами. Она предназначена для перевозки бревен. Моя Тойота стонет, в то время как я поднимаюсь в гору, а древние кедры, в честь которых был назван наш городок, окружают меня с обеих сторон дороги. Дворники периодически смахивают грязь с лобового стекла.

Радио в моей машине не работает, поэтому единственная музыка, которая прерывает тишину, это шарканье моих шин о старую поверхность из гравия или скрип изношенного амортизатора кузова. Когда я только начинала приезжать сюда, то ночная тишина казалась мне пугающей, но сейчас я привыкла к ней.

Я паркуюсь под большой елью. Мою машину скрывает тень. Сегодня луна прячется за облаками, и густой туман начинает опускаться на землю, когда я выхожу из машины. Я одеваю старую флисовую кофту, застегивая ее до подбородка, и отправляюсь вниз по тропе.

Даже без фонаря у меня не возникает проблем с передвижением по уже знакомому пути. Под моими поношенными из-за долгих прогулок ботинками хрустят листья и ветки. Коленки пронзает сильная боль, когда я перебираюсь через ствол упавшей сосны. Еще несколько минут, и боль пройдет.

Под навесом вечнозеленого леса дождь не ощутим. Я немного расстегиваю молнию на своей кофте и делаю несколько глубоких вдохов. Глядя сквозь ветки деревьев, я нахожу несколько звезд, не скрытых облаками. Меня приветствует слегка сладковатый запах разлагающегося упавшего дерева.

Наконец, я выхожу к маленькой поляне, которая окружает мое озеро. В тот момент, когда я вижу воду, мое желание возрастает. После ночи без плавания я просто не могу удержаться, чтобы не броситься к воде и не нырнуть.

Дождь падает вниз, увлажняя мою кожу, в то время как я выхожу из-под деревьев. У края берега я останавливаюсь и оглядываюсь вокруг, напрягаясь, чтобы услышать малейший хруст веток или шелест листьев, но меня окружает только пение леса. Я беру свою одежду и вешаю на ту же ветку, что и всегда, а затем иду к кромке воды. Лягушки поднимают свой хор, и я вздыхаю с облегчением, поскольку опускаюсь в ледяное озеро. Прохладная жидкость окутывает мои лодыжки, и боль в теле отступает.

Возможно, Коулу не понравилось озеро. Возможно, он никогда больше не вернется.

Я захожу глубже, и когда ледяная вода достигает моей талии, ныряю. Мгновенно мышцы в моих конечностях расслабляются, напряжение в спине проходит. Для моего тела холодная вода, словно теплая ванна с пеной. Все события сегодняшнего дня исчезает с каждым толчком, с каждым гребком.

Я всегда начинаю свой заплыв с нескольких подводных кругов. Я могу находиться почти десять минут под поверхностью воды прежде, чем мне понадобится новый вдох.

Если посмотреть под нужным углом или лунный свет правильно упадет на меня, то можно разглядеть мерцание моей кожи, почти радужное сияние, когда я выныриваю из воды. Я не похожа на Ариэль из «Русалочки». У меня нет хвоста или чего-то подобного. Иногда, когда я плаваю, мои руки задевают ноги, и кожа кажется гладкой, словно рыбья чешуя. Во все остальное время она совершенно обычная.

Днем все по-другому. Я все еще могу надолго задерживать дыхание, но моя кожа не меняется, и я не чувствую облегчения от плавания.

Мне хочется знать, почему я так жажду воды, почему я такая, какая есть. Но я не знаю этого. И не уверена, что когда-либо узнаю. Единственный человек, который мог ответить на все мои вопросы, ушел шесть лет назад. Когда моя мама умерла, единственное, о чем мне было известно, это то, что она утонула. Все, о чем мне тогда рассказала бабушка. Со временем зов океана стал сильнее, и я решила, что это потому, что мои воспоминания о матери связаны с водой.

Обычно, я часами ходила по пляжу, не понимая, почему так хочу быть ближе к прибою. А затем последовали разрушительные события моего шестнадцатого дня рождения. Именно тогда я стала сомневаться в рассказе о смерти моей мамы. После того, как я впервые поплыла. После того, как убила.

Но было не трудно узнать, что произошло на самом деле. Быстрый поиск в Google изменил все мое представление о ней.

Она не случайно утонула, как рассказывала моя бабушка. Ее ноги были привязаны к шлакоблоку. Большинство статей констатировали самоубийство, и хотя я никогда не хотела в это верить, но не могла найти другого объяснения случившемуся.

Статьи всегда отмечали еще одно необычное утопление Грега Робертса, на то время ее парня. Но Грег утонул не вместе с ней. Он умер, по крайней мере, двенадцатью часами ранее, чем она, километром ниже по побережью.

Я знала Грега, но не так, чтобы хорошо. До того, как прочесть статью о нем, я всегда думала, что он покинул город в тот день, когда умерла мама, в эмоциональном порыве. Он встречался с мамой лишь год, но их отношения казались стремительными, даже двенадцатилетней мне. Моя мать постоянно говорила о нем.

Я не знаю наверняка, как он утонул, но после того, что произошло со Стивеном... У меня есть догадки. Мне бы хотелось, чтоб она все еще была рядом. Я бы хотела, чтоб у нее была возможность рассказать мне, кто я и что ожидает меня впереди.

Сегодня вечером я недолго думаю о ней, поскольку во время плавания у меня в голове не остается ни одной мысли. Я всплываю, и песня, которую я пою каждую ночь, вырывается наружу, высвобождаясь из моего горла, словно отлетающий колпачок от взбалтываемой банки содовой. Это бессловесная мелодия, которая исходит откуда-то изнутри меня, и которой я не в силах управлять. Мои руки и ноги работаю вместе, пока я не разгоняюсь до такой скорости, которой мог бы позавидовать олимпийский пловец.

Я уже научилась находить свой ритм, плавая по инерции. Это напоминает мне то, как погружаешься в сон, и как часы проходят в бессознательных мыслях. Я просто погружаюсь в воду и плаваю; к тому моменту, когда понимаю, что уже рассвет, я чувствую себя бодрой и готовой к новому дню.

На рассвете я выхожу из воды, пальцы моих ног погружаются в грязь на берегу. Рыхлая, мягкая земля приятно ощущается под моими ногами. Желание петь исчезает и не вернется в течение еще нескольких часов. Я бодрая, отдохнувшая, и у меня появляется желание найти способ перехитрить то, с чем только что имела дело.

Но уже в следующее мгновение пальцы моих ног начинают замерзать. Холод пробирается в мои кости, и ко мне возвращается ощущение реальности происходящего. Сентябрь не по сезону прохладный. Климат в Сидер Коув умеренный, хотя почти всегда дождливо и ветрено, поскольку мы находимся практически в Тихом океане. Но сегодня, температура снаружи едва достигает пяти градусов.

Я не готова к зиме. Не готова еще один сезон проделывать все это во тьме, долгой ночью, холодным утром, с мокрыми волосами и кожей.

Я вздрагиваю и на мгновение задумываюсь о том, чтобы вернуться в озеро, но уже рассвет, и от плавания не будет никакого эффекта. Сейчас я всего лишь обычная девушка в холодной-прехолодной воде, и которой следует уже быть дома, в постели.

Не смотря на это, я никогда не болею, и меня не беспокоит до костей леденящий холод, когда я выбираюсь из озера на рассвете, а вода с моих волос капает на голую спину.

Я нахожу полотенце, которое оставила на ветке, вытираюсь и одеваюсь. У меня уходит двадцать минут, чтобы выбраться из леса. Солнце медленно поднимается из-за холмов, освещая мне путь. К тому времени, когда я добираюсь до дороги, оно уже возвышается над горами, полное и круглое, готовое к новому дню. Чтобы вернуться в город, мне потребуется еще тридцать минут. И так каждый день напрасно потраченное время на езду и пешие прогулки. Так много денег, выброшенных на ветер, для заправки автомобиля. Вся моя стипендия уходит на это.

Когда я добираюсь до своей ржавой Тойоте, то поворачиваю ключ в зажигании. Слышу легкое тарахтение, и мое сердце падает. Но затем двигатель возвращается к жизни. Я включаю печку. Меня обдает холодным воздухом, и я жду, пока он прогреется. Я сижу в предрассветных лучах, с включенным двигателем, и мое тело оттаивает.

Наконец, я переключаю передачу и отправляюсь в Сидер Коув.

Глава 3

Если бы в каждом дне существовали тридцать минут, которые я могла убрать из моей жизни, то это был бы обед. К несчастью, я должна использовать карту столовой для оплаты еды. Если бы я могла уговорить свою бабушку давать мне деньги наличными, то предпочла бы заправку или продуктовый магазин. Я могла бы купить там что-нибудь, избежав этих мучительных минут в обеденной очереди в столовой.

Сегодня я стучу картой по идеально чистой столешнице, желая получить свой сэндвич с индейкой и уйти из столовой. Буфетчица практически закончила: она перерезает мой сэндвич на половину и кладет на бумажную тарелку.

Я хватаю тарелку, как только она опускает ту на столешницу. Затем отдаю ее кассиру, который быстро сканирует мою карту и отдает назад. Я засовываю карту в задний карман и направляюсь к двери, уже начиная испытывать облегчение от того, что пытка с покупкой обеда практически закончилась.

С опозданием понимаю, что выбор маршрута не самый удачный. Компания Сиенны – все мои старые друзья – в этом году занимает другой стол. Мое сердце подскакивает к горлу. Я вынуждена идти мимо них.

Я замедляю ход и обдумываю возможность развернуться и убежать прочь. Но затем вижу, как Никки толкает локтем Кристи Экли и указывает в мою сторону. В считанные секунды, они все смотрят на меня.

Я не побегу. И не позволю увидеть им, что я нервничаю. Вместо этого, расправляю плечи и прибавляю шаг, смотря только вперед, сосредотачивая все силы на пустом взгляде, скрывающем истинные эмоции. До свободы остается пятнадцать метров. Дверь манит издалека. Уже близко.

Но я так занята, стараясь не смотреть в их сторону, что ничего не замечаю на своем пути и спотыкаюсь. Я пытаюсь сохранить равновесие, и тарелка выскальзывает из рук. Мне удается не упасть, чего не скажешь о моем сэндвиче, который разлетается на грязном полу.

Все за столом начинают смеяться. Я отказываюсь смотреть на них, потому что мое лицо горит, и мчусь к двери, на этот раз, обращая внимание, что у меня под ногами. Лишь оказавшись у выхода, я оглядываюсь. Это был бумажный пакет. Я едва не разбила себе голову, споткнувшись о пустой бумажный пакет.

Я перевожу взгляд на их стол, и мои глаза останавливаются на единственном человеке, который не смеется. Коуле. Выражение его лица невозможно прочесть, и он сидит совершенно неподвижно. Как всегда, окруженный девушками.

Я открываю дверь и направляюсь на скамейку в дальнем углу двора, окруженную кустами, чтобы у них не было возможности видеть меня из-за своего стола для избранных в столовой.

Затем я ставлю ноги на скамейку, подтягиваю их под себя и обнимаю колени. Прижимаясь лбом к ногам, закрываю глаза и глубоко вдыхаю, чтобы успокоиться.

Я знаю, они винят меня в смерти Стивена. Это мое наказание, и я заслуживаю его. Они обвиняют меня, потому что считают, я должна была каким-то образом спасти его, остановить эту бессмысленную трагедию. Если бы они только знали, что я на самом деле убила его. Что бы они подумали? Их насмешки были бы еще хуже?

Мой живот урчит, а я сижу в одиночестве, надеясь, что никто не смотрит на меня, но боюсь поднять взгляд, чтобы убедиться в этом.

Не знаю, как долго сижу здесь, когда какой-то парень откашливается. На секунду я замираю, но затем неохотно выпрямляюсь.

Коул смотрит прямо мне в глаза. Его взгляд так отличается от тех, которыми меня провожает остальная часть моих бывших друзей. В его взгляде нет ненависти, как у других. Коул ставит тарелку на скамейку, и я смотрю на бутерброд.

– Это неправильно.

Я сглатываю.

– Что?

– То, как они поступают с тобой.

Я наклоняю голову на бок.

– Они ничего не сделали. Это я идиотка, которая споткнулась.

– Я не имею в виду только сейчас. Я имею в виду... каждый день.

– Почему тебя это вообще волнует? Все те же шутки, каждый год. Ничего из того, с чем бы я могла справиться.

Я выше поднимаю голову.

– Почему ты позволяешь им это делать? Почему миришься с этим?

– Потому что я заслуживаю это.

Скрестив руки на груди, он смотрит мне прямо в глаза:

– Никто не заслуживает того, чтобы с ним обращались, как с грязью.

Я впиваюсь в него взглядом, надеясь, что он оставит меня одну.

– Нет. Я заслуживаю. Моя вина в том, что случилось, и они это знают.

– Ты действительно винишь себя?

Тишина длится слишком долго. А затем я отвечаю:

– Да.

– Хм... – Коул вздыхает, но, похоже, не знает, что сказать на это. Он смещает вес, оглядывается на столовую, а затем снова на меня.

– Что ж, приятного аппетита.

Мне хочется что-нибудь сказать, но в голове крутится столько мыслей, что я не могу сформулировать ни одной из них. И прежде чем я успеваю произнести хоть слово, Коул уходит, оставляя меня наедине со своей виной. Я открываю рот, чтобы окликнуть его, но тут же закрываю.

Никаких друзей. Это единственное правило, которое обеспечит остальным безопасность.

Я ставлю ноги обратно на землю и наблюдаю, как Коул пересекает двор. Стройная темноволосая девушка останавливает его у двери, заключая в объятья, которые длятся слишком долго. Она что-то говорит, и он смеется. Затем девушка уходит, покачивая бедрами.

Коул наблюдает за ее походкой. Я сужаю глаза. Он тянется к двери, оглядываясь на меня, и ловит мой взгляд. Его губы изгибаются в легкой улыбке.

Я перевожу взгляд вниз на сэндвич, и мой желудок снова урчит. Он такой же, как и тот, что я уронила на пол, сэндвич с индейкой, вот только этот не поломанный и не покрытый грязью. Я смотрю в сторону столовой, но, как и предполагалось, их стола не видно с моего места.

Вздыхая, беру сэндвич и откусываю большой кусок. Я так проголодалась, что мне кажется, будто это самое вкусное, что я когда-либо пробовала. Солнце согревает меня сквозь черную рубашку, я сижу и жую подарок сжалившегося надо мной Коула.

Надеюсь, теплая погода продержится еще месяц или два. В Сидер Коув, штат Орегон, дожди идут постоянно с октября по май. Наш городок находится рядом с океаном, но горы, окружающие его, притягивают облака, заключая их в ловушку над нами.

С другой стороны, во время проливного дождя людей в Тиламукском лесу меньше всего, и мне не приходится беспокоиться о том, что кто-то может найти мое озеро. Сегодня светит солнце, небо безоблачное. Такая погода продлится не более недели, и уже скоро осень заявит о себе, окрашивая листья во все оттенки красного и желтого – цвета нашей школы. Когда футбольный сезон будет наполовину окончен, даже к полудню температура снаружи едва будет достигать пяти градусов тепла. Я ненавижу зимы, когда сумерки начинают сгущаться спустя несколько часов после окончания школьных занятий.

И я боюсь темноты. Как только луна поднимается в небо, влияя на приливы и отливы, меня сильнее начинает тянуть к воде. Летом мне достаточно плавать всего семь-восемь часов каждый день, но зимой, когда кажется, что ночи тянутся вечно, мое время в воде увеличивается до двенадцати часов.

Уставившись в землю, я откусываю еще один кусок от сэндвича.

Еще девять часов и я вернусь к озеру.

Глава 4

За час до заката я прихожу на Приморское кладбище, ровно за тридцать минут до наступления сумерек, как и всегда. Кладбище находится на вершине холма в десяти минутах езды к югу от Сидер Коув, рядом с отвесными скалами. Передо мной открывается потрясающий, захватывающий дух вид на Тихий океан.

Я спускаюсь вниз по бетонной дорожке, прохожу мимо большой плакучей ивы, листва с которой практически облетела, и подхожу к четвертой по счету от дерева могиле. Могиле Стивена. Оказавшись там, я опускаюсь на колени рядом с камнем, разделяющим могилы Стивена Гуда и его соседа по имени Мэтью Пирсон. Тому довелось прожить на этой земле шестьдесят два года, почти в три раза больше, чем Стивену.

Я поворачиваюсь и ложусь на траву, глядя на безоблачное сентябрьское небо. Как только розовые и оранжевые отблески заката начинают появляться на небе, я не могу не думать о том, что несут с собой сумерки. Если бы Стивен лежал сейчас на траве, а не двумя метрами ниже под землей, он был бы рядом со мной. Мы могли бы провести следующие полчаса, лежа плечом к плечу, переплетая наши пальцы. Холод травы был бы согрет теплом его улыбки.

Вместо этого, он, холодный и мертвый, погребен сейчас под землей в красивом гробу из красного дерева, который обошелся его матери в восемь тысяч долларов.

– Эй, Стивен, – говорю я. Порывшись в кармане, я достаю игрушечную машинку Шевель из коллекции Hot Wheels. Она такого же синего цвета, каким была машина Стивена. – Я нашла её в магазине игрушек на днях.

Я поднимаю машинку к небу, словно он сможет увидеть её оттуда, где теперь живет его душа.

– Знаю, это не то же самое. В смысле, ты не сможешь водить её или что-то вроде этого. Но увидев эту машинку, я подумала о тебе, так что...

Я купила одну тебе и одну для себя.

Мой голос затихает, и я опускаю руку.

– Знаешь, парень, который купил твой автомобиль, живет в городе. Я иногда вижу его. Выглядит на пятьдесят. Он и понятия не имеет, сколько тебе пришлось работать, чтобы восстановить машину. Жаль, что ты не можешь быть здесь и водить ее.

Мой голос ломается и затихает в горле. Только в это время суток я позволяю себе опустить стены, что возвела вокруг себя. Я не знаю, почему прихожу сюда каждый день. Возможно, я надеюсь найти ответы или жду, когда он скажет, что не винит меня в случившемся. И разговоры с ним, словно заглаживают часть моей вины. Пусть это и небольшая часть, крошечный кусочек льда от огромного айсберга, но для меня это уже что-то.

Я сглатываю, когда слезы застилают глаза и бегут по вискам. Со слезами на глазах я уже не могу ясно видеть, и из-за этого темнеющее небо мне кажется похожим на океан, на волнующуюся, мерцающую воду.

И вдруг, я снова там, стою на тёмном пляже со Стивеном.

Я нервно хихикаю, когда его руки скользят по моей талии. Мы несколько недель шли к этому. Мне было слишком страшно спросить его, чего он ждет. Слишком страшно, что я ошибаюсь.

Но сегодня вечером всё по-другому. Сегодня вечером мы подошли к этому.

Я смотрю на волны, набегающие на берег, Стивен стоит сзади меня, его губы едва касаются изгиба моей шеи. Сегодня вечером воздух какой-то наэлектризованный, из-за этого я еще больше завожусь. Поздняя летняя ночь обволакивает теплом влажного воздуха, всё небо в тучах, угрожающих пролиться дождем, который, похоже, все никак не начнется. Луна и звезды спрятаны за тучами, и снаружи так темно, что с трудом видно на расстоянии десяти метров.

Воздух на вкус как соль, как лето, как всё, что я люблю, и меня охватывает непреодолимое желание пойти поплавать.

Я поворачиваюсь в его руках, пока не оказываюсь с ним лицом к лицу. Он наклоняется, и мы сливаемся в долгом поцелуе. Я не могу поверить, что мы на самом деле здесь, действительно делаем это. Всё как будто во сне. Я отступаю назад, не прерывая поцелуя, пока вода не начинает плескаться около моих ног. Стивен, немного удивленный, на мгновение отрывается от меня, но я тяну его назад, в свои объятия, желая получить больше.

Больше, больше, больше. Это всё, о чем я могу думать. Это желание непреодолимо.

– Давай поплаваем, – шепчу я между поцелуями.

Я не знаю, почему хочу плавать, но я хочу. Отчаянно. И прежде, чем Стивен успевает как-то отреагировать, я стягиваю с него футболку через голову и кидаю её на песок.

Стивен моргает в недоумении. Может быть, я слишком тороплюсь после такого долгого ожидания. Но он тоже хочет этого – я это вижу. Он смотрит, как я снимаю с себя рубашку и кидаю её к его футболке. Когда я стягиваю с себя брюки, он делает то же самое. И вот мы стоим с ним там, в одном нижнем белье. Я беру его за руку и веду в воду, все дальше.

Я нервничаю, но мне плевать. И, кажется, я не могу заставить себя остановиться, чтобы не тащить его глубже.

Я всегда очень осторожна, всегда тщательно контролирую свои действия. Но сегодня я безрассудно делаю всё, что хочу, не думая о последствиях.

Всепоглощающее желание закручивается внутри меня, как только наши ноги перестают касаться песчаного дна. Он хочет поцеловать меня, но волна с брызгами обрушивается на нас. Мы запрокидываем головы и смеемся.

Я легкомысленна и нахожусь в эйфории, я так счастлива, что не могу себя сдерживать.

Я снова смеюсь, переворачиваюсь на спину, гребу и плыву дальше. Стивен что-то говорит, но из-за воды, заполнившей мне уши, я не могу разобрать его слова. Я смеюсь снова, и это получается так странно, мелодично. Звук пузырится, изменяется, наполняя ночной воздух красивейшей песней.

Не может быть, чтобы я это делала, но я пою. Звук разрастается все сильнее и сильнее с каждым моим движением. Я не знаю, почему делаю это; но у меня такое ощущение, словно я поступаю правильно. Словно я ждала всю свою жизнь, чтобы спеть эту песню.

Вскоре я перестаю думать вообще. Мои руки гребут, а я набираю скорость, двигаясь быстрее, чем любое живое существо в воде. Смутно, но я помню, что здесь со мной Стивен, но я не могу мыслить ясно. Песня льется, усиливается, вибрируя в моей груди.

Но резко, как только я делаю следующее движение, мелодия умирает в горле. Тишина окружает меня тесным кольцом.

Внезапно желание петь угасает. Мой разум проясняется, и туман в голове рассеивается.

Что я делаю? Где Стивен?

Я плаваю в вертикальном положении, барахтаюсь на воде, пытаясь разглядеть пляж далеко на берегу.

Он уже вышел из воды? Поплыл к берегу?

Я всматриваюсь в темноту, но на расстоянии пяти метров ничего не видно. Волны вокруг меня усиливаются, и я качаюсь на поверхности, ожидая.

Желание плавать исчезло. Расплывчатые воспоминания о том, как только что мой смех превратился в странную песню без слов, пугают меня. Я хочу выйти на берег, и при этом никак не могу понять, почему плавание оказалось самым важным для меня. Уже почти полночь, и скоро начнется буря.

Я переворачиваюсь на спину и плыву к берегу. В голове что-то стучит, настолько сильно, что эхом отдает в черепе. Вскоре я сталкиваюсь с чем-то настолько твердым, что удар эхом отдается в моей голове. Я разворачиваюсь, принимая вертикальное положение в воде.

Из-за чернильной темноты невозможно рассмотреть, что плавает передо мной. Я протягиваю руку, вода рябит от моих движений. Сначала, я не уверена, что чувствую у себя под пальцами. Но затем приходит понимание.

Волосы.

Кожа.

Я подаюсь назад, настолько быстро, что ухожу под воду и набираю полный рот воды. Мне трудно держать рот над водой, в то время как я кашляю и задыхаюсь.

Я снова протягиваю руку, сердце бешено стучит, руки трясутся, но я переворачиваю тело и вглядываюсь в темноту.

Это...

Стивен.

Крик вырывается из моего горла, и на секунду я замираю. Мои ноги больше не двигаются, я медленно погружаюсь под воду. Но затем я выкашливаю еще больше морской воды, и это заставляет меня прийти в себя. Я наблюдаю, как его тело плавает на поверхности, а волны накрывают нас.

Мой разум проясняется и заставляет меня снова двигаться. Я хватаюсь рукой за подбородок Стивена и гребу к берегу. Я плыву быстрее, чем когда-либо мог человек, быстрее, чем могла сама. Кажется, прошла всего секунда прежде, чем мы оказываемся на песке.

Но Стивен не двигался, не бился в моих руках.

Нет. Нет, нет, нет, нет.

Я наклоняюсь и пытаюсь вдохнуть в него жизнь. Я закрываю ему нос и отдаю ему весь воздух, что только у меня есть. Я давлю на его грудь, пытаясь заставить сердце биться.

Он не мог так далеко заплыть. Просто не мог.

Казалось, всего несколько секунд мы были порознь.

Я отчаянно давлю на его грудь, вдыхаю воздух в легкие, но все без результата. Меня душат слезы.

– Стивен! – кричу я, надавливая на грудь и всхлипывая.

Его глаза пустые, остекленевшие, словно у призрака.

Я наклоняюсь и плачу. Из-за того, что было. Из-за того, чего уже никогда не будет.

Вверх по улице раздается шум мотора, такой громкий, что я отскакиваю назад от Стивена. Визг тормозов возвращает меня к реальности.

Помощь. Кто-то может помочь.

Я карабкаюсь вверх по песчаному берегу, побеги тростника впиваются в мои босые ноги, пока я, наконец, не оказываюсь стоящей под уличным фонарем. Ночной воздух уже не дарит тепло моей обнаженной влажной коже. Дождь, который грозил начаться последние несколько дней, припускается мелкой моросью, как только я ступаю на тротуар.

Свет фар ударяет в меня, когда машина показывается из-за поворота. Я выбегаю на середину улицы, размахивая руками над головой. Фары светят прямо мне в лицо, ослепляя, заставляя меня прикрыть глаза рукой. Мокрая и полуголая, должно быть, я выгляжу сумасшедшей.

К свету фар присоединяется мигающий красный и синий.

Полиция.

Я прокручиваю это в голове снова и снова, каждый день, но всё всегда заканчивается одинаково. Я, завернутая в одеяло, сижу на заднем сидении полицейской машины, в то время как холодное, накрытое простыней тело Стивена, провозят мимо меня. Каталка обо что-то ударяется, когда они поднимают её в машину скорой, и рука Стивена выскальзывает из-под простыни. И всё что я могу видеть – его бледные, безжизненные пальцы.

Я сильно моргаю, отгоняя воспоминания. Если тебе не придется спать, тогда не придется видеть снов, приносящих кошмары.

Все считали его смерть подозрительной. Он был энергичным семнадцатилетним спортсменом, который не должен был уступать волнам: он плавал каждый день дома в бассейне, а летом занимался серфингом. Полиция так и не поняла, почему мы отправились купаться в такую темную ночь, и в то время я тоже этого не понимала.

Меня допрашивали снова и снова. Я пересказывала одну и ту же историю, опуская ту часть, где я пела. Даже тогда, не поняв до конца, что же произошло, я знала, что об этом говорить нельзя.

В конечном итоге, полицией было установлено, что я никак не могла его утопить сама. По крайней мере, ни одним из обычных способом. Стивен был намного крупнее и гораздо сильнее меня. Когда по результатам вскрытия признаков убийства не было обнаружено – никаких ушибов, отсутствие частиц кожи под ногтями или каких-либо следов борьбы – утопление признали несчастным случаем.

Журналисты строили догадки, что в темноте он потерял ориентацию в пространстве. Не найдя берега, он просто устал настолько, что уже не смог держать голову над водой. Другие говорили, что его ногу могло свести судорогой, а нарастающие волны лишь усугубили положение. Печальная трагическая случайность.

Но мои друзья никогда так не думали. Они хотели знать, почему я увела его из дома к пляжу. Почему не спасла его. А когда я отказалась что-либо объяснять даже Сиенне, они отвернулись от меня.

Последующие дни после его смерти я игнорировала настойчивое желание плавать и перестала общаться со всеми. Я задернула занавески в своей комнате и лежала всю ночь, гладя на тени, делая вид, что не чувствую страстной потребности оказаться в воде.

С каждым днем мне становилось все хуже. Сначала была небольшая температура, но вскоре я уже едва могла подниматься на ноги. Кажется, я поехала к старому озеру, где раньше плавала с Сиенной, Никки и Кристи.

Я пела всю ночь, и к утру чувствовала себя сильнее, чем когда-либо. Но это чувство длилось только день.

Через две недели я начала плавать каждую ночь.

Я вздыхаю, переворачиваюсь на живот и опираюсь на локти. Может, неправильно лежать здесь в траве, на расстоянии всего двух метров над покойным. Может, кто-нибудь ужаснется, если увидит меня. Но я нуждаюсь в этом времени, проведенном с ним, – это единственное, что не дает мне сойти с ума. К счастью, могилу Стивена почти не видно с дорожки из-за нескольких кустов и ивы. И я смогла бы заметить идущего задолго до того, как тот увидел бы меня.

Я тянусь и провожу пальцами по надписи на могиле Стивена.

Стивен Гуд. Любимый сын, брат и друг.

Под надписью выгравирован футбольный мяч. Стивену футбол даже не нравился. Я никогда и никому этого не говорила. Он делал это для своего отца, который играл в старших классах и колледже, но так и не стал профессионалом. Тогда я впервые начала надеяться, что нравлюсь ему, – он рассказывал мне секреты, о которых больше никто не знал. Он доверял мне.

А я так и не рассказала ему своих. Вот уже три долгих года я думаю о нем; но когда мы, наконец, начали сближаться, как только наш роман перестал быть только плодом моего воображения, я убила его.

Я ставлю машинку Шевель перед надгробием. Каждый вечер я рассказываю ему все, даже о проклятии, с которым живу. Он единственный, кто знает правду. И если я не хочу, чтобы все мои старые друзья оказались в земле рядом с ним, придется держаться от них подальше.

Я целую кончики своих пальцев и затем прикладываю их к его надгробной плите. На краткий миг мои пальцы задерживаются на мраморе, и я в тысячный раз задаюсь вопросом, каково бы это было, быть с ним дольше, чем несколько мгновений. Вечеринка на мое шестнадцатилетие могла стать началом чего-то. А вместо этого, оказалась концом.

В тысячный раз думаю, полюбил бы он меня так же сильно, как любила его я.

– Спокойной ночи, Стивен.

Я поднимаюсь, отряхиваю свои колени, а затем сворачиваю на дорожку. Уже темнеет, и глазам трудно приспособиться. Меня ждет еще ночь плаванья. В то время как он остается гнить в могиле, в которую я сама его и положила, мне необходимо возвращаться к воде.

– Увидимся завтра, – шепчу я, будто кто-нибудь может услышать мои слова.

А потом я делаю несколько первых шагов, оставляя его позади.

Глава 5

Я плавала всю ночь, но мой желудок всё ещё переворачивается, в то время как я вхожу в двери школы, застёгивая свою флисовую кофту, словно она может защитить меня от того, что грядёт. Пережить сегодняшний день будет непросто.

Прошло уже две недели с начала учебного года, то есть сегодня мой день рождения. Это должен быть счастливый день. Для всех остальных в школе так бы и было. Но мой день рождения всегда будет очередной годовщиной смерти Стивена, и никто не позволит мне об этом забыть. Возможно, полиция и посчитала меня невиновной, но для всех остальных я в ответе за случившееся. Навсегда останусь той, которая забрала жизнь Стивена.

Я поднимаю подбородок, расправляю плечи и пытаюсь идти к моему шкафчику так, будто не замечаю внимательные взгляды моих одноклассников.

Ученик классом младше, не замечая напряженной атмосферы в коридоре, проходит мимо меня, обдавая мое тело одобрительным, практически похотливым взглядом, пока не замечает, что я смотрю на него свирепо, и только тогда отворачивается.

Несколько человек, Сиенна и ее парень Патрик, а также Никки с Кристи, стоят вместе неподалеку от моего шкафчика. Они разместились у большого окна, официально закрепленного за старшеклассниками. Неофициально, за самыми популярными среди них, что означает, это место принадлежит компании Сиенны. Почему именно мне достался шкафчик так близко расположенный к окну, где они собираются?

Я поворачиваюсь к своему шкафчику, сконцентрировавшись на попытке сдержать дрожь в руке, чтобы они не заметили моего волнения. Я ошибаюсь с комбинацией в первый раз и вынуждена начать сначала. Я чувствую их взгляды на своей спине. Моя грудная клетка сжимается, и мне становится трудно дышать.

Наконец, я набираю последнюю цифру и открываю дверь.

Песок, словно вода, высыпается к моим ногам. Мои книги, тетради и все остальное в песке.

Я оборачиваюсь, пытаясь понять, кто из моих одноклассников сделал это. Сейчас Сиенна стоит ближе, чем минуту назад, ее рука лежит на бедре. Она одета в черную юбку по колено и в одну из старых футболок Стивена, которую он носил хотя бы раз в неделю. Я не видела эту футболку с прошлого года. С моего семнадцатого дня рождения. Мне становится интересно, что еще из его вещей она сохранила.

Моя грудь быстро поднимается и опускается, я близка к тому, чтобы все оставить и сбежать.

– С Днем Рождения, – говорит она, ее голос дрожит.

Я моргаю.

В ее словах нет злости.

Я сжимаю руки в кулаки, отчаянно пытаясь сохранять спокойствие.

– Как долго ты собираешься это делать?

Она поворачивает голову в сторону, и свет, льющийся из окна, ловит мерцающие слезинки на ее глазах.

– До тех пор, пока мой брат не вернется.

Она разворачивается и уходит прочь. Мне хочется крикнуть ей вслед, что я так же сильно, как и она, хочу возвращения ее брата, что на самом деле я не хотела убивать его, и она не должна продолжать так вести себя со мной, но я глотаю эти слова.

Один за другим все расходятся. Я возвращаюсь к шкафчику, хлопком закрываю его и отправляюсь прочь в противоположном направлении.

С Днем Рождения меня.

Когда я переступаю порог дома, бабушка сидит в своем кресле, но ее глаза закрыты, а равномерное сопение заполняет гостиную. Я замираю в дверном проеме, наблюдая за ней, мои руки все еще сжимают тяжелый рюкзак.

Ее седые волосы растрепаны, розовый свитер и рубашка немного смяты, но она выглядит такой безмятежной. Вот бы и я могла почувствовать такое же умиротворение. Каждая конечность, каждая мышца расслаблены.

Я разворачиваюсь и направляюсь в кухню. Открываю несколько шкафов. Ужин. Он займет мои мысли и руки. Я рассматриваю варианты, мои руки скрещены на груди. Сейчас я не в том настроении, чтобы готовить сложное блюдо. Единственное, чего я хочу, – покончить с едой, убедительно улыбнуться и уйти к себе в комнату, чтобы переждать время до ночи. Я беру фасоль, кукурузу, немного сухой лапши и тушеных помидоров. Добавлю к ним замороженных овощей, и суп готов. Бабушка любит суп.

Я наполняю кастрюлю водой, ставлю ее на плиту и включаю огонь. Когда я тянусь в ящик за ковшиком, краем глаза замечаю что-то розовое. Я улыбаюсь так широко, как только могу, поскольку моя бабушка направляется ко мне, а я хочу скрыть все напряжение, скопившееся за день в школе.

– Лекси, милая, я не слышала когда ты пришла.

– Ты спала в это время, бабуля.

Она хмурится.

– Тебе не следует готовить ужин в твой день рождения.

– Знаю, но я люблю готовить, – я высыпаю лапшу в кастрюлю, а потом разворачиваюсь, чтобы взглянуть на нее. – Все хорошо, правда. Ты можешь присесть. Обед будет готов через двадцать минут.

Она уходит, её тапки шаркают по деревянному полу. Я наблюдаю за ней, пока ярко-розовый цвет не исчезает из виду.

Поворачиваюсь назад и тянусь к консервному ножу, открываю томаты и сбрасываю их в кастрюлю, тихо напевая при этом. В школе отстойно, но мне приятно чувствовать себя нормальной, находясь дома. Это так отличается от моих больших, сверхъестественных проблем. Когда я здесь, мне не приходится ждать подвоха.

Я нахожу в шкафу баночку итальянской приправы и немного добавляю в кастрюлю. Затем прислоняюсь бедром к столу, пока жду, когда закипит суп.

Слышу приближающиеся шаги. Бабушкино лицо закрывает большая коробка, обёрнутая в простую коричневую бумагу. Её морщинистые, жилистые руки крепко держат её.

У меня пересыхает во рту.

– Я думала, мы договорились, никаких подарков, – говорю я.

Единственное, в чем я отчаянно нуждаюсь, это деньги на бензин.

– Подарок не от меня, – отвечает она, ставя коробку на стол.

Когда я вижу почерк, мне становится трудно дышать.

– Он от твоей матери. Она дала мне его прежде... – ее голос обрывается. Бабушка откашливается: – Она хотела, чтобы я передала его тебе.

Я хмурюсь.

– Ты хранила его на протяжении шести лет?

– Я боялась, что тебя очень сильно расстроят старые вещи твоей матери. Но теперь ты взрослая. Если хочешь взглянуть на них, они твои.

– О.

Я смотрю на коробку.

Она накрывает мою руку своей.

– Я доварю суп. Почему бы тебе не пойти к себе в комнату и не открыть коробку наедине?

На этот раз я не возражаю. Беру коробку, захожу в свою комнату и закрываю за собой дверь с тихим щелчком.

Шесть лет моя бабушка хранила это.

Я присаживаюсь на край кровати, поверх маминого старого покрывала в цветочек. Кажется, это в другой жизни я жила с ней в арендованном доме на другом конце города.

В течение нескольких долгих секунд я пристально смотрю на коробку. Мне страшно узнать, что внутри нее. Вдруг там какая-то глупая вещь, вроде шкатулки для украшений или плюшевого медведя?

Мне нужны лишь ответы, подсказки, что делать и как наладить жизни, которые я разрушила.

Я протягиваю руку и срываю с коробки бумагу. Стук моего сердца отдает у меня в ушах. Я снимаю крышку с тяжелой коробки и протягиваю руку. Мои пальцы нащупывают клочок бумаги, я вытаскиваю и разворачиваю его, делая глубокий вдох.

Моей дочери на шестнадцатилетие.

Я сожалею, что меня нет рядом, когда ты нуждаешься во мне. Надеюсь, это поможет понять, что тебя ждет.

Я не осознаю, что плачу, пока не замечаю темных пятен на бумаге. Я должна была получить это в мой шестнадцатый день рождения. В день, когда все изменилось. Знала ли бабушка об этом и просто забыла? Или мама не сказала ей?

Я снова перечитываю письмо.

Мама знала. Она знала, что покинет меня и написала эту записку за несколько лет до того, как я должна была ее прочитать.

Она написала это перед тем, как убила Грэга, или после?

Я протягиваю руку и прикасаюсь к чему-то твердому, в кожаной обложке, и как только достаю этот предмет, то понимаю, что это книга. Очень старая книга.

Я провожу пальцами по сухой, выцветшей поверхности, когда кладу книгу на колени, и мои джинсы покрываются пылью. Должно быть, она очень древняя. Когда я приподнимаю обложку, открывая книгу, отламывается корешок.

Первая пожелтевшая от времени страница практически пустая, кроме двух слов, написанных уверенным идеально каллиграфическим почерком:

Для прόклятых.

Я неровно вздыхаю, затем провожу пальцем по странице и переворачиваю ее.

7 января, 1750

Уильяму не подходит Джулия. Их помолвка – это деловая сделка, не более того. А поскольку сейчас он влюблен в меня, то и жениться хочет на мне, а не на ней. Он пообещал мне, что разорвет их помолвку.

Предполагаю, что ее не очень волнует, чего хочет он. Ей нужен только его титул, и она будет бороться, если он захочет уйти. Надеюсь, ему хватит сил.

Сегодня, когда он осмелился потанцевать со мной на балу в Херксбери, я прочла это в ее глазах. Еще не кончилась песня, а я уже знала, что согрешила. Позже, я стояла в стороне, оскорбленная, когда он лгал, чтобы успокоить ее. Он сказал, что просто пытался быть вежливым. Сказал, что никто не приглашал меня на танец, а он, будучи джентльменом, пригласил.

Танец из жалости.

Она все еще злилась, но я знала, что-то произошло между нами.

Она сделает все, чтобы заполучить его, чтобы стать герцогиней. Поэтому мы должны тайно сбежать. Уилл попросил меня подождать месяц, а потом он будет моим, только моим.

Шарлотта

18 января, 1750

Я в ужасе. Джулия знает. Она все знает. Она застала меня, когда я укладывала багаж, и набросилась на меня. Она думает, что может контролировать меня только потому, что я работаю у нее компаньонкой, но она не может решать, кого мне любить.

Она сказала, что я глупая, потому что верю ему. Она сказала, что он скомпрометировал ее, поэтому теперь его долг жениться на ней. Ее слова отдавались тупой болью в моей груди. Должно быть, она лжет. Это меня скомпрометировали. Но ведь я просто прислуга. Его нельзя заставить жениться на мне. Впервые я не уверена, что все эти месяцы поступала правильно.

Но я должна доверять ему. Он меня любит. Он сдержит все обещания, что шептал мне. Я больше ничего не могу сделать, кроме как верить в это. Слишком поздно, чтобы вернуться назад и исправить то, что я сделала.

Шарлотта

7 февраля, 1750

Прошлым вечером Уилл должен был приехать и забрать меня. Я просидела три часа за конюшней на перевернутом ведре, дрожа от холода, а он так и не появился. Мне пришлось просить конюха оседлать лошадь, чтобы я могла поехать в его поместье. Но все было напрасно, потому что мне сказали, он уехал на север со своими друзьями. Как он мог так поступить?

Я была вынуждена вернуться домой, но Джулия сразу же выяснила, куда я ездила. В гневе она набросилась на меня и, если бы не камердинер ее отца, я могла сильно пострадать. Не прошло и часа, как ее отец уволил меня, даже не дав рекомендательного письма.

Этим вечером я стояла на станции, ожидая экипаж, который забрал бы меня от единственного дома, который у меня был эти последние два года, когда Джулия подлетела ко мне верхом на лошади, ее волосы не были собраны и развивались за спиной. Я никогда не видела ее такой растрёпанной, а одного взгляда ее глаз хватило, чтобы мой желудок завязался в узел.

Она спрыгнула с лошади и бросила в меня чем-то. Немного мерцающего, похожего на пыль, порошка, от которого я закашлялась. В легких до сих пор горит, даже когда я пишу это, находясь в километрах от того места, на старом постоялом дворе.

Она заявила, что это цыганское проклятие. Ее глаза расширились и были пугающими, когда она сказала, что я буду такой же жалкой и одинокой, как была она. Что я заплачу за то, что пыталась украсть ее жениха. Я хотела сказать ей, что это он добивался меня, но она все равно бы не послушала.

У меня есть немного сбережений, я продержусь, пока Уилл не сдержит своего обещания и не вернется ко мне, тогда всё будет хорошо.

Шарлотта

15 февраля, 1750

Я не смогла найти Уилла. Его нет дома уже больше недели. Я сняла небольшую комнатку над таверной, поскольку это было все, что я могла себе позволить. Но я всего в нескольких километрах от дома Уилла, ниже по побережью, рядом со скалами Эксмора. Вообще-то я планировала отправиться вглубь страны, но не смогла уехать далеко от моря. Странно, ведь я всегда ненавидела, когда воздух пропитан запахом соли.

Шарлотта

В горле образуется комок. Вот оно. Вот как это все началось. Двести пятьдесят лет назад. Мои пальцы дрожат, пробегая вдоль неровной желтой бумаги. Я переворачиваю страницу.

21 марта 1750

Прошлой ночью я обнаружила, что плаваю в озере без какой-либо на то причины. Мне повезло, что я не утонула, так как я никогда не училась плавать. Хочу домой, но у меня больше нет дома, и я должна это запомнить.

Кажется, у меня будет ребенок, и я не знаю, что теперь делать. Я отправила Уиллу два письма, но он не ответил. Подозреваю, что Джулия каким-то образом перехватила мои письма.

Шарлотта

30 марта, 1750

Я не могу больше здесь оставаться, мои сбережения почти закончились, и скоро меня выбросят на улицу. Мне придется отправиться на юг, найти кузину и молить ее приютить меня.

Но я не уйду, еще нет. Я не могу уйти, не увидев Уилла снова. Я собираюсь в поместье Вармут в последний раз в надежде, что он вернулся.

Я должна знать, правда ли он женится на Джулии, как пишут в газетах?

Шарлотта

2 апреля, 1750

Он умер. Я совершила что-то ужасное. Я не понимаю, что случилось со мной, но знаю, что мне нужно бежать.

Джулия сделала это со мной. Я тогда должна была понять по ее безумному виду, что она в отчаянии и готова на такое, чего я и предположить не могла.

Я должна найти ее немедленно. Прежде чем меня повесят за убийство. Я всего лишь прислуга, а он герцог. Они не успокоятся, пока не докопаются до правды.

Пока не раскроют меня.

Шарлотта

Я переворачиваю страницу, но не нахожу больше записей, написанных темными угловатыми буквами. Я листаю вперед и назад несколько раз, пытаясь понять, что произошло.

Следующие записи были сделаны в конце 1766 года. Они были сделаны другим почерком, более легким и изогнутым, чем у Шарлотты. Я возвращаюсь в начало записей Шарлотты и начинаю считать.

Шестнадцать лет. Разрыв во времени составляет шестнадцать лет. Я задерживаю дыхание, когда сканирую глазами первые строчки.

Новые записи принадлежат дочери Шарлотты и Уилла. Обреченной на такую же судьбу. Все в груди сжимается, и я останавливаюсь на середине предложения. Я переворачиваю несколько страниц, пока не обнаруживаю новый почерк. На сей раз это восемнадцать лет спустя. Новая девочка. Та же самая история. На первой странице она подводит итоги нескольких лет своей жизни. Она пишет о первом человеке, которого убила.

Я возвращаюсь на несколько страниц назад. Почему Шарлотта перестала писать? Она умерла или просто передала книгу дочери?

Мои пальцы переворачивают страницы все быстрее и быстрее, и почерк сменяется еще несколько раз. Я не могу читать эти истории, не сегодня. Уверена, все они будут мне до боли знакомы.

Я уже собираюсь закрывать книгу, когда замечаю несколько последних записей.

Почерк принадлежит моей маме.

Запись начинается не с самого начала страницы, как остальные, а сделана в стороне, словно была написана в спешке. Больше шестнадцати лет назад. Мне не было еще и двух на тот момент.

Я откидываюсь на спину. В этом году отец ушел от нас. В горле образуется ком. Я с трудом дышу, пытаясь вникнуть в написанное.

Я рассказала ему. Я думала, он любит меня и останется. Если не из-за меня, то хотя бы ради Лекси. Но он не мог находиться рядом со мной, когда узнал, кто я на самом деле. Через несколько часов, пока она еще спала, он ушел. И даже не попрощался с ней.

Я моргаю. Мой отец. Она говорит о моём отце.

Я больше никогда не раскрою никому своей сути. Такой боли я не испытывала прежде. Быть отверженной.

Я стискиваю зубы, отчаянно пытаясь сдержать слезы. Страница надорвана с трех из четырех краев, словно когда-то здесь было написано больше, но это всё, что она пожелала сохранить. Всё, что она готова подарить вечности и поделиться этим с другими девушками, которые когда-нибудь будут читать эту книгу.

Я переворачиваю страницу.

Я совершила единственную вещь, которую, как я думала, никогда не сделаю.

Убила.

Я не знала, что Грэг пошел за мной. Не знала, что он был там, в тени, когда я вошла в океан.

Не важно, как это случилось, важно только, что его не стало. И убила его я. Я не могла себя заставить отпустить его руку, даже после того, как его тело остыло. Я оставила его там, на пляже, чтобы кто-то другой нашел тело.

Такая боль сильнее, чем это можно себе представить, гораздо сильнее той, которую я испытала, когда меня отвергли. С этой болью невозможно жить.

Я хочу быть рядом с Лекси, но не могу так жить дальше. Я не сильнее своих предшественниц. И никогда не буду счастлива, потому что навсегда останусь сиреной.

Лекси, если ты читаешь это, хочу чтоб ты знала: мне очень жаль покидать тебя.

Я плачу, пытаясь избавиться от тяжелого груза, что свалился на мои плечи. Свернувшись калачиком, я отталкиваю от себя книгу. С громким стуком она падает на пол.

Думаю, я всегда знала, что моя мать покончила с собой, но после прочтения написанного, чувствую себя опустошенной и раздавленной. Она сама так решила и, привязав шлакоблок к своим ногам, прыгнула с пирса.

Она испытывала ту же боль, с какой я живу каждый день.

Если бы эта книга попала ко мне два года назад? Пошла бы я плавать со Стивеном? Хочется верить, что нет. Никогда. Но так ли это на самом деле, я не уверена.

Каждые двести пятьдесят лет в нашем поколении рождается такая девушка, как я. И эта девушка становится причиной смерти мужчины. Мое убийство Стивена было неизбежным.

Теперь я знаю, кто я и кем всегда была – сиреной.

Я подтягиваю колени к груди и начинаю плакать еще сильнее, надеясь, что бабушка не услышит меня.

Глава 6

Я прохожу через двойные двери школы, крепче сжимая ремни моего простого черного рюкзака. Я преодолеваю всего несколько метров холла, когда ситуация становится отстойной. Моя нога что-то задевает, и я начинаю падать. Пытаюсь за что-нибудь ухватиться, чтобы удержаться, но всё, что могу поделать, это вытянуть руки в ожидании неминуемого падения. Кожа на локтях, впечатавшихся в уродливый коричневый ковер на полу, горит от боли.

Тогда я понимаю, что споткнулась об выставленную на моём пути ногу. Кто-то сделал это нарочно.

Я оказываюсь на полу лицом вниз, мой рюкзак отбросило в сторону. Я поднимаю голову. Все смотрят. Тем не менее, физически я в порядке.

Чего не скажешь о моей папке. Все мои задания и листки с записями рассыпались по полу.

Я перевожу взгляд на своих бывших друзей: Сиенну, Никки, Кристи, половину бывшей футбольной команды Стивена. Два года назад они бы заступились за меня, если бы кто-то поступил так со мной. Они бы помогли мне встать и собрать вещи.

Вместо этого, сейчас они просто стоят и хихикают. Некоторые даже смеются и перешептываются.

Но я не покажу им, что меня это задело. Я отвожу взгляд и делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться. Сосредотачиваюсь на своей злости. На придурке, который подставил подножку.

Но не важно, как упорно я пытаюсь это скрыть: им удается ранить меня. Не столько издевками, сколько своим поведением, каждый раз напоминая мне, что я совершила, что это я несу ответственность за его смерть.

Я стискиваю зубы, в то время как все начинают расходиться, представление официально окончено. Они наступают на мою папку, комкая мою аккуратную домашнюю работу и оставляя на листах грязные следы. Я хватаю то, что осталось от моих выполненных заданий и заталкиваю обратно в папку.

Внезапно я замечаю протянутую ко мне руку со стопкой моих конспектов по химии. Мой взгляд скользит по руке к плечу, шеи... пока не останавливается на лице Коула. Он выглядит встревоженно.

– Кажется, это твое.

Я смотрю на него снизу-вверх, стараясь стереть со своего лица все эмоции. Я выдавливаю из себя благодарность, поднимаюсь на ноги, вырываю листы у него из рук и заталкиваю их в рюкзак. На долю секунды я позволяю себе заглянуть ему в глаза.

Затем отворачиваюсь и ухожу.

Спустя несколько часов я сижу на уроке английского, ерзая на стуле. Сиенна и Коул сидят слишком близко, отчего мне не комфортно. Все сидят слишком близко.

Я хочу, чтобы они просто забыли о моем существовании. Хочу, чтобы я тоже могла забыть о них, но забыть мою прежнюю жизнь невозможно. Я тоскую по друзьям, которые когда-то у меня были, потому что знаю, что ничего не вернуть назад.

Мне приходится самой отказываться от друзей. Только так я останусь жива. Только так они останутся живы.

В любом случае, не похоже, чтобы они хотели меня вернуть. На похоронах Стивена Коул пытался заговорить со мной, но тогда я не была готова с кем-либо разговаривать.

А через несколько секунд появилась Сиенна и сказала, что я не имею права находиться там, и, в порыве эмоций, дала мне пощечину.

Коул обхватил ее за талию и, кричащую, отвел подальше от меня. В следующий раз, когда я увидела ее в школе, она надела маску замкнутости и холодности, которая одурачила всех. Кроме меня.

Миссис Дженсен возвращает мне проверенную домашнюю работу за первые две недели, вырывая меня из воспоминаний. Я смотрю на оценки.

А

А

А

Я слегка улыбаюсь, складывая эссе в задний отдел моей заново восстановленной папки. Если бы все остальное в жизни могло быть таким же легким, как домашние задания. Таким же не требующим усилий, как плавание.

Миссис Дженсен возвращается в начало класса, обтирая руки о джинсы.

– Итак, с этим закончили, давайте теперь займемся нашим первым большим проектом.

Несколько учеников тяжело вздыхают, но я оживляюсь. Даже если мне и не нравится ходить в школу, я люблю учиться. Когда-нибудь я стану доктором или ученым. Найду лекарство от рака или сделаю другое полезное открытие. Я верну этому миру то, что однажды забрала.

Я уеду в колледж, расположенный где-нибудь далеко отсюда и достаточно большой, чтобы я могла сохранять анонимность, затерявшись среди студентов. Уверена, я найду другое место, где смогу плавать, но я позабочусь об этом, когда перееду туда.

– Ваш первый проект будет выполнен по группам.

По классу распространяется шепот, в то время как ученики начинают искать партнеров. У меня падает сердце, несмотря на то, что я пытаюсь взбодрить себя. Может быть, я смогу работать с новеньким Эриком Или-как-там-его. Может быть, он еще не слышал сплетен обо мне, хотя и прошла уже целая неделя занятий.

Миссис Дженсен прочищает горло, призывая к тишине.

– Пока вы еще не слишком воодушевились, я сама разделю вас на тройки. Итак, посмотрим...

Миссис Дженсон начинает делить класс. Когда она доходит к той части класса, где сижу я, до меня доходит ужасная и неизбежная истина: я окажусь в группе с Сиенной и Коулом.

Нет. Только не это. Я не могу разговаривать с ней. Не могу разговаривать с ним.

Как я и ожидала, она называет наши имена и отворачивается к доске, словно это не она только что изменила курс вселенной или, как минимум, вызвала третью мировую войну. Я хватаюсь за край стола и изо всех сил пытаюсь дышать.

– Для вашего проекта вам нужно прочитать и обсудить роман. Можете выбрать любую книгу, но до завтра вы должны одобрить ее у меня. Вашим заданием будет изложить ваше понимание книги в письменном виде и представить перед классом. Вы работаете втроем, так что я ожидаю от вас хороших результатов.

Класс начинает двигать столы. Я медлю, но затем разворачиваю свой стол, упираясь взглядом во враждебное выражение лица Сиенны. Перевожу взгляд на Коула. Его теплая, скромная улыбка застает меня врасплох. Как он может выглядеть настолько расслабленным, зная, что происходит между Сиенной и мной?

– Предлагаю взять фэнтези, – говорю я сквозь стиснутые зубы. – Может быть, один из романов Евы Стоунволл.

– Ты даже не представляешь, насколько странной иногда кажешься? Ты что наглоталась клей для зубных протезов.

– Что? Я не расслышала тебя, потому что твоя рубашка чересчур кричащая, – огрызаюсь я.

Ее глаза обеспокоены, когда она опускает взгляд на свою яркую желто-розовую рубашку с V–образным вырезом. Затем смотрит на меня с ненавистью.

Коул обводит нас взглядом, но игнорирует нашу словесную перепалку.

– Это девчачьи романы. Как насчет чего-нибудь из Карла Левисона?

– Фу. Его книги скучные,– говорит Сиенна. – И, наверняка, ты их уже все прочел.

– Ты шутишь? Он гений, – отвечает Коул.

Сиенна пожимает плечами.

– Давайте сделаем «Манхэттенскую подготовку».

Я фыркаю.

– Отлично, выбирай дрянь на подобии «Манхэттенской подготовки». Миссис Дженсен никогда не разрешит ее взять – это то же самое, что писать про комиксы.

Глаза Сиены округляются, и она скрещивает руки на груди.

– Не разрешит, если мы преподнесем ее в таком виде, как она есть. Но мы можем сказать миссис Дженсен, что хотим выяснить, являются ли книги намеренной сатирой по отношению к привилегированным слоям общества. Может, настоящей целью автора было показать, насколько поверхностна элита, утрируя поведение героев. Она высмеивает их, а не делает привлекательными.

Коул тут же противоречит ей.

– Никаким образом эти книги не могут называться сатирой. Это просто дурацкие романы для мыльной оперы. Бессмысленная чушь. – Внезапно, он замолкает. Его глаза загораются, и он выпрямляется. – А что, если мы используем этот формат для презентации? Мы можем устроить дебаты прямо перед классом: действительно ли книга задумывалась как насмешка или же это не более чем обычная чушь?

Сиенна опирается руками на парту.

– Угу. Мы можем сделать нормальную презентацию, такую, где каждый по отдельности высказывает свое мнение. И не будет... – ее голос затихает, и она впивается в меня взглядом, – необходимости общаться.

– Да, ладно. А я думал, что ты была самой умной в классе? – говорит Коул.

Она фыркает.

– Я все еще самая умная.

Коул бросает на нее насмешливый взгляд.

– Докажи. Давай сделаем что-то неожиданное, изобретательное, и сделаем это хорошо.

Сиенна вздыхает. Ее жажда успеха перевешивает желание избегать меня.

– Как хочешь.

Коул откидывается на спинку стула, с довольным выражением на лице.

Я отворачиваюсь и изучаю каракули в углу моего стола, сделанные несмывающимся маркером, безуспешно пытаясь подавить панику. Я не могу этого сделать. Не могу работать с ней. С ними.

Когда я поднимаю глаза, Коул улыбается мне, заставляя мое сердце пропустить удар.

– Ты согласна?

Я слабо улыбаюсь, киваю и разворачиваю свой стол обратно, считая секунды до того момента, когда ночью смогу погрузиться в озеро.

Глава 7

Вечером я сижу за обеденным столом напротив бабушки. Позади меня в камине потрескивает огонь, пригревая мне спину. Я беру крендель с тарелки, что стоит между нами, и разжевываю куски соли. Бабушка тянется, двигая четыре плитки, идущие перед И. «Лодки». Какая ирония.

Она смотрит на меня, выстраивая слово на доске для «Скраббла», и на секунду мне кажется, что она собирается что-то сказать. Но бабушка молчит.

– Чем сегодня занималась? – спрашиваю я.

Она закусывает губу, доставая из пакета новые буквы.

– Ничем особенным. Была на одном из своих занятий в центре. Как твои дела?

Я переставляю свои плитки, выбрав две согласные буквы и только одну гласную – У.

Когда разгораются дрова, в камине снова потрескивает огонь, и освещение в комнате приобретает оранжевый оттенок.

– Мы получили новое задание по английскому языку. Групповое. Нам нужно прочитать роман, а затем обсудить его перед классом.

– Правда? – она изгибает бровь.

Я составляю слово «суета» на доске и получаю ничтожное количество очков.

Моя бабушка не очень хороша в этой игре, но я поддамся ей, старательно пытаясь не выдать себя.

– Да. Учитель объединил меня с Сиенной и Коулом.

Она возится со своими плитками, переставляя их, подбирая слово на своем участке доски.

– Приятно работать в группе со своими друзьями.

Она поднимает глаза, встречаясь со мной взглядом. Я пытаюсь не реагировать, смотрю вниз в пакет и вытягиваю несколько букв на замену, надеясь, что моя уклончивость не выдаст меня.

В последнее время она становится подозрительной. Еще летом бабушка заметила, что все время я провожу одна, читая учебники и смотря документальные фильмы по Дискавери. Я сказала, что Сиенна уехала на лето во Францию со своей семьей. Эта отговорка работала до тех пор, пока она не столкнулась с мамой Сиенны в банке. Бабушка помнила, что я ей сказала, хотя мне бы хотелось, чтоб она забыла об этом. Мне пришлось выкручиваться, придумывая причину, почему они вернулись домой раньше. И до сих пор я не уверена, поверила ли она мне тогда.

– Конечно, замечательно. Задание должно быть легким.

– А как же остальные ваши занятия?

Я пожимаю плечами.

– Как обычно. Некоторые действительно интересные, а некоторые нет.

Она кивает, наконец, формируя слово «свинина».

– Вам как-нибудь нужно собраться на ночевку с фильмами, как раньше, когда вы были помладше. А если Сиенна откажется, пообещай ей попкорн с любимым вкусом, – бабушка оценивающе смотрит на меня, изучая мою реакцию. Она может быть забывчивой, но она не глупа.

Я подавляю в себе желание сглотнуть, поскольку знаю, что это не ускользнет от ее внимания.

– Конечно. Было бы здόрово.

– Прекрасно. Поговори об этом с Сиенной, а я позабочусь об остальном. Вам следует выбрать фильм.

– Ага. Конечно, – я еще раз киваю и складываю слово «дворик».

Моя бабушка торжествующе улыбается, выкладывая последнюю плитку и проговаривая «предназначенный».

– Я победила!

И думаю, не только в этом.

В последующие дни миссис Дженсен дает нам время, чтобы работать над проектом в классе. Лучше бы она этого не делала. Тогда я, возможно, смогла бы отправить Коулу некоторые идеи для дискуссии по электронной почте, а он бы сделал то же самое для Сиенны, и мы смогли бы избежать общения до самой презентации. Я до сих пор не могу поверить, что учитель английского вообще позволила нам выбрать «Манхэттенскую подготовку», но, думаю, миссис Дженсен была заинтригована идеей с дебатами.

Очень тяжело находиться рядом с Сиенной и не думать обо всем, что нас раньше объединяло. Не думать о том, как мы хохотали до упаду, расплескивая содовую по ее обеденному столу. Не думать о том, как ее мама первый раз отпустила нас одних в торговый центр, и мы чувствовали себя такими взрослыми, самостоятельно покупая одежду для школы без родительского надзора.

Неужели прошло целых два года, с тех пор, как мы все это делали?

Мы втроем сдвигаем столы, и Сиенна достает свой экземпляр «Манхэттенской подготовки» с загнутыми страницами.

Коул вытаскивает свою книгу и кладет ее на стол. Очевидно, что они купили свои экземпляры недавно, потому что у них уже обновленные обложки с героями телевизионного сериала, вместо оригинала.

– Надеюсь, никто не видел, как ты ее покупаешь, – говорю я.

Я стараюсь выглядеть надменно и неприступно. Интересно, получается ли? Но он смотрит на меня не как все остальные. Я чувствую себя совершенно голой, каждый раз, когда он рядом.

Коул не воспринимает мое оскорбление всерьез.

– Не-а. Я позаимствовал книгу у сестры, – улыбаясь, заявляет он.

Сиенна выкладывает две стопки карточек: одна – розовая, другая – желтая. Большинство из них исписано ее наклонным женственным почерком.

– Аргументы «за» мы будем писать на одном цвете, а «против» – на другом. Так будет нагляднее.

– Как хочешь, – говорю я. – Вы, ребята, будете дискутировать. А я буду ведущей.

Сиенна тасует карточки, как будто начинает турнир по покеру.

– Ни за что. Мы должны разделить работу поровну, и раз я... – она останавливается и указывает на себя пальцем с идеальным французским маникюром, – спланировала уже добрую половину, то ты, – она показывает на меня, – участвуешь в дискуссии. Вы с Коулом можете сами решить, кто будет «за» Манхэттенскую подготовку, а кто – «против».

Хочется уронить голову на стол. Такое чувство, что она наказывает меня. Эта дурацкая дискуссия даже не была моей идеей, а теперь мне придется стоять перед классом и высказываться.

Вместо этого я говорю:

– Кто умер и сделал тебя королевой?

Слишком поздно я понимаю, что не следовало так говорить, и лихорадочно пытаюсь сообразить, как все исправить.

Сиенна наклоняется вперед и пронзительно смотрит на меня, сжав губы в тонкую линию и сузив глаза. Отсюда мне видно ее каждую накрашенную ресницу.

– Ты.

Я смотрю на нее, это крошечное слово прокручивается снова и снова у меня в голове. Потому что это правда. Для всех этих людей я все равно, что мертва. Много лет назад я была практически королевой для своих одноклассников, но после смерти Стивена, Сиенна вместе с Никки взяли бразды правления в свои руки. Теперь они решают, какая одежда приемлема, какие вечеринки имеют значение.

Она отводит взгляд и начинает рассматривать свои ногти, давая понять тем самым, что ей надоедает наш разговор.

– Знаешь, как раньше правительство поступало с предателями?

Я просто смотрю на нее, не двигаясь, с опасением ожидая ее дальнейших слов.

Она переводит свое внимание на идеальный маникюр на другой руке.

– Их вешали. Топили и четвертовали. Или обезглавливали. – Она поднимает взгляд на меня, так сильно сужая глаза, что я с трудом могу рассмотреть ее большие синие глаза. – Но женщин сжигали на костре.

Голос Сиенны сочится ядом. Каким-то образом, свою боль от потери брата она перенаправила на достижение единственной цели – уничтожить меня. И не представляю, что она будет делать, когда достигнет желаемого.

– Позор предателям. Им лучше умереть.

Мое сердце колотится где-то в горле. Я чувствую на себе пронзительный взгляд Коула. В его глазах так много невысказанных слов, он едва сдерживает себя. Позволяя ей задирать меня.

Сиенна прочищает горло и возобновляет перетасовку исписанных карточек. Словно она нажала переключатель и вернула хладнокровную, собранную, абсолютно беспристрастную версию себя.

– Я передумала и помилую тебя, – говорит она, раскладывая передо мной несколько карточек. – В общем, ты будешь «за» Манхэттенскую подготовку и скажешь, что она задумывалась как сатира над элитой. Логичнее, когда парень думает, что это полнейшая бессмыслица.

Я просматриваю карточки. Сиенна, должно быть, потратила на них несколько часов. Я проглатываю гордость.

– Спасибо.

Она кладет руку на сердце.

– Ты пытаешься быть милой?

– Заткнись.

– Понятно.

Она пролистывает желтые карточки и бросает их на стол Коула.

Я подхватываю свой рюкзак и заталкиваю туда книгу и карточки.

– Я так понимаю, мы закончили, – говорит Сиенна.

– Определенно, – говорю я.

Глава 8

Я глушу двигатель и через лобовое стекло смотрю на громадину передо мной, не в силах пошевелиться. Коул живет в самом большом доме на Марпл Фоллс Роад, всего в нескольких кварталах от Сиенны.

Я здесь всего несколько минут, а все еще под впечатлением от его элегантности. Он выкрашен в красивый оттенок светло-зеленого с акцентом на серые каменные вставки вдоль фасада. Огромные каменные колонны взлетают к великолепной линии крыши. Дом, должно быть, площадью не менее семисот квадратных метров, и вмещает половину нашей школы, когда тут устраиваются вечеринки. Я пытаюсь вспомнить, когда я в последний раз слышала сплетни о его вечеринках, но ничего не приходит на ум. Такого не может быть, потому что он обычно устраивал вечеринки каждый месяц.

Со свинцово-стеклянными вставками парадная дверь на самом деле состоит из двух частей, которые в высоту более четырех метров. Слева простираются огромные двери гаража, в то время как вдоль остальной части дома тянутся подстриженные газоны. Возле освещаемой подъездной дороги размещается большой водоем, заканчивающийся водопадом.

Я неохотно выхожу из своего автомобиля и направляюсь к парадной двери, чтобы продолжить работу над нашим проектом по английскому. Блестящий синий купе Сиены припаркован перед одной из дверей гаража, как будто ей не приходило в голову, что она может быть на чьем-то пути.

В моем животе разрастается страх. Со времени похорон я не провела и секунды с Сиенной за пределами школы. Прошлые моменты нашей дружбы остались далеко позади. Я поднимаюсь на крыльцо, а затем останавливаюсь. Я могу услышать шепот Тихого океана. У этого дома есть гигантская веранда с красивым видом на океан, лучшим в Сидер Коув.

Не в силах больше стоять, я поднимаю руку и звоню в звонок. Приятный изысканный перезвон раздается внутри.

Коул открывает дверь, улыбаясь так, словно рад меня видеть. Он пробегает рукой по своим темным густым волосам, когда показывает мне жестом следовать за ним в дом. Он одет в толстый изумрудно-зеленый пуловер и свободные синие джинсы. На нем нет обуви или даже носков, и что-то в этом кажется мне на удивление интимным.

Холл очень высокий, возможно, метров десять в высоту. Высоко над головой висит хрустальная люстра, а безупречно чистый полированный деревянный пол, украшенный замысловатыми рисунками, ведет во все направления.

Я иду за Коулом, который заворачивает за угол, и мы оказываемся в огромной кухне с десятками вишневых шкафчиков и гранитной столешницей. Вдоль одной из стены тянутся окна от пола до потолка, занимающие не менее десяти метров. Из них открывается невероятный вид. Дом Коула стоит на возвышенности, что позволяет охватить взглядом вздымающиеся песчаные дюны и живой дышащий океан. Он кажется таким близким, что я могу вытянуть руку и прикоснуться к нему. Волны прибоя всего в паре сотен метров отсюда, не более.

Будет трудно. Солнце садится через десять минут. Как только это произойдет, океан будет звать меня, кричать мне прямо в уши. Нам придется покончить со всем быстро.

Я отворачиваюсь от побережья, возвращаясь назад на кухню. Сиенна сидит за дальним концом большого стола в центре кухни, накручивая на ручку прядь волос.

Она поднимает глаза, одаривая меня тяжелым взглядом, как будто ждет от меня оскорблений. Но я не могу сформулировать ни слова. Она закатывает глаза, когда я не в состоянии придумать, что сказать, и возвращается к своим заметкам.

– Хочешь чего-нибудь выпить? Содовой или бутылку воды, чего угодно? – спрашивает Коул.

Я качаю головой и сажусь на самый дальний от Сиенны стул. Коул садится между нами. Я вытаскиваю свои карточки из кармана и складываю перед собой. Карточки Коула уже разложены на абсолютно плоской столешнице.

Сиенна выглядит угрюмо.

– Постарайся не потерять ни одной из них. Я действительно долго над ними работала.

– Плевать, – говорю я.

Она секунду медлит, словно хочет ответить колкостью, но затем просто закатывает глаза.

– Хорошо, благодаря этой дурацкой пожарной тревоге, нам не хватает времени. Если мы не закончим сегодня, мы провалимся.

Она смотрит на меня долгим, испытующим взглядом, как будто это я виновата в этой дурацкой пожарной тревоге. Как будто мне хотелось провести двадцать пять минут на школьной парковке, ожидая пока пожарные выясняли, что какой-то гений решил пошутить и включил пожарную сигнализацию, когда на самом деле ничего не горело.

– Как ведущая, думаю, я должна представить книгу, – говорит Сиенна, держа в руках розовую ручку. Перед ней страница, исписанная ее округлым, женственным почерком. – Я расскажу о ее написании, популярности, телевизионном шоу и так далее, подводя к противоположным мнениям о ней: тех, кто считает, что это мусор, портящий качество нашей литературы, и тех, кто рассматривает ее как сатирическое изображение элиты. – Она переворачивает страницу в своей тетради. Упаси Бог, если там еще одна страница, полностью исписанная ее почерком. – Вводная часть должна занять три-четыре минуты, а потом вы переходите к самой дискуссии.

Я киваю, мой желудок становится тяжелым. Даже не оборачиваясь, я знаю, что солнце уже не более чем легкая вспышка над горизонтом. Из-за этого освещение в комнате становится теплым и маслянистым.

– Ребята, вы просмотрели свои карточки?

– Да, Сиенна. – Мне хочется напомнить ей, что вплоть до смерти Стивена, я была ее единственным конкурентом в борьбе за право произносить прощальную речь на выпускном. После той ночи я две недели не ходила в школу и даже не пыталась делать домашние задания. В той четверти я получила В. Единственный раз, когда моя оценка была ниже, чем 4. Того случая оказалось достаточно, чтобы я на шаг отстала от безупречных результатов Сиенны.

Она должна была сломаться, когда он умер. Но вместо этого, она только распалилась. Вместо того, чтобы распадаться на части, она стала бесчувственной и бездушной.

– Отлично. Итак, ты начнешь дискуссию, поскольку твоя позиция «за», а затем Коул будет оспаривать твои аргументы...

Сиенна продолжает говорить, но ее голос становится чем-то вроде гула в ушах. Солнце село и мне кажется, будто невидимые нити опутывают меня и океан тянет к себе. За эти два года я еще не находилась так близко к океану во время сумерек. Я сжимаю руки между коленей и нетерпеливо постукиваю ногой по деревянному полу, сгорая от желания покинуть это место и пересечь песчаные дюны.

Мое раздражение возрастает, в то время как Сиенна продолжает говорить. Это презентация книги, а не исследование в области ракетостроения. Я стискиваю зубы и заставляю себя слушать ее. Но пытаться игнорировать океан практически невозможно. Его зов похож на прилив, окатывающий меня сзади и заставляющий обернуться.

Требуется еще десять мучительных минут, чтобы обсудить, как будет проходить дискуссия. С каждым прошедшей секундой, мои внутренности скручивает все сильнее и сильнее. И вдруг, наконец-то, мы заканчиваем.

Я подавляю желание умчаться на полной скорости из дома к своей машине.

Коул провожает нас с Сиенной до двери, и я наслаждаюсь вкусом свободы, почти ощущая, как вода в озере омывает мою кожу. Мы выходим за порог и расходимся, даже не прощаясь друг с другом. Как только я сажусь в машину, купе Сиенны, визжа шинами, срывается с места и исчезает за железными воротами. Кажется, я не единственная, кому хотелось уйти.

Я дрожу от холода, поворачивая ключ. Но затем... ничего. Вместо звуков ожившего автомобиля, я слышу лишь череду щелчков. В моем горле мгновенно образуется ком.

Нет, пожалуйста, только не это...

Я закрываю глаза и, затаив дыхание, поворачиваю ключ снова, но машина все равно не заводится.

Серьезно, этого не может быть. Я должна добраться до гор. Я должна добраться до моего озера. Мне нужно плавать.

По моим щекам струятся слезы, и мне не удается их остановить. Если я не смогу добраться до озера... если не буду плавать и ситуация только ухудшится... найду ли я в себе силы сопротивляться? Или пойду плавать в океане?

Нет, нет, этого не случится. Я не позволю. Я отремонтирую автомобиль, даже если для этого мне придется продать почку.

Но что бы я себе не говорила, в груди растет паника. Слезы бегут быстрее и быстрее. Они застилают глаза и катятся по щекам, капая с подбородка. Я кладу обе руки на руль и опускаю голову на руки. Мое тело дрожит и сотрясается от рыданий.

Я не могу дышать. Я не могу думать.

Стук в окно заставляет меня подскочить, я поднимаю глаза и вижу Коула. Из-за слез я не могу разглядеть выражение его лица.

– Уходи, – говорю я, мой голос сиплый и дрожащий.

Он дергает дверь, но она закрыта. Я закрываю глаза и пытаюсь вытереть слезы, надеясь, что к тому времени, когда я их открою, он просто исчезнет.

На секунду мне кажется, что мое желание исполнилось, потому что он перестает стучать в стекло. Но затем я слышу, как распахивается дверь со стороны пассажира, и он садится рядом со мной.

Я сильнее зажмуриваю глаза.

– Пожалуйста, просто уйди, – говорю я.

Зачем он здесь? Почему спустя два года ему не плевать?

Я чувствую его руку на своей, и резко отдергиваю ее. Я не заслуживаю утешения. Не после того, что сделала. Или могу сделать снова.

Коул пытается снова положить руку на мое плечо. На этот раз я не вырываюсь. Тепло его пальцев прожигает мой пиджак. Так давно никто не прикасался ко мне. Тяжесть его руки ложится тысячей килограммов; так неестественно и незнакомо для меня. Но это приятная тяжесть.

– Ты в порядке?

Я поднимаю голову и смотрю на него, затем пытаюсь вытереть слезы, все еще наполняющие мои глаза.

– Разве по мне скажешь, что я в порядке?

– По тебе этого не скажешь с тех пор как умер Стивен.

Я снова отворачиваюсь и опираюсь лбом о руль. Не могу поверить, что он так легко сказал это. Никого не волнует, в порядке ли я.

– Все думают, что я убила его.

– Я так не думаю.

По какой-то причине из-за его признания у меня снова наворачиваются слезы. Я сильно зажмуриваюсь, пытаясь их остановить, заставить исчезнуть.

– Почему?

– Потому что я видел, как ты смотрела на него. Ты бы сделала все, чтобы спасти его.

На секунду я позволяю слезам стекать по щекам, не вытирая их. Закрыв глаза, я делаю глубокие, неравномерные вдохи, концентрируясь на ощущении его руки на моем плече.

Рядом со спокойным и терпеливым Коулом кажется, что мы молчим целую вечность. Никто из них не знает, как сильно они ранят меня, но теперь он знает. Я отворачиваюсь от него, пытаясь совладать с собой. Из-за запотевших окон создается ощущение, будто мы вдвоем остались на этой земле.

– Итак... это просто один из тех дней, верно? Ты не похожа на человека, который вот так срывается.

Я сглатываю и оборачиваюсь к нему. Прямо сейчас у меня нет сил контролировать свои эмоции. Я просто смотрю в его глаза цвета лесного ореха, в которых больше оттенков зеленого, чем карего, и пытаюсь сделать так, чтобы мои губы снова не задрожали.

– Я... я просто... – я проглатываю слова, которые хочу сказать, слова, которые бы полились потоком, стоило мне выпустить их. – Я не могу починить ее, а у бабушки нет машины, поэтому мне нужно подвозить ее и... – я позволяю голосу смолкнуть, поскольку в нем звучит такая горечь, что трудно поверить, что это действительно из-за машины.

Он долго и внимательно смотрит на меня. Он не верит мне, и я знаю, что он хочет это сказать.

– Может, я смогу починить ее, – говорит он мягким голосом. – Я не механик, каким был Стивен, но я часто помогал ему, поэтому кое-что умею.

Я быстро моргаю, сдерживая слезы, готовые снова поглотить меня.

– Спасибо.

Коул кивает. В воздухе повисает тишина.

– Хорошо. Я открою гаражную дверь, и мы сможем втолкнуть ее внутрь.

Я киваю и снова смотрю на него, благодарная за то, что он не требует ничего, что я не могу дать.

– Спасибо.

Он кивает, все еще глядя мне в глаза. Затем он отворачивается и выбирается из машины, исчезая из вида, когда закрывает за собой дверь.

Я останавливаю себя от того, чтобы окликнуть его. Два года я ни с кем не разговаривала и сейчас, при первой возможности, слова рвутся наружу. Но я не могу сказать ему правды. Я не могу быть откровенной. Не могу открыть ему душу.

Я вытираю запотевшее окно и наблюдаю, как Коул набирает ряд чисел на клавиатуре. Дверь скользит вверх, и он возвращается обратно, показывая мне, чтобы я опустила окно.

– Поставь ее на нейтралку, и я буду толкать тебя вон туда.

Я киваю и делаю, как он говорит. Мгновение спустя, моя машина оказывается в гараже. Все еще шмыгающая носом я должна была выглядеть ужасно при ярком освещении с красными и опухшими глазами. Но это не так. Я знаю наверняка, что выгляжу сейчас такой же привлекательно, как и всегда. Прόклятая сущность сирены означает, что я всегда буду красивой. Даже когда не буду чувствовать себя таковой.

Коул кричит мне поднять капот, и я наклоняюсь вниз и давлю на рычаг. Ему требуется меньше секунды, чтобы отцепить защелку и открыть его.

– Теперь поверни ключ, – говорит он.

Я поворачиваю ключ в замке зажигания, но, как и прежде, не слышу ничего, кроме щелчков.

Я не вижу Коула, но он осматривает двигатель со всех сторон.

– Ладно, хорошо.

Я оставляю ключи в покое, и снова воцаряется тишина.

Он подходит к моей стороне машины, вытирая руки бумажным полотенцем. Я опускаю окно, но не выхожу из машины. Каким-то образом, дверь между нами, дает мне чувство безопасности. Он смотрит на меня вкрадчивым, полным участия взглядом, словно я могу разбиться.

– Думаю, дело в аккумуляторе. Ты оставляла фары включенными?

Я отрицательно качаю головой.

– Почему бы тебе не оставить ее здесь, и я подброшу тебя до дома? Я могу постараться выяснить, что с ней такое.

Внезапная паника нарастает внутри меня, будто в моих легких пытаются надуть десяток воздушных шаров.

– Нет, я не могу. Мне нужна моя машина. Ты не понимаешь...

– Эй. Успокойся, ладно? – Его голос, такой успокаивающий, заставляет меня с трудом подавить истерику. Он кладет одну руку на окно, а другой вытаскивает связку ключей из кармана своих джинсов. – Давай ты возьмешь мою машину, а я посмотрю, смогу ли отремонтировать твою? А завтра мы можем обратно обменяться ими.

Я уставилась на висящие передо мной ключи.

– Я не могу взять твою машину. Это даже хуже чем...

– Бери, – говорит он, снова позвякивая ими.

Мне следует отказаться. Мне следует сказать ему, что я останусь, чтобы помочь починить мою машину. Но если я останусь, мы будем разговаривать, а разговоры могут привести к тому, что я расскажу ему правду. Что бы ни случилось, важно не соблазниться близостью океана.

Если я возьму его машину, то хотя бы смогу поплавать этой ночью, что выиграет мне еще один день без агонии.

Я протягиваю руку и беру ключи, продевая палец в колечко ключа.

– Ты уверен?

Он кивает.

– Без проблем.

Я долго и пристально смотрю на ключ.

– Почему ты так добр ко мне?

Я поднимаю глаза, и создается впечатление, словно флуорисцентное освещение гаража образует нимб вокруг его головы.

– Потому что я знаю, что ты не... – он сглатывает. – Я знаю, что ты не убивала его.

Мое сердце бешено колотится в груди и наполняется пустотой. Меня переполняет желание сказать ему, что он ошибается. Я действительно убила Стивена.

Я выхожу из машины и следую за ним в другой конец гаража, пока мы не останавливаемся перед его блестящим внедорожником.

– Просто будь с ней поласковее, ладно?

А потом, прежде чем я могу его остановить, он обвивает меня руками, и мы обнимаемся. На мгновение я напрягаюсь, но затем поддаюсь искушению и опираюсь щекой на его плечо, позволяя ему держать меня, пока я вдыхаю его теплый, мужской запах. Он пахнет древесиной, как один из тех больших кедров или Рождественская ель.

– Тебе нужно отдохнуть, – шепчет он.

Я забираюсь в машину и сдаю назад, выезжая в темноту. Он нажимает кнопку, чтобы опустить дверь гаража. Какое-то время я не двигаюсь, глядя на него. Перед тем, как исчезнуть, он машет мне рукой. К тому времени, как я, наконец, машу ему в ответ, дверь уже закрыта.

Я переключаю скорости и оставляю его позади, равномерно скатываясь вниз. Когда я доезжаю до конца его улицы, то сворачиваю в направлении гор.

Глава 9

К тому времени, когда следующим утром я стою на парковке, мне кажется, что меня вывернули наизнанку. Мои пальцы занемели от ледяной воды, которой я обмыла из шланга Рэндж Ровер Коула, а мой желудок переворачивается без остановки, не смотря на то, что я проплавала всю ночь.

Мне бы чувствовать себя бодрой и отдохнувшей. Но я чувствую себя ужасно, будто не плавала уже неделю. Я убеждаю себя, что причина моего беспокойства в том, вдруг Коулу не удалось отремонтировать мою машину, но я знаю, что дело не в этом.

Я не могу перестать думать о нём. О том, как он смотрел на меня, когда увидел плачущей. О том, что он верит в мою невиновность. Даже несмотря на то, что я этого не заслуживаю, в этом есть что-то утешительное.

Так приятно, хотя бы раз, позволить кому-то рядом быть сильнее тебя.

Что бы он сделал, узнай правду? Мне нужно что-нибудь придумать. Какой-то способ оттолкнуть его, чтобы он никогда не узнал о случившемся на самом деле, чтобы ему не было больно.

Я смотрю на все еще мокрый внедорожник, когда знакомый звук достигает моих ушей: грохочущая из-за сломанной выхлопной трубы машина. Я оборачиваюсь и вижу Коула, едущего вниз по улице. Мотор моей Тойоты звучит, как новый. Ну, или так, как никогда раньше.

Он паркуется и глушит двигатель, затем открывает дверь. Она распахивается с привычным скрипом. Моя решимость сказать что-то враждебное испаряется, как только он оказывался в поле зрения. Раньше я думала, что он высокомерный, но теперь, глядя на него, я вижу только уверенность в себе.

– Ты ее починил, – говорю я.

Я получила назад свою машину. Теперь моя жизнь, и жизнь кого-нибудь, оказавшегося рядом с океаном, вне опасности. Тяжело не вздохнуть от облегчения.

Он улыбается, вновь демонстрируя ямочки на щеках. Они всё еще сбивают меня с толку – такие беззаботные на его сосредоточенном лице.

– Клеммы аккумулятора сильно окислились. Я всё прочистил. Металлическая щетка с пищевой содой творят чудеса.

Я протягиваю свою руку ладонью вверх, чтобы вернуть ему ключи. Когда он подбирает их, его пальцы касаются моей кожи.

Он поворачивается и смотрит на свой внедорожник.

– Ты помыла мою машину?

Ой, я думала, она высохнет, пока я сюда доберусь.

– Эмм, нет, просто утром у соседей во дворе работали разбрызгиватели.

Он хмыкает.

– Какая расточительность.

– Да уж, они автоматические или что-то вроде того.

Он пожимает плечами и бросает мне ключи от моей машины. Сегодня он выглядит... легче, словно кто-то снял груз с его плеч. Не знаю, что это значит.

– Проводить тебя до класса?

Нет.

– Вообще-то мне нужно забрать кое-что из машины, – говорю я, поворачиваясь к ней. – Спасибо, что помог мне. Увидимся на шестом уроке.

Но он игнорирует мое несогласие.

– Без проблем, я подожду.

Плохо. Потому что мне ничего не нужно в машине. Я открываю дверь со стороны водителя и оглядываюсь в поисках чего-нибудь, что можно взять, лишь бы он ни о чем не догадался. Я нахожу ручку и бросаю в рюкзак, затем отворачиваюсь от машины и иду за ним по дорожке.

Какое-то время мы молча идем рядом, и я держусь за лямки рюкзака, как за спасательный круг.

– Ты... в порядке? – спрашивает он.

Он смотрит на меня, но я не встречаюсь с ним глазами, а просто смотрю вперед. Двери школы менее чем в сотне метров от нас. Каких-то сто метров, и я отделаюсь от него и придумаю нормальный план, как снова вернуть все под свой контроль.

Я сжимаю губы и киваю.

– Точно? Потому что прошлым вечером...

– Все нормально, – отвечаю я отрывисто. Я знала, что он будет задавать вопросы. Мне нужно как-то остановить его, вернуться назад и поставить стену между нами.

Мы подходим к зданию, и Коул придерживает для меня дверь. Я прохожу мимо него, будто бы этот жест не имеет значения. Но на самом деле, это не так. Большинство людей хлопают дверью передо мной.

Что-то поднимается во мне. Смесь надежды, вины, отчаяния. Впервые за долгое время я боюсь оттолкнуть кого-то, и все еще не сделала этого.

– Спасибо за помощь, – говорю я, отступая в толпу прежде, чем Коул успевает что-то сказать. Я убегаю, оглядываясь лишь однажды проверить, смотрит ли он мне в след.

Как только я снова поворачиваюсь вперед, то сталкиваюсь с чем-то твердым, и мой рюкзак летит на пол.

– О Боже, прости, я не видела...

Я поднимаю глаза и понимаю, что это Эрик, новенький, с которым мы вместе ходим на английский. Он поднимает мой рюкзак и протягивает мне, встречаясь со мной взглядом.

И вдруг у меня перехватывает дыхание. Его глаза такого оттенка синего, который я видела только в зеркале – в моем зеркале. Они приглушенно-синие, цвета Карибского моря.

– Я... – медлю я. – Ты... э, спасибо тебе.

Да что со мной такое в последнее время? Я совсем расклеилась.

Он улыбается, и у меня перехватывает дух.

– Пожалуйста. Увидимся на английском.

Я закусываю губу и киваю. У него глубокий, соблазнительный голос. Я беру свой рюкзак у него из рук, моргая несколько раз, в надежде, что его глаза изменят свой цвет, но этого, конечно же, не происходит.

Как его глаза могут быть так похожи на мои?

На английском подошла очередь наших дебатов. Сиенна распечатала все свои заметки, сделанные прошлым вечером, и теперь ведет нас в начало класса к подготовленным столу и трем стульям.

Я просто рада, что сегодня это все закончится. Мы проведем дебаты и двинемся дальше. Я вернусь в свою прежнюю жизнь. Может, даже смогу уговорить миссис Дженсен передвинуть мою парту. Но что-то должно измениться. Я не могу провести весь год рядом с Сиенной и Коулом. Несколько недель, и Коул уже стал мне ближе. Я не могу позволить ему этого.

Сиенна занимает место посередине, а мы с Коулом садимся на противоположных концах, глядя прямо друг на друга. Он улыбается мне, и я отворачиваюсь. Жест позволяет мне взглянуть на одноклассников и их враждебные лица, что не многим лучше.

Поэтому я смотрю на Сиенну, которая, на данный момент, сама деловитость, вплоть до того, как прямо она сидит. Она расправила плечи и приподняла подбородок, как будто она первая леди или нечто в этом роде. Она даже сменила свой обычный кардиган с глубоким вырезом на темно-бордовый пиджак и кружевную блузу. Она могла бы сойти за ведущую новостей, с ее платиновыми волосами, высушенными феном и уложенными в совершенные волны, ниспадающие с плеч. Ее глянцево-розовые губы раскрылись, и она начинает свой монолог о «Манхэттеновской подготовке», а ирония в том, что ее блестящих волос и совершенного маникюра почти достаточно, чтобы заставить меня улыбнуться. Я настолько отвлеклась, что пропустила свою реплику.

Сиенна начинает кашлять, и я понимаю, что натворила.

– О! Э, «Манхэттанская Подготовка» была создана Нью-Йоркером о нью-йоркцах... – Я целую вечность монотонно читаю розовые карточки, листая их одну за другой. Наконец, я добираюсь до пятой карточки. – Вот почему мы должны заглянуть глубже и понять мотивы автора, чтобы правильно прочитать его послание.

Сиенна лучезарно улыбается, когда я подхожу к концу. Я сделала все, что от меня ожидалось, как хорошая маленькая марионетка.

– Отлично. Контраргументы?

Коул кивает.

– Иногда в литературе, на телевидении или в реальной жизни, то, что лежит на поверхности, следует понимать буквально.

Подождите, что?!? Сиенна этого не писала. Не двигаясь, я смотрю на нее и вижу, как она борется с желанием поерзать на месте. Сиенна не любит сюрпризов.

– Иногда достаточно того, что вы видите. Если персонажи изображаются как элитарные снобы, нацеленные только на популярность, то невозможно узнать, что они собой представляют на самом деле, и пытаться читать между строк – пустая трата времени.

Какого черта? Я стараюсь подражать идеальной позе и застывшему выражению лица Сиенны, чтобы не выдать того, что такой монолог Коула не запланирован.

Он замолкает, сжимает губы, и смотрит прямо на меня, как будто мы только вдвоем в комнате. Он говорит обо мне? Что это? Я прекращаю копировать Сиенну и ерзаю на своем стуле, мой взгляд перемещается к ней. Она все еще застывшая картина совершенства.

– Иногда люди просто хотят во что-то верить, поскольку им так проще. Но их вера не делает это «что-то» правдой.

Я жую губу, опустив взгляд на свою следующую карточку. Должна ли я продолжить здесь? Я отворачиваюсь и смотрю на зрительный зал, мой взгляд блуждает по лицам одноклассников. Я немного расслабляюсь, когда понимаю, что никто не кажется смущенным. Они понятия не имеют, что он отклоняется от драгоценного сценария Сиенны.

Я задерживаю взгляд на Эрике, который внимательно меня разглядывает. На мгновение наши глаза встречаются, и, прежде чем отвернуться, я замечаю тот самый искрящийся оттенок голубого.

Коул прочищает горло и, наконец, возвращается к теме, опуская глаза, чтобы прочитать записи на карточках. Я отключаюсь, когда слышу уже знакомый текст.

Зачем он это сделал?

Глава 10

К тому времени, когда я прихожу на Приморское кладбище в пятницу, я запуталась больше, чем когда-либо.

Я думала, что в этом году у меня все под контролем. Весь мой план основывался только на одном – на изоляции. Если у меня не будет близких людей, тогда никто не пострадает, даже я сама. Если я не буду вовлечена в жизни других людей, то все будут в безопасности.

Ну, и, возможно, это частично мое наказание. Я убила парня, который этого не заслуживал, и я буду за это расплачиваться. Вечно. Нужно только закончить школу. Потом я смогу переехать в колледж, покинуть этот город и уехать куда-нибудь, где меня никто не знает и не смотрит на меня обвиняюще. Я не буду ни с кем дружить. Я всегда буду одна, поскольку заслуживаю этого.

Я вздыхаю, когда реальность обрушивается на меня. В моем плане столько дыр, как если бы я написала его на швейцарском сыре. Я не могу бросить бабушку с ее проблемами со здоровьем. Не могу себе позволить оплачивать занятия. Не могу уехать от своего тайного озера. Не могу, не могу, не могу. Но этот далекий мираж – идея о мире, где исчезнут все мои проблемы, – это то, за что я сейчас хватаюсь, потому что выносить реальность становится все сложнее и сложнее.

По знакомой тропинке я иду к могиле Стивена. Я придерживаюсь дорожки, потому что если буду притаптывать траву, на ней останутся следы. Цемент же не выдаст того, что я сотни раз навещала Стивена.

Я сую руки в карманы, когда поднимается ветер. Соленый воздух напоминает мне об океане, который в свою очередь, напоминает о том, что я должна быть в воде меньше, чем через час. Я опускаюсь коленями на траву. Его надгробие окружено цветами, оставленными на годовщину его смерти. Их очень много. Это как наглядное представление о том, скольким людям я сделала больно.

– Привет, Стивен.

Я приседаю на корточки. Следующие десять минут или около того я проведу с ним, моим единственным товарищем.

Игрушечная машинка Шевель из Hot Wheels исчезла. Интересно, кто мог ее взять? Наверное, уборщики. Тут много строгих правил относительно того, что можно оставлять на могилах, чтобы их проще было сохранять от разрушения. Но это не важно. Моя машинка все еще у меня, на подоконнике в моей комнате. Иногда я смотрю на нее, когда сижу за столом, пытаясь делать домашние задания.

Я делаю медленный вдох и закрываю глаза. Не знаю, с чего начать.

– Я недавно разговаривала с Сиенной. Не много... но больше, чем раньше. Я не заслуживаю ее дружбы, но, знаешь, я все еще скучаю по ней. Раньше мы были так близки. Наверное, я даже рада, что она меня так ненавидит. Если бы не это, соблазн попытаться все вернуть назад был бы слишком велик.

Я опускаюсь вниз и срываю травинку, крутя ее в пальцах.

– Иногда бывает очень трудно находиться рядом с ней. Я даже не могу смотреть на нее, не думая о тебе.

– Знаешь, она по тебе скучает. Она никогда в этом не признается, потому что не любит показывать свои слабости, но я слишком хорошо ее знаю, чтобы это понять.

Я делаю долгий вдох. Я не хочу сейчас говорить о Сиенне.

– Единственный, кто не испытывает ко мне ненависти, – это Коул.

Я чувствую укол совести, называя Стивену его имя.

Я гляжу на небо. Темные облака сгущаются, нависают все ближе и ближе к земле.

– Он стал другим, не таким как раньше, когда ты был рядом. Я даже не заметила сначала. Он старался больше подражать тебе, знаешь? Смеялся, шутил и гонялся за девочками. Сейчас он спокойнее, в некотором смысле основательнее.

– Он пытается заставить меня поговорить с ним, и мне слишком тяжело этому сопротивляться. В смысле, когда он смотрит на меня, я чувствую, что могу рассказать ему обо всем. Обо всем, Стивен. Что мне с этим делать?

Я снова смотрю вниз на траву, траву, которая создает впечатление, словно его там нет. Она стирает его следы, превращает в очередной кусок земли.

Должно быть, сегодня работали уборщики, потому что я чувствую запах травы всякий раз, когда поднимается ветер.

– Наверное, я не должна тебе этого говорить, да? Это действительно не честно. Ты рассказывал мне все свои секреты, а у меня не было возможности рассказать тебе мои. А теперь я хочу поделиться ими с ним, хотя это должен быть ты. Всегда был ты.

Песочные волосы Стивена и лучистые живые глаза вспыхивают в моей памяти, они никогда не оставляют меня. Он был таким жизнерадостным, как праздник, который не хочется заканчивать. Без него все утратило яркость.

Мои глаза теряют фокус, и я позволяю травинкам размыться в одно зеленое пятно.

– Что мне делать? Должна ли я доверять Коулу? Или я просто должна... Не знаю, сделать так, чтобы он возненавидел меня так же, как и все остальные? Кроме того, сближаться с ним – нечестно по отношению к тебе. – Я смотрю вверх и касаюсь гранита. – Если бы ты мог сказать мне, что двигаться дальше – это нормально.

Внезапно я слышу глухой стук позади себя и так резко оборачиваюсь, что в конечном итоге приземляюсь на свою задницу, едва не ударяясь головой о гранит.

Позади меня стоит Сиенна в темно-голубых джинсах и черном коротком пальто на пуговицах. В глаза бросается контраст между ее темной одеждой и бледной кожей. Она смотрит на меня немигающим взглядом, ее глаза расширены, рот приоткрыт. Ее платиновые волосы развиваются на ветру.

Тот стук, должно быть, был вызван ее упавшим букетом кроваво-красных роз, потому что он лежит у ее ног. Почему она не пришла на годовщину его смерти, как все остальные?

Она прижимает руки по бокам.

– Ты... ты...

Мы обе не можем произнести ни слова, и я так сбита с толку, что не могу заставить себя сдвинуться с места. Мы просто стоим там неподвижно, и этот момент длится целую вечность. Наконец, я моргаю и поднимаюсь на ноги.

– Извини, я пойду. – Я спешу пройти мимо нее, когда она вдруг обретает голос.

– Подожди.

Просьба в ее голосе заставляет меня остановиться, но я не оборачиваюсь. Я просто уставилась на иву около тропинки и смотрю, как бриз поднимает в воздух ее листья. Они улетают от нас, тихо опускаясь на гранитные надгробия.

– Как давно ты... – ее голос ломается. Он звучит совсем не так, как обычно. – Как часто ты приходишь сюда?

Я сглатываю. Не нужно было останавливаться.

– Посмотри на меня, – говорит она.

Я закрываю глаза на несколько секунд. Я не могу решить, как ответить, поэтому делаю то, что она сказала, – разворачиваюсь. Я вижу сотни эмоций в ее глазах, но меня больше всего пугает то, что одна из них отсутствует. Враждебность.

– Скажи мне.

Я сжимаю губы и сглатываю. Я могла бы солгать. Мне следовало бы солгать. Но слова сами вылетают, такие тихие, что я не совсем уверена, что она их расслышит.

– Каждый день.

Она отводит от меня взгляд и смотрит вниз на свои черные балетки. Ее грудь тяжело поднимается и опускается, словно она пробежала три километра, чтобы добраться сюда. Она сжимает руки в кулаки, поднимая взгляд к затянутому темными тучами небу, и испускает животный крик. Я в буквальном смысле отшатываюсь назад, шокированная тем, что она может потерять драгоценный самоконтроль.

Впервые я вижу на ее лице боль. Боль, которую она так хорошо скрывала целых два года. И я знаю, что ее причинила я.

Когда она, наконец, смотрит на меня снова, в ее глазах блестят слезы, а возведенные вокруг нее стены исчезают. Внезапно, она становится той самой девочкой, которую я знала, девочкой, которую оставила позади в тот день, выскочив через заднюю дверь во время своей вечеринки. С единственной разницей, что теперь она немного сломлена.

Мои легкие подскакивают к горлу, а сердце уходит в пятки.

Ее нижняя губа начинает дрожать, а по щеке скатывается первая слеза.

– Все это время я думала, что ты холодная, равнодушная сука. Я думала, тебя вообще не волнует, что его больше нет. Я винила тебя, потому что ты была там, когда он умер, и казалось, что тебе плевать на все. Но ты просто... – Ее голос обрывается, и она оборачивается к его могиле. – Ты любила его?

Я даже не осознаю, что плачу, пока первая слезинка не капает мне на руку.

Я киваю.

– Черт возьми, Лекси! Почему ты мне не сказала? – кричит она. Ее показной контроль над собой полностью исчезает.

– Извини, ладно? Я думала, будет легче, если ты меня просто возненавидишь! – Я поднимаю руки, делая над собой усилие, чтобы не выкрикивать слова, как это делает она.

Она подступает ближе ко мне, качая головой. Несколько раз она открывает рот, чтобы заговорить, но затем закрывает его. В конечном итоге, она подбирает слова.

– Я поняла бы.

Меня трясет.

Молчание между нами длится так долго, что успевают рассеяться облака. Наконец, она заговаривает, но так тихо, что я едва смогла расслышать ее сквозь частое постукивание дождя.

– Мы можем поговорить об этом? Давай уйдем отсюда и выпьем кофе?

В ее голосе столько надежды, что мне хочется согласиться. Девочка, стоящая сейчас передо мной, – та самая, которая была моим лучшим другом, та самая, кто знал все мои тайны, за исключением одной.

Но этой одной тайны достаточно, чтобы держать нас на расстояние вечность.

Я качаю головой.

– Мне нужно идти. Извини. За все, я имею в виду.

Я разворачиваюсь и быстро спускаюсь по дорожке, напрягая свой слух, чтобы проверить, не следует ли она за мной.

Но я слышу лишь ветер и стук своего сердца.

Глава 11

Несколько следующих вечеров я провожу у океана, гуляя вдоль берега, впервые за несколько месяцев. Мои ноги омывает соленый прибой, в то время как я иду вдоль берега в ожидании чего-то. Сама не знаю, чего. Океан забрал у меня все. Неужели так глупо надеяться, что он может дать мне что-то взамен? Хотя бы намек на ответ.

Солнце близится к закату, и я знаю, что у меня осталось лишь два часа, а я еще ничего не выяснила. Я ложусь на песок и смотрю на облака. Они большие, белые и кучевые, но от этого мое настроение не улучшается. Сейчас время отлива, и океан спокойно, тихо откатывает от песчаного пляжа. Чайки ковыляют по песку, клюя водоросли и ракушки, которые обнажил отлив.

Если бы я могла спать, уверена, что вздремнула бы прямо здесь, на песке. Готова поспорить, что это принесло бы мне умиротворение. Возможно, сняло мое напряжение. Тяжело припомнить, каково это было – спать, когда мне еще не было шестнадцати. Не удивительно, что я такая развалина. Я знаю, что ничего не произойдет, но все равно закрываю глаза и слушаю мерный плеск волн, перебиваемый только редкими криками птиц. Я могла бы пролежать так целую вечность, пока не начнется прибой и не унесет меня в море.

Но затем на меня падает тень – я могу сказать это даже с закрытыми глазами. Я открываю их.

– Здесь так спокойно, да? – тихо говорит Коул.

Он не смотрит на меня, он смотрит на океан.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я, будто океан принадлежит мне.

В некотором смысле так оно и есть. В большинстве мифов сирены – хозяйки океана. Они убивают тех, кто осмеливается потревожить их уголок вселенной. Первые сирены, согласно греческой мифологии, были полулюдьми, полуптицами, наделенными крыльями, чтобы найти среди морей похищенную Персефону. Скорее всего, они сдались, оставив поиски, и поселились на острове, напевая песни и заманивая корабли, чтобы те разбивались о скалы.

Я знаю, что не связана с теми сиренами. Они вовсе не похожи на меня. И их песня, предположительно, взывает к Персефоне. Я не знаю, о чем на самом деле пою, но не похоже, чтобы я взывала к некой давно потерянной греческой богине или кому-либо еще.

Существует множество мифов и сказок. Все они выдуманы, но в каждой истории есть кусочек правды. В «Русалочке» Ганс Христиан Андерсон описывает русалку, которая испытывала боль от каждого шага по суше, как будто она ступает по битому стеклу. То же самое чувствую и я, если ночью не поплаваю. В сказке также говорится, что у русалки нет души, но я надеюсь, что это не правда.

Мой ноутбук забит исследованиями, но я никогда не находила упоминаний о чем-то, хотя бы отдаленно похожем на меня. Ничего, что описывало бы то, как я пою. Моя песня похожа на... безграничное одиночество, которое невозможно сдерживать в себе. Когда я пою, то словно отпускаю маленькую частичку того одиночества, давая ей возможность уплыть. В некоторой степени это успокаивает меня, чего при дневном свете никогда не происходит. Но когда это заканчивается, реальность со скрипом возвращается, и я ненавижу себя за то, что нуждаюсь в таком освобождении.

– Я живу здесь, – говорит Коул, указывая мне за спину.

Его слова возвращают меня к реальности.

Я сажусь и поворачиваюсь назад, с упавшим сердцем понимая, что он прав. Я лежала прямо перед его домом. Я так глубоко задумалась, что даже не заметила, как далеко ушла от места, где оставила машину, и что именно здесь дом Коула, по другую сторону дюн и тростника. Должно быть, я шла около часа.

– О. Действительно.

Я начинаю подниматься, но Коул кладет руку мне на плечо, и следующее, что я осознаю, как он садится рядом со мной, отбросив шлепки и закапывая пальцы ног в песок.

Я подавляю вздох и просто смотрю на океан. Мы почти соприкасаемся друг с другом, и, если замереть, то я смогу увидеть, как поднимаются и опускаются его плечи. Мною овладевает странное умиротворение. Есть что-то успокаивающее в том, чтобы находиться с ним рядом, знать, что он не винит меня в том, что случилось со Стивеном, хотя я и помню, что ему следовало бы.

Как минимум десяток волн разбивается о песок, прежде чем он начинает говорить.

– Я люблю океан, – говорит он.

Я киваю, не уверенная относительно себя. Мое тело любит океан, но, по правде говоря, чаще всего я ненавижу океан, воду, все. Мы снова сидим в тишине.

Коул закатывает рукава своей рубашки, оголяя предплечья. Затем наклоняется и поднимает горсть песка, позволяя ему просачиваться сквозь пальцы. Он не одет для пляжа. Меня удивило, что он вообще сел на песок.

– Ты скучаешь по нему?

Я долго смотрю, как плавно просачивается песок у него из рук.

– Больше всего на свете.

– Он собирался пригласить тебя на вечер встречи выпускников.

Мой желудок переворачивается.

– Откуда ты знаешь?

Он улыбается и снова набирает полную пригоршню песка.

– Он говорил мне. Если честно, это было забавно. Он все время приглашал девчонок на свидания. Но с тобой все было по-другому. Он нервничал. Постоянно спрашивал меня, как я думаю, согласишься ли ты.

Я уставилась на песок у моих ног.

– Да. То есть, я бы согласилась.

– Знаю. Я так ему и говорил.

На секунду я прикусываю свою губу. Мне не следует хотеть разговаривать с ним. Не следует. Но я продолжаю.

– Почему ты это делаешь?

– Потому что я не могу видеть тебя такой. Я скучаю по девочке, которой ты была раньше. Я скучаю по твоей улыбке.

Я ерзаю на песке, мечтая, чтобы он не смотрел на меня так прямо.

– Думаешь, с Сиенной все будет хорошо?

Он обращает свое внимание обратно на песок.

– Не знаю. Надеюсь, что да. Она словно... вместо того, чтобы справляться с потерей, она отгородилась от всего, поэтому до сих пор не может прийти в себя.

Я киваю, сглатывая образовавшийся в горле комок. Я отказываюсь снова перед ним плакать.

– Помнишь барбекю, летом, перед его смертью? С игрой в крикет?

Я чувствую, как мои губы кривятся, по ним проскальзывает легкая тень улыбки.

– Да, я была...

– Ужасна, – говорит он.

Я пытаюсь выглядеть оскорбленно.

– Ой, да ладно тебе, ты же знаешь, что так и было. Но Сиенна со Стивеном так хохотали, что тебя это не огорчало.

Я киваю.

– А потом они начали двигать все эти маленькие ворота, выстраивая в ряд перед моим мячом, просто чтобы мы могли закончить игру, пока совсем не стемнело. – Взгляд Коула становится отсутствующим, словно он снова переживает ту игру. – Мне было весело тогда.

– Мне тоже, – говорю я, желая, чтобы в голосе не звучало столько тоски.

Он смотрит на меня и на мгновение позволяет своей руке задержаться на моем колене.

– Давай сходим куда-нибудь. Хотя бы один вечер ты не будешь ни о чем беспокоиться.

Я закрываю глаза и концентрируюсь на ощущении его руки на моем колене, вспоминая, свои чувства, когда он обнимал меня. Когда сидел рядом, позволяя выплакаться. И я знаю, что не могу оттолкнуть его, не сейчас, не в этот идеальный момент.

– Ладно.

У Коула в кармане звонит сотовый. Я резко отодвигаюсь от него, внезапно ощущая застенчивость.

– Как на счет завтра? Я могу заехать за тобой, – говорит он.

– Нет. Встретимся у кинотеатра. Можем посмотреть что-нибудь.

Я встаю, стряхивая песок с джинсов.

– Увидимся, – бросаю я через плечо, подошва моей обуви тонет в песке, когда я поспешно ухожу от него.

Страх и надежда в равной степени перемешиваются во мне. Я только что согласилась на свидание. Мое первое в жизни официальное свидание. Я всегда мечтала, что оно будет со Стивеном, а вместо этого иду с Коулом. Что я делаю? Ему потребовалось лишь спросить, и я тут же показала белый флаг.

Когда я отхожу достаточно далеко по побережью, где он не сможет меня увидеть, я захожу в воду, позволяя прибою коснутся моих ног. Холодно. Слишком холодно, чтобы бродить в воде. Но до сумерек еще полтора часа, и я больше никогда не зайду в океан так далеко.

Слишком много людей погибло в этом океане.

Стивен не единственный. На пристани в часе езды вдоль побережья, недалеко от нашего старого дома, нашли тело моей мамы. И теперь, несмотря на риск, я впускаю Коула в свою жизнь.

И пугает то, что в этот раз я знаю, что может произойти.

Глава 12

Дождь возобновляется. Он моросит, затемняя тротуары и улицы. Я стою под навесом у городского кинотеатра, мои руки спрятаны в маленькие карманы моей флисовой кофты.

Я практически приняла решение не идти. Но просто... не смогла заставить себя остаться дома. И вот я стою здесь, одетая в свои самые лучшие джинсы и водолазку нежно-кремового цвета под кофтой. Я даже не стала сегодня собирать волосы, оставив их спадать волнами по плечам.

Когда на парковку въезжает знакомый черный Рэндж Ровер, весь такой сверкающий и блестящий, я начинаю нервничать. К своему удивлению, я успокаиваюсь, когда вижу его, выходящим из машины. Когда он подходит ко мне, я чувствую, как мои губы растягиваются в улыбке.

Он улыбается в ответ и тянется к моей руке.

– Вот, видишь, у тебя всегда была потрясающая улыбка, – говорит он.

Мои щеки горят, и я отвожу глаза, рассматривая носки своих потертых черных балеток. Он сжимает мою руку, и мы идем к входу, где он покупает билеты на комедию, которую здесь показывают в единственном зале. Он заказывает огромное ведерко поп-корна, M&M’s и содовую, и мы идем на свои места в затемненный задний угол кинотеатра. Зал почти пуст, за исключением пожилой пары впереди и двух девушек в противоположном углу.

Я усаживаюсь в свое кресло рядом с занавешенными стенами и откидываюсь назад. Наши плечи соприкасаются, в то время как на экране прокручивают анонсы. Коул устанавливает большую кока-колу в держатель между нами.

– Спасибо, что пришла, – говорит Коул, опираясь на локоть, когда я плотнее вжимаюсь в свое кресло.

Я киваю.

– Не могла иначе, – говорю я, словно даже не рассматривала идею не появиться.

– Должен признаться, я думал, ты не придешь.

Он улыбается, и в его улыбке проскальзывает нервозность.

Я поворачиваюсь к нему и поднимаю бровь, словно удивлена его словам, но не думаю, что он купится на это.

– Ладно, хорошо. Возможно, я практически осталась дома.

Он наклоняет голову, легкая улыбка трогает уголки его губ.

– Я постараюсь притвориться, что твое признание не убило мое эго.

И я снова улыбаюсь. Остатки логики подсказывают, что у всего этого не будет счастливого конца, но я отбрасываю эту мысль, потому что все, чего мне хочется, так это сидеть здесь вечно под его пылким взглядом.

Поп-музыка вырывается из динамиков, и я отвожу глаза от Коула, чтобы увидеть панораму Голливудских Холмов. Камера медленно показывает крупным планом голубой кабриолет с хорошенькой блондинкой за рулем, ветер треплет ее волосы.

Коул тянется и берет меня за руку. Он кажется таким уверенным, и я спрашиваю себя, нужно ли мне быть такой же.

Я опять улыбаюсь и сползаю в кресле еще ниже, заглушая сомнения, кричащие в моем подсознании. Я устраиваюсь поближе к нему, удивляясь, как я вообще могла допустить мысль о том, чтобы пропустить такое.

Фильм идет дольше, чем я ожидала. Уже за семь, когда мы выходим из кинотеатра. Я выбрала сеанс пораньше, чтобы вовремя успеть к озеру.

Коул переплетает наши пальцы. Хорошо, что он так делает, потому что мне кажется, я могу уплыть без его поддержки.

Начинает смеркаться. Дождь больше не моросит, и тучи немного рассеялись, но на асфальте все еще блестят капли. Коул увлекает меня в сторону, противоположную парковке.

– Давай прогуляемся.

Мне кажется, что он тоже не хочет, чтобы этот вечер заканчивался. Я встречаюсь с ним взглядом и улыбаюсь. Я не могу вспомнить, когда в последний раз чувствовала себя такой довольной и счастливой. Я бы пошла за ним хоть на край света.

Но я делаю всего пять шагов, прежде чем осознаю, куда мы направляемся. К океану. Мое сердце обрывается. Уже практически ночь, солнце касается горизонта. Мне определенно нельзя находиться так близко к океану с ним. Я резко пытаюсь остановиться, но он все еще держит меня за руку, так что я упираюсь ногами и дергаю назад, чтобы он тоже остановился.

– Что не так?

– Мне нужно домой, – говорю я. – Я не могу... не могу оставлять бабушку так надолго.

Я не смотрю на него. Он поймет, что-то не так, если заглянет мне в глаза. Вместо этого я уставилась на свою коричневую Тойоту, на которой в свете фонарей блестят капли дождя.

– Уверена? Я думал, мы могли бы прогуляться по пляжу...

– Нет, – отрезаю я слишком громко.

Ненавижу, ненавижу, что это не может быть обычным свиданием, как у всех остальных школьников. Я хочу то, что он пытается мне дать: прекрасное свидание, которое навсегда останется в моем сердце, как в настоящем романе, на который я не могу даже надеяться.

Коул прищуривается.

– Все нормально? Нам не обязательно...

Я понимаю, что на моем лице выражение животной паники, поэтому пытаюсь сделать вид, что все хорошо.

– Мне просто пора домой, – говорю я.

– Без проблем. Давай провожу тебя до машины.

Я киваю, и он следует за мной, когда я слишком быстро направляюсь к своей ржавой коричневой Тойоте. Радость сменяется меланхолией. Это моя действительность. Как я могла хоть на мгновение подумать, что я могу что-то изменить?

– Спасибо за кино, – говорю я, с громким скрипом открывая дверцу.

Я уже готова сесть в машину, когда чувствую его руку на своей. Я поворачиваюсь к нему лицом.

Долгое время никто из нас не двигается. Он просто смотрит мне в глаза, словно подтверждая, что видит мои подступающие слезы. Он хочет, чтобы я знала, что не могу скрыть это от него.

Но вместо того, чтобы что-то сказать или требовать ответов, которые я никогда не дам, он просто медленно наклоняется, пока его губы не прикасаются к моим, – намек на поцелуй.

Но все же поцелуй.

Настоящий, прекрасный, идеальный поцелуй. Внутри меня все переворачивается.

Затем он отстраняется, уголки его губ поднимаются вверх, когда он изучает мою реакцию.

Я застенчиво улыбаюсь, мои щеки начинают краснеть. Я отстраняюсь от него, наконец-то забираясь в автомобиль и занимая свое сиденье. Я дотягиваюсь до ключа, поворачиваю его, и машина издает признаки жизни. Мое сердце скачет в груди.

– Увидимся в понедельник? – спрашиваю я, глядя вниз на свои руки и внезапно смущаясь.

– Да. Увидимся.

Он убирает пальцы от дверцы машины, захлопывает ее, и теперь нас разделяет окно.

Он машет рукой, но не уходит, когда я завожу машину и выезжаю с парковки.

Я смотрю на Коула в зеркало заднего вида до тех пор, пока не сворачиваю за угол, и он не пропадает из вида.

Глава 13

Сегодня у нас «продуктовый» день, поэтому сейчас я стою рядом с пассажирской дверью Тойоты, протягивая руку бабушке, чтобы помочь ей выбраться из машины. Она одета в блузку с каким-то странным рисунком, который был популярен в 60-70х годах.

– Я сама справлюсь, сама, – говорит она, отмахиваясь от моей руки. Я наклоняюсь к заднему окну, хватаю её трость, и мы направляемся к входу в магазин. Я беру тележку. Она любит катить ее, потому что тогда ей не приходится опираться на трость.

Она берёт меня за руку, в то время как мы проходим через вторые автоматические двери. Внутри тепло, а от запаха жареного цыплёнка у меня текут слюнки.

– Как у тебя дела с химией?

– Хорошо. Нам еще не говорили оценки за последний тест, но думаю, что я допустила не более двух ошибок. Поэтому рассчитываю получить А.

– Замечательно. В этом году тебе нужно удержать этот средний бал. – Бабушка машет кому-то, и улыбка озаряет её лицо, а затем поворачивается обратно ко мне: – На этой неделе ротационная комиссия рассмотрит выдачу стипендии.

Я киваю. Если я и попаду в колледж, то мне нужно несколько стипендий. Бабушка знает, что пойти в колледж означает уехать от нее, но все равно хочет, чтобы я подавала документы во все колледжи, которые хочу, даже если они находятся на другом конце страны.

Она толкает тележку в отдел с зеленью, где горы фруктов и овощей сияют под яркими флуоресцентными лампами. Она останавливается напротив бананов, и я борюсь с желанием указать ей на то, что связка, которую она взяла, явно переспелая. Вместо этого я просто отворачиваюсь и направляюсь дальше по отделу, бабушка следует за мной, толкая скрипящую тележку. Я останавливаюсь у большого ящика с мандаринами и беру упаковку.

Когда поднимаю взгляд от мандаринов, то вижу Сиенну, стоящую у запакованных салатов. Ее волосы собраны сзади в непривычно повседневную прическу – низкий хвост, на ней джинсы и нежно-голубая толстовка. Впервые за долгое время она выглядит расслабленно.

Бабуля шаркает ко мне, колеса ее тележки скрипят громче, чем когда-либо. Сиенна разворачивается, и в тот же момент застываем, так же как и я, не зная, что делать дальше.

Мы стоим и смотрим в упор друг на друга, с мандаринами и контейнером картошки между нами. Я еще сильнее сжимаю в руке пакет с мандаринами. Если бабушка внимательнее присмотрится, то поймет, что между нами что-то не так.

Сиенна делает шаг в сторону от салата, и я думаю, что она собирается уходить, но нет. Она направляется ко мне, и вдруг у меня возникает желание избавиться от нее сердитым взглядом.

– Привет, – говорит она, затем поворачивается к бабушке, стоящей позади меня, и добавляет: – Здравствуйте, миссис Вентворт.

– Сиенна. Рада тебя видеть, дорогая. Ты к нам больше не заглядываешь, – бабушка протягивает бледную морщинистую руку и гладит Сиенну по плечу, бросая на меня резкий взгляд, словно ждет от меня доказательств, что мы с Сиенной все еще друзья. – А Лекси уже пригласила тебя на вечер кино?

Бабушка смотрит на меня осуждающе, и я молюсь, чтобы Сиенна не выдала меня. Меня шокирует, что она просто мило улыбается, как будто вечер кино с бывшей лучшей подругой – не самая нелепая вещь, о которой она когда-либо слышала.

– Пригласила... так на когда мы договорились?

Ого.

– Как насчет завтра? Заодно купим здесь каких-нибудь вкусностей, – говорит бабушка.

– Конечно! А до этого, могу я забрать Лекси сегодня вечером? Хочу ей кое-что показать.

Почему она делает это? Я не могу дружить с ней снова. Я в принципе не могу иметь друзей. Это является моим правилом номер один не без причины.

– Э, в смысле, я... – я начинаю говорить, но моя бабушка смотрит на меня в ожидании, как будто приглашение Сиенны – это лучшая новость для нее в этом месяце. Может, если поход к Сиенне, ну, облегчит на миллисекунду ее стресс, я должна сделать это. А потом я, может, смогу увильнуть от всего этого кино, пока буду там. – Хорошо, э, конечно. Во сколько?

Сиенна начинает беспокойно теребить свою незамысловатую бриллиантовую сережку, чего прежде я за ней никогда не наблюдала.

– Как насчет трех часов? Ты можешь просто заскочить на минутку. У меня есть кое-что твое.

Я прищуриваюсь. Прошло два года с тех пор, как я была в ее доме в последний раз. Если у нее есть что-то мое, то оно не может быть важным, поскольку у меня нет ощущения, что я что-то потеряла. Но вопреки всему, я чувствую некую перемену в том, как мы смотрим друг на друга.

Не знаю, можем ли мы снова быть друзьями. Но чувствую, что она больше мне не враг.

Глава 14

Я проезжаю мимо дома Коула, направляясь к Сиенне, и мне безумно сложно игнорировать желание остановиться на середине дороги и зайти поздороваться с ним. Я просто хочу увидеть его улыбку с ямочками, почувствовать себя расслабленно возле него. Прошло больше двадцати четырех часов после нашей встречи, но я клянусь, что до сих пор ощущаю прикосновение его губ к моим.

Вместо того, чтобы поддаться своему импульсу, я проезжаю мимо железных ворот и сворачиваю на длинную подъездную дорогу к дому Сиенны. Я останавливаюсь возле ворот гаража. Ее дом не настолько большой, как у Коула, но такой же красивый. Архитектура более современная с угловатыми линиями в сочетании с небольшими деревянными вставками и большими окнами. За последние два года дом был перекрашен из темно-красного в теплый оттенок синего.

Я сижу в машине, сжимая руль так сильно, что мои пальцы становятся белыми. Нужна лишь секунда, чтобы заглушить мотор.

Два года прошло с тех пор, как я в последний раз была в этом доме. В ту ночь я убила Стивена.

Я стою в гостиной, сжимая пустую банку пива. Здесь громко – на вечеринку пришла половина школы. Под хип-хоп музыку Сиенна с Никки танцуют на диване к большому удовольствию окружающих их парней. Сиенна надела кокетливую мини-юбку, и из-под нее выглядывают ярко-желтые стринги. Я закатываю глаза, но не могу сдержать улыбку, когда мы с ней встречаемся глазами.

Я разворачиваюсь и направляюсь на кухню за свежим пивом, намеренно задевая плечом Кристи, когда прохожу мимо.

– С днем рождения! – она перекрикивает музыку.

Я улыбаюсь, бормочу слова благодарности и продолжаю свой путь. Ничего не могу с собой поделать – я чувствую себя на вершине мира. Это все для меня.

Часы на стене показывают 22:40, я беру ещё пива из раковины, заполненной льдом. Я перевожу взгляд в сторону окна, но толпа мешает хорошему обзору. В любом случае на улице кромешная тьма.

Сиенна использовала мой шестнадцатый день рождения в качестве предлога, чтобы устроить самую большую вечеринку. Под потолком натянуты переплетающиеся между собой ленты, создавая ощущения циркового шатра. Школа началась две недели назад, и всем нам хочется притвориться, что лето продолжается.

Стивен входит в комнату с Коулом, своим лучшим другом. Он оказывается спиной ко мне в то время, как они о чем-то разговаривают. Внимание Коула привлекает подошедшая к ним девушка. Она улыбается и ударяет его по руке. Он смеется, а тем временем Стивен разворачивается и направляется ко мне. Он одет в серферские шорты и широкую футболку, за лето его кожа приобрела красивый цвет загара. Он из тех парней, которых все замечают. Кто-то из его друзей тянется, и они ударяются костяшками. Он провел три года в футбольной команде. Это все, что нужно, чтобы стать известным на Сидер Коув.

Когда Стивен замечает меня, его глаза загораются, тем самым заставляя меня чувствовать тепло по всему телу. За последние пару месяцев многое изменилось между нами. Словно он наконец-то заметил меня. Я не могу не надеяться, что он может испытывать те же чувства, что и я по отношению к нему.

– Эй, – говорит он, останавливаясь прямо передо мной. Нас разделяет несколько сантиметров. Он наклоняется, чтобы быть услышанным среди грохота музыки, его дыхание согревает меня. – Тебе весело?

Я киваю и делаю глоток пива. Я не могу придумать ничего остроумного в ответ, поэтому я пью еще, а потом еще, и вскоре понимаю, что опустошила бутылку. С громким стуком я ставлю ее на столешницу. Даже после стольких лет, как так получается, что он заставляет меня нервничать?

Стивен наклоняется еще ближе, чтобы взять пиво из контейнера позади меня, и температура моего тела поднимается еще на несколько градусов.

– Хочешь подняться на террасу?

Я не уверена, произнес он эти слова или вдохнул мне в ухо. Он держит две бутылки пива и протягивает одну мне, кивая головой в сторону лестницы. Капельки воды стекают вниз по янтарному стеклу, в то время как я беру бутылку из его руки.

Я следую за ним через весь дом, оставив позади грохочущую музыку и около сорока одноклассников, которые заполняют нижний этаж. Когда мы поднимаемся по ступенькам, я не могу перестать пялиться на то место, где его темные шорты сидят низко на бедрах. Стивен ведет меня через комнату отдыха с мягкой мебелью из темной кожи и деревянными книжными полками на террасу с видом на океан.

Когда дверь открывается, желание пронзает меня, как никогда раньше.

Но не только Стивен тому причина.

Оно вызвано еще и океаном. Он сейчас как ладони, волны накатывают и отступают, сверкая в темноте. Я вижу белую пену на фоне черной воды. По террасе проносится легкий сентябрьский бриз, а затем утихает.

Покалывание волнами бежит вверх и вниз по моим конечностям. Словно океан рядом со мной на балконе, шепчет мне на ухо, зовет меня по имени. Я наблюдаю за волнами, очарованная. И мне хочется только плавать.

Нет. Плавать и Стивена – вместе и сразу.

Я останавливаюсь на пороге, а Стивен плюхается на деревянный стул, поднимая свое пиво и делая глоток. Когда он ставит бутылку на подлокотник из красного кедра, капельки конденсата стекают вниз. Я смотрю на его пальцы, где они держат бутылку. Мой взгляд путешествует по его руке, поднимаясь к бицепсам. Он провел три года в футбольной команде. И это заметно.

Стивен одаривает меня теплой улыбкой и хлопает по стулу рядом с собой – все, чего я когда-либо хотела, но по некоторым причинам этого не достаточно.

– Давай поплаваем, – говорю я.

Он хмурит лоб на мгновение и переводит взгляд на океан.

– Серьезно?

Я киваю.

– Да.

– Но эта вечеринка для тебя.

– Мы не пропадем надолго. Минут на двадцать. Просто скажи «да», – я улыбаюсь, ощущая странную волну возбуждения, пульсирующую во мне. – У меня сегодня день рождения, что означает, ты не можешь отказаться.

Он улыбается и подходит ко мне. И время замедляется, пока я стою там. Он наклоняется ближе и прижимает свои губы к моим. А затем, прежде чем я осознаю, что происходит, он отстраняется. Все происходит так быстро, что я едва успеваю отреагировать.

– Ну, тогда веди, именинница.

В то время как мы спускаемся по ступенькам, проходя мимо вечеринки, я парю в облаках. Стивен поцеловал меня.

Стивен. Поцеловал меня.

Стивен. Поцеловал. Меня

Мы выходим через раздвижные двери, и музыка звучит приглушенней, когда он закрывает их за нами. Он берет меня за руку, и мы идем по дюнам, пытаясь не оступиться в темноте. Я едва не падаю, когда мои ноги запутываются в траве, но рука Стивена спасает меня от падения. И мы смеемся, он находит меня в темноте и снова целует.

И вот сегодня я застряла около дома Сиенны, воспроизводя одно и то же, снова и снова, уставившись на побелевшие костяшки пальцев. Но я не могу сидеть здесь весь день. Я ослабляю мертвую хватку на руле и шевелю немного пальцами, чтобы пригнать кровь. Затем дергаю ручку и открываю дверь. Она издает свой привычный ржавый скрип, когда я захлопываю ее и направляюсь к крыльцу, прежде чем могу изменить свое решение.

Сиенна открывает дверь до того, как я успеваю постучать, и я могу лишь надеяться, что она не видела меня, сидевшую перед ее домом в течение последних пяти минут.

– Привет, – говорю я.

– Привет! – меня удивляет то, как легко и непринужденно звучит ее голос, словно это привычная для нас ситуация. – Ты как раз вовремя: я не могу выбрать между арахисовым маслом и шоколадной крошкой.

Она держит рецепты в руках, размахивая ими. Они потрепанные, запятнанные мукой и маслом. Во мне поднимаются странные волны меланхолии, когда я смотрю на милые маленькие ромашки в каждом уголке листков. Я узнаю их. На одном из рецептов пятно от грязной ложки, которую я случайно положила на него три года назад. Этот рецепт печенья должен был стать четвертым по счету, который бы мы попробовали испечь, но когда до него дошла очередь, мы могли подняться с дивана только для того, чтобы вытянуть очередной десяток печенья из духовки. К концу нашего марафона по просмотру плохих реалити-шоу, нам было дурно от количества съеденного сахара.

Меня переполняет желание наверстать упущенное, притворившись хотя бы на один вечер, что последних двух лет не существовало. Я хочу быть девушкой на кухне: сплетничать и делать печенье, и съедать больше теста, чем ставить его в духовку.

– Оба, – отвечаю я.

Сиенна хмурится.

– У меня хватит яиц только для одного замеса, разве что ты желаешь прогуляться со мной в магазин.

– Нет, я имею в виду оба одновременно. Арахисовое масло с шоколадной крошкой.

– О, – вздыхает она. – Почему я сама до этого не додумалась?

Я пожимаю плечами. Странно говорить с ней о рецептах печенья, в то время как нам нужно разобраться с вещами поважнее. Вещами, которые не просто размером со слона, а как целое стадо слонов.

Я снимаю ботинки, все еще помня правило ее мамы о том, что обувь нужно снимать, и следую за ней через большую комнату на кухню. Она выглядит как одна из тех незатейливых кухонь в домах фермеров: все фасады красивого желто-молочного оттенка, а огромная раковина напоминает старинный умывальник. Но в отличие от истинной фермерской кухни, эта размером с целый дом.

Район Мейпл Фолс Роад – совершенно другая вселенная по сравнению с остальной частью Сидер Коув.

– Где твоя мама?

– Возможно, играет в бридж. – Или в сквош. Или во что-нибудь такое же дурацкое.

Я смеюсь, и этот звук заставляет Сиенну посмотреть на меня. Ее глаза накрашены ярче обычного. Розовые тени выгодно подчеркнуты темными ресницами. По удивленному выражению на ее лице я понимаю, что уже очень давно не смеялась.

– Растопишь масло, ладно? Мне нужно кое-что принести.

Я киваю и принимаюсь за работу. Мне требуется всего несколько секунд, чтобы вспомнить, где хранятся ложки, миски, мерные кружки. Воспоминания возвращаются ко мне. Меня переполняет отчаянное желание получить все обратно – дружбу с Сиенной.

Я была счастлива в этом доме. Счастлива, будучи ее другом.

К тому времени, когда я начинаю взбивать теплое масло, возвращается Сиенна, в руках у нее небольшой мешочек с розовой лентой.

– Что это? – спрашиваю я, стараясь не показать свою панику, которая пытается вырваться на поверхность.

Она ложит его на стол передо мной.

– Твой подарок на день рождения.

Я моргаю, глядя на милый маленький мешочек, а затем возвращаюсь к миске и начинаю взбивать масло все быстрее и быстрее, даже если оно уже готово.

– Мой день рождения был две недели назад.

Сиенна пододвигает мешочек ко мне. Один из ее безупречно накрашенных ногтей сломан.

– Это с твоего шестнадцатилетия. У меня не было сил отдать его.

– О. – У меня в горле пересохло. Я заставляю себя перестать взбивать масло, но моя хватка на ложке не слабнет. – Ты хранила его в течение двух лет?

Она кивает.

– Почему?

Она просто пожимает плечами и снова толкает мешочек в мою сторону, пока он не останавливается вплотную к миске. С колотящимся в груди сердцем я улыбаюсь ей и беру забытый подарок из нежной, хотя немного примятой, белой ткани в синий горошек. Он настолько мал, что я едва помещаю в него руку, вытаскивая то, что спрятано внутри.

Когда я разворачиваю сверток, мое сердце переворачивается в груди. Там лежит браслет из бисера ручной работы. С него свисают маленькие серебряные ракушки и морские звезды. Его концы соединяются крошечной серебряной застежкой. Сиенна, должно быть, провела много часов над ним, чередуя крошечные шарики голубого, зеленого, бирюзового... Все подобрано очень тщательно. Идеально.

Я поднимаю взгляд на Сиенну, она выжидательно смотрит на меня своими красивыми голубыми глазами. Точно такими же, как у Стивена.

Это не просто потерянный подарок на день рождения, вернувшийся к своему законному владельцу. Это предложение. Начать с того, где мы остановились. И хотя я знаю, что это, вероятно, неправильное решение, последнее, которое мне следует принимать, но я улыбаюсь Сиенне и шепчу слова благодарности. Затем одеваю его на запястье, и позволяю ей застегнуть.

Глава 15

На следующий день в школе я немного нервничаю. Все так быстро меняется. Только мои ночные плаванья на озере остаются постоянными. Когда я прохожу через двойные двери, то не знаю, чего ожидать. Не успеваю я сделать трех шагов вперед, как чье-то плечо задевает меня, легкий удар, но его достаточно, чтобы напугать меня. Прежде чем обернуться посмотреть, кто это был, я ловлю на себе взгляд темноволосого парня, с которым дружит Сиенна. Его глаза направлены в сторону коридора, будто он не хочет признавать меня. Но вместо того, чтобы столкнуться со мной, как он делал это раньше, он обходит меня. У основания моей спины зарождается покалывание, поднимаясь вверх. Что это был за взгляд такой?

Я прищуриваюсь и осматриваюсь вокруг. Кристи Экли, привыкшая избегать меня, демонстрируя тем самым свою преданность Сиенне, слегка улыбается, прежде чем развернуться и уйти прочь.

Можно ли почувствовать, как ваше сердце бьется в желудке? Потому что именно это я сейчас ощущаю. Как будто мое сердце действительно пульсирует в животе, отражаясь в конечностях.

Но я плавала вчера ночью, так что я не должна испытывать тошноту. Нет, это не тошнота, это нервозность. Что-то здесь не так.

Я замечаю Никки впереди и практически делаю то, что и всегда, – сворачиваю за боковую дверь. Но потом она кивает мне головой в знак приветствия, словно так и должно быть. Я едва не спотыкаюсь, но каким-то образом мне удается удержаться на ногах на уродливом коричневом ковре.

Я моргаю несколько раз, ожидая, что новая картинка растает. Но все выглядит нормально, с людьми, смотрящими на меня либо вообще игнорирующими, и моргание не меняет положения вещей.

Такое впечатление, словно я... снова нормальная. Как будто я в компании моих прежних друзей, и мы ладим. Как будто они не испытывают ненависти ко мне.

Я разрываюсь между желанием улыбаться, как дурочка, и желанием скрыться в туалете. Ведь я просто хочу... вернуть все обратно, как идеальную пару джинсов, перевести стрелки часов назад к тому времени, когда я была счастлива. Когда я знала, каково это смеяться так сильно, что начинали болеть бока. Было бы так легко улыбаться людям, которые прямо сейчас смотрят на меня.

Но другая половина меня знает, что я не могу вернуться к прежней жизни, не могу ступить на путь, который приведет к еще большему количеству смертей. Сиенна – это одно, но вся компания? Они будут приглашать меня на вечеринки. Звать пообщаться с ними во время футбольных матчей. Я боюсь того, как сильно хочу этого.

У них будут определенные ожидания на мой счет. И вопросы.

Я засовываю руки в свою флисовую кофту, когда вижу, что ко мне направляется Сиенна. Она улыбается своей широкой естественной улыбкой. Она выглядит первоклассно в черных кожаных сапогах до колен, юбке цвета хаки и темно-бордовой водолазке.

– Привет.

Я киваю.

– Привет.

Я до сих пор не выяснила, как относить к ней, следует ли мне вести себя так, словно двух лет оскорблений и гнева никогда не существовало. Я начинаю вспоминать, каково это дружить с ней.

Она лучше в роли союзника, нежели врага.

– Ты сказала всем?... – я замолкаю, поскольку не знаю, как продолжить предложение. Что сказала? То, что мы с ней тусовались почти два часа, не накинувшись друг на друга? То, что я была такой сучкой из-за своей тайной влюбленности в ее брата? То, что я оплакивала его каждый день, и с тех пор как он умер, опустилась на самое дно?

Она прикусывает внутреннюю сторону щеки.

– Я просто сказал им... что мы... поговорили. И что, возможно, мне необходимо немного времени, чтобы выяснить, как я отношусь ко всему этому.

Я киваю, не в знак согласия, а потому что мне больше нечего сказать. Я понятия не имею, что она собирается рассказывать людям или что я должна обо всем этом думать.

Жаль, что не существует школ для сирен. Я уверена, если бы они существовали, то курс «Убийство брата вашего лучшего друга для чайников» был бы обязательным.

– О. Ну, спасибо, – говорю я.

Она улыбается.

– Пожалуйста. Кино сегодня вечером ещё в силе?

Я моргаю. Должно быть, эмоции написаны на моем лице, поскольку она опирается о шкафчики рядом с нами, и понижает голос.

– Я знаю, это странно... Просто... – она наклоняется ближе. – Просто... Я не знаю, как должна относиться ко всему этому. Иногда я так злюсь на тебя и тогда вспоминаю о том, сколько боли причинила тебе за последние два года, и думаю, возможно, ты заплатила сполна. Я не знаю, чего в действительности хочу. Но если тебе хочется выяснить это вместе со мной...

Я киваю, сжимая свою челюсть. Мне хочется смеяться, плакать, обнимать ее и все сразу. Я заставляю себя оставаться нейтральной, не желая выдавать того, какой эффект на меня произвело предложение Сиенны.

– Поскольку вчера на несколько секунд я почувствовала, как это было раньше. Перед тем, как он умер. Глупо, не так ли? Забыть о потере брата первый раз в своей жизни? Может быть, мы не можем быть друзьями, как прежде, но я чувствую, что мы должны, по крайней мере... выяснить все.

Я глотаю комок в горле, пребывая в шоке. Я хочу сказать ей, что это не глупо желать, чтобы мы сделали вид, будто вернулись на два года назад. Потому что я хочу того же. Больше всего на свете.

Может быть... может быть, все возможно. В этот раз все будет по-другому. Сейчас я знаю, кто я и на что способна. Я просто должна быть более осторожной. Я должна проследить, чтобы никто не узнал, кто я. И не пострадал из-за этого.

Я устала от одиночества.

– Итак... кино? – она выпрямляется, признавая свою слабость и присущую человеку растерянность, чего раньше никогда не позволяла себе делать.

– Да, – отвечаю я. – Было бы здόрово.

– Потрясающе. Я приеду к шести, – говорит она, убирая прядь волос с плеча, и начинает разворачиваться, чтобы уйти, но я протягиваю руку, останавливая ее.

– Спасибо тебе, – говорю я. – За то, что... ну, ты знаешь.

Ее глаза вновь смягчаются. Она словно хочет что-то сказать, но потом поджимает губы и просто кивает.

Я смотрю ей вслед, прежде чем направиться к своему шкафчику. Не знаю, сделала ли я правильный выбор. Как и переполняемая меня надежда, страх терзает меня изнутри.

* * *

Я стою в очереди в кафетерии, постукивая своей картой по прилавку, когда чувствую руку на своей спине.

– Эй, – говорит Коул.

Я поворачиваюсь и смотрю на него, бабочки трепещут в моем животе.

– Привет, – я перевожу взгляд обратно на свою карту, ощущая, как румянец ползет по моим щекам.

– Я занял тебе место.

Я оглядываюсь на стол Сиенны с двумя свободными стульями.

– Э-э. Я не...

– Все будет хорошо. Обещаю. Просто пообедай с нами, как в старые времена.

Я сглатываю, снова оглядываясь на стол. Не знаю, могу ли сделать такой большой шаг. Я хотела еще раз все обдумать наедине.

Я подставляю поднос буфетчице, и она кладет на него кусок пиццы.

Коул кладет руку мне на плечо.

– Пойдем. Я не принимаю отказа.

А затем он улыбается своей великолепной улыбкой, и я осознаю, что киваю, расплачиваюсь за еду и следую за ним через всю столовую. Он садиться рядом с Патриком, парнем Сиенны, а я сажусь с краю. С компанией... но не как ее часть.

Долгое время никто не говорит. Я откусываю гигантский кусок пиццы, желая, чтобы разверзлась черная дыра и поглотила меня.

– Ну, как твоя бабушка? – спрашивает Кристи, глядя на меня через весь стол.

– Хорошо, – отвечаю я.

– Я не видела ее целую вечность.

Точнее около двух лет.

– Она одержима вышивкой. Если кому-нибудь нужны наволочки ручной работы... – Никки и Кристи хихикают, и вдруг я улыбаюсь в ответ: – Серьезно. Я припрятала, по крайней мере, шесть наборов в своем шкафу, поскольку не в состоянии использовать их все, но ей все время хочется сделать еще. И мне будет очень неудобно, если она откроет шкаф, а они вывалятся на нее оттуда.

– Она такая милая. Уже представляю ее в том самом кресле, окруженную миллионом наволочек, – говорит Кристи.

– Вы должны как-нибудь заехать к нам, – вырывается у меня, прежде чем я успеваю остановить себя. – Она была бы рада снова увидеть вас. И уверена, что вы получили бы прекрасный прощальный подарок, сделанный ее руками.

Она снова смеется.

– Да, действительно.

Мне хочется подавить счастье внутри себя, но я не могу заставить себя.

Я хочу вернуть своих друзей.

Глава 16

Я провожу два часа, убираясь в доме. Пылесошу ковры, отмываю приятно пахнущим чистящим средством покрытые деревянными панелями стены, вытираю пыль на мраморных поверхностях, и очищаю старый керамический туалет. Я даже оттираю ванную, не то чтобы Сиенна решила ею воспользоваться.

Я веду себя так, словно это не вечер кино, а вечер свидания или что-то вроде того. Я не должна чувствовать необходимость произвести впечатление своим чистым домом на девушку, которая однажды была моим лучшим другом, которая знала меня лучше, чем кто-либо. Но я ничего не могу с собой поделать.

Если бабушка и подозревает что-то из-за моего поведения, то, по крайней мере, ничего не говорит; она просто сидит в своем кресле, переключая каналы, и изредка поглядывает на меня, когда я прохожу мимо.

За десять минут до шести я обнаруживаю, что вся вспотела из-за тепла, исходящего от печи, поэтому быстро бегу в душ. Через пять минут я уже натягиваю джинсы и винтажную футболку, расчесываю волосы щеткой, в то время как спускаюсь в гостиную, ощущая мягкость только что выпылесосеного ковра между пальцами голых ступней.

Надеюсь, что выгляжу нормально. Я так давно не заботилась о том, как выгляжу, что теперь боюсь перестараться. Я целых два года пыталась стать неприметной.

Когда я захожу в гостиную, меня охватывает шок. Сиенна уже сидит на диване и вместе с бабушкой смеется.

Ни один из них не похож на себя. Бабушка кажется счастливее. Тихо посмеиваясь, Сиенна выглядит светлее, невесомее, вовсе не так, как в течение последних двух лет. Меня охватывает облегчение.

Даже если я и ступила на путь, не до конца уверенная, является ли он правильным, я должна продолжать идти, чтобы узнать, что меня ждет впереди.

Сиенна улыбается, большой, настоящей улыбкой. А не той фальшивой маской, которую она носила в течение двух лет. Она поднимает два DVD-диска.

– Я взяла классику с Риз Уизерспун: «Жестокие игры» и «Блондинка в законе».

– «Жестокие игры» – мой любимый фильм.

– Я знаю, – подмигивает мне Сиенна.

Да. Точно.

– Давай посмотрим сначала его.

Сиенна спрыгивает с дивана, чтобы включить фильм. Как по сигналу, бабушка встает и говорит:

– Я оставлю вас, девочки. Сегодня у меня немного болит голова.

– Уверена? Ты можешь остаться....

Бабушка отходит дальше, ее морщинистые глаза быстро моргают. Она так моргает только тогда, когда лжет. Она просто не знает, что мне так легко прочесть ее.

– Да, я просто устала и хочу лечь пораньше спать. Попкорн в шкафу.

Я подавляю желание улыбнуться. Я обнимаю бабушку, от моего внимания не ускользает блеск в ее глазах. Она действительно так сильно беспокоится за меня?

– Спасибо, бабуля.

– Спокойной ночи, миссис Вентворт, – говорит Сиенна и берет пульт в руки.

– Повеселитесь девочки, – отвечает бабушка.

А потом она уходит, оставляя в комнате только меня, Сиенну и яркий экран телевизора. Он освещает гостиную, каким-то образом делая ситуацию неловкой, экран похож на большой прожектор, направленный на нас двоих.

Сиенна поворачивается ко мне, но по ее лицу невозможно понять, что она чувствует. На ней не так уж и много косметики, в отличие от ее макияжа в школу. Сейчас она выглядит, как тогда, когда мы были моложе, прежде чем она узнала достоинства подводки для глаз и румян. Версия Сиенны времен средних классов, естественно красивая и более невинная.

– Знаешь, о чем я сегодня вспоминала? – спрашивает она.

– О чем?

– Помнишь, как ты хотела синий кошелек от Гучи? – Спрашивает она. – Мы провели три недели в поисках его.

Я не могу сдержать улыбку.

– И в конечном итоге я купила подделку, но ты сказала всем в школе, что это оригинал, и они поверили тебе?

Она улыбается мне в ответ так, как не улыбалась в течение двух лет. Все, что осталось от моего контроля, тает.

– Ты сделала то же самое для меня с теми сапогами Прада.

– Ты хотела сказать Прадо?

Мы смеемся. Лед между нами становится тоньше.

– Ничто не сравнится с той курткой Шаннель, что ты купили на гаражной распродаже.

Мои глаза расширяются.

– Откуда мне было знать, что Шанель пишется с одной «н»!

Сиенна продолжает улыбаться, когда отклоняется на спинку дивана, погружаясь в цветочные подушки.

– Я скучала по общению с тобой.

– Я тоже. Ну, в смысле, с тобой. – Я резко встаю, и говорю: – Схожу за попкорном. Ты хочешь содовую?

– Конечно. Просто убедись, что она...

– Диетическая. Знаю.

Странно, как быстро вспоминаются детали, словно двух последних лет не существовало.

Я бросаю попкорн в микроволновую печь и достаю большую пластмассовую миску, затем наполняю два стакана содовой и льдом. Я быстро возвращаюсь в гостиную, располагаясь на противоположном конце дивана. Миска с попкорном находиться между нами.

Начинается фильм, и я мысленно возвращаюсь в то время, когда мы в последний раз вместе смотрели этот фильм. Мы были у Сиенны дома. Нам было по пятнадцать, мы смеялись без остановок, говорили о мальчиках, одежде и миллионе других вещей, о которых я даже не могу вспомнить прямо сейчас, но которые тогда казались очень важными.

– Помнишь тот поход? – спрашивает Сиенна.

– Со Стивеном? – мое сердце подпрыгивает к горлу. На тех выходных я поняла, что влюблена в него.

Мы два часа ехали через захолустные пригороды лесозаготовок и мимо старых районов добычи полезных ископаемых. Стивен взял на себя миссию добраться до лагеря в лесу, снова и снова обещая нам, что это стоит долгой поездки. Он за рулем внедорожника его мамы, пассажирское сиденье которого занимает его приятель Крейг. Они кажутся намного старше нас с Сиенной, сидящих прямо за ними на заднем сиденье. Они такие зрелые, взрослые. Всякий раз, когда я рядом с ними, я чувствую себя глупым ребенком, пытающимся произвести на них впечатление.

После того, как мы проезжаем последний городок, мы сворачиваем на извилистую, усаженную деревьями дорогу. Затем Стивена съезжает на лесозаготовительную гравийную дорогу, которую по бокам окружают заросли болиголова.

Наконец, Стивен объявляет, что мы на месте и паркует внедорожник. Мы с Сиенной открываем двери, практически вываливаясь в теплый летний воздух. Сейчас начало августа, почти восемь часов вечера, солнце садится, но все еще тепло. Стивен обходит заднюю часть внедорожника и начинает вытаскивать вещи на землю, в конечном счете, раскрывая наши складные стулья среди кучи вещей позади автомобиля. Он расставляет четыре стула так, что они обращены друг к другу, а затем помещает крошечный складной стол между ними.

– Нам нужно развести костер. Как думаете, вы вдвоем справитесь с палаткой? Инструкции в мешке.

На секунду, я думаю, что он имеет в виду меня и Сиенну. Я перевожу взгляд на нее, но она смотрит на Крейга. Тогда я понимаю, что Стивен хочет, чтобы я пошла с ним. Сиенна и Крейг будут устанавливать палатку.

Стивен хлопает в ладоши, встречаясь со мной глазами и лукаво улыбается.

– Пойдем, поищем хворост для огня.

– Хорошо, – говорю я, очень стараясь не смотреть ему в глаза, потому что, если я сделаю это, то уверена, что покраснею.

Он единственный так на меня влияет.

Он достает фонарик из кармана своих штанов.

– Но нам нужно сходить в лес.

Он светит мне прямо в глаза, чтобы подчеркнуть сказанное.

Я прикрываю глаза рукой, у меня перед глазами пляшут звезды.

– Прекрати, – говорю я, но мне с трудом удается симулировать раздражение.

Я сдаюсь и просто улыбаюсь.

– Могу ли я сопровождать вас, миледи? – говорит Стивен, с ужасно плохим английским акцентом, вращая фонариком перед собой словно мечом.

– Можете, – говорю я, добавляя к своим словам искусственный реверанс.

Он усмехается, подавая мне локоть.

Мое сердце сильно колотиться, когда я кладу свою руку на его согнутую в локте руку. Он уводит меня прочь от подшучивания Сиенны и Крейга, их смех утихает, когда мы отходим дальше в темноту. Деревья окружают нас, и без того слабый свет луны тускнеет, когда мы оказываемся под сенью деревьев.

– Скоро твой день рождения, верно? – он бросает взгляд на меня, при этом выглядя... смущенным? Я никогда не видела такого робкого выражения в его глазах.

Я киваю. Как он узнал? Означает ли это что-то? Вся эта ситуация кажется какой-то нереальной, словно мне все это снится. Моя рука на руке Стивена, как-будто я что-то значу для него.

Он резко останавливается.

– Ты слышала это?

Я останавливаюсь, напрягая слух. Шелест? Хруст веток? Желтого луча от фонарика Стивена недостаточно, чтобы увидеть что-либо на деревьях. Где-то позади нас кричит Сиенна, но это игривый кокетливый тон, а не звук надвигающейся опасности. Я заставляю свое сердце замедлиться, чтобы разобрать то, что услышал Стивен. Я стою, как вкопанная, склонив голову на бок. Темные пряди моих волос падают мне на глаза.

– Бу! – Стивен кричит у самого моего уха, дергая меня за руку.

Я подпрыгиваю, по меньшей мере, на полметра над землей.

К тому времени, как я успокаиваюсь, он смеется, согнувшись пополам и держась за бок.

– Ты идиот!

Я бью его по руке, но не могу перестать хихикать.

– Оу! А это за что?! – он игриво хмуриться на меня. – Вот, держи.

Он бросает мне фонарик, и, прежде чем я могу сделать еще один вдох, он хватает меня за талию, перебрасывает через свое плечо и кружится, я кричу и игриво бью его по спине. Наконец, он опускает меня на землю, но мне трудно отпустить его плечи.

Я не хочу, чтобы нас с ним разделяло расстояние.

Он медленно отпускает мою талию, я знаю, что чувствую к нему гораздо больше, чем простое увлечение. Мое сердце переворачивается в груди, а в животе порхают бабочки.

Я стою и смотрю в его глаза слишком долго, надеясь, что он собирается поцеловать меня. Вместо этого, он прочищает горло, забирая фонарик из моих рук.

– Ну, как насчет того, чтобы поискать хворост?

Я отмахиваюсь от воспоминаний, осознавая, что Сиенна ждет моего ответа.

– Да. Я помню ту поездку.

Она тянет прядь светлых волос и накручивает ее на палец, в то время как смотрит на свои колени.

– Я должна была знать, что он тебе нравился.

– Почему? – я прикусываю губу, дегустируя взбитые соль и масло.

Я зачерпываю еще горсть и запихиваю все в рот.

– Мы все спали в одной палатке, помнишь?

Она поднимает бровь и одаривает меня понимающим взглядом. Она делает большой глоток Колы, не отводя от меня глаз.

Я начинаю кашлять, подавившись.

– Что? Я ничего не делала с ним! Клянусь!

Она закатывает глаза.

– Но я проснулась посреди ночи, а вас двоих не было в палатке. Мне было слышно, как вы шептались снаружи.

– Ничего не было, – говорю я. – Мы просто разговаривали всю ночь.

– Конеееечно, – говорит Сиенна, выгнув бровь.

– Клянусь! – но почему-то я улыбаюсь, и она тоже. Я смотрю вниз и снимаю ворсинка с кофты. – Тебя это не беспокоит? То, что он мне нравился?

– Думаешь, ты тоже нравилась ему?

Я смотрю на нее, понимая, что она действительно хочет услышать честный ответ.

– Да. В смысле, я так думаю.

Ее губы растягиваются в улыбке.

– Тогда, нет, меня это не беспокоит. Мне нравится идея, что когда он... когда он оставил нас, он был счастлив, нечто романтическое происходило в его жизни.

Я хмурюсь.

– Хотя ничего такого не было.

Она пожимает плечами.

– Но если ты ему нравилась, он, вероятно, много об этом думал. Много думал о тебе. Мой брат умел флиртовать по высшему разряду, но если ему действительно была небезразлична девушка, то ему требовалось некоторое время, чтобы перестать нервничать.

Я словно на эмоциональных качелях: назад и вперед, вверх и вниз. Печаль от потери Стивена. Счастье от разговора с Сиенной. Отчаяние от того, что она никогда не узнает настоящую причину его смерти. Надежда, что наша дружба может быть восстановлена. Страх того, что может произойти, если мы действительно станем друзьями еще раз, и я потеряю ее. Я не переживу этого снова.

– А что насчет тебя и Патрика? Вы, ребята, встречаетесь уже восемьдесят миллионов лет.

– Один год, – исправляет она. – И двенадцать дней.

– Кажется, он очень увлечен тобой, – говорю я.

– Думаешь? – она берет прядь волос и накручивает на палец.

– Определенно.

– Что происходит у тебя с Коулом?

Я поднимаю крошки, что осыпались мне на колени.

– Э-э, мы как-то прогулялись в прошлые выходные.

Челюсть Сиенны падает.

– Серьезно?

Я киваю.

– Мы должны как-нибудь организовать двойное свидание, – говорит она.

– Это вроде как... рано. Для нас с Коулом.

Сиенна пожимает плечами.

– Может быть, через несколько недель.

Я киваю.

– Было бы... чудесно.

И самое страшное, что это «было бы».

Глава 17

После ухода Сиенны, мне ужасно хочется плавать. Я хочу, чтобы вода очистила мои мысли, чтобы все обрело смысл. Я предвкушаю это на протяжении всего ухабистого пути до своего озера. Каждый раз, когда колеса моей машины разбрызгивают одну из глубоких грязевых луж, это напоминает мне об озере, о чувстве воды на моей коже. Это чувство зарождается в моем животе, разрастаясь до тех пор, пока моим единственным желанием не остается мысль выбраться из машины и бежать километры пути к воде.

Я прокладываю свой путь к озеру быстрым шагом, иногда перебираясь через сваленные деревья и витую корневую систему. Земля темная и влажная от вечернего дождя. Иногда капли с деревьев падают на мои плечи или щеки, но я просто вытираю их и продолжаю идти. Сегодня вечером ничто не удержит меня от длительного плавания, приносящего оцепенение моему разуму. Не тогда, когда все в моей жизни так быстро меняется.

К тому времени, когда передо мной предстает озеро, я практически без одежды. Сегодня темнее обычного, серые облака все еще цепляются за горизонт, заслоняя собой луну и звезды.

Я прохожу мелководье, а затем ныряю, наслаждаясь ощущением воды на моей голой коже, игнорируя пронзающий холод. Через несколько мгновений я выныриваю, и из моего горла вырывается песня, как это всегда происходит на протяжении последних двух лет.

Но что-то кажется неправильным. Я смотрю вверх на темное ночное небо, пытаясь понять, почему сегодня вечером озеро воспринимается совсем по-другому.

Словно тени перегруппировались.

Я кружусь в воде, осматриваясь во всех направлениях. Удерживаясь в вертикальном положении, я выдавливаю из себя еще несколько слабых нот, но они звучат фальшиво. Песня уже не вырывается из моего горла, как пробка из открываемой бутылки, а звучит словно мелодия, которую меня принуждают петь, а я не знаю слов и не могу их подобрать. По ледяной воде отходят круги от моих рук и подбородка. А я все никак не могу понять, что происходит.

Я стискиваю зубы, заставляя песню затихнуть. У меня такое ощущение, как будто температура воды упала градусов на двадцать, хотя знаю, что она осталась прежней. Я просто схожу с ума. Когда ледяная вода бьет по моей коже, чувство неправильности усиливается. По непонятной мне причине, я разворачиваюсь, чтобы посмотреть, что происходит позади меня, и перевожу взгляд в сторону леса.

Глаза.

В десяти метрах от меня, под сенью вечнозеленых растений, я замечаю пару глубоких синих глаз, наблюдающих за мной, не выражая при этом никаких эмоций. Знакомые глаза. Где угодно я узнаю этот оттенок синего, цвета Карибского моря.

Страх и шок прошибают меня. Там стоит Эрик. У меня так пересыхает во рту, что саднит горло, а дыхание становится поверхностным. Паника поглощает меня. Больше всего на свете мне хочется убежать.

Как долго он там стоит, наблюдая за мной в тени деревьев? Видно ли ему с такого расстояния, как блестит моя кожа?

Тут же меня осеняет мысль: почему он еще не последовал за мной? Почему на него не подействовал призыв сирены?

Я нахожу свой голос и неуверенно окликаю его:

– Что ты здесь делаешь?

Он не отвечает мне, продолжая и дальше смотреть. А затем делает медленный шаг назад.

– Почему ты здесь? – кричу я.

Но он делает еще один медленный шаг назад, а потом еще один, и еще, пока полностью не скрывается в тени. Словно его вообще там не было, словно мне все это привиделось, поскольку сейчас я вижу лишь черные, как смоль, тени деревьев.

Но я уверена, что мне это не показалось.

Я гребу к берегу и за считанные секунды выбираюсь из воды, хватая свою одежду. Я не останавливаюсь, чтобы одеться, до тех пор, пока озеро не скрывается из виду, и даже тогда я пытаюсь на бегу натянуть через голову свою кофту. Мои руки запутываются в ней, и я врезаюсь во что-то твердое. Я вскрикиваю, падая. Затем успокаиваю себя.

Это всего лишь дерево.

Я натягиваю штаны, не заботясь об обуви, лишь крепче сжимая ее в своих руках. Я бегу вниз по тропе к машине, едва дыша, пока не забираюсь на сиденье и не закрываю за собой дверь.

Моя грудь вздымается все быстрее и быстрее, но я ощущаю нехватку кислорода. Словно его выкачали из моей машины. Я поворачиваю ключ в зажигании, и машина оживает. Разбрасывая колесами гравий, я устремляюсь домой.

На часах только 22:30, но я не могу больше плавать.

На протяжении всего пути образ наблюдающего за мной Эрика то и дело всплывает в темноте.

Как будто он стоит под каждым деревом.

Глава 18

На следующий день в школе я на взводе. Почему он просто... стоял там? Как он мог слушать мою песню и не последовать за мной в озеро? Что я буду делать, когда увижу его сегодня? Возможно, он уже рассказал всем, что я определенно ненормальная?

Те неестественно яркие голубые глаза продолжали возвращаться ко мне. Даже в тени я могла различить их, глаза, такие похожие на мои собственные, практически искрящиеся.

Когда я захожу в класс по английскому, я истощена, меня переполняют тревога и боль из–за недостаточного плавания прошлой ночью. Я настолько погружена в свои мысли о прошлой ночи, что едва замечаю, насколько реальны голубые глаза, что смотрят на меня. Когда, наконец, я осознаю, что они не являются плодом моего воображения, я так быстро подаюсь назад, что мой стул скрипит на кафельном полу.

Эрик улыбается, не переставая смотреть на меня. Я моргаю и отрываю от него взгляд. Он отходит от двери в наш класс и направляется назад к своему столу, еще раз оглядываясь на меня, вместо улыбки на его лице появляется выражение беспокойства.

В то время как он опускается на свой стул, я резко вскакиваю со своего. Мой учебник английского вместе с папкой падают со стола и с громким шлепком приземляются на кафельный пол.

– Э-э, могу я выйти в туалет, пожалуйста? – спрашиваю я, нагибаясь, чтобы поднять свои вещи.

Почему он ведет себя, как обычно? Прошлой ночью он был на моем озере. Он знает, кто я. И он просто сидит на своем месте, как будто не произошло ничего необычного.

Миссис Дженсен поднимает бровь и смотрит на часы.

– Не могли бы вы подождать до окончания урока?

Я качаю головой так быстро, что мой мозг трясется внутри моего черепа.

– Тогда ладно, – говорит она с пренебрежением.

Я проношусь мимо Эрика, оставляя Сиенну и Коула сбитыми с толку, и дергаю дверь, вырываясь в пустой коридор. Дверь с такой силой ударяется о противоположную стену, что отскакивает назад, практически ударяя меня. Я уклоняюсь от нее и продолжаю идти.

Я пробегаю пол коридора, прежде чем ко мне возвращается способность нормально дышать.

Несколько недель назад мои будни были предсказуемы, а сейчас у меня появился как-бы бойфренд, прежняя лучшая подруга и загадочный новенький, который видел меня плавающей в озере.

Я захожу в туалетную кабинку и закрываю ее на замок. Затем сажусь на крышку унитаза и кладу голову себе на колени.

Я останусь здесь, пока не прозвенит звонок, и я смогу пойти домой.

* * *

Чтобы отвлечь свой разум от Эрика, я пишу смс Коулу.

Чем занимаешься?

Я сижу в гостиной, барабаня пальцами ног по деревянному полу. Сегодня вечером у бабушки занятие по ремеслу в центре для пожилых людей, и пустота дома сводит меня с ума.

Ничем. Хочешь посмотреть фильм у меня дома?

Мне только и нужно его приглашение. Я отправлю ответ: Буду через двадцать минут.

Затем бегу в ванную, чтобы проверить свои волосы, хотя это глупо, поскольку будучи сиреной я всегда безупречно красива, хочу того или нет. Я все равно провожу по ним расческой и чищу зубы. Когда я заканчиваю с этим, то бросаю последний взгляд в зеркало и выключаю свет, направляясь к Коулу домой.

Пятнадцать минут спустя, я сижу на кожаном диване в комнате-кинотеатре у него дома, удивляясь, почему он приглашал меня посмотреть фильм в кино, в то время как у него есть такая удивительная установка прямо здесь. Коул стоит возле небольшой машины для попкорна, наполняя бумажный пакет. На экране начинаются анонсы, когда он подходит ко мне, зажав под мышкой две Колы и с пакетом попкорна в руке.

Он протягивает мне попкорн и воду, затем стягивает плед со спинки дивана и садится. Пледом он укрывает наши ноги. Единственный свет в комнате исходит от экрана и тусклого светильника в задней части комнаты. Хотелось бы мне остаться здесь навсегда, в этом уединенном рае, только Коул и я, без осложнений. Без воды.

Коул подвигается ближе, пока наши тела не соприкасаются. Я наклоняюсь к нему, мне тепло и уютно под одеялом.

– Ты в порядке?

Я поднимаю бровь и одариваю его колким взглядом.

– Ты спрашиваешь меня об этом, по меньшей мере, один раз в день.

Он съеживается.

– Часто, да?

– Да. Зачем?

На какое-то мгновение он отводит взгляд в сторону, прикусывая губу.

– Возможно, я чувствую себя виновным, что не заговорил с тобой раньше.

Я наклоняю голову к нему.

– Что изменилось в этом году? Почему именно сейчас?

Он тянется за своей Колой и делает несколько медленных глотков. Вытерев губы, он говорит:

– Не знаю. Я вошел в класс английского в тот первый день занятий и увидел, как ты положила голову на стол. Твои глаза были закрыты, и ты выглядела так... безмятежно. Конечно, в ту же секунду ты открыла глаза и холодно посмотрела на меня...

Я усмехаюсь и ударяю его по руке. Он улыбается, но затем его лицо принимает серьезное выражение, и я понимаю, что он не шутит.

– Слушай, ты выглядишь немного пугающе.

Я фыркаю.

– Только не нужно врать. Ты бы не испугался. Особенно девчонки.

– Даже слепому видно, что ты огородилась стеной большей, чем в Китае. Ты своего рода... неприступна. Ты даже не даешь шанса встретиться с тобой взглядом и улыбнуться, поскольку постоянно смотришь в землю. И складывается такое ощущение, что осмелившийся заговорить с тобой, рискует сгореть в огне.

Я моргаю. Думаю, я никогда не осознавала, насколько эффективно мне удавалось держать людей на расстоянии вытянутой руки.

Он поворачивается, чтобы посмотреть на меня, и мы оказываемся как близко, что наши носы в нескольких сантиметрах друг от друга. Его голос понижает.

– Но, думаю, ты стоишь риска.

Он медленно наклоняется, и я закрываю глаза. На этот раз поцелуй – не просто прикосновение его губ к моим, а намного больше. Его пальцы находят мою шею, и он притягивает меня к себе. Его поцелуй углубляется, и у меня перехватывает дыхание.

Мгновение спустя он отстраняется, но мне тут же хочется вернуть его назад. Я обхватываю его лицо ладонями и притягиваю к себе. Я отклоняюсь и прижимаюсь к нему. Этот поцелуй вовсе не похож на те нежные невинные поцелуи, что были раньше. Этот поцелуй грубый и голодный, и я не могу им насытиться. Я хочу этого. Я нуждаюсь в этом. После двух лет одиночества необходимость чувствовать выходит из-под контроля.

Я кусаю его нижнюю губу и притягиваю к себе еще ближе, настолько близко, насколько это вообще возможно, и целую его сильнее, быстрее, дольше, пока мои легкие не начинают гореть. Даже сильнее, чем когда я была под водой в течение пятнадцати минут. Мои руки путешествуют по его спине. Мои пальцы находят его волосы и запутываются в кудрях. Мне хочется обо всем забыть. Я просто хочу быть с ним, прогнать одиночество.

Он немного отстраняется, задыхаясь, его грудь вздымается. В его широко раскрытых глазах отражается вспышка света от большого экрана.

– Ничего себе, я... Я не думал... не ожидал... – он делает паузу, чтобы собраться с мыслями. – Ты провела так много времени, отталкивая меня, а сейчас... – он снова останавливается, борясь с тем, что хочет сказать, когда поднимает руку и смотрит на наши переплетенные пальцы.

– Что?

Он закусывает нижнюю губу, а затем смотрит мне прямо в глаза.

– Просто ты действительно мне очень нравишься.

Почему он выглядит таким смущенным?

– И?

Он вздыхает и проводит рукой по своим темным кудрям, приводя их в беспорядок. Я пытаюсь удержать свои руки на коленях, вместо того, чтобы дотянуться и еще больше взлохматить их.

Я люблю, когда его волосы растрепаны. Он всегда наносит на них гель, когда выходит в люди.

Словно услышав мои мысли, он продолжает:

– Ты же знаешь, каким я был с девушками. Когда Стивен был жив. Но я больше не такой, – он делает паузу, проводя своим языком по зубам в глубокой задумчивости. – Ты не единственная, кто изменился, когда он умер.

Я смотрю вниз, внезапно мне становиться стыдно за то, какой отчаянной я, должно быть, выглядела, за то, что так набросилась на него. Коул заключает меня в объятия.

Он прижимает свои губы к моему виску.

– Ты должна понять, действительно ли хочешь этого – нас.

Я сглатываю, а затем осознаю, что киваю, как бы соглашаясь, как бы говоря, что хочу дать ему больше.

Хотя я и понимаю то, что мы сейчас делаем в темной комнате, является первым шагом на пути к катастрофе, но меня это не волнуюсь.

Я просто растворяюсь в нем, когда он обнимает меня.

Глава 19

После того, как я покидаю дом Коула, я направляюсь к озеру, и предвкушение больше похоже на страх. Эрик не может быть там, на берегу под сенью деревьев. Просто не может.

Я качаю головой и усиливаю хватку на руле. Вероятно, я это вообразила себе тогда. Мой ум сыграл со мной злую шутку, воображая его там. Было очень темно.

Такое объяснение имеет смысл.

Вроде как.

Я глушу машину, паркуя ее на своем обычном месте, в тени большой ели. Но потом я не могу пошевелиться. Я сижу, наблюдая в замешательстве за каплями дождя, стекающими вниз по ветровому стеклу, и гадаю, могу ли я обойтись без плавания сегодня вечером.

Но мне нужно выяснить, насколько реальным было то, что я видела вчера.

Я выскальзываю из машины и отправляюсь к своему озеру, медленно шагая, позволяя своим кроссовкам увязать в грязи. Чем ближе я подбираюсь к пункту назначения, тем сильнее обостряются мои чувства. Когда я выхожу на поляну, волосы на моих руках встают дыбом, и я резко останавливаюсь.

В жутком молчании он стоит под тенью моего дерева. Прямо там, где я обычно вешаю свою одежду.

– Прости меня, – говорит он намного громче звуков окружающего леса. Его тон гладкий, как мед, глубокий, красивый баритон.

Я останавливаюсь в нескольких метрах от него, надеясь, что темнота скроет страх, что проходит сквозь меня.

– За что?

Он смотрит на озеро в течение длительного времени. Часть меня хочет развернуться и убежать. Я не могу отделаться от ощущения, что он знает то, чего я не хочу знать. То, что он собирается сказать, изменит все.

Затем, наконец, он мне отвечает.

– За то, что напугал тебя прошлой ночью... а потом убежал. До вчерашнего я не был полностью уверен, что ты являешься именно тем, кем я предполагал, и поэтому мне пришлось следить за тобой. А когда мои догадки подтвердились... я запаниковал.

Я делаю шаг назад. Он знал, что я собой представляю... прежде чем увидел меня плавающей?

Он хмурится.

– Ты действительно боишься меня?

Он наклоняет голову в бок, и светлые волосы падают на лоб.

Я не отвечаю. А просто смотрю на него, пытаясь расслабиться, но никак не могу избавиться от всех своих страхов.

Беспокойство перерастает в страх.

– Ты, правда, не понимаешь, да? – я надеваю маску гнева, единственную вещь, которая получалась у меня последние два года. – У тебя есть пять секунд, чтобы сказать мне, что ты здесь делаешь, иначе я ухожу.

Он отходит от дерева, и теперь мне хорошо видно все его лицо. Он наклоняется, складки появляются между его бровей.

– Я твоя пара.

Я поднимаю бровь и пытаюсь не фыркать.

– Нет, ты просто парень, который перевелся в мою школу в этом году, и который любит преследовать людей в лесу.

Он вздыхает и прерывает зрительный контакт. Его голос понижается, немного ломаясь. В нем сквозит печаль.

– Все это время я предполагал, что ты тоже искала меня. Но теперь не удивительно, что мне было так трудно тебя найти.

Мне тяжело бороться с желанием шагнуть ближе к нему, когда он выглядит таким уязвимым. Он напоминает мне меня. Но я не могу проявить такую слабость.

– О чем ты?

Я скрещиваю руки на груди, надеясь, что этого будет достаточно, чтобы заглушить громкий стук моего сердца.

Он делает еще один шаг ко мне, и когда я смотрю на него с близкого расстояния, то мне едва удается оставаться там, где я стою.

Глаза Эрика действительно такие же, как у меня. Под этим он подразумевал пару?

– Я, как и ты... обращен к воде, – говорит он.

Все, что я могу делать, это смотреть, пока тишина и вопросы крутятся в моей голове. Откуда он знает, кто я? Я никогда никому не говорила.

– Ты сирена? – спрашиваю я.

Эрик смеется, хриплым мужским звуком.

– Нет, конечно, нет. Сирены – женщины. Я – никс.

Он ждет моей реакции, но я просто смотрю на него.

– Должно быть, ты смеешься надо мной, – говорит он. – Ты не знаешь, кто такие никсы?

Я качаю головой, пытаясь игнорировать волнение в моем животе.

Эрик вздыхает и проводит рукой по светлым волосам.

– Почему тебе ничего об этом не известно? Никто не рассказывал тебе? – Он делает паузу достаточно продолжительную, чтобы на моем лице отразилось замешательство. – Ничего себе... Я... – Он делает медленный и глубокий выдох. – Ты прόклята плавать, правда? В буквальном смысле прόклята. Сотни лет назад вас было не так уж и много. В лучшем случае несколько десятков, прόклятых из-за гнева, ревности, злобы. Некоторые – цыганскими проклятиями, другие – вуду или заклинания.

Он поворачивается, чтобы посмотреть на меня, смотрит в мои широко раскрытые глаза, а затем кивает. Эрик знает, что прав. Но откуда ему известно все это?

– История никсов намного длиннее, – говорит он, указывая на озеро. – Наше проклятие берет свое начало еще со средневековья. Оно немного отличается от вашего. Мы обращены к рекам, а не просто к плаванью. Находясь рядом с реками, мы получаем... ощущение покоя. – Он останавливается и смотрит на меня. – Почему бы тебе не присесть?

Я качаю головой. Хорошо бы присесть, но я не могу пошевелиться. Наконец, он снимает свою куртку, кладет ее на землю рядом с деревом, и каким-то образом усаживает меня на нее. Затем становится передо мной на колени.

– Не волнуйся, ладно? Я все объясню. Просто потерпи немного, – он останавливается, убеждаясь, что я не собираюсь бежать, затем продолжает: – Первые прόклятые никсы были себялюбивыми и горделивыми парнями. Обычными людьми, а не существами из воды. Они жили сотни лет назад, и многие из них имели дворянское происхождение.

– И были те самые ведьмы, колдуньи, вуду – называй их, как хочешь, – что принимали облик красивых женщин. Они ходили на балы, вечеринки, где бы их заметили мужчины. Они завлекали этих парней, выжидая пока те влюбятся в них, а тогда показали настоящих себя – обезображенных, внешне уродливых женщин, какими они были на самом деле.

Он моргает несколько раз, вглядываясь вдаль, словно прокручивает эти сцены в своей голове.

– Если они были отвергнуты – высмеяны попавшими в их сети мужчинами – то проклинали их к той же участи. Быть нелюбимыми, отвратительными, одинокими существами, которые бы проживали свои жизни в страданиях.

– Но было нечто, чего никто не мог предположить. Если мы будем вместе, никс и сирена... все изменится. Суть наших проклятий в том, что никто никогда не сможет полюбить нас – мы никогда не будем приняты такими, какие мы есть на самом деле. Никто не учел тот факт, что если соединить два... прόклятых создания вместе... то проклятие исчезнет, за ним останутся только люди.

Мое лицо не выражает никаких эмоций, и я могу чувствовать лишь то, как кора дерева впивается в мою спину. Эрик не может быть прав. Из его уст это звучит настолько просто. Но проклятие слишком сложное, его невозможно снять.

– Это невозможно, – говорю, но мой голос не громче шепота.

– Но это так. Я твоя пара. Мы можем исцелить друг друга.

– Как? Когда? Зачем? – Десяток вопросов вращаться в моей голове. – И если ты знал об этом, почему тратил последние несколько недель на то, чтобы просто сидеть в классе?

– Я сожалею об этом. Просто я не был полностью уверен, являешься ли ты сиреной. Ты же не распространяешься об этом. Было немного сложно выяснить, прав ли я.

Я сглатываю, мое дыхание становится поверхностным.

– Твое проклятие будет снято, когда ты, сирена, полюбить кого-то вроде меня, никса, и если я в свою очередь полюблю тебя. Поэтому... мы проведем некоторое время вместе. Чтобы понять, даст ли это желаемый результат. Сможем ли мы... влюбиться друг в друга.

Я качаю головой.

– Но я не знаю тебя. – Затем меня посещает еще одна мысль: – Ты убивал?

Холодок бежит по моей спине, и я откидываюсь назад так быстро, что ударяюсь головой о дерево позади меня.

В ярких голубых глазах Эрика вспыхивает понимание.

– Нет, я не убивал. Пока что. Поэтому я искал тебя. Мне нужно было найти тебя прежде, чем все произошло бы. Проклятие вступает в силу на мое восемнадцатилетие.

Что? Я могу остановить его проклятие? Я пытаюсь успокоить сердце. Унять дрожь в руках.

– Восемнадцатилетие? Но в моем случае это произошло...

– В твои шестнадцать. Знаю. Никсы немного отличаются от сирен. И мы не поем.

– Тогда как вы...?

Он смотрит в сторону на секунду.

– Если бы... – он прочищает горло. – Если бы это было простое пение. Никсы не заманивают женщин в воду. Мы живем возле рек, не в состоянии покинуть их. Мы... мы... – Он вздыхает и смотрит на звезды. Несколько минут мы сидим в тишине. – Мы затягиваем женщин в реку. И силой топим их.

У меня пересыхает в горле. Моя грудь вздымается все быстрее и быстрее.

Он поворачивается, чтобы посмотреть на меня, и берет мои руки в свои.

– Пожалуйста, не надо меня бояться. Я не хочу быть таким. Также как и ты не хочешь быть сиреной. Я ненавижу мысль о том, на что могу быть способным, и каждый день я все больше беспокоюсь о том, что могу сделать. Ты нужна мне. Ты единственная, кто может помочь мне избежать этой страшной участи. Вместе... мы можем быть нормальными.

Я качаю головой и подаюсь назад, пока не упираюсь в дерево.

– Прости меня... Я облажался. Просто дай мне шанс объяснить все тебе. С самого начала. Чтобы ты поняла.

Я киваю, поскольку это все, что я могу сделать.

Его голос хриплый, ровный и успокаивающий.

– Говорят, сто пятьдесят лет назад никс наткнулся на сирену. Он увидел ее плавающую и был очарован. Но в отличие от других мужчин, она не могла заманить его своим пением. Вместо того чтобы последовать за ней в воду, он просто стоял там, загипнотизированный ее голосом. Ни один из них не знал, что делать, только то, что они были своего рода родственными душами. Они были заинтригованы. Они провели ту ночь вместе, глядя на воду. Каждую ночь он возвращался, чтобы посмотреть на ее плаванье, и, в конце концов, они полюбили друг друга, и тогда все изменилось. Их проклятия были разрушены, и они уже не были рабами их судьбы. Легенда гласит, что, когда никс и сирена влюбляются, с них снимаются проклятия.

Он медленно выдыхает.

– Проклятия были местью за дела наших предков. Их предназначение в том, чтобы обречь нас на одиночество. Ведь никто не сможет принять таких чудовищ, как мы. Стоит им узнать правду... они тут же покинут нас.

Я сглатываю. Он прав. Как только мой папа узнал, кем была на самом деле моя мама, он тут же исчез. И никогда больше не возвращался.

– Но нам двоим... зачем нам судить друг друга из-за этого? Мы способны взглянуть глубже. Увидеть друг друга такими, какими мы являемся на самом деле, а не такими, какими мы обречены быть.

Я сглатываю.

– Откуда ты знаешь об этом?

Он улыбается, его взгляд на мгновение снова становится отсутствующим, прежде чем мы снова встречаемся глазами.

– Мой отец – никс, а моя мать – сирена. Если у них получилось, то и у нас есть шанс.

– Путь к тебе был долгим и извилистым. Некоторые никсы никогда не находят тех, кого ищут. Они живут всю свою жизнь с проклятием.

Эрик придвигается ближе, и большим пальцем легонько проводит по моей скуле.

– Два года назад утонул старшеклассник, будучи при этом отличным пловцом.

Стивен.

– Само по себе этого было не достаточно. Но потом я увидел фотографию твоей матери, умершая при необычных обстоятельствах. И узнал, что у нее была дочь. Мои родители знали, как важно найти тебя. Поэтому они послали меня сюда, чтобы выяснить, был ли я прав.

Он наклоняется ближе, встречаясь со мной глазами.

– И оказывается, я был прав. Ты – сирена. Как и никсов, сирен не так уж и много. Ты, вероятно, единственная в мире близка к моему возрасту.

Он делает паузу и нагинается еще ниже, так что наши глаза оказываются на одном уровне.

– Ты знаешь, это имеет смысл. До сегодняшнего дня плавание, скорее всего, стало единственным, что имеет для тебя значение, в то время как остальная часть твоего мира вращается вокруг него. Но ты должна хотеть от жизни большего, чем то, на что тебя обрекли.

– Я... – я сглатываю. – Просто это странно. Слышать, как ты говоришь об этом вслух. О том... кто я на самом деле. Я никогда и никому не рассказывала этого.

Я не знаю, что и думать. Все переворачивается с ног на голову. Он смотрит на меня, замечая страх в моих глазах, и отступает назад. Внезапно образовавшееся пространство между нами позволяет мне набрать воздух в легкие, и я делаю большой вдох.

Он хмурится.

– Прости меня... Я... должно быть, давлю на тебя. Я никогда не думал, что ты можешь не знать обо мне. О таких, как я... о нас.

Я сглатываю, осознавая, что поднимаюсь, хотя не знаю, зачем.

– Я просто... этой информации... многовато для меня. Я не знаю, что сказать прямо сейчас.

– Ты не должна ничего говорить. Привыкни к мысли об этом, и мы сможем еще завтра поговорить обо всем.

– Думаю, у меня уже есть парень, – говорю я неубедительно.

Он поджимает губы.

–Я понимаю. Это... – Он не знает, что сказать. Он явно не ожидал такой реакции от меня. – Печально, – заключает он.

– Мне все ещё нужно плавать сегодня?

Эрик кивает.

– Да. Тебе придется продолжать плавать. До тех пор, пока мы не влюбимся. – Он прочищает горло. – Я пойду.

Я не знаю, что сказать. Это был самый странный разговор в моей жизни.

– Ты будешь завтра в школе?

Он кивает.

– Да. Я перевелся сюда. Я надеялся... надеюсь, что мог бы стать нормальным. Надеюсь, что мы могли бы стать нормальными. Как все остальные, окончить школу вместе.

Я киваю, но не знаю, что сказать.

– Можем ли мы поговорить об этом завтра? Когда я все... осознаю?

Он кивает.

– Да. Конечно.

– Хорошо. Э-э, тогда увидимся?

Я спускаюсь к воде, разворачиваюсь спиной к озеру, и смотрю на него.

– Ага. До завтра. – Он не прерывает зрительного контакта со мной, отступая в тень. – Увидимся.

А потом разворачивается и уходит в темноту. Я стою на берегу озера еще несколько минут, ожидая, что он вновь появится. Но этого не происходит.

Наконец, я прыгаю в воду, она единственная никогда не меняется.

Глава 20

Когда на следующий день я захожу в столовую, то замечаю Эрика, сидящего за одним столом с Коулом и Сиенной. Впервые я вижу его рядом с ними; он там из-за меня, потому что теперь он знает, кто я на самом деле. Меня пронзает головная боль, и я хочу развернуться и бежать, но прежде, чем я успеваю это сделать, Сиенна поднимается и машет мне.

Мимо меня с обеих сторон проносятся ученики, наполняя столовую голосами. Но все они словно исчезают. Единственные люди, которые имеют значение в этом мире – в моем мире, – втроем находятся за тем столом. Коул и Эрик не должны сидеть рядом. Они должны быть в километре друг от друга.

Я заставляю свои ноги двигаться, пересекая столовую, пока не останавливаюсь в конце стола. Патрик, Никки, и Кристи находятся с противоположной стороны стола.

– Приввет, – говорю я.

Я поспешно обвожу их всех взглядом. Мне становится не по себе от того, как парни смотрят на меня. Словно я принадлежу каждому из них.

Я пытаюсь вести себя равнодушно, хотя все совсем наоборот. Я смотрю на Эрика. Он улыбается.

– Похоже, Сиенна устроила мне официальный прием. Я стоял позади нее в очереди, и она настояла на том, что я не должен обедать в одиночестве.

Я киваю, словно вся эта ситуация совершенно нормальная, словно Эрик всего лишь новый горячий парень из нашего класса по английскому, а не единственный человек, который может (предположительно) спасти меня от проклятия.

– Ты собираешься садиться? – спрашивает Сиенна.

Я осознаю, что стою там как полная идиотка, и сажусь на стул напротив Коула и Эрика. Я беру яблоко с подноса и откусываю большой кусок, радуясь возможности воздержаться от дальнейшего разговора.

– Эрик как раз говорил нам, что в Сан-Диего сейчас тридцатиградусная жара. Нам только мечтать о таком. – Сиенна морщится, как будто сама мысль о бледной коже причиняет ей боль. – Мой загар почти сошел.

– После школы я собираюсь позагорать в новом месте на Гриффин Стрит. Ты должна пойти со мной, – говорит Никки и добавляет, глядя на меня: – Присоединяйся, если хочешь.

– О, э-э, нет, спасибо. Я не беспокоюсь по поводу того, чтобы выглядеть бледной-как-призрак.

– Как хочешь.

– Ну, поскольку ты не собираешься загорать... – начинает Коул, возвращая свой кусок пиццы обратно на бумажную тарелку. – Я подумал, возможно, мы могли бы сходить на пляж. Посмотреть на закат. И прихватить с собой корзинку для пикника, у моей мамы найдется такая, в стиле ’80-х.

Я стараюсь вести себя естественно. Мне не верится, что Коул просто пригласил меня на глазах у всех. Возможно, он действительно думает, что он мой бойфренд. Безусловно, этим усложняя все с Эриком...

– Я бы с удовольствием, но у меня куча невыполненных домашних заданий. А завтра нас ждет тяжелый тест по химии.

Я киваю, а затем откусываю большой кусок от своего яблока. Слишком поздно я понимаю, что это было ужасное оправдание. Никки со мной в одном классе химии.

Я смотрю в ее сторону, но она слишком занята, чтобы пытаться поймать меня на лжи.

– О, – произносит он, упавшим голосом.

Я жую быстрее, болезненно проглатывая огромный кусок яблока.

– Давай устроим что-нибудь на выходных. Например... встретим рассвет. Он красивее, чем закат.

Я могу справиться с восходом солнца. Мне придется правильно рассчитать время, чтобы добраться до пляжа, пока солнце еще не показалось.

Коул поднимает бровь.

– Но не над океаном. Там он похож на точку.

– А ты вообще когда-нибудь сидел на пляже во время восхода солнца? – упрямо спрашиваю я.

Коул ерзает на стуле.

– Эм, нет, не думаю. А что, есть разница?

– Поверь мне, зрелище просто дух захватывает. Океан окутан в своего рода туман, и благодаря этому ты чувствуешь себя единственным человеком в мире.

Звучит ужасно. Но я просто смотрю на него, едва улыбаясь, в надежде на то, что он не разглядит моих эмоций, которые я пытаюсь подавить.

– Вау, тебе определенно стоит попробовать писать слоганы на открытках, – говорит Сиенна, закатывая глаза.

– Заткнись, Сиенна, – говорю я, улыбаясь при этом, и испытываю приятное и незнакомое чувство. Несколько недель назад, я бы никогда не позволила себе такого.

– Хорошо. Конечно, – соглашается Коул. – Тогда, в субботу.

Сиенна прочищает горло.

– Итак, если ты не собираешься писать эти слюняво-романтичные-вещи с Коулом вечером в пятницу, тогда, может, приедете ко мне? Моих родителей снова не будет в городе. Ничего грандиозного, просто посидим небольшой компанией. Ты тоже приглашен, – кивает Сиенна Эрику.

Я моргаю. Быстро же Сиенна приняла Эрика в свое окружение. Интересно, повлияло ли на ее решение то, какими глазами Никки смотрит на него.

– Э-э, я... – я по привычке умолкаю.

– Непременно буду, – говорит Эрик.

Я прикусываю язык, переводя взгляд на него, и он пожимает плечами, словно извиняясь. Должно быть, он считает, что ему поможет присутствие в нашей компании, как будто это сделает наш будущий роман более вероятным.

Я сдаюсь.

– Конечно, – говорю я. – С удовольствием приеду.

– Отлично, – оживленно произносит она, продолжая свою недавнюю тенденцию быть милой со мной.

Сумасшествие.

Внезапно, кто-то слегка толкает мою ногу, прогоняя все мысли о Сиенне из моей головы. Я поднимаю взгляд. И Коул, и Эрик смотрят на меня.

Я сглатываю и скольжу ногой в противоположном направлении, надеясь, что никто из них не сможет дотянуться до нее.

Потому что я не знаю, кто сейчас заигрывает со мной.

Глава 21

Следующие несколько дней я провожу в раздумьях, следует ли мне подойти к Эрику и потребовать у него отказаться от вечеринки – и моей жизни, – но я не могу пересилить себя сделать это. Кажется неправильным, заставлять его сидеть дома в одиночестве. Не тогда, когда я таким образом провела два года. Он хочет быть нормальным так же, как и я, и кажется несправедливым отнимать у него это, тем более что он потратил столько времени, пытаясь найти меня.

В то время как я осознаю, что нахожусь на подъездной дорожке Сиенны, нервы бушуют у меня в животе. Ее родители уехали из города. Опять. Интересно, как часто за последнее время они бывали дома.

Коул предлагал подвезти меня, но я пробормотала какую-то чепуху о комендантском часе и бабушке. Я не могу оставаться слишком долго, поскольку приближается время моего ночного плавания, и мне не хочется искушать себя тем, что он попросит меня остаться.

Несмотря на всю ложь, что я выстроила, я чувствую... надежду. Предвкушение. Я не ходила на подобные вечеринки в течение двух лет, и сегодня решила постараться. Я даже вытащила мои лучшие джинсы и милый топ с цветочным принтом, вещи, в которых я действительно хорошо выгляжу. Я чувствую себя красивой. В этот раз мои волосы не собраны в хвост. Вместо него я оставила естественные локоны ниспадать на плечи.

Я не хочу прятаться сегодня вечером.

На самом деле, я вообще не хочу больше прятаться. Я чертовски боюсь, но не могу продолжать вести себя так, как раньше.

И вот я здесь, готовая выяснить, действительно ли смогу вернуть все обратно.

Сиенна явно преуменьшала, говоря о маленькой вечеринке, потому что ее подъездная дорога заставлена автомобилями. Коула, Патрика, Никки и более десятка других ребят, чьи машины я немного узнаю со школьной стоянки.

Дверь наполовину открыта, несмотря на то, что снаружи едва десять градусов тепла. До меня доносятся басы, вибрируя на земле под моими изношенными сникерсами.

Ощущение дежавю. Я чувствую себя снова, как в ту ночью, когда все пошло не так.

Но я игнорирую воспоминания, всплывающие в глубине моего сознания, и захожу внутрь. Звук ударяющихся бильярдных шаров направляет меня к игровой комнате справа. Конечно, Эрик здесь, перегинается через стол, прицеливаясь для удара. Его платиновые волнистые волосы падают на лоб.

Пуговицы на воротнике расстегнуты, и ничто не скрывает его атлетического телосложения. Кажется, ни одна девушка в комнате не может устоять перед ним. Мне хочется подойти и дать Никки салфетку, чтобы та вытерла слюни с подбородка.

Позади них на стуле сидит Коул, кий лежит у него на коленях.

Эрик делает удар. И биток с громким треском врезается в другие шары.

Три шара падают в лузы один за другим.

Коул слегка качает головой. Он явно проигрывает. Прикусив губу, он отводит взгляд в сторону от стола. И в этот момент замечает меня. Его глаза вспыхивают. Он отдает кий Никки, даже не глядя в ее сторону, в то время как направляется ко мне. Она хмурится, но мне плевать. Невозможно не улыбаться ему.

– Эй, – говорит Коул, быстро обнимая меня.

Он пахнет удивительно, как гикори и кедр. Я делаю глубокий расслабляющий вдох, когда он притягивает меня ближе, и прижимаюсь к нему, в то время как он оборачивает руку вокруг меня.

– Ты выглядишь сногсшибательно, – говорит он.

Глаза Эрика сверкают, когда его взгляд останавливает на нас, но он ничего не говорит, пока не забивает восьмой шар. Меня обжигает чувство вины. Наверное, не справедливо, обниматься с Коулом перед ним. Хотя он не подает вида, что его это беспокоит. Во всяком случае, он бросает вызов.

– Ты как раз вовремя, чтобы сыграть со мной, – говорит он.

– Нет, спасибо, – говорю я.

Я не чувствую себя полностью комфортно, находясь одновременно с ними двумя. Начиная с ланча.

– Лучше, я покажу Коулу дом.

Я поздно понимаю, что мое оправдание неубедительное. За последние два года Коул бывал здесь больше, чем я. Кристи и Никки переглядываются, но Эрик не придает этому значения.

Я тяну Коула прочь из комнаты. Мы прокладываем свой путь через холл, и я наслаждаюсь теплом руки Коула в моей. Как я вообще жила без его прикосновений?

Так или иначе, мы оказываемся у лестницы. Я осознаю, что поднимаюсь тем же путем, что и со Стивеном два года назад, только в этот раз я веду его. Я понимаю, что веду его в ту самую комнату, на ту самую террасу, пока мы не оказываемся там, издалека наблюдая за океаном. Он мерцает под лучами заходящего солнца.

Я не знаю, почему привела его сюда. После всех волнений и домашнего заточения, всех моих усилий избежать нашего свидания на пляже, вот она я, стою на террасе, глядя на океан, в то время как солнце начинает садиться.

В последний раз, когда я была здесь, я не знала, что со мной происходило. Что я делала.

Сегодня все по-другому. Сегодня я знаю, в какую опасную игру играю. Но раз и навсегда, я должна понять, насколько силен зов океана.

Чем бы мое испытание ни закончилось, я никогда не поведу его к океану. Я не стану перед ним плавать.

В худшем случае, Эрик придет мне на помощь. Он помешает мне выйти из дома за руку с Коулом. Он не позволит мне повторить моих ошибок.

Коул садится в то же кресло, что и Стивен когда-то. Все события повторяются у меня в голове, по одному большому кругу, снова и снова. Но это нормально. Это мой шанс воссоздать то, что произошло, чтобы выбрать новую концовку.

Я подхожу к перилам и смотрю на океан. Поскольку я не сажусь, Коул присоединяется ко мне на террасе у перил. Он одет в теплый свитер на молнии. Так или иначе, он подходит ко мне сзади и, засунув руки в карманы своего свитера, укутывает меня, защищая от легкого осеннего ветерка. Он наклоняется, прижимаясь лицом к моей шее.

Что-то во мне расслабляется. Быть с ним так близко ощущается таким правильным, таким же правильным, как плавание. В этот момент кажется невозможным, что Эрик может быть моей парой; такое ощущение, что Коул был создан для того, чтобы вписаться в мой мир.

– Ты в порядке? – спрашивает он. Снова.

– Лучше, чем когда-либо, – говорю я, так тихо, что думаю, он мог не услышать.

Но он, должно быть, услышал, поскольку он придвигается еще ближе, так близко, что его тело оказывается прижатым к моему. Между мной и перилами больше нет пространства. Моя спина, ноги ощущают тепло от его прикосновения.

Я делаю еще один глубокий вдох, желая найти способ замедлить время, желая остаться здесь навечно, в месте, где я в последний раз видела улыбку Стивена.

Я должна чувствовать вину, должна съедать себя заживо, но я не могу сдерживать эмоции, когда я рядом с Коулом. Когда он стоит со мной, словно все страшные вещи со Стивеном не произошли на самом деле, и я могу просто... жить.

– В самом деле? – спрашивает он, возвращаясь к своему извечному вопросу.

– Думаю, да.

Он прижимается щекой к изгибу моей шеи.

– Ни о чем не хочешь поговорить?

Я отрицательно качаю головой.

– Не-а. Я просто хочу стоять здесь всю ночь.

Солнце еще не село, но уже собирается. Я разорачиваюсь, оставляя океан позади себя, а вместе с ним и все, что так долго преследовало меня. Коул оборачивает руки вокруг моей поясницы и притягивает меня настолько близко, что мы соприкасаемся бедрами и плечами. Я становлюсь на носочки, переплетая пальцы у него за головой, у основания шеи, и притягиваю его к себе.

Я не знаю, что делать с Эриком. Я больше не знаю, что имеет смысл, чего я хочу. Я целую Коула, сильнее, глубже, и он отвечает тем же, обнимая меня. Он прижимается ко мне, пока я не упираюсь в перила нашим общим весом. Я никогда не чувствовала себя такой жаждущей, такой живой, такой отчаянно пытающейся найти все, что боялась искать.

Опять же, Коул первым отстраняется, отступая настолько, чтобы мне пришлось подойти, если бы я захотела поцеловать его снова. Легкая дрожь проходит сквозь него, прежде чем он делает глубокий вдох и смотрит на меня, желание горит в его глазах, даже когда он пытается обуздать его. В конце концов, мое сердцебиение восстанавливается, и я прекращаю задыхаться, снова обретая над собой контроль, и отвожу взгляд в сторону, быстро моргаю, пытаясь сфокусироваться на деревьях.

– Я…

Я не знаю, что собиралась сказать. Но пока я стою там, в поисках слов, что-то меняется. Я моргаю несколько раз, пытаясь выяснить, что. Словно меня облили холодной водой.

Я разворачиваюсь и тогда понимаю: солнце скрылось за горизонтом. Не осталось ни одного солнечного луча, только ярко-оранжевые облака с прожилками фиолетового. Что–то знакомое проходит сквозь меня, и я резко делаю большой шаг в сторону от Коула.

Расстояние равносильно разрушению.

– Я должна идти, – говорю я, отказываясь снова приближаться к нему.

Коул не смотрит мне в глаза. Его напряженно мрачный взгляд устремлен на океан. И на какое-то мгновение мне кажется, что я смогла бы рассказать ему обо всем. Мне хочется доверить ему все тайны; он единственный, кто никогда не судил меня.

Но он делал бы это, если бы узнал правду. Нежный, теплый взгляд, которым он смотрит на меня, никогда не появился бы снова, если бы он узнал, что на самом деле произошло со Стивеном.

Мой собственный отец исчез, как только узнал правду. Почему Коул не сделал бы то же самое?

Он медленно сглатывает, слабый изгиб его кадыка подскакивает.

– Мне хочется, чтобы ты открылась мне. Я просто хочу узнать тебя. – Он подходит ко мне, поднимая мой подбородок. – Я хочу, чтобы ты позволила стенам опуститься. Лишь для меня.

Я смотрю вниз, пытаясь скрыть печаль, нарастающую во мне. Но он поднимает мой подбородок немного выше, поэтому у меня не получается уклониться от его взгляда.

– Ты можешь мне верить, – говорит он.

– Я знаю, – шепчу я, печаль и страх растекаются во мне. Я собираюсь потерять его, прежде чем успела обрести. Теперь я понимаю это. Быть с ним явно не достаточно, чтобы преодолеть зов океана. И я никогда не смогу рассказать ему правду, что означает, наши с ним отношения долго не продлятся. Впервые я начинаю задаваться вопросом, прав ли Эрик.

– Ты действительно мне очень нравишься. Ты же знаешь это, правда? – говорит он.

Я заставляю себя встретиться с ним взглядом, но это длится лишь мгновение, прежде чем я отвожу глаза в сторону, поскольку не могу вынести то, что вижу в его взгляде. Я собираюсь сделать ему больно. Уже делаю.

Я отхожу от него; то, что осталось от моего сердца, застывает, словно кусок льда в груди. Оно опускается в живот, затем к коленям, больше похожее на скалу, чем на сердце. Я никогда не должна была делать этого. Подпускать его к себе. Позволять ему поверить, что у нас может что-то получиться. Это было жестоко. Глупо. Опасно.

Я не могу лгать ему вечно.

Я отступаю назад к двери. Той самой двери, у которой я стояла в тот вечер со Стивеном, когда звала его поплавать. Может быть, это мое наказание за тот случай.

– Мне очень жаль, – говорю я, хотя и не уверена, что это прозвучало достаточно громко, чтобы он услышал меня. – Я знаю, что ты сбит с толку. Я... Боже, я не знаю. Но мне очень жаль.

Затем я разворачиваюсь и бросаюсь к двери, спускаюсь по ступенькам, тем самым ступенькам, что и той ночью за руку со Стивеном.

Но сегодня все по-другому.

Сегодня я знаю, что может случиться, и знаю, почему ухожу.

Я ухожу, чтобы спасти его.

Глава 22

Словно он знал, что должен прийти к озеру. Не понимаю, как и почему, но он стоит под моим деревом. Эрик. Как он застал меня здесь? Неужели он гнал сюда, так же сильно выжав педаль газа, как и я?

Он молча стоит в тени, и я подхожу и толкаю его.

Сильно.

Несмотря на то, что Эрик весит больше, чем я, по крайней мере, килограмм на тридцать или тридцать пять, он отлетает назад и падает на мокрый берег озера. Я иду вперед, не останавливаясь до тех пор, пока не оказываюсь над ним, ногами на уровне его бедер.

– Почему ты должен быть прав?

Я выплевываю слова так зло, что сама удивляюсь этому.

Но потом я вижу выражение его лица и понимаю, что все это не его вина. Ему больно так же, как и мне. Он пожимает плечами, все еще лежа в грязи, в то время как отворачивается от меня.

– Я ненавижу тебя, – говорю я, мой голос ломается.

– Неправда, – говорит он просто.

Еще больше я ненавижу то, что он прав.

Я перешагиваю через него и иду к берегу. Мои пальцы почти касаются воды. Я хочу немедленно войти в воду и поплавать, мое тело жаждет ощутить ее прохладу. Но это ничего не изменит.

Я стараюсь обуздать свою боль, свой гнев, в то время как он садится. Его свитер в грязи. Я не должна была так толкать его. Странно то, что он не потрудился сопротивляться; он просто позволил мне сделать это. Словно он знал, что я нуждалась в избавлении от кипящей во мне ярости.

– Итак, – говорю я, сосредоточив свое внимание на воде.

– Итак...? – спрашивает он.

– Я хочу быть с ним. С Коулом, – говорю я.

– Знаю.

В его голосе слышна боль. У меня начинает щемить в груди. Почему я всегда должна делать людям больно?

– Но...

– Что?

– Он уже задает очень много вопросов. Он не собирается останавливаться, пока не узнает правды. А потом, когда узнает, он просто уйдет. – Я делаю паузу, морщась от того, как звучат произнесенные мною слова вслух. – Если сперва я не убью его случайно.

– Понимаю.

– Поклянись, что можешь все исправить.

Моя просьба длительное время остается без ответа. Наконец, он находит слова.

– Я не могу обещать тебе, что ты влюбишься в меня. Но я могу обещать, что если ты это сделаешь... если мы это сделаем...

Я прерываю его, новая идея приходит мне на ум.

– Почему ни один из вас, ребята, не нашел мою маму? Она умерла из-за этого проклятия. Один из вас мог бы спасти ее.

– Как я уже говорил... тебя трудно было найти. Ведь ты не распространяешься о том, кто ты на самом деле.

– Да, это понятно. Но почему она не знала о вашем существовании? Моему проклятию около двухсот пятидесяти лет, и ни одна из сирен не отправилась на поиски никса?

Он смотрит на меня, сидя на том самом месте, все еще в грязи.

– Я надеялся, то ты будешь искать меня. Но полагаю, мне не следует удивляться. Сирены редко живут достаточно долго, чтобы передать легенду.

Я смотрю на него через плечо.

– Мне жаль. Но это правда. Сирены, кажется, не настолько хорошо справляются с этим, как никсы. Может быть, это разница между мужчинами и женщинами. Может быть, это разница между нашими проклятиями. Просто очень трудно найти сирену, которая живет достаточно долго, чтобы передать легенду своей дочери. С другой стороны, никсы передают ее из поколения в поколение. Мы растем, зная, что нас ожидает. Что мы должны сделать, прежде чем достигнем восемнадцатилетия.

– Когда твой восемнадцатый день рождения?

– Через двадцать семь дней.

Я разворачиваюсь и смотрю на него, моя челюсть отвисает.

– Через месяц? Менее чем через месяц?

Он моргает и снова смотрит на свои грязные ладони.

– Да. Поэтому я так отчаянно искал тебя. Потому что без тебя... Мне нет жизни.

Когда наши глаза встречаются, я замолкаю. Надежда. Вот все, что я вижу там. Он на самом деле хочет быть со мной, хочет, чтобы я поняла, что он прав. Хочет, чтобы я спасла его от того, что ему предначертано.

Я всегда была тем, кто причиняет боль. Я никогда не была тем, кто спасает другого от этого.

– Если я соглашусь... что будет дальше?

Когда он встает, я чувствую досаду, глядя на грязь, покрывающую его сзади. Он подается вперед, так что его обувь достигает кромки воды. Он настолько выше меня, что мы стоим плечом к бицепсу вместо плечом к плечу.

– Мы проведем некоторое время вместе. Я не могу пообещать тебе, что это сработает. Но если мы влюбимся... – Мы стоим несколько секунд в тишине, глядя друг на друга, множество мыслей повисает между нами. Он прочищает горло. – Если мы влюбимся, проклятие будет снято.

Каким-то образом его взгляд заставляет все внутри меня расслабиться. Я, наконец, вижу его таким, каков он есть: прόклятый, как и я. Обреченный. С ним происходит одно и то же. Он надеется, что, так или иначе, у нас все в порядке. Каким-то образом мы можем быть такими, как и все остальные.

Но он так же, как и я, боится, что ничего не получится.

– Так что... мы просто общаемся?

Он снова пожимает плечами, теми прекрасно очерченными размера-как-у-греческого-бога плечами.

– Думаю... думаю, мы должны узнать друг друга. Посмотрим, получится ли из этого что-то.

Я сглатываю и делаю большой шаг в воду. Странно, но это не приносит своего обычного успокаивающего воздействия. Моя физическая потребность в ней утихает, но нервы не успокаиваются.

– Хорошо, – говорю я, при этом чувствуя, как будто теряю что-то любимое и обретаю что-то новое. Вместо Коула – Эрика... и жизнь, полную возможностей. – Давай попробуем.

– Правда?

– Да. Как я могу жить дальше, не узнав, каково это? Завтра я скажу Коулу, что все кончено. Мы можем... Мы можем попробовать. Посмотрим, что из этого выйдет. Посмотрим, сможет ли из этого что-то получиться.

Он широко улыбается мне. После сегодняшнего мрака его улыбка опаляет меня, словно солнце, согревая изнутри. Я хочу погреться в ее лучах, наслаждаться ею вечно. Возможно, с Эриком

... возможно, я смогла бы.

Не буду вынуждена плавать снова? Мы могли бы делать что угодно. Быть кем угодно. Я смогу избавиться от всей этой драмы и по-настоящему сосредоточиться на колледже. Учебе. На том, чтобы кем-то стать.

Как я могу не хотеть этого сделать? Как я могу не попробовать? Я должна.

И все же, принимая объятья Эрика, все, что я чувствую, – это свое предательство.

Потому что я все еще хочу Коула.

Глава 23

На следующее утро я устало иду по школьному холлу. Знаю, в конце концов, я бы потеряла Коула, но я страшусь того, что должно произойти. За 250 лет ни у одной из сирен в моей семье никогда не было парня, который бы остался с ней, узнав правду. И не то чтобы я была настолько наивной, полагая, что Коул станет первым.

Кроме того, речь идет не только о Коуле. А обо всех в радиусе тридцати километров. Речь идет о проклятии и о том, чтобы никогда не убить кого-либо снова. И еще о том, чтобы жить, по-настоящему, нормальной жизнью подростка. То, о чем я так давно мечтала.

Вот в чем дело. Я обмениваю одного человека на все, что когда-либо хотела. И все же, я не знаю, как сказать это человеку, который смотрит на меня самым восхищенным взглядом, что я когда-либо видела. С каждой секундой, что он смотрит на меня, я ненавижу себя все больше.

– Коул... – мой голос понижается до жалкого шепота.

Улыбка умирает на его лице, и он смотрит на меня с таким видом, словно знает, то, что последует дальше, не сулит ничего хорошего. Он тянется к моей руке, и все, что я могу сделать, – отдернуть ее.

– Я просто думаю...

Слова застревают в моем горле. Как я могу просто бросить его, когда он первый парень за два года, который мне не безразличен? Первый парень, который может заставить забыть меня о Стивене? Я с трудом нахожу слова.

– Ты не тот, кто мне нужен. Думаю, нам следует встречаться с другими. – Я сглатываю камень в горле. – Думаю, что хочу... кого-то... кем больше увлечена...

Я не могу даже думать о подходящем оправдании. Такого просто нет, чтобы объяснить то, что я делаю.

Коул заботится обо мне, как никто и никогда. Он верит в меня, когда никто больше не делает этого.

Но он никогда не будет моим. И это единственное, что имеет значение.

– Так вот на что это похоже, – говорит Коул, глядя на меня, в выражении его лица смесь боли и страха.

– Что?

– Быть тем, с кем разрывают отношения.

Мои губы поджаты, и я не знаю, что сказать.

Он снова тянется к моей руке. На этот раз я позволяю ему удерживать ее на протяжении одного долгого счастливого мгновения. Затем вырываюсь.

– Не делай этого, Лекси.

– Мне очень жаль, – говорю я. Это единственная искренняя вещь, которую я сказала. – Но мы оба знали, что ничего бы не вышло.

– Это не так! Ты напугана, и бежишь. Ты знаешь, вот это настоящая причина.

В его голосе слышна паника. Он понимает, что уже потерял меня.

– Прости меня, Коул. Все это было ошибкой, – говорю я.

– Как ты можешь так говорить? – спрашивает он, его голос теперь грубый и гневный.

Я притворяюсь рассерженной в ответ.

– Слушай, лишь потому, что ты привык получать то, что хочешь, не означает, что я собираюсь изменить свое решение. Так что можешь заканчивать с этим.

Слова, больше свойственные Снежной-Королеве-Лекси, выходят прежде, чем я могу их остановить. Думаю, я до сих пор хороша в маскировке страдания под видом гнева.

Когда он смотрит на меня, в его глазах светится боль. Просто я задела его там, где больнее всего, намекая, что он все тот же самый парень, что и был два года назад. Если я и хотела удостовериться, что он никогда больше не будет со мной, то я проделала все успешно. Я ухожу от него, не проронив больше ни слова, моя решимость слабеет с каждым шагом, ненавижу себя все больше и больше. Но я сделала то, что должна была. По крайней мере, это то, что я продолжаю говорить себе.

Но это не меняет того факта, что мое сердце разбивается на миллион частей, оставляя после себя зияющую дыру.

Коула нет за столом Сиенны во время ланча. Его отсутствие ощущается сильнее, чем все остальное в комнате.

Эрик сидит на том самом месте, что он занимал на протяжении последней недели, за столом Сиенны. За моим столом. Он сильно жестикулирует руками, рассказывая какую-то историю. Все вокруг него ловят каждое его слово. Менее чем за месяц он завоевал их расположение. Думаю, не трудно быть популярным, когда выглядишь, как Эрик, больше похожий на модель, чем на подростка. Он самый горячий парень, который когда-либо сидел в этой столовой. В старшей школе это означает одно: популярность.

Странно, но я благодарна этому. Тому, что Эрик легко вписался в мое прежнее окружение. Это все упрощает. Я могу вписаться в свою прежнюю жизнь, и он впишется в нее вместе со мной.

Я смотрю вокруг, пытаясь найти Коула, но не вижу его, и я не могу просто стоять здесь, застыв на месте. Поэтому я натягиваю на лицо самую лучшую улыбку, которую только могу, и направляюсь к их столику. Там одно свободное место, рядом с Эриком, и он радостно улыбается мне, когда я сажусь рядом с ним.

Долгое время все за столом молчат. Я словно вижу, как они перематывают картинки у себя в голове, вспоминая вечеринку в прошлую пятницу. Как будто они спрашивают себя: разве она не была с Коулом? У Никки на лице застыла странная ухмылка, что-то между изумлением и злостью, словно она не может выбрать между ними. Даже слепой заметил бы, что она была заинтересована Эриком. Надеюсь, она не расстраивается, что я собираюсь быть с ним.

Эрик обращается ко мне, начиная новый рассказ, пытаясь отвлечь всех. Я смотрю вниз на отслоенную поверхность стола в столовой и гадаю, как много времени у меня займет обдирание всей столешницы.

Сиенна ударяет меня под столом, чтобы привлечь мое внимание. Когда она получает желаемое, она смотрит на меня широко раскрытыми глазами, как бы говоря: «Что, черт возьми, происходит?». Она хочет знать, где Коул, почему я сижу с Эриком. Я слабо пожимаю плечами в ответ и пытаюсь слушать историю Эрика, но как только я слышу «недостаточно» и «отметка в тридцать ярдов», я понимаю, что они говорят о футболе. С тех пор я только притворяюсь, что слушаю, кивая головой, время от времени.

И вот тогда я вижу Коула, который наблюдает за нами с другого конца столовой, где он стоит в очереди. Выражение его лица представляет собой смесь из сотни вещей: гнева, обиды, удивления. Теперь он, должно быть, поймет, что это из-за Эрика. Я не просто ушла от Коула. Я ушла к Эрику. Я лишь всадила нож немного глубже.

Если бы только я могла рассказать Коулу, что собой представляет Эрик. Тогда бы все выглядело не так плохо. Но я не могу. Я никогда не смогу сказать ему, что он единственный, с кем я хочу быть, но не могу. И простых извинений никогда не будет достаточно.

Даже сейчас я шепчу одними губами: «мне очень жаль». Но он либо не видит, либо ему плевать. Он оставляет очередь, не взяв ничего на обед, выходя из столовой. Дверь тихо закрывается, но мне кажется, как будто она с шумом захлопывается.

Он покончил со мной.

В то время как солнце садится за горизонт, мы с Эриком идем к океану, в уединенное место недалеко от скал за пределами города. Сначала я не хотела идти. Я опасалась того, что у меня возникнет то самое непреодолимое желание, что и в тот вечер со Стивеном. Я боялась, что буду просить Эрика поплавать со мной, каким-то образом смогу убедить его зайти в воду.

Но Эрик заверил меня в обратном. Это часть его плана, чтобы доказать мне, что вместе мы действительно можем быть нормальными, что я все еще могу утопить обычных парней, но не могу утопить его. И вот я здесь, мои голые пальцы зарываются в песок. Он холодный, мокрый, совсем не такой, как в летнюю жару лишь месяц назад.

Эрик принес покрывало, красивое, немного потертое, стеганое одеяло ручной работы, и мы, откинувшись назад на наши локти, наблюдаем за закатом солнца. В моем животе разрастается комок нервов. Я не знаю, что случится в ближайшие двадцать минут, как я буду чувствовать себя, или почему Эрик сидит здесь, так небрежно и спокойно.

Я не была на пляже при закате со времен Стивена. Если он ошибается, я не знаю, буду ли в состоянии противостоять желанию затащить его в воду, как в ту ночь.

Мы не говорим, мы просто сидим, нежный соленый ветер треплет наши волосы, в то время как солнце садится ниже и ниже над горизонтом, до тех пор, пока вода не касается огненно-красного шара.

Мое дыхание становится все поверхностнее с каждой минутой, пока солнце скрывается за горизонтом. Звуки волн достигают кульминации, и я не могу ничего слышать, кроме того, как накатывают волны, туда и обратно, мое собственное дыхание начинает соответствовать этому ритму.

Внутри меня растет желание плавать, и я сажусь, оборачиваюсь и смотрю на Эрика.

– Ты хочешь этого, не так ли? – спрашивает он.

Я киваю, стиснув зубы.

– Но я не последую за тобой. Я не соблазнюсь на твой голос. Я не был в озере тогда, и не буду сейчас.

Я просто сижу там, молча. Как он может говорить об этом так просто? Как он может знать, кто я на самом деле, и не испытывать ко мне отвращение за это?

Эрик ложит руку мне на плечи и притягивает к себе. Я прячу лицо у него на груди и делаю глубокий, медленный выдох, на который только способна. Мое тело все еще обжигает желание встать и пойти к полосе прибоя, но сейчас я его игнорирую. Позже я поеду к своему озеру.

– В конце концов, это закончится. Мы можем просто сидеть здесь, и ты не будешь испытывать искушение сделать то, о чем, я знаю, ты думаешь прямо сейчас.

Слезы выступают на моих глазах. Они капают по щекам, прежде чем я осознаю это. Эрик кладет подбородок мне на голову и не произносит ни слова, одной рукой нежно проводя по моей спине вверх и вниз.

Он знает, кто я, и все еще хочет меня.

Все, что я когда-либо хотела, все, что до сих пор было для меня не достижимо, – теперь доступно.

– Я хочу пойти на вечер встречи выпускников, – мне удается выдохнуть, мой голос искажен от слез.

– Что?

– Танцы. Я хочу пойти со всеми моими друзьями. Как тогда, два года назад.

Он кивает и сжимает меня.

– И я хочу заняться спортом. Или, быть может... вступить в какой-то клуб.

Он не отвечает.

– И я хочу пойти в колледж, далеко отсюда.

Эрик продолжает потирать мою спину, слушая мои рассуждения с легкой улыбкой на лице. Я озвучиваю мечты, которые никогда не думала, что возможно осуществить.

Когда я заканчиваю, он убирает прядь волос с моих глаз и просто говорит:

– У тебя будет такая возможность.

Глава 24

Придя в понедельник в школу, я пересекаю холл, все еще немного ошеломленная неожиданным поворотом в моей жизни. Как получилось, что неделю назад я ничего не знала об Эрике, а теперь обязана ему всем?

– Пожалуйста, скажи мне, что это не из-за него, – слышу я голос позади себя.

Я разворачиваюсь и вижу Коула, прислонившегося к стене.

– Кого?

Коул отталкивает от стены и подходит ко мне.

– Эрика.

Я колеблюсь. Не хочу обидеть его еще больше, чем уже это сделала.

– Так в чем же дело? Просто обменяла одного парня на другого?

– Это не так, – говорю я.

– Я думал, что у нас было что-то настоящее.

– Не усложняй все еще больше.

Он смотрит прямо на меня одну долгую секунду.

– Каждый раз, когда что-то идет не так, каждый раз, когда жизнь становится труднее, ты убегаешь.

– Пожалуйста, просто уходи.

– Уже ушел. Счастливо оставаться.

Коул разворачивается и уходит. Я остаюсь стоять там со слезами на глазах, больше всего желая догнать его и объяснить все. Но если бы я это сделала, уверена, увидела бы его уходящим прочь, навсегда, безвозвратно. Если бы он узнал, кто я, то никогда не заговорил бы со мной снова. Так же, как и мой отец.

На следующий день вечером Эрик ведет меня в место на пляже с крытым луночным гольфом, большими лодками и картингом. Он протягивает деньги через окошко кассиру, в то время как я стою, ерзая, рядом с ним, взволнованная предстоящим настоящим свиданием, которое не покрыто толстым слоем тайн. Кассир вручает ему горсть билетов, и Эрик отрывает первые два. Остальные он засовывает в карман.

– Не жди от меня поблажек лишь потому, что ты девушка, – говорит он, широко улыбаясь, в то время как ведет меня через большие двойные двери к сетчатому ограждению. Маленькая лачуга расположилась рядом с находящимся под открытым небом, асфальтированным треком для картинга, огражденным выстроенными в линию резиновыми шинами.

– О, пожалуйста. Готовься проиграть, – говорю я, улыбаясь в ответ. Я рада, что он захотел пойти сюда сегодня вечером. Мне это нужно после разрыва с Коулом.

Эрик отдает два билета парню в люминесцентно-оранжевом жилете, а затем разворачивается и берет меня за руку. Его рука намного больше моей, которая просто теряется в его ладони, когда он ведет меня через ворота к месту старта.

– Я даже дам тебе фору, – говорит он, указывая на главную машину, огненно-красный карт.

– О, ни за что. Если я соглашусь, а ты потом проиграешь, то будешь упрекать этим мой выигрыш.

Я не жду, что он ответит. Я направляюсь к оранжевому карту, что занял место на второй позиции трека.

– Отлично, – говорит он. – Но когда я выиграю, тебе придется признать свое поражение.

Я пристегиваюсь пятиточечным ремнем и затягиваю посильнее лямки. Жду, когда маленькая лампочка загорится зеленым светом, и ногами проверяю педали, слушая, как ревет двигатель, пробуждаясь. Я прожила в этом городе всю свою жизнь и никогда не ездила на этих штуках. Это вроде как глупые развлечения для туристов, то, над чем местные жители смеются.

Но, несмотря на это, мне по-прежнему кажется, что прийти сюда, – лучшая идея, которую я когда-либо слышала.

Загорается зеленый свет, и я так сильно вдавливаю педаль газа в пол, что врезаюсь в карт Эрика сзади. Он оглядывается на меня, немного удивленный, но я лишь одариваю его дьявольской ухмылкой и снова тараню его. Дежурный хмурится и поднимает знак «Не врезаться», когда я проношусь мимо него. Мои растрепанные волосы окутывают меня, в то время как я набираю скорость.

Эрик заходит в первую череду поворотов, серпантином влево, вправо и влево. Затем он спускается с небольшого склона и делает резкий поворот, уходя налево. Я отстаю от него на несколько сантиметров, мои руки сильно сжимают руль, ожидая своего шанса. Эрик оглядывается, и этого достаточно, чтобы отвлечь его внимание. Когда справа показывается внезапный, изогнутый поворот, он берет слишком широко, и я замечаю просвет для маневра. Я вдавливаю газ в пол, и мой бампер толкает его.

Я могла бы проскользнуть мимо него. Могла бы протиснуться между стальным боком его карта и внутренним ограждением трека. Но на гоночной дорожке только он и я, и мне этого не хочется делать.

Я хочу немного повеселиться. Поэтому, находясь на полпути к тому, чтобы вырваться вперед, я резко сворачиваю влево, и глаза Эрика расширяются, когда руль яростно дергается в его руках, и его машина начинает скользить боком.

Я усмехаюсь, когда он разворачивается и смотрит на меня в упор. Мне удается послать ему воздушный поцелуй, в то время как я снова нажимаю на газ и проношусь мимо него.

Когда я опять проезжаю мимо дежурного, стоящего на дорожке, он делает жест рукой по горлу, как бы говоря: «Достаточно». Он машет мне в направлении места, где выстроены машины, хотя я прошла только один круг. Но ничто не испортит моего настроения. Разбушевавшийся в крови адреналин не дает стереть улыбку с моего лица, когда я подтягиваюсь к остановке, не обращая внимания на работника. Я делаю вид, словно мне жаль, но подозреваю, что моя дурацкая улыбка выдает меня.

Эрик останавливается позади меня, толкая бампером, совсем немного. Я отстегиваю ремень и выпрыгиваю из карта.

– Я тебя сделала, – говорю я, все еще ухмыляясь.

– Ты играла нечестно!

Я ложу руку на сердце.

– Ты говоришь так, словно это что-то ужасное.

Он смеется и обнимает меня за плечи.

– Ты выиграла битву, но не войну.

– Что дальше?

– Гольф.

Я поднимаю на него невинный взгляд, широко раскрыв глаза.

– Знаешь, мой дядя – гольфист мирового класса? Он играл против Тайгер Вудс.

Челюсть Эрика падает.

– Серьезно?

Я фыркаю.

– Неа!

Он смеется, закатив глаза. Затем уводит меня с трека, возвращаясь назад в большое здание с его флуоресцентным освещением и сахарно-сладкой поп-музыкой. Группа туристов – узнаваемых по темным очкам и шляпам – собралась вокруг внешней кассы. Несколько групп расположились в зоне гольфа, но первые несколько отсеков пусты. Я следую за Эриком к длинному стеллажу клюшек для гольфа, выбирая ту, что в горошек, ярких розовых и черных цветов. Эрик берет клюшку, что длиннее, с синей ручкой.

Я иду за ним к началу зеленого ограждения, и мы заходим в первый отсек. Он состоит из длинной извилистой полоски зеленого ковра, огражденной досками, выкрашенными в белый. Эрик протягивает два билета женщине, сидящей возле огромной сетки с мячами для гольфа, и поднимает два из них, бросая один мне. Я едва успеваю его поймать.

– Сначала дамы, – говорит Эрик, указывая на резиновый коврик, где я по всей вероятности должна поставить мяч для гольфа. Я поднимаю бровь и смотрю на него скептично, удивляясь, как такое преимущество может обернуться моим проигрышем. Затем я решаю, что это, вероятно, не имеет значения, и мчусь к началу площадки для гольфа.

Помещаю мяч на небольшой резиновый коврик, затем поднимаюсь и изучаю площадку с поддельной серьезностью. Я облизываю палец и поднимаю его вверх, как будто проверяя направление ветра, хотя мы находимся в помещении. Эрик посмеивается.

Я не знаю, почему веду себя так глупо, но чувствую, что мне это необходимо – быть абсолютно глупо-преглупой, чтобы, наконец, восполнить печальную пустоту двух лет.

В конце концов, я ударяю по мячу. Я делаю это настолько сильно, что мяч отскакивает от вершины одного из ограждений, в конечном счете, застревая в искусственном покрытии.

– Ууупс, – говорю я, ухмыляясь в тысячный раз.

Эрик закатывает глаза, в то время как улыбается. У него красивая, широкая, открытая улыбка. Он оглядывается на площадку и прикусывает губу.

– Так... э-э... какой у тебя любимый вкус мороженого? – спрашивает он, наклоняясь, чтобы поместить свой мяч на коврике.

– Что?

Он выпрямляется и разворачивается, чтобы посмотреть на меня.

– Разве мы не должны узнать друг о друге больше? Если мы хотим попытаться построить отношения?

Я улыбаюсь.

– И любимый вкус мороженого оказался самым первым в списке вещей, которые мы должны узнать друг о друге, а?

Он пожимает плечами.

– Мороженое делает жизнь лучше.

Эрик осторожно бьет по мячу, и тот катится по газону, ударяясь об одну из досок. Он катится по диагонали и со стуком ударяется о другую, затем еще об одну, пока, наконец, не останавливается в нескольких сантиметрах от лунки. Хм. Возможно, на этот раз он выиграет. Я подхожу к искусственным камням и высвобождаю свой заблудившийся мяч для гольфа, а затем возвращаю его обратно к началу площадки.

– Ванильное. С шоколадным сиропом. А у тебя?

– Ореховое. Любимый цвет?

Я поднимаю свое запястье, на которое надет браслет Сиенны.

– Синий. Аквамариновый. Бирюзовый. Цвета океана. – Я делаю паузу. – И это глупо, потому что они напоминает мне о плавании. Но, как ни крути, я не в силах преодолеть свое притяжение к нему. Я люблю океан и ненавижу одновременно.

Чтобы отвлечься от такого поворота в разговоре, я резко возвращаюсь к своему мячу для гольфа и ударяю по нему, немного легче в этот раз. Он практически перепрыгивает ограждение снова, но вместо этого просто с силой отскакивает от досок, гораздо быстрее, чем это делал мяч Эрика, больше напоминая тем самым пейнтбол.

Но затем он закатывается прямо в лунку, и я разворачиваюсь к Эрику, торжествуя.

– Отличный удар, – говорит он, подходя ко мне. Он берет меня за руку, и на секунду я чувствую себя неловко, но потом понимаю, что он пытается лучше разглядеть браслет. Мурашки пробегают по моей руке. В его прикосновении есть нечто странно волнующее.

Интересно, потому ли это, что мы действительно созданы друг для друга.

Он дает моим пальцам скользить по его, и перед тем как отпустить, переворачивает свою руку и переплетает наши пальцы.

– Я предпочитаю красный.

– Правда?

– Да. Противоположность воде. Ничего, напоминающего о проклятии.

– О.

Это имеет смысл. Но все же, так или иначе, что-то кажется мне неправильным.

Он отпускает мою руку и отступает, направляясь туда, где все еще лежит его мяч, в нескольких сантиметрах от лунки. Он расставляет ноги по ширине плеч и ложит клюшку, в то время как выстраивает удар.

– Что ты собираешься изучать, когда поступишь в колледж?

Прежде, чем я отвечаю, он бьет по мячу, и тот грациозно катится к лунке, падая в нее с тихим стуком. Я пожимаю плечами.

– Что-то связанное с наукой. Точно не знаю. Раньше я боялась мечтать о большем. А ты?

Он наклоняется и вылавливает наши мячи для гольфа из лунки. Затем идет обратно ко мне.

– Раньше я думал, что хочу быть инженером. Строить огромные здания, создавать то, что не имеет ничего общего с водой.

Он кладет мой мяч для гольфа в мою руку, и я сжимаю его прохладную, неровную поверхность.

– А теперь?

Он пожимает плечами.

– Не знаю. Я перестал мечтать, когда начал задаваться вопросом, удастся ли мне когда-нибудь найти тебя.

Мои щеки пылают, и я отвожу взгляд к следующей лунке. Это романтично, что он так долго искал меня. Он так уверен в том, что я единственная девушка, с которой он может быть.

Он слегка толкает локтем мое плечо.

– Что насчет встречи выпускников... Когда она?

– Через две с половиной недели, – говорю я.

– И у тебя есть платье?

Я думаю о завернутом в целлофан платье, что висит в моем шкафу, затем смотрю себе под ноги.

– Вроде того.

– Вроде того?

Я киваю и встречаюсь с взглядом его красивых голубых глаз, что так напоминают мне те, которые я вижу в зеркале каждый день.

– Да. Я купила его... два года назад. Перед тем, как, э-э, мои приоритеты поменялись.

Я никогда не говорила Эрику о Стивене. Конечно, он знает, что это я его утопила. Но он не знает, что я была в него влюблена. Не знает, как сильно я все еще оплакиваю свою потерю. Когда-нибудь я расскажу ему все. Когда-нибудь он узнает, что произошло. Но прямо сейчас? Я не хочу думать об этом или говорить о нем; я хочу делать вид, что я нормальная.

Он делает шаг вперед, обнимает меня за плечи, и притягивает к своей груди. Я прислоняюсь свой щекой к нему. И чувствую, как мои переживания исчезают, словно их смыло водой. Удивительно думать, что он знает мой самый большой секрет, и ему плевать. После двух лет теперь мне не нужно скрывать это.

И тогда он целует меня впервые, прямо на середине площадки для гольфа. Сначала я не двигаюсь. Эрик нежно, медленно, едва касается губами моих. Пока я не прислоняюсь к нему, и тогда он обхватывает пальцами меня сзади за шею, и притягивает ближе, на мгновение углубляя поцелуй.

А потом включается громкоговоритель, и раздающийся из него голос заставляет меня отпрянуть от Эрика.

– Я... э... я...

Я – что?

Он улыбается, смотрит прямо в мои широко раскрытые глаза.

– Так и знал, что будет хорошо.

Я киваю. Хорошо – мягко сказано. Это было... удивительно.

– Хочешь взглянуть, где я живу? – говорит он.

– Что?

Почему-то я не задумывалась, что он может где-то жить. Но, конечно же, у него должно быть жилье. Он застенчиво улыбается.

– Я подумал... что мог бы показать тебе. Если... когда... мы начнем проводить больше времени вместе, ну, чтобы попытаться разрушить проклятие... Что ж, я подумал, было бы здόрово, если бы ты чувствовала себя комфортно там.

Сама идея – жить с кем-то – делает меня счастливой.

– Хорошо.

Он усмехается и наклоняется снова, быстро целуя меня в губы.

– Пошли. Мой дом немного дальше по улице.

На пляже. Это все, о чем я могу думать, пока смотрю на причудливый маленький пляжный домик, настолько отличающийся от домов Коула и Сиенны, находящихся на побережье океана в нескольких километрах отсюда вдоль береговой линии. Домик Эрика выглядит приблизительно на сто квадратных метров, с акцентами из восхитительной обшивки досками и белой отделкой на окнах. Даже при том, что по размерам он представляет собой незначительную часть дома Коула или Сиенны, этот домик гораздо очаровательнее. Он уютный. С большими качелями на крыльце, подвешенными на цепи, и небольшими горшками с цветами, расположенными вдоль дорожки на пляж. Множество округлых ступенек ведут к песку.

Смущенная, я смотрю на него, все еще находясь возле его машины.

– Ты купил домик на пляже?

– Арендовал.

– Но почему? Ты же ненавидишь воду.

– Я ненавижу речную воду. Мое проклятие отличается от твоего. Оно связано с рекой, а не со всеми водоемами. И, кроме того, ты любишь океан, не так ли?

Это кажется странным, но он прав. Я имею в виду, когда проклятие исчезнет... у меня не будет причины ненавидеть океан. Наверное.

Я осознаю, что снова обнимаю Эрика, улыбка появляется на моих губах, хотя я не знаю, почему. Мне просто нравится быть рядом с ним, без необходимости скрывать часть себя. Впервые быть с тем, кто принимает меня целиком. Мне не нужно держать от него в секрете то, что приходится со всеми остальными.

– Как тебе это удалось? Тебе ведь только семнадцать...

– Мои родители позаботились обо всем.

Я смотрю на него удивленно. Почему-то я не задавалась вопросами о его семье. Хотя она у него есть.

– Как я уже говорил, мой отец – никс, а мать – сирена. Они хотят, чтобы у нас с тобой все получилось, так же сильно, как и я. Однажды ты встретишься с ними.

Ох. Интересно, каково это иметь двух родителей, которые знают, кто ты, понимают твои переживания. Интересно, какие они. Возможно, когда-нибудь мне удастся поговорить с его матерью. Она знает, что значит быть сиреной.

Он проскальзывает к стеклянной двери, открывая ее, и заводит меня внутрь. Здесь пахнет свежестью, словно он оставил окна открытыми на весь день, и в помещение зашел соленый морской воздух. Он ведет меня через гостиную, мимо причудливой плетеной мебели, которая, как я могу предположить, досталась ему с арендой домика, в небольшую заднюю комнату, освещаемую только лампой с абажуром из цветного стекла.

Когда я вижу огромную двуспальную кровать возле окна, я резко останавливаюсь в дверях.

– Ты же не думаешь...

– Нет, конечно, нет. Когда ты захочешь остаться здесь на ночь, я смогу поспать на диване. – Он возвращается ко мне и наклоняет мою голову, чтобы я посмотрела ему в глаза. – В конце концов, когда мы разрушим проклятие... ты будешь спать.

– Что?

Он кивает.

– Когда мы исправим все... когда тебе больше не придется плавать... ты будешь спать.

– Почему?

Он пожимает плечами.

– Когда проклятие исчезнет, ты не будешь плавать, и это означает, что ты должна будешь спать. Так же, как... делают обычные люди.

Я с трудом могу вспомнить, каково это спать. Он наклоняется, чтобы поцеловать меня, и я закрываю глаза. Я теряю себя в поцелуе и мечтах о том, что ожидает меня впереди.

Глава 25

– Уверена, что это не слишком откровенно? – я одергиваю короткую джинсовую юбку и хмурюсь, глядя в зеркало. Крошечная юбка едва прикрывает мои бедра.

– Ты шутишь? Покажи то, что у тебя есть, – Сиенна поджимает губы, в то время как наносит очередной слой вишневого блеска.

Я закатываю глаза.

– Я серьезно. Она слишком короткая.

– Я думала, ты хотела произвести впечатление на Эрика?

Я скрещиваю руки и смотрю на отражение Сиенны в зеркале. Позади нас около двух десятков отброшенных нарядов, возвышающихся горой из джинса и кашемира на ее постели.

– Так и есть. Наверное, я просто нервничаю.

– Я бы тоже нервничала на твоем месте.

Она улыбается и подмигивает мне. Внезапно, радостное выражение ее лица резко меняется.

– Могу я задать тебе вопрос?

– Конечно.

Я кручу браслет на запястье.

– Хм, ладно, что произошло с...

– Коулом?

Она кивает.

Я прикусываю нижнюю губу.

– Мы не очень ладили. Я имею в виду, что хотела, чтобы у нас все получилось, но ничего не вышло. Вот и все.

Она смотрит на меня с поднятой бровью несколько долгих мгновений. Полагаю, она собирается вызвать меня на откровенность. Она склоняет голову на бок и открывает рот, чтобы что-то сказать. Затем пожимает плечами.

– Знаешь, Эрик самый горячий парень в школе, ладно, когда-либо учившийся там, согласна? И он определенно влюблен в тебя.

Я краснею и съеживаюсь.

– Серьезно? Потому что я не нахожу себе места, чувствую себя сплошным комком нервов.

Сиенна смеется.

– Полностью оправданно. Твой парень настолько горяч, что способен растопить айсберг. Поэтому доверься мне, когда я говорю, что ты определенно должна надеть эту юбку.

Я прикусываю губу и снова смотрю на себя в зеркало, вглядываясь в нервный блеск своих глаз, а затем бегло осматриваю свой мало что прикрывающий наряд.

– Ладно, ты меня убедила.

– Хорошо, потому что ребята уже здесь.

Мое сердце замирает.

– Что? Когда они пришли?

– Пока ты одевалась в ванной. Пошли.

– Но я не готова!

– Готова. Поверь мне. После того, как он увидит твои ноги, он не будет смотреть ни на что другое.

Я смеюсь и позволяю ей вывести меня за дверь, пряжки на коричневых ботинках, что мне одолжила Сиенна, звенят, в то время как она тянет меня по дому.

Сегодня вечером будет весело. Действительно, по-настоящему весело. В городе проводится праздник урожая, сразу на Порт-стрит. Я не ходила туда несколько лет, потому что это слишком близко к пирсам и воде. С вершины колеса обозрения открывается потрясающий вид на океан. Но к тому времени, как праздник набирает обороты, я, как правило, нахожусь далеко от сюда, в своем озере.

Эрик и Патрик расположились на коричневом кожаном диване в гостиной. Эрик закинул одну ногу на колено другой. Он надел узкие джинсы темно-синего цвета и темный свитер с v-образным вырезом. Белая футболка выглядывает из-под него. Должно быть, на его волосах легкий слой геля, потому что на этот раз они не спадают на его лицо, что делает его голубые глаза еще ярче.

Он встает и в течение секунды проходится по мне взглядом, уголки его губ приподнимаются в улыбке.

– Ого. Ты выглядишь...

Я ухмыляюсь и обнимаю его, вдыхая естественный соленый запах его кожи.

– Ты смотришься очень хорошо.

Мы следуем за Сиенной и Патриком наружу, где припаркован старый Бронко Патрика, сверкая безупречно выкрашенным в красный цвет кузовом. Патрик мог бы позволить себе новую машину, но думаю, он как Стивен, верен классике. Эрик открывает заднюю дверь для меня. Я забираюсь в машину, пододвигаясь, чтобы оставить место для него. Он захлопывает дверь, и мы пристегиваемся, в то время как Патрик сдает назад. Мгновение спустя мы едем вниз по улицам в направлении главного события в городе. Фестиваль всегда располагается по обе стороны двух стоянок бакалейной лавки и почтового отделения, в конце Порт-стрит, недалеко от магазинов для туристов.

Патрик паркуется в переулке за небольшим шлакоблочным почтовым отделением. Кажется, ему удалось найти единственное свободное место. Эрик сжимает мою руку, а затем выбирается из машины, утягивая меня за собой.

Музыка наполняет мои уши. Кантри или что-то в сопровождении скрипки. Как правило, это не в моем вкусе, но я не могу сдержать улыбку, когда звонкий голос девушки гремит из динамиков. Я хочу танцевать. Я хочу танцевать до тех пор, пока фестиваль не закончится, а я останусь последней стоять на танцполе.

Мы следуем за Патриком и Сиенной. Морской бриз из стороны в сторону треплет флаги и транспаранты. Оранжевые, желтые и белые рождественские огни обмотаны вокруг каждого фонарного столба.

Сиенна, на своих высоких каблуках, спотыкается о трещину в тротуаре и врезается в Патрика. Он устраивает целое шоу по ее спасению. Она хихикает, когда он наклоняется и подхватывает ее на руки, словно она повредила лодыжку. Они проходят мимо большого мусорного контейнера, и он делает вид, словно собирается бросить ее туда. Она кричит, игриво ударяя его в плечо, пока Патрик не опускает ее на ноги.

Их отношения искрятся теплотой, согревая и нас с Эриком. Я ухмыляюсь ему, наслаждаясь каждым мгновением. Он улыбается мне в ответ, неподдельное счастье светится в его глазах, в то время как он наклоняется и прижимает свои губы к моим. Мне приходится бороться с желанием закрыть глаза. Мне все еще кажется немного странным то, что я могу быть собой рядом с ним – он знает, кто я, и его это не волнует. Он так же сильно влияет на меня, как и вода.

Мы проходим через главный вход фестиваля, и нас окутывают запахи: жареного лука, сладкой ваты, свежевыжатого лимонада, приготовленной на гриле кукурузы в початках. Клубы дыма от барбекю наполняют воздух, и время от времени раздаются громкие выкрики со стороны проводимых игр. Небольшие американские горки поднимаются вверх по наклонной поверхности. Громче играет музыка.

– Куда хотите пойти в первую очередь? – спрашивает Сиенна, в то время как разворачивается и идет задом. Патрик поддерживает ее за локоть, чтобы она не упала на неровной поверхности.

– На колесо обозрения, – говорю я.

– Замéтано.

Она снова разворачивается и спешит в направлении колеса обозрения, что установлен на краю участка, ближе всего расположенного к пристани и причалам.

На дворе стоит теплая, как для осени, ночь, с таким безоблачным небом, что я могла бы просто лежать и считать звезды. Дует нежный соленый ветер, смешиваясь с ароматом жареной пищи и карамельных яблок.

Колесо обозрения маленькое, вроде тех, где два человека сидят бок о бок. Сиенна с Патриком садятся в первую кабинку, а мы с Эриком позади них в следующую. Кабинка медленно поднимается, останавливаясь на мгновение несколько раз, чтобы позволить другим желающим занять свои места.

Кабинка над нами начинает раскачиваться взад и вперед, а затем голос Патрика кричит: «Кабинка качаться – не надо стучаться!».

Я закатываю глаза, когда слышу, что Сиенна ворчит на него, но кабинка качается еще какое-то время, прежде чем, наконец, останавливается. Мы поднимаемся выше до тех пор, пока не возвышаемся над американскими горками и сценой. Перед нами открывается панорама. Эрик проскальзывает рукой мне за спину и притягивает меня к себе. Я ложу голову ему на грудь и смотрю, как мы поднимаемся настолько высоко, что видно океан, простирающийся под нами. Он сверкает под мерцающими звездами, исчезая в тумане.

Наша кабинка останавливается на самой вершине, так что нам больше не видно Сиенну и Патрика, и здесь лишь Эрик и я, словно мы единственные на земле. Слабые звуки музыки по-прежнему доносятся до нас, но на этот раз играет баллада, только сладкое соло скрипки составляет нам компанию в темноте.

Моя потребность в океане растет, когда я сверху смотрю на него.

– Тебе хочется плавать, да?

Я киваю.

– Если станет невыносимо, скажи мне. Мы уйдем.

Я киваю, благодарная за понимание, и разворачиваюсь, чтобы посмотреть ему в глаза. Я откидываю голову назад, и Эрик наклоняется надо мной, чтобы мы снова могли поцеловаться. На этот раз он проводит языком по моим губам, пока я их не размыкаю. И тогда мы целуемся с большим жаром, сильнее прежнего. В отличие от поцелуев с Коулом, этот не заканчивается слишком быстро.

Я настолько растворилась в данном моменте, что едва не подскакиваю с места, когда кто-то прочищает горло. Я смотрю вверх, замечая стоящего там работника аттракциона, со следующими желающими позади него.

Ах, точно. Мы спустились вниз.

Я выбираюсь из кабинки, принимая руку Эрика, в то время как он ведет меня мимо работника. Но как только я обхожу его, оглядываюсь и практически спотыкаюсь о собственные ноги.

Там стоит Коул рядом с Никки. Теперь они вместе? Или они здесь как друзья? Я быстро моргаю и смотрю мимо них. Кристи тоже здесь, с парнем, с которым я видела ее разговаривающую в школе. У них тоже двойное свидание?

Почему прямо сейчас я чувствую себя так, словно у меня внутри все скручивается? Это просто Никки. Не может быть, чтобы он встречался с ней. Не может быть, чтобы он так быстро выбросил меня из головы.

Но я здесь с Эриком. Коул считает, что это я выбросила его из головы так быстро.

Я отвожу от него взгляд, надеясь хоть как-то избавиться от образа руки Никки на предплечье Коула. Это естественно, что они здесь. Все приходят на праздник урожая.

Эрик замечает мое выражение, но ни о чем не спрашивает. Он пытается меня отвлечь.

– Что теперь? – спрашивает он.

Мы проходим мимо одной из игр, где раздается пронзительный звон, исходящий от мультяшных игрушек, свисающих со стенда.

– Мы потанцуем?

– Это вопрос? – спрашивает он, оглядываясь на меня.

– Нет. Это просьба.

Он ухмыляется, очередной искрящейся улыбкой.

– Считай, что это само собой разумеющееся.

Я не уверена, куда исчезла Сиенна, но не могу заставить себя отыскать ее, в то время как он ведет меня сквозь толпу. Мы петляем между палатками и зеваками, и другими ребятами со школы, слишком занятыми своими разговорами, чтобы заметить нас, пока мы не подходим к месту, где расположились музыканты. Танцплощадка ограждена тюками соломы и переполнена людьми – молодежью и пожилыми парами.

Музыканты, кажется, перешли от кантри к свингу, и все сходят с ума, кружатся и раскачиваются, смеясь и улыбаясь.

– Э-э, ты знаешь, как танцевать свинг? – спрашиваю я, морщась.

– Да.

Я разворачиваюсь и смотрю на него, пытаясь понять, шутит ли он.

– Серьезно?

– Ага. Ты?

– Мы проходили свинг на занятиях по физическому развитию в прошлом году, но у меня не очень хорошо получалось, – говорю я, одаривая его извиняющимся взглядом.

– Готовься к тому, что твои туфли будут гореть.

– Посмотрим.

Он тянет меня к танцующим, затем вращает так быстро, что я едва могу дышать. Он берет мои руки в свои, наши пальцы переплетаются.

– Просто доверься мне, и все будет хорошо. Можешь это сделать?

Я киваю, но оказываюсь не готовой к тому, как он внезапно притягивает меня к себе. Едва я успеваю подумать, что врежусь в его грудь, спотыкаясь о его ноги, как он отталкивает меня от себя. Я практически теряю равновесие, но он крутить меня за руку над головой, и я кружусь. Доля секунды и моя спина уже прижата к его груди, но затем он вращает меня в противоположном направлении. Наконец, он берет мою свободную руку, и я возвращаюсь в исходное положение, с которого мы начали.

Не переставая танцевать, я начинаю хохотать, поскольку не представляю, как ему удалось проделать все это только что. Я подстраиваюсь под его ритм. Я отдаю весь контроль Эрику, предоставляя возможность своему телу следовать за тем, куда он его направляет. Я позволяю себе терять равновесие здесь и там, и надеюсь, что он поймает меня.

И он это делает. Мы прыгаем, вертимся, скачем, крутимся, и я не могу перестать улыбаться как идиотка, в то время как переставляю ноги и так и эдак, когда он ведет меня. Песня перетекает в следующую, а затем в еще одну, до тех пор, пока я уже не могу с уверенностью утверждать, что это свинг. Но мы все еще не останавливаемся.

Мы танцуем так долго, что я теряю счет времени, и это кажется невероятным, поскольку моя жажда океана растет с каждым тиканьем часов. Я не смогла бы сделать этого ни с кем, кроме Эрика. Знание того, что он не даст мне уйти от него, не даст мне исчезнуть из виду, позволяет мне расслабиться и наслаждаться жизнью.

Наконец, биты затихают, и начинает звучать медленная мелодия. Понятное дело, из динамиков доносится песня о любви. И только тогда я позволяю своим ногам замедлиться. Эрик отпускает мою левую руку, чтобы обнять меня за талию. Он притягивает меня к своему телу, которое теплее ночи.

Глава 26

Через неделю после фестиваля, синее купе Сиенны следует за темным седаном Митсубиси Никки вверх по особенно извилистой части маршрута 101. Небо над нами черное с грозовыми тучами. Мы едем по очень опасному участку шоссе. По левую сторону от нас дорогу окружают скалы; справа, по крайней мере, в пятнадцати метрах под нами, – океан обрушивается на скалы. Безопасной обочины не будет еще на протяжении километра.

Хотя солнце еще продержится над горизонтом в течение часа, на улице невероятно темно.

Эрик и я втиснулись на заднее сиденье купе Сиенны, в то время как она следует за двумя машинами впереди, их фары освещают дорогу перед нашей вереницей. Хип-хоп ревет из динамиков Сиенны, рука Эрика лежит на моих коленях. Громкость слишком большая, поэтому говорить с Эриком невозможно, так что мы улыбаемся друг другу в темноте, доверяя свои жизни сомнительным навыкам вождения Сиенны.

Впереди мигают красные поворотники, и ярче вспыхивают задние фары. Сиенна замедляется, сворачивая с дороги, и проезжает открытые старые ржавые ворота, которые едва держатся на одной петле. Ветхие ограждения из колючей проволоки провисают между старыми железными шестами, которые в большинстве своем закрыты зарослями камышовой травы, что растет ближе к океану.

Наша вереница плавно движется вверх по извилистой дороге из гравия, напоминающей небольшие американские горки. Фары освещают отдельные участки склона со скудной растительностью, пока перед нами не открывается широкий, пустой участок гравийной дороги, где можно припарковаться. Две машины перед нами останавливаются рядом друг с другом, и Сиенна следует их примеру.

– Мы на месте, – говорит она, оглядываясь на нас, когда выключает радио.

Патрик открывает свою дверь и подвигает сиденье вперед, чтобы позволить нам выбраться из машины.

Снаружи я наблюдаю, как шесть моих одноклассников, в том числе и Никки, выбираются из других автомобилей. Я бесконечно рада, что Коула сегодня вечером нет с нами. Я еще не поняла, что происходит между ним и Никки. И, честно говоря, если что-то и происходит, я не хочу об этом знать.

Один из парней издает смешной звук, подражая койоту, и машет руками над головой в виде некоего сигнала.

Мы с Эриком следуем за остальными ребятами в пункт сегодняшнего назначения.

Маяк.

На самом деле этот маяк не выполняет свою первоначальную функцию. Он выступает на фоне темного неба, полностью черный, лишенный... чего-либо. Уже более десяти лет он погружен во тьму.

Патрик, Брайан, и Дэнни включают фонарики.

Эрик наклоняется ко мне и шепчет на ухо:

– Извини. Я не знал о фонариках.

Я усмехаюсь ему в сером вечернем свете:

– Все нормально. Я прощаю тебя.

В темноте нам удается найти руки друг друга, и переплести наши пальцы. Когда мы смотрим вперед, кажется, что грозовые тучи сомкнулись вокруг маяка. Выглядит так, будто он затерялся прямо в облаках.

Мы идем в тишине, и вскоре мои кроссовки задевают тротуар. Последние шестьдесят метров до маяка – это кривой, потрескавшийся старый тротуар.

– Ребята, вы уверены, что это место до сих пор не заперто? – спрашивает кто-то из ребят.

Никки что-то бормочет, но я не могу разобрать ее слов. Слева от меня хихикает Кристи.

Я давно не была в компании, как сейчас. В Сиенныной компании, где легко можно оставить всех и найти укромное местечко. Но сегодня мы все вместе, у нас одна миссия. И в темноте никто не отделяется от группы.

Как раз в это время земля сотрясается от грома.

– Я же тебе говорила, – бросает Сиенна через плечо.

Возбужденное перешептывание увеличивается по мере того, как мы достигаем единственной двери маяка. Никки останавливается, положив ладонь на дверную ручку, и оглядывается на всех нас. Затем она сжимает губы и поворачивается к двери, прокручивая ручку.

Дверь распахивается.

– Да! – Сиенна вскакивает и обнимает Патрик.

Я выдыхаю, поскольку все это время стояла затаив дыхание.

Мы по одному проходим через дверь, и к тому времени, как я оказываюсь внутри, вся компания уже поднимается по старым стальным решетчатым ступенькам. Лестница вьется по кругу в виде спирали до самой вершины.

Я молча жду несколько секунд. Затем хватаюсь за проржавевшее кованое железо и следую за моими друзьями наверх, ступеньки трещат и скрипят под нашим общим весом.

Дорога наверх у всей нашей компании занимает минут десять. Лучи фонариков отражаются от цилиндрических стен, пока мы идем по кругу винтовой лестницы.

А затем Никки открывает еще одну дверь, и мы выходим на площадку. Здесь так же темно, как и внизу. Электрическая система полностью вышла из строя: не только прожектора не работают, но и освещение внутри.

Мы обступаем окна и смотрим, как снаружи бушует океан, сотрясая скалы под нами. Поднявшийся ветер вспенивает поверхность океана.

Молния рассекает горизонт. Никки вскрикивает и пятится назад, подальше от окна. Кто-то смеется.

Мы часто приходили сюда, вся наша компания. Всякий раз, когда синоптики предсказывали бурю, мы втискивались в автомобиль и направлялись к старому заброшенному маяку на отвесной скале. Зачастую «шторм» оказывался пустяковым, всего лишь ложная тревога. Но после того как мы впервые увидели настоящую молнию, мы все были зачарованы. Темной магии матери-природы было достаточно, чтобы заставить нас возвращаться сюда снова и снова.

Мы с Эриком отходим немного назад, и он притягивает меня к себе, наклоняясь настолько близко, что его губы задевают мочку моего уха.

– Это удивительно, – говорит он, в то время как воздух вокруг нас сотрясает раскат грома.

Я киваю:

– Знаю.

Удар молнии рассекает поверхность океана.

– Я имел в виду нас, – говорит он, его голос ниже, чем когда-либо.

Я улыбаюсь, затем разворачиваюсь, чтобы посмотреть ему в глаза:

– Знаю.

В то время как несколько недель назад атмосфера в школе казалась дерьмовой, сегодня такое ощущение, будто весь мир перевернулся с ног на голову, вывернутый наизнанку.

Я захожу в школу, и Никки, улыбаясь, машет мне:

– Вчера вечером отожгли, – говорит она, проходя мимо. Она разворачивается и пятится назад, чтобы мы могли поддерживать зрительный контакт: – Обязательно повторим еще!

Я усмехаюсь ей, в то время как она мчится к двери в сторону спортзала. У нее первый урок – физкультура. Я знаю, потому что она жаловалась на это в течение двух недель подряд. Из-за урока физкультуры ее прическа портится или что-то вроде того.

Я направляюсь к моему шкафчику, и, когда уже нахожусь в нескольких сантиметрах от него, ко мне подходит Брайан, один из парней нашей вчерашней компании. Он кивает мне, и счастливая, слегка усталая улыбка появляется на его лице.

– Прошлая ночь была грандиозной! – проходя мимо, говорит он и подставляет мне кулак для удара. – В следующий раз останемся с ночевкой!

Я смеюсь. Надеюсь, к тому времени мое проклятие исчезнет. Каждую ночь я вынуждена плавать, но думаю, мне уже недолго осталось это делать.

Трудно себе такое представить, но все возможно. Я разворачиваюсь к замкỳ, прокручивая его дважды вправо, когда чувствую, как чьи-то руки оборачиваются вокруг моей талии. Прежде чем я успеваю отреагировать, теплая щека прижимается к моему лицу.

– Так вот на что это похоже, да?

Я разворачиваюсь на хриплый голос и улыбаюсь. Волосы Эрика сегодня взъерошены, и, как и остальные, он выглядит немного усталым, но счастливым.

– В смысле?

Его улыбка становится больше.

– Быть одним из них. Быть нормальным.

Я улыбаюсь и киваю.

– Да. Кажется, так.

– Удивительно, правда?

Я вздыхаю, впервые за долгое время ощущая свою принадлежность ко всему этому.

– Да. Согласна.

– И в эти выходные – вечер встречи выпускников?

Я усмехаюсь.

– Да. В субботу.

– Отлично. Увидимся за обедом?

Я киваю, и прежде, чем успеваю сказать хоть слово, он целует меня в щеку и исчезает в толпе.

Я разворачиваюсь к своему шкафчику.

Вечер встречи выпускников.

Я думала, что никогда не пойду туда. Но теперь у меня есть такая возможность.

Я стою в спальне Сиенны, окруженная ее бледно-розовыми стенами. Сиенна в ванной комнате, звенит повсюду ящичками в поисках идеального оттенка блеска для губ. Можно подумать, она хотя бы раз красилась каким-нибудь другим, а не вишневым.

Я не могу перестать разглядывать себя в зеркало, на мне зеленое шелковое платье, что я купила более двух лет назад по прихоти. Оно длиной до колен, с декольте и открытой спиной, что заставляет меня чувствовать себя немного уязвимой.

Пятнадцатилетняя Лекси не возражала быть немного дерзкой.

Помню, как купила это платье, в последние выходные перед началом занятий на втором году нашей учебы в старшей школе. Сиенна уговорила меня купить его. Конечно же, оно мне понравилось и всегда бы пригодилось, но мне лишь хотелось пойти в нем на встречу выпускников, если бы Стивен пригласил меня. Сиенна понятия не имела, чего я жду, но как я вообще могла рассказать ей об этом?

К тому же было еще слишком рано предполагать, что моя мечта сбудется. За неделю до этого, мы отправились в поход с ночевкой, и там мне показалось, что я нравлюсь Стивену, но я опасалась, что видела лишь то, что хотела.

Боже, как же я хотела, чтобы это было правдой. Мне хотелось обнаружить, что он чувствует ко мне то же самое, что и я к нему. И мне страшно было покупать это платье – такое красивое – чтобы ненароком не сглазить.

Но я не могу винить платье в том, как все сложилось. Я кружусь, наблюдая за тем, как оборачивается ткань вокруг моих коленей, напоминая мне океан.

Снаружи кто-то сигналит, и я отступаю назад, чтобы выглянуть в окно. Это черный блестящий лимузин, мерцающий в свете лампочек, вмонтированных над воротами гаража.

Я направляюсь к двери.

– Сиенна! Ты готова?

Она выходит из ванной, и от нее трудно отвести взгляд. На ней красное атласное платье с короткой пышной юбкой в черную полоску. Топ с одной лямкой, второе плечо – голое. Ее платиновые волосы подобраны на французский манер, что на ком-то другом смотрелось бы строго. Она же с такой прической выглядит элегантно, сдержанно по сравнению с возмутительным платьем. И в завершении – простой бриллиантовый кулон на тонкой серебряной цепочке.

Единственные украшения, что надеты на мне, – сине-бирюзовый браслет, который, как ни странно, кажется более зеленым в сочетании с платьем, и простые грушевидные жемчужные серьги, что мне одолжила бабушка. Она была так взволнована тем, что я иду на встречу выпускников, что хотела отдать мне все украшения, которые у нее были.

– Я нормально выгляжу?

Я усмехаюсь.

– Ты выглядишь чертовски горячо, и знаешь об этом. Патрик будет сражен.

Она улыбается мне в ответ:

– Выглядишь прекрасно.

– Спасибо.

Я смотрю вниз на свое платье, разглаживая несуществующие складки. Сегодня мне предстоит наверстать упущенное, и я надеюсь, что смогу справиться с этим.

Я надеваю босоножки с белыми ремешками, не заботясь о высоте каблуков. Эрик настолько выше меня, что не имеет значения, сколько они будут сантиметров. Мы с Сиенной направляемся к входной двери, стуча высокими каблуками по паркету.

– По пути нам нужно подобрать Никки, – говорит Сиенна.

Я киваю, делая над собой усилие, чтобы не поинтересоваться, с кем она идет на встречу выпускников.

Когда мы выходим на холодный октябрьский воздух, Эрик и Патрик выбираются из лимузина. Эрик выглядит как парень с бигбордов магазина смокингов. Пиджак, который болтался бы на ком-то другом, идеально сидит на его плечах, груди и руках. Он словно истинный джентльмен, вплоть до блестящих черных туфлей на ногах.

Я понимаю, что буквально сияю, когда подхожу к нему. Он – парень из моих фантазий. У него в руках прозрачная пластиковая коробка, внутри которой цветок белого ириса. Он ослепительно улыбается, и, когда я улыбаюсь ему в ответ, вокруг начинают порхать невидимые бабочки.

Связь между нами кажется какой-то сверхъестественной, хотя она вполне реальная. Он знает меня, как никто никогда не знал.

Он открывает коробочку и вынимает корсаж. Закрепляет его на моем запястье, проводя пальцами по моей коже. И теперь у меня появляются другие бабочки.

– Выглядишь сногсшибательно, – говорит он.

– Спасибо.

Он наклоняется, пальцем поднимает мой подбородок и оставляет быстрый поцелуй на моих губах. В том месте, где его пальцы коснулись моего подбородка, покалывает. Я снова улыбаюсь. Все это не может быть реальным. Это – сказка, то, чего я думала, у меня никогда не будет. Но, как и все другие мечты – постоянные свидания, посещения маяка, – это реально, Эрик сделал их реальными.

Мы поднимаемся в лимузин, и я пододвигаюсь, чтобы Эрик сел рядом со мной. Он кладет руку мне на колено, и я могу чувствовать ее тепло через атласную юбку.

– Спасибо, что пришел, – говорю я.

– Не пропустил бы этого ни за что на свете.

Он слегка сжимает мое колено.

Дом Никки находится недалеко от дома Сиенны; на менее дорогой версии Сиенныной улицы, вниз по реке Уолк Луп.

Я немного отвлеклась – удивляясь, как моя жизнь изменилась буквально за месяц, – когда лимузин остановился. Я всматриваюсь в пару, что подходит к дорогим тонированным стеклам – я могу видеть их, а они меня не могут – и то, что я вижу, заставляет мою кровь стынут в жилах.

Тот, с кем у Никки свидание.

Коул. Нет. Она не может со мной так поступить.

Он не стал бы со мной так поступать.

Но он это делает. Он стоит прямо там, с ней.

Хватка Эрика на моем колене становится немного сильнее. Он спокойный, как скала, рядом со мной, словно знает, что мои внутренности болезненно сжимаются.

В лимузине становится душно, когда Коул открывает дверь, и они забираются во внутрь, высокому и худощавому Коулу приходится пригинаться в машине. Он скользит на сидение рядом с Сиенной, напротив меня и Эрика. Я избегаю его глаз, но он продолжает пристально смотреть на меня, как будто хочет, чтобы я встретилась с ним взглядом. Как будто хочет видеть боль, которую причинил мне.

Это его месть. Я досаждаю ему Эриком, и теперь у него есть Никки, чтобы отплатить мне тем же. Никки игнорирует меня, положив руку на бедро Коула.

– Большое спасибо за мой корсаж. Он прекрасен.

Он тоже сделан из белых ирисов, такой же, как у меня. Мое запястье начинает гореть под корсажем. В городе всего лишь несколько флористов, но почему-то я чувствую себя жалкой из-за того, что на мне такой же корсаж, как и у нее. Я хочу сорвать его со своего запястья и бросить через весь лимузин.

Вместо этого я сижу спокойно, мои ногти впиваются в ладони. Никки, кажется, наконец, замечает несчастное стечение обстоятельств, потому что смотрит на свой корсаж, затем ее глаза перемещаются ко мне. Я ерзаю на сидении, радуясь, что школа находится так близко. Не думаю, что смогу и дальше находиться в этом замкнутом пространстве. Здесь слишком душно.

В ту же секунду, как мы подъезжаем к школе, я практически выпрыгиваю из машины в отчаянной попытке уйти подальше от Коула и Никки. Эрик едва успевает схватить мою руку и поддержать меня, прежде чем я приземлилась бы на колени.

– Ты в порядке? – Эрик практически шепчет у моего уха.

Он переводит взгляд обратно на Коула, как бы говоря мне, о чем он на самом деле спрашивает. Я киваю, и позволяю ему переместить его руку таким образом, что вместо того, чтобы сопровождать меня, он поддерживает меня. На улице немного прохладно для такого короткого и тонкого платья, как мое, но я чувствую себя хорошо после удушливой жары лимузина.

Мы направляемся по мощеной дорожке, ведущей к двойным стеклянным дверям, стук наших каблуков наполняет воздух. Хотя я не знаю наверняка, но думаю, Коул и Никки своими глазами сверлят отверстие у меня на затылке. Их, должно быть, объединяет одинаковая ненависть ко мне.

Когда мы входим в уже переполненный школьный спортзал, я киваю Сиенне, пытаясь слиться с толпой в поисках безопасности. Мои движения ошибочны, но Эрик все это время не отпускает моей руки.

Он знает, почему я волнуюсь, и я чувствую себя ужасно, поставив его в такое положение. Он знает, что является утешительным призом, и сейчас я, должно быть, делаю ему больно своей реакцией. Я пытаюсь собраться, но просто не могу этого сделать.

Даже при том, что это я бросила Коула, ко мне никогда не приходила мысль о том, что я могу увидеть его с кем-то еще. Конечно, он был на празднике урожая с Никки, но я успокоила себя, что они там как друзья. Почему-то я представляла его целую вечность тоскующим по мне, как бы глупо это не звучало.

Интересно, возьмется ли он за свою старую девушка-на-неделю привычку, поскольку мы расстались. Вернется ли он к использованию девушек, как он делал это до смерти Стивена.

Нет, это придает слишком много заслуги мне, но не достаточно – ему.

Когда мы достигаем центра танцпола, Эрик разворачивает меня, останавливаясь на середине. Ложит мои руки себе на плечи, в то время как притягивает меня ближе к себе, его руки у меня на спине. Я позволяю ему прижаться ко мне так сильно, как он хочет. Я закрываю глаза и прижимаюсь щекой к широкой груди Эрика. Он пахнет океаном, свежим и немного соленым. Он, должно быть, снова оставил окна у себя открытыми, раз так сильно пахнет океаном.

Я начинаю расслабляться, пока мы раскачиваемся в такт музыке. Наши движения гораздо медленнее, чем у пар вокруг нас. Кажется, что между нами проходит электрический, успокаивающий ток.

– Я знаю, что он для тебя значит, – наконец шепчет Эрик.

– Ничего не значит, – говорю я, мой голос едва слышен из-за музыки. Он ломается.

Ему известна правда, поэтому нет смысла скрывать это. Эрик слегка прижимает меня к себе.

– Мне жаль, что все должно бать вот так.

– Мне тоже.

Мы танцуем некоторое время в тишине.

– Однажды я тоже был влюблен, – говорит он.

Я отклоняюсь назад, чтобы взглянуть на Эрика. Его голубые глаза потемнели, словно во время шторма, и их взгляд отсутствующий, погруженный в воспоминания.

– Ее звали Кейт. Она была красивая.

– Что произошло?

Эрик моргает и смотрит на меня, нахмурившись. Сейчас он не похож на себя – я привыкла видеть его улыбающимся.

– Ничего.

– Ничего?

Он лишь качает головой, потом снова притягивает меня ближе, пока его подбородок не ложится мне на голову.

– Как вообще могло что-то произойти? Я знал, что мне придется оставить ее, причинить ей боль. Мне нужно было найти тебя.

Я сглатываю.

– О.

– Я практически уверен, что она чувствовала то же самое по отношению ко мне, но я никогда не узнаю наверняка, потому что никогда не позволю себе заговорить с ней. Я уверен, хватило бы только одного разговора, и я бы никогда не смог оставить ее.

– Выходит, ты просто наблюдал за ней издалека? Ты не думаешь, что она стоила того... чтобы попытаться?

Я чувствую, как он качает головой, прижимаясь ко мне.

– Скоро станет легче, это правильный выбор. Просто потребуется немного времени. И это будет стоить того, обещаю.

Он отклоняется назад, чтобы я смогла посмотреть на него, увидеть искренний, обожающий взгляд в его глазах.

Я думала, что покончила с Коулом. Наши с Эриком отношения развивались хорошо. Я не должна была так сходить с ума, как это было только что... Эрик не такой уж и плохой утешительный приз, не так ли? Я могла бы влюбиться в него, если бы просто перестала так часто думать о Коуле.

Он притягивает меня к себе, в то время как песня сменяется следующей. Я прижимаюсь щекой к отвороту его смокинга. Его руки сомкнуты вокруг моей талии, и мы немного разворачиваемся, что предоставляет мне обзор на единственного человека, которого я хотела избегать, – Коула.

Я чувствую болезненный удар в грудь, когда вижу, как он танцует с Никки. Он повернут ко мне спиной, но его волосы я узнала бы где угодно. Они не танцуют так же близко друг к другу, как и мы с Эриком, но руки Никки закинуты ему на плечи. Когда они разворачиваются, я замечаю, что его руки лежат на ее бедрах. Странное, собственническое пламя вспыхивает во мне. Я хочу подойти и оторвать его от нее.

Эрик реагирует на изменение в моем настроении и наклоняется, чтобы прошептать мне на ухо:

– Хочешь, выберемся отсюда, чтобы сфоткаться?

– Конечно.

Я позволяю его рукам соскользнуть с моей талии, и мы переплетаем пальцы, направляясь к противоположной стороне столовой.

Место, отведенное для фотографирования, небольшое. Оформленное в теме некоего кругосветного путешествия, потому что на одном фоне изображен Биг Бен, а на другом – Эйфелева башня.

Мы стоим молча, наши пальцы переплетены, и терпеливо ожидаем своей очереди. Я смотрю на Эрика и осознаю, что улыбаюсь, несмотря ни на что.

Вечер встречи выпускников. С опозданием на два года для Стивена, но, наконец-то, это случилось со мной. Здесь словно в кино... и одновременно отличается от того, что нам показывают в фильмах. Вокруг ярко и преисполнено жизнью. У меня такое чувство, будто я наблюдаю за всем этим через объектив видеокамеры, и у меня будет возможность перемотать и увидеть все снова и снова.

Эрик тянет меня за руку, и я следую за ним к первой освободившейся мини фото-студии, той, что с гигантской пирамидой. Мы останавливаемся на белом покрытии из фетра. По просьбе фотографа Эрик становится у меня за спиной, обвив мою талию руками. Мои плечи прижаты сзади к его груди. Я улыбаюсь в камеру, широкой искренней улыбкой, и яркая вспышка на мгновение ослепляет меня.

– Спасибо. Ваши фотографии можно будет забрать в понедельник в главном офисе.

Он протягивает мне листок с номером на нем. Я передаю его Эрику, и он прячет листок в кармане брюк.

Эрик отдергивает рукава на пиджаке.

– Думаю, нам пора на ужин, уже восемь, – говорит он. – Следует поискать остальных?

– Конечно. Умираю с голоду, – говорю я. – Даже не знаю, куда мы направляемся, а ты?

– Барини? Барелли? Что-то в этом роде.

Я застываю.

Его глаза сужаются.

– Что? Разве там не вкусно?

Я качаю головой, пытаясь избавиться от давления в груди.

– Это не из-за еды. Он... он на набережной.

Я не испытываю соблазна утопить Эрика, но все еще вынуждена плавать и петь каждую ночь, и я не уверена, смогу ли справиться, сидя за столом с Коулом и Патриком. И мне не хочется выяснять это.

Он поджимает губы, и просто стоит так мгновение, прежде чем нарушить молчание. А затем говорит:

– Я позабочусь об этом.

– Как?

Он наклоняется ближе, встречаясь со мной взглядом.

– Дай мне десять минут. Встретимся у входа, хорошо?

Я киваю, и он немного сжимает мою руку, прежде чем начать протискиваться сквозь толпу.

Скрестив руки на груди, я стою у входа в столовую, когда подходит Сиенна.

– Можно ли в это поверить?

– Э, нет? Во что?

Я смотрю на Эрика, который идет позади нее. Он одаривает меня сделай-вид-что-ничего-не-понимаешь взглядом.

– Я заказала столик три недели назад. Как они могут так просто лишить нас столика?

– О, э-э, ага. Отстойно.

Сиенна поворачивается к Эрику.

– Что заставило тебя позвонить и проверить?

Он показывает пальцем через плечо.

– Когда мы стояли в очереди, чтоб сфоткаться, я слышал, как несколько человек говорили об этом. Судя по всему, было зарезервировано слишком много столиков. Произошло двойное бронирование или что-то в этом духе.

Сиенна хмыкает.

– Я должна была обратиться к ним и попросить пойти нам навстречу.

Кристи пожимает плечами. На ней милое, воздушное голубое платье без бретелек. Когда она скрещивает руки, ее груди практически выпрыгивают из топа.

– Не знаю... Я говорила тебе, что не люблю морепродукты, но я оказалась вне игры. Думаю, это знак, что вы должны были прислушаться ко мне.

Она одаривает Сиенну многозначительным взглядом. Ей нравится, что мы не можем пойти в Барелли. Никки поднимается к нам, Коул рядом с ней. Лежит ли его рука на ее талии? Я не могу сказать, не наклонившись, будучи при этом супер-очевидной.

– Куда тогда мы собираемся пойти?

Патрик подталкивает Сиенну плечом:

– Как насчет закусочной пятидесяти блюд на Альдер-стрит?

Сиенна начинает насмехаться:

– Это закусочная пятидесяти завтраков. Нам придется довольствоваться блинами. – Она делает паузу и указывает на свой наряд. – И мы до неприличия разодеты.

Эрик поддерживает предложение Патрика:

– Не знаю. Звучит забавно. Такое больше запомнится, чем хороший ресторан, куда идет каждый после вечера встречи выпускников.

Кристи улыбается:

– Прямо сейчас блины звучат заманчиво.

Сиенна поднимает бровь и одаривает нас скептическим взглядом. Как бы она не была раздражена по этому поводу, могу сказать, что она наслаждается тем, что последнее слово за ней.

– Серьезно? Конечно, звучит забавно: все будут пялиться на кучку идиотов, что едят блины в смокингах.

Она поджимает губы. У нее рождается идея.

– Что думаешь? – она смотрит на меня.

Я ухмыляюсь, во мне растекается спокойствие:

– Я в деле.

– Хорошо, тогда едем в закусочную на Альдер-стрит, – говорит она. – Не могу поверить, что у нас на вечер встречи выпускников будут блины.

Она разворачивается и уходит с танцпола, словно королева, с гордо поднятой головой. Эрик присоединяется ко мне позади остальных. Звуки музыки исчезают, когда мы оставляем столовую.

«Спасибо» – говорю я одними губами.

– Пожалуйста, – шепчет он, сжимая мою руку.

В конце концов, мы занимаем огромный U-образной стол, самый большой в закусочной. Сиенна, конечно же, была права: посетители то и дело бросают взгляды на наш внешний вид, гадая, что могут делать ребята в смокингах и бальных платьях в закусочной, где самая дорогая еда стоит 8,99 долларов.

Не удивительно, что всеобщее внимание выводит Сиенну из себя. Я же наоборот, успокоившись, что нахожусь далеко от берега, не могу перестать улыбаться. Мне приходится сдерживать себя, чтоб не сказать Эрику «спасибо» в тысячный раз.

Не представляю, что бы я делала, если бы моей парой был кто-то другой. Как бы я избежала ужина прямо над океаном. Сама мысль об этом заставляет меня паниковать. Но затем я возвращаюсь к реальности с Эриком, черно-белым столом перед нами и чувствую облегчение.

Патрик вытягивает карточку «Что? Где? Когда?» из огромного ящика на столе:

– В каком месяце проходят ежегодные скачки в Кентукки?

– В мае! – кричит Сиенна.

Кристи одаривает ее удивленным взглядом.

– Что? Мои родители ездят туда каждый год. Моя очередь!

Она достает карточку, затем хмурится.

– Что ж, отстойный вопрос, – говорит она. – В каких годах впервые стали использоваться фамилии сзади на формах у игроков NFL…

– В пятидесятых, – без промедления отвечает Эрик. – Это было в 1950-х.

Мне кажется, Коул только что закатил глаза, но со своего места я не могу сказать наверняка.

– Впечатляет, – говорит она, заталкивая карточку назад в коробку.

Перед тем, как Эрик успевает ей что-то ответить, подходит официантка и дает нам стопку меню. В то время как остальные выбирают свои напитки, я обращаюсь к Эрику:

– Ты любишь спорт?

Он пожимает плечами.

– А какой парень не любит?

– Хм. Не знала, что ты так увлечен футболом.

Он наклоняется, понижает свой голос.

– Еще есть много вещей, которых ты обо мне не знаешь, – шепчет он мне на ухо. – Но у тебя есть достаточно времени, чтобы узнать.

Он прав. У нас есть все время мира. Тем не менее, по какой-то причине эта идея заставляет меня немного беспокоиться.

– Мне нужно в туалет. Я сейчас вернусь.

Я выскальзываю из-за стола и обхожу огромную Г-образную стойку, захожу в уборную в задней части закусочной. На самом деле мне не нужно в туалет, так что я просто мόю руки, наблюдая за отражением своих действий в зеркале. Я удивляюсь, насколько красиво мое платье. Я кружусь, любуясь им. Когда я останавливаюсь, то испытываю небольшую меланхолию.

Я должна была надеть его для Стивена.

Вытерев руки, бросаю бумажное полотенце в мусорную корзину, прежде чем выйти из уборной.

На выходе я практически сталкиваюсь с Коулом.

– Ох! – начинаю я, затем останавливаюсь.

Я пытаюсь пройти мимо него, но он касается моей руки, и я застываю на месте.

– Она не настоящая.

– Что?

– Твоя улыбка. Когда ты смотришь на него. Она не похожа на ту, которой ты улыбалась Стивену.

Я поднимаю на него взгляд, воздух покидает мои легкие.

– Ты так говоришь лишь потому, что она не предназначается тебе.

Он качает головой.

– Не делай этого. Не делайте вид, как будто я единственный, у кого есть чувства.

Я скрещиваю руки.

– Я – с Эриком, а ты – с Никки.

– Мы с Никки друзья.

Я ненавижу облегчение, которое чувствую из-за его слов.

– Это не имеет значения.

Коул наклоняется ближе.

– Почему? Почему это не имеет значения? Это единственное, что имеет значение.

Я хмурюсь.

– Я не хочу говорить об этом.

– Необычайно прекрасное подведение итогов.

Во мне начинает подниматься гнев.

– Почему ты не оставишь меня в покое?

– Потому что я хотел быть с тобой на протяжении всех этих трех лет, ладно? Вот почему.

Я чувствую себя так, славно он ударил меня в живот.

– Но это было...

– В день, когда я встретил тебя. В доме Сиенны. Мы со Стивеном играли в пинг-понг, а ты и Сиенна пришли с пляжа. Ты подбирала мокрые волосы в хвост, а затем увидела нас, и ты улыбнулась…

– Тогда почему ты не…

– Потому что ты улыбалась ему. И я должен был быть идиотом, чтобы вставать между вами. И поэтому я знаю, то, что ты чувствуешь к Эрику, – ничто по сравнению с тем, что у тебя было к Стивену. И ничто по сравнению с тем, что я чувствую к тебе.

Я смотрю вдаль, часто моргая.

– Если я тебе нравилась так долго, почему же ты ждал до сих пор?

Коул горько улыбается мне.

– Потому что даже когда Стивен был мертв, я не мог соперничать с ним.

Я делаю шаг в сторону от него.

– Мне необходимо вернуться к столу.

И я не жду его ответа.

Насытившись яйцами, беконом, и блинами, мы забираемся обратно в лимузин, чтобы поехать домой. Наша первая остановка у дома Эрика, едва ли в десяти минутах езды от закусочной. Узкая дорога не подходит для лимузина, поэтому он останавливается на середине улицы.

Прежде чем выйти, Эрик поворачивается ко мне.

– Придешь утром? На завтрак дубль два?

Я киваю, краснея, когда он наклоняется и целует меня перед всеми. Ничего не могу поделать, чувствуя на себе взгляд Коула, в то время как сама наблюдаю за выходящим из лимузина Эриком. Мне не нужно смотреть на Коула, чтобы узнать, что за выражение на его лице.

Во время поездки к моему дому в лимузине тихо. К счастью, это занимает лишь несколько минут. Все, на что я способна, выбираясь из лимузина, пробормотать: «Спасибо вам» и «Я прекрасно провела время». Как можно быстрее я захлопываю дверцу, чтобы у меня не было возможности видеть лицо Коула за тонированными стеклами.

Они все думают, что я иду спать. Вместо этого, я пробираюсь в дом, останавливаясь у двери бабушкиной спальни, и долгое время прислушиваюсь к тяжелому сопению за ней.

Затем я переодеваюсь и несколько минут спустя завожу свой автомобиль.

Пора плавать.

Глава 27

На следующее утро, я оставляю бабушке записку и еду к дому Эрика, мои волосы все еще мокрые после озера.

Когда он открывает дверь, то, клянусь, наружу валит дым.

– Э-э, я неважный повар, – говорит он, с очаровательной глуповатой ухмылкой. – Не могу утверждать, что еда, которую я тебе приготовил, – съедобная.

Я смеюсь. Он одет в серые штаны и реглан, его волосы немного торчат сзади.

Я улыбаюсь и вдыхаю аромат. Запах вызывает у меня воспоминания о моей маме: она была ужасным поваром, ее мастерство на кухне состояло лишь в приготовлении куриной лапши.

– Я обрежу подгоревшее, – улыбается он.

– Очень щедро с твоей стороны. Первая партия блинов на самом деле не такая уж и плохая. А бекон лишь немного хрустит.

Он вытаскивает закрытую тарелку из микроволновой печи и показывает стопку слегка деформированных блинов.

– Я купил это все, прежде чем узнал, что у нас на ужин будет завтрак. Так что, ну, извини за, ммм, чрезмерность.

– Не переживай. Я могу съесть тонну блинов и все еще хотеть добавки.

Он улыбается.

– Я подумал, что мы могли бы поесть на крыльце. Я уже перенес туда сок и посуду. Осталось взять немного блинов.

Я беру чистую стеклянную тарелку и накладываю на нее три блина. Он ведет меня на заднее крыльцо, по пути захватив небольшое флисовое одеяло. Как только открывается дверь, меня приветствует шум океана. Я сажусь рядом с ним, накрывая одеялом колени.

Со стороны дома солнце окутывает пляж теплым светом. Но мы здесь одни, несмотря на яркую красоту рассвета. На пляже нет ни людей, ни птиц. Как будто этот пляжный домик находится на острове, а не на окраине города.

Я слегка опираюсь на Эрика, и откусываю свой блинчик.

– Они вкуснее, чем выглядят, – говорю я между укусами.

– Спасибо. Я надеялся на это.

Спустя десять минут в молчании, он берет мою пустую тарелку и складывает поверх своей. Затем ставит их на столик рядом с креслом-качалкой. Я подтягиваю свои ноги под себя. Он оставляет свои ноги на земле, раскачивая нас, в то время как обнимает меня рукой. Я вздыхаю, глядя на пляж, откидываюсь на спинку качалки и плотнее укрываю нас двоих одеялом.

Утро кажется необычайно тихим. Ничего не слышно, кроме шелеста камышовой травы и дыхания океана.

– Тебе было весело вчера вечером? – спрашиваю я, прижимаясь головой к его груди.

– Да, – говорит он. – Я мог бы проводить каждую ночь, смотря на тебя в таком коротком платье.

Я смеюсь.

– Так приятно заниматься… нормальными вещами.

– Да, определенно, – говорит он.

Мы снова молчим, и я смотрю на океан. Минуты утекают в прошлое. Волны накатывают и отступают. Птицы опускаются к воде и улетают прочь.

И я не могу придумать, о чем поговорить. Странно, что когда мы не говорим о наших проклятиях, нам на самом деле нечего сказать. Думаю, я никогда не замечала этого прежде.

Небо над нами чистое, и лишь вдалеке появляются белые облака.

– Красиво, – наконец, говорит он.

– Определенно, – соглашаюсь я.

– Я имел в виду тебя.

Я смотрю на свои руки, чувствуя себя глупо.

– О.

Он притягивает меня ближе, касаясь губами того места, где шея переходит в плечо.

– Я люблю тебя, – говорит он.

Океан такой же тихий, как и мое сердце. Я сглатываю. Это все, что я когда-либо хотела услышать. Что меня любят.

Но я чувствую себя пойманной в ловушку слов. Как будто лучшее, что я могу сделать прямо сейчас, так это уйти.

Именно поэтому нужны были последние несколько недель. Поэтому мы проводили время вместе – чтобы влюбиться друг в друга. Его день рождения, казавшийся так далеко, совсем скоро наступит. Почему же меня так сильно удивляют его слова? Как мне удалось забыть, что я была с Эриком не просто для того, чтобы жить нормальной жизнью подростка... но и для того, чтобы влюбиться в него?

Я могу чувствовать его дыхание на моей коже.

– Это та часть, где ты говоришь...

– Почему?

Он поднимает голову, пытаясь заглянуть мне в глаза, но я не отрываю взгляда от пляжа.

– Это не то, что я ожидал услышать.

Я вздыхаю, но до сих пор не встречаюсь с ним взглядом.

– Я знаю. Но почему ты меня любишь?

– Что ты имеешь в виду? Я люблю все в тебе. Ты удивительная.

Мне трудно не хмуриться.

– Нет, я имею в виду, что тебе больше всего нравится во мне?

Боже, как жалко это звучит? Словно я выуживаю из него комплименты. Но почему-то ответ на этот вопрос кажется мне чрезвычайно важным. Я должна знать, почему он любит меня.

Он сидит очень тихо. Я бы даже не знала, что он рядом, если бы его руки не обнимали меня.

– Ты красивая. И умная.

В горле у меня начинает расти ком. Я прόклята быть красивой. Ему следовало бы знать, что это не та вещь, которую нужно говорить. И умная? Звучит фальшиво. У нас с Эриком никогда не было ни одного интеллектуального разговора. Он даже никогда не спрашивал у меня, какие другие предметы я изучаю, кроме английского. Он не знает, что я посещаю курсы для колледжа. Так почему же он думает, что я умная?

Что-то сдавливает мою грудь.

Либо он любит только меня, потому что я могу дать ему нормальную жизнь – поскольку я ему равная, – либо на самом деле он вообще не любит меня; только говорит это.

Интересно, если бы Коул любил меня, что бы он ответил, задай я ему тот же вопрос. Больше чем уверена, его ответ не был бы «потому что ты умная».

Я улыбаюсь и смотрю на него, надеясь, что он купится на это.

Глава 28

После почти двадцати минут относительной тишины – когда мы оба просто качаемся назад и вперед, глядя на океан, – нам становится неуютно. Эти три маленьких слова повисли между нами. Интересно, он все еще ждет, что я отвечу ему тем же.

Я решаю сказать Эрику не беспокоиться по этому поводу, так как мы можем притвориться, будто он этого не говорил, но я не знаю, улучшит это ситуацию или сделает только хуже.

Наконец, когда я понимаю, что больше не могу выносить тишину, Эрик говорит:

– Сиенна упоминала Порт-стрит вчера вечером.

– Да?

Он кивает.

– Я подумал, что мы могли бы прогуляться там сегодня. Должно быть весело.

Я киваю и расслабляюсь, потому что он ведет себя, словно ничего не произошло, как будто он не говорил того, что требует ответа, который я так и не дала.

Порт-стрит представляет собой мощеную площадь, очень близко расположенную к тому месту, где проходил фестиваль. Это ловушка для туристов, заполненная киосками с морскими сладостями, антикварными магазинами и сувенирными лавками, наполненными такими вещами, как высохшие морские звезды, бутылки окрашенного песка с пляжа, деревянные парусники и воздушные змеи.

И вот почему двадцать минут спустя я стою там и нахожу немного парадоксальным то, что из всех мест в этом городе он привел меня в то, которое больше всего напоминает об океане, но я стараюсь придать этому другое значение.

Он пытается делать нормальные вещи. Те, что наши одноклассники делали всю свою жизнь. Гулять. Посещать достопримечательности. Кроме того, он знает, насколько я одержима океаном. Я ненавижу океан из-за проклятия, но Эрик думает, поскольку есть надежда, что он снимет проклятие, я смогу полюбить океан.

Есть в этом что-то неправильное, поскольку он никогда не спрашивал, думаю ли я так же. Он предполагает, что я полюблю океан, но он, похоже, забыл, что это по-прежнему то место, где я кого-то убила.

Почему он никогда не спрашивал, что произошло той ночью? Почему он никогда не спрашивал, какой я была до того, как он приехал сюда?

Но я также никогда не спрашивала его о подобном. Я никогда не думала о том, каким он был в своей прежней школе.

Была ли я так ослеплена желанием жить нормальной жизнью, что никогда по-настоящему не смотрела на парня, стоящего рядом со мной?

Эрик тянет меня по тротуару, и я пытаюсь перестать думать о... обо всем. Он старается. На самом деле. И он любит меня. Или, по крайней мере, так думает.

Но я до сих пор не знаю, что чувствую к нему. Последние несколько недель были как в сказке, но причина в том, что сказки не реальны. Они кажутся... удивительными на страницах книг. Но кто утруждает себя тем, чтобы заглянуть глубже? Кто знает еще что-нибудь о прекрасном принце Золушки – кроме того, что он красив?

Признание Эрика этим утром заставило меня по-другому взглянуть на вещи.

Я сглатываю и пытаюсь переключить свое внимание на место, куда меня ведет Эрик. Я жила в этом городе так долго, но прошли годы с тех пор, как я была в этой его части. По левую сторону улицы расположены магазины и рестораны. По правую сторону находится пристань, где всегда швартовались нагруженные рыбацкие лодки. В это время года все спокойнее, большинство лодок находится вдоль доков, соленая вода омывает их бока.

Моя рука в руке Эрика, наши пальцы переплетены. Сегодня это ощущается иначе. Словно он держит меня крепче.

Сегодня я надела летнее платье с рукавами длиной в три четверти и юбкой, что прикрывает мои лодыжки. Немного прохладно для него, поэтому сверху я накинула кардиган, а на ноги обула милые балетки. Наверное, я мечтаю о лете, таком беззаботном. Эрик надел джинсы цвета индиго и темно-зеленый свитер. Короткая молния свитера не застегнута, поэтому широкий воротник спадает на плечи. Вдвоем мы, должно быть, кажемся милой парой. Он, с внешностью Адониса, и я, сирена, красивая не смотря ни на что. Каждый раз, когда он поворачивается ко мне, улыбаясь своей теплой, счастливой улыбкой, у меня перехватывает дыхание, – его глаза так сильно напоминают мне мои собственные.

Он был таким милым, пытаясь оправдать мои ожидания, приглашая меня на столько свиданий. Он делал все, о чем я просила, и никогда не требовал ничего взамен. Так почему бы мне не чувствовать нечто большее по отношению к нему?

Мы с Эриком заходим в магазин сувениров. Он отпускает мою руку и подходит к морским сладостям. Он поднимает на меня одну из его темных густых бровей и кивает в сторону сладостей. Я пожимаю плечами, а затем киваю, поэтому он берет один из чистых пакетов и большим металлическим совком начинает накладывать сладости разных вкусов в него.

Я бы никогда не подумала, что он сладкоежка. По какой-то причине этот факт не выходит у меня из головы. Я не знаю, какие конфеты он любит. Большая ли у него семья? На что были похожи последние восемнадцать лет его жизни, были ли они наполнены такой же трагедией и страданиями, как мои собственные. Он говорил, что его отец – никс, а мама – сирена... Они все еще любят друг друга? Любит ли их Эрик?

Я разворачиваюсь и пересекаю комнату, рассматривая различные переоцененные новинки. Начинаю с доллара из песка. Он гладкий, безупречный. Я провожу по нему своим пальцем, глядя на морскую звезду в центре. Когда-то она была живой.

Я бросаю его обратно в корзину. Вся эта сторона заполнена морскими звездами, ракушками, даже засохшими рыбами и морскими коньками. Их красота изуродована. Мне хочется выбросить корзину, а ее содержимое купить, принести на пляж, и найти какой-то способ оживить всех.

Если бы сирены были поменьше, многочисленнее, возможно, они бы высушили и меня и положили в корзину рядом с ракушками.

Эрик подходит, оборачивает руку вокруг меня, как будто это самая естественная вещь в мире, и держит пакет со сладостями. Я киваю. Он даже не смотрит на корзины рядом со мной.

Я наблюдаю за тем, как он начинает уходить, и вспоминаю, как он выглядел в смокинге вчера вечером. И тогда, я думаю о том, как провела последний час с Эриком, пытаясь вести себя как обычный подросток, чего мне всегда хотелось.

И все же, несмотря на все обещания Эрика, на все, что он дал мне, я чувствую себя странно... опустошенной. Беспокойной. Иногда, быть с Эриком ничем не отличается от того, чтобы быть Снежной королевой. Он не пробуждает меня к жизни так, как это делает Коул. Ему не хочется знать, чего я боюсь.

Он даже не знает, кто я, и, кажется, его это не беспокоит. Не в смысле, кто я для него.

А в том смысле, что я из себя представляю.

Эрик берет свой пакет со сладостями и выводит меня на улицу. Мои балетки стучат по тротуару, в то время как он притягивает меня к бедру. Он снова улыбается в своей теплой, притягательной манере, как бы упрощая все для меня. Впервые за несколько часов его улыбка подобна погружению в воду.

Я улыбаюсь ему в ответ, когда он открывает для меня дверь в кафе-мороженое, и захожу в искусственно освещенное помещение. Он что-то говорит. Его губы двигаются, в то время как он смотрит прямо на меня.

И тут я понимаю, что не слышала ни слова из того, что он сказал мне за последние десять минут.

А затем я понимаю, что он этого даже не заметил.

Глава 29

Выбрав маршрут по пляжу, мы с Эриком возвращаемся к нему домой, держась за руки. Я чувствую себя странно из-за этого, и мне хочется забрать свою руку из его, но боюсь напомнить ему тем самым о нашем неловком моменте этим утром, о котором он, кажется, забыл.

Мои балетки болтаются на пальце. Мои босые ноги погружаются в песок, который застревает между пальцами. Песок, вдруг, кажется глубже, плотнее, как будто он пытается поглотить меня.

Только Эрик может дать мне все, что я когда-либо хотела. Он – единственная гарантия тому, что я никогда не превращусь в свою маму. Без него я никогда не смогу уберечь Коула и всех остальных от самой себя.

Только с Эриком я могу быть нормальной. Но мне бы хотелось, чтобы он больше интересовался мной. Чтобы он задавал мне вопросы, которые имеют значение. Любимое мороженое? Легко. А как насчет моего самого большого страха? Самой большой надежды? Разве ему это не интересно?

Все получится, только если я полюблю его... но что, если я не смогу?

Потому что в случае с Эриком, его так просто держать на расстоянии вытянутой руки. Так легко держать все свои мысли и чувства глубоко внутри, никогда не позволяя им выйти наружу.

Никогда не ошибаться. С ним все крутится вокруг проклятия, и ничего вокруг...

Меня.

Мы возвращаемся в домик на пляже и падаем на диван, и я ощущаю такую усталость, как никогда прежде. Эрик разминает мои плечи, в то время как мы сидим молча, звуки океана доносятся сквозь открытые окна. Я никогда не чувствовала себя настолько измученной, обессиленной. Мне хочется свернуться клубком, и пусть мир проходит мимо меня.

– Ты в порядке?

Он наклоняется вперед, проводя губами вдоль моей шеи, обжигая дыханием мою кожу. «Ты в порядке?» лишь напоминает мне о Коуле. Обо всех его вопросах. И о том, как он, встречаясь со мной взглядом, кажется, смотрит глубоко в мою душу, желая услышать настоящий ответ. Почему я чувствую, что Эрик спрашивает это только потому, что думает, он должен? Почему я чувствую, как будто ему не нужен ответ?

У меня нет причин так думать. Он никогда не сделал ничего плохого. По крайней мере, не специально.

Я киваю, но не произношу ничего вслух.

– Мне показалось, что ты немного отрешенная... с самого утра, – говорит он.

Он не добавляет «с тех пор, как я сказал, что люблю тебя», но я знаю, что он так думает. Я смотрю на свои руки, сжимая их вместе. У меня во рту так пересохло, словно кто-то высыпал целый пакет ватных шариков в мое горло.

– Эрик...

Мой голос замирает, слабый и тихий.

– Да?

Он прижимает меня к себе, затем снова отстраняется назад, облокачиваясь о спинку дивана. Я наслаждаюсь тем, что, наконец, получила немного пространства, чтобы дышать.

– Ты когда-нибудь чувствовал, что… возможно, должно быть что-то бόльшее?

Воздух становится тяжелым, тишина – оглушительной. Я представляю, как он смотрит мне в затылок, часто моргая.

– Большее, чем что?

Я кручу синий браслет вокруг своего запястья.

– Я не знаю. Как… как нечто более… глубокое или что-то в этом смысле, – я разворачиваюсь, чтобы посмотреть ему в глаза. – Похожее на... химию. Сильное притяжение, или желание, или... что-то еще.

Боже, я все порчу.

Я ерзаю, пытаясь устроиться удобнее, но нет такого положения, которое облегчило бы мое состояние. Но в любом случае, это не имеет значения. Как бы я ни села, я могу ощущать, что его глаза прожигают мою кожу.

– Это ты о Никки с Коулом на танцах?

– Что? Нет, я имею в виду... не совсем. Я не знаю.

Я отстраняюсь от него и сажусь на другую сторону дивана. Я хочу непосредственно видеть его, чтобы мне не пришлось гадать о выражении его лица.

– Тебе не кажется, что мы слишком стараемся? Вообще была бы я тебе небезразлична, если бы не была сиреной?

Его губы сжаты, его глаза вспыхивают.

– Что? Конечно. Я же говорил тебе... Я люблю тебя. Не из-за того, что ты сирена.

Он откидывается назад и несколько секунд смотрит вдаль, на пляж, через большое панорамное окно. Затем, так же быстро, он снова смотрит на меня.

– Это то, что тебя беспокоит? Что мне наплевать на тебя? Или, что я делаю это только из-за того, кем ты являешься?

– Ну... да. Понимаешь, я просто не знаю, по-настоящему ли это? Или мы просто принуждаем себя.

Эрик меняет свое положение на диване, оставляя между нами пространство. Он берет мои руки в свои.

– Я уверяю тебя, что все это по-настоящему для меня. Ты... удивительная. Милая и красивая, и умная. Не из-за того, что ты сирена, клянусь. В смысле, конечно, это то, что привело меня к тебе. Но я никогда не остался бы, если бы не думал, что это может быть чем-то настоящим.

Я выдыхаю воздух через губы, а затем смотрю на него, в его темно-синие глаза, которые так сильно напоминают мне те, что я вижу в зеркале.

– Я просто чувствую, что мне нужно узнать тебя. Как человека, не как... никса.

Он кивает.

– Конечно.

– Возможно... Возможно, нам следовало бы немного притормозить?

Его брови нахмурены.

– Что ты имеешь в виду?

– А то, что все произошло так быстро, и я не в состоянии осмыслить это, потому что мы так много вместе, и все постоянно меняется. Мне просто нужно время, чтобы подумать. Я хочу несколько ночей поплавать, как раньше, и провести время с бабушкой, и просто позволить всему... идти своим чередом, понимаешь? Я просто чувствую себя выбитой из колеи, и мне нужно время, чтобы приспособиться ко всему.

Мой голос слегка дрожит. Я даже не знаю, почему я делаю это, чего я хочу. Вина затопляет меня изнутри, когда я вижу болезненное выражение на его лице. Он протягивает руку и берет мою.

– Ты уверена? Мое восемнадцатилетие приближается, и как ты успеешь влюбиться в меня, если мы не вместе? Я не могу убить кого-то, Лекси. Не могу.

Он сжимает мою руку слишком сильно. Я освобождаю ее, а затем встаю.

– Пожалуйста. Всего лишь пару дней, хорошо? Позволь мне привыкнуть к этому. Я не бросаю тебя, клянусь.

Он начинает вставать, но я протягиваю руку, и он неохотно садится снова.

– Два дня?

Я киваю, у меня в горле растет ком.

– Ладно, – говорит он. – Я могу справиться с этим. Но мой день рождения менее чем через неделю. Я не могу дать тебе больше времени.

– Спасибо, – говорю я.

Я наклоняюсь вперед, прижимая губы к его губам. Одной рукой он берет меня за щеку, его пальцы касаются затылка, и притягивает меня ближе, пока наш поцелуй не становится таким долгим, что я лишаюсь воздуха.

Я отстраняюсь от него, его вкус на моих губах.

– Я вернусь через пару дней, – говорю я.

– До встречи, – говорит он.

Я киваю, а затем оставляю его сидеть на диване, окруженного запахом океана.

Глава 30

В ту ночь, паркуя свой автомобиль на привычном месте, я замечаю джип, стоящий рядом с деревом.

Джип Эрика. Он сидит за рулем своей темной машины, наблюдая за мной. Его глаза невозможно рассмотреть, поскольку их скрывает тень.

Он поворачивается в мою сторону, в то время как я сижу, стиснув зубы, и сжимаю руль руками так сильно, что мне становится больно. Долгое время мы просто смотрим друг на друга, и ни один из нас не двигается. Что он здесь делает? Он должен был дать мне немного пространства. Я знаю, что он напуган, но это всего лишь два дня. Я не бросаю его. Мне просто нужно немного времени подумать.

В темноте я вижу, как он отстегивает свой ремень безопасности. Я не выхожу из машины, когда он соскальзывает со своего сиденья и направляется к моей двери. Я опускаю окно.

– Привет, – робко говорит он.

– Что ты здесь делаешь? – Мой голос звучит немного рассерженно, и я стараюсь подавить гнев. – Кажется, ты собирался дать мне пару дней.

Он опускает взгляд на кольцо для ключей, свисающее с его пальца.

– Я знаю, но меня немного беспокоит, что ты отдаляешься.

– Эрик. Серьезно. Мне нужно немного пространства.

– Ты уверена?

– Да, – мне трудно не кричать при этом.

– Хорошо, извини, я не собирался приезжать сюда, но, прежде чем осознал, уже поднимался по гравийной дороге.

Я ложу свою руку поверх его.

– Пожалуйста. Просто дайте мне пару дней. Клянусь, все получится. Хорошо?

– Конечно.

Он наклоняется и долго целует меня, при этом я чувствую, как мое тело реагирует на него. Когда он уходит, я не могу не задаться вопросом, не это ли он планировал изначально. Возможно, он думал, что поцелуй заставит меня передумать, и я захочу, чтобы он остался со мной. Я сижу в машине и наблюдаю, как он уезжает. Я не двигаюсь, пока его фары не скрываются на гравийной дороге.

На самом деле, я не двигаюсь еще долгое время, мои глаза прикованы к месту, где я в последний раз видела свет от задних красных фар его машины.

Эрик очень сильно переживает по этому поводу. Я действительно его понимаю, и мне это не нравится.

Наконец, я отстегиваю ремень безопасности и выбираюсь из автомобиля. Снаружи холоднее, чем мне казалось. Я тянусь обратно в Тойоту и беру черный стеганый жакет с меховым капюшоном. Затем надеваю его и застегиваю до самого подбородка. Я засовываю руки в карманы и направляюсь в сторону деревьев, оказываясь в их тени. Мои кроссовки увязают в густом мхе дорожки, а джинсы цепляют папоротник, сквозь который мне приходится пробираться. Я делаю несколько глубоких вдохов через нос, наслаждаясь приятным запахом влажного леса.

Сегодня я иду медленно, не спешу добраться до озера. Желание петь увеличивается, мелодия застревает в горле, в то время как я прокладываю путь через лес.

Как и всегда жажда воды только усиливается.

Тьма сгущается больше прежнего, образуя единый покров из проливного дождя и бархатного неба. К тому времени, когда я выхожу на поляну рядом с озером, желание петь возрастает настолько, что заставляет меня дрожать в предвкушении.

Я сбрасываю свою одежду и захожу в знакомые воды, быстро ныряя в глубину. Я остаюсь под водой дольше обычного, пока мои легкие не начинают умолять о кислороде. Ледяная вода окутывает меня, но я не чувствую холода. Я ощущаю себя сидящей в теплой ванне, каждая мышца расслабляется в воде.

Наконец, я выныриваю вдохнуть воздуха, и едва мое лицо оказывается на поверхности, начинает литься песня. Мой голос громкий и ясный, в то время как я позволяю себе раствориться в мелодии, более настойчивой, чем та, что я пела каждую ночь за последние несколько недель.

Я проплываю лишь половину круга, когда песня затихает, и у меня появляется ощущение чего-то неправильного.

Я плыву вперед, глядя через озеро на мое дерево. Моя одежда все еще находится там, но Эрика поблизости нет. Я моргаю, затем разворачиваюсь, осматривая берег и линию деревьев.

Эрика не видно.

А затем во мне что-то щелкает. Ощущение похожее на то, когда я убила Стивена. Словно желание петь не просто исчезло, а как будто была удовлетворена глубокая потребность. Такое же странное сумасшествие, что заставило меня смеяться и плескаться, чувствуя странную эйфорию, когда Стивен тонул всего в нескольких десятках метров от меня.

Внезапная стремительная паника затапливает меня. Тишина звенит в ушах, в то время как мой желудок начинает делать сальто снова и снова.

Я поворачиваюсь, затем еще раз, отчаянно пытаясь выяснить, где он. Кем бы он ни был.

И вот, я вижу тело.

– Нет! – звук, что я издаю, больше похож на крик дикой кошки, чем на мой собственный голос.

Я бросаюсь к телу, плавающему менее чем в пяти метрах от меня, лицом вниз, безвольно, как щепка. Я даже не останавливаюсь, чтобы посмотреть, кто это. Я просто переворачиваю тело и хватаюсь за воротник рубашки, тяну его за собой, в то время как отталкиваюсь, набирая обороты, пока вода не начинает нести меня быстрее, чем когда-либо. Мои ноги находят землю, и я прилагаю усилия, чтобы вытащить его на берег. Впервые, я смотрю вниз на бледное лицо и встречаюсь со своим худшим кошмаром.

Коул.

Нееет. Животный крик вырывается из моего горла. Только не Коул. Кто угодно, только не Коул.

О Боже, нет. Как так вышло? Я сделала все, что было в моих силах, чтобы держать его подальше от озера, подальше от меня. Я не могла убить его. Я не смогу пройти через эту боль, убив снова.

Когда-то красивые карие глаза Коула теперь остекленевшие и безжизненные, смотрят вверх. Его темные вьющиеся волосы прилипли ко лбу и вискам. Его кожа мертвенно бледная, холодная. Он не дышит.

Без раздумий я надавливаю ему на грудь. Зажимая нос, я проталкиваю воздух в его легкие. Это в точности так же, как в тот отчаянный момент со Стивеном, когда я пыталась вернуть его, прежде чем поняла, что жизнь уже покинула его когда-то сильное тело.

Этого не может произойти. Не снова. Я не позволю этому случиться. Я не могу так поступить с Коулом, единственным за последние два года человеком, который пытался узнать меня настоящую.

Хотя мне практически нечем дышать, я не останавливаюсь. Я нажимаю на его грудь еще несколько раз. Как только я наклоняюсь, чтобы вдохнуть еще воздуха в его легкие, вода проскальзывает у него между губ. И внезапно, он начинает кашлять.

Я вскакиваю и делаю шаг назад, наблюдая, как он переворачивается на бок, откашливая воду. Он сгибается пополам, задыхаясь.

Прежде, чем я осознаю, что делаю, я отступаю назад, стягивая свою одежду с ветки позади меня, и скрываюсь в тени. Он подтягивает колени и встает на них, все еще кашляя, одной рукой держась за живот, а другой – упираясь в каменистый грязный берег.

Как только его кашель успокаивается, и я понимаю, что с ним все будет в порядке, я бесшумно отступаю назад в тень. Я растворяюсь в ней, мои босые ноги несут меня прочь. Я уворачиваюсь от веток, корней и камней, переходя на яростный бег, желая оставить правду позади так же легко, как оставляю Коула откашливать воду из озера.

Гравий впивается в мои босые ноги, наказывая меня за мои ошибки.

Я почти убила.

Отвратительный страх поднимается в моем животе, и я едва сдерживаю себя, чтобы не вырвать, когда добираюсь до своего автомобиля.

Я почти убила.

С силой открываю дверь и забираюсь на сиденье. Затем сворачиваюсь в клубок и закрываю глаза, раскачиваясь назад и вперед.

Я почти убила.

Глава 31

На следующий день я остаюсь дома, потому что сыта школой по горло. Я прогуливаю, сославшись на болезнь, и в некотором смысле, это правда. Я больна проклятием. И меня тошнит от этой жизни.

Прямо сейчас я не вынесу встречи с Коулом. Не тогда, когда знаю, что едва не произошло. Что едва не совершила.

Весь день я не вылезаю из постели, в то время как в гостиной работает бабушкин телевизор. Тарелка супа, что она принесла мне, стоит не тронутой, остывшей, на тумбочке рядом с моей кроватью.

В руках я сжимаю игрушечную машинку Шевель, большой палец скользит по ее колесикам. Коул едва не последовал за Стивеном в могилу. А все из-за того, что я была слишком трусливой, чтобы рассказать ему, кто я на самом деле.

Я должна быть бесчувственной, бездушной. Такой, как сирены в мифах – машины для убийств, сосредоточенные на мести. И если это – правда, тогда почему боль переполняет мою грудь? И почему, будучи сиреной, я не могу получить то, чего желаю больше всего на свете?

И это не Эрик. Он был предназначен мне только потому, что я сирена. И поэтому ничем не отличался от меня, преследуя ту же самую цель. Он хотел, чтобы я разрушила его проклятие, и он хотел жизни, которую я могла бы ему дать, но он никогда не хотел меня.

Коул отличается.

И вот почему я боюсь увидеть его прямо сейчас. Пока я не встретилась с ним, пока не сделала то, что должна, у меня словно еще есть возможность быть с ним. Мечтать о том, что он не посмеется и не уйдет.

Но теперь я знаю, что не могу и дальше продолжать так жить.

Я должна рассказать ему.

Непрошеные слезы наполняют глаза, и я позволяю им скатиться по моим вискам.

В конечном итоге, женщины в моей семье всегда остаются ни с чем. Парни бросают нас, когда узнают правду. Вот только не уверена, смогу ли я пережить такое.

Я позволяю слезам затопить меня, оплакивая все, что, уверена, мне предстоит потерять, как только Коул узнает правду.

Но затем меня поражает мысль: возможно, он уже знает. Возможно, он увидел меня, прежде чем начал тонуть, прежде чем бездумно последовал в озеро.

Мои мечты и надежды, успевшие расцвети за последние несколько недель, сейчас увяли и погибли, утопая в моих слезах.

Я поворачиваюсь на бок, прижимая к себе подушку, и позволяю рыданиям сотрясать свое тело, плача так сильно, что становится трудно дышать. Я закрываю глаза, желая вернуть время на месяц назад, желая найти в себе силы с самого начала сказать ему то, что должна была.

На следующее утро я стою на школьном пороге перед входной дверью. Я не плавала вчера вечером, поэтому пребываю в дурном расположении духа. Я была близка к тому, чтобы поехать на озеро, но меня удержала вероятность столкнуться там с Эриком. Я бы позволила ему обнять меня, попытаться унять мою боль.

Я слабая. Слишком слабая. Поэтому я пряталась. И теперь мне нужно выдержать целый день занятий, а на часах только 8:00. Не представляю, как справлюсь с этим. Знаю только то, что после занятий вечером мне необходимо увидеться с Коулом.

Я задерживаю дыхание и открываю тяжелую входную дверь, попадая в шумный коридор. Вокруг меня носятся учащиеся, проталкивая себе дорогу к классам. Когда они проходят мимо меня, то не замечают изменений в моем взгляде, не видят, что я едва держусь на ногах. Я стискиваю зубы от боли. У меня такие ощущения, словно холл усеян осколками битого стекла и острыми жестянками, которые разрезают подошвы моих ног.

Появившаяся из ниоткуда рука сжимает мое запястье. Холодно, жестко, неприятно.

Я оборачиваюсь, подбадривая себя.

Но это не Коул. Это Эрик. Он странно смотрит на меня. В его затуманенном взгляде вспыхивает негодование.

– Ты должна была заехать сегодня утром.

Я дотягиваюсь своей свободной рукой к его и ослабляю хватку на моем запястье.

– Знаю, прости. Мне необходимо было уладить кое-какие дела. – Я встречаюсь с неожиданно надменным взглядом. И с трудом узнаю его сейчас. – Слушай, поговорим об этом позже. Ладно? Не сейчас. У меня слишком много дел.

В его глазах снова вспыхивает негодование, и внутри меня все сжимается. Я чувствую себя немного виноватой, но мне просто нужно пережить сегодняшний день и убедиться, что с Коулом все в порядке. Я все еще стою рядом с Эриком, настолько близко, что мне бы не понадобилось делать ни единого шага, чтобы поцеловать его, когда мой взгляд встречается с карими глазами Коула. В ту же секунду, как наши глаза встречаются, он быстро отводит взгляд в сторону и скрывается в холле. Эмоции внутри меня рвутся наружу.

Раздается пронзительный звонок, и нестерпимая боль раскалывает мою голову.

В тот вечер, когда от солнца остаются лишь оранжевые полосы на горизонте, я стою на пляже напротив дома Коула, мои кости и конечности все еще болят. Вижу, как за шторами в его комнате движется тень. Еще тридцать минут и я должна буду уехать. Неожиданно яркий закат озаряет большие грозовые облака, что собираются позади меня.

Уже должна была появиться на небе луна, но огромное скопление облаков заграждает ее. Мне необходимо плавать, но я не могу заставить себя уйти.

Налетает осенняя буря, и удар молнии над океаном освещает небо. Ветер треплет мои волосы, а позади меня разбиваются волны, дикие и непослушные. Холод пронзает меня сквозь мой голубой свитер, но я все еще стою и смотрю.

Дверь в его комнату распахивается. Мне хочется убежать, спрятаться, но я не двигаюсь. Я смотрю, как на небольшую террасу, что примыкает к его комнате, выходит Коул, останавливаясь ближе к дому, где навес защищает его от внезапного натиска дождевых капель, которые обрушиваются на меня.

Одна... Две...

Вспышка молнии рассекает почерневшее небо, освещая все вокруг, и в этот момент я понимаю, что Коул видит меня.

Он отклоняется назад и выключает свет на террасе, погружая себя в темноту, в то время как выходит под ливень. Его серая футболка моментально темнеет от дождя.

Мой свитер также промок, и даже мои кроссовки настолько влажные, что я могу ощущать воду на своих пальцах. Дождь такой, что за секунду промокаешь до нитки, а волосы превращаются в мокрые спутанные веревки. Мне нужно пошевелиться. Убежать. Скрыться. Но я застыла на месте, в то время как он сходит с террасы и идет по пляжу, а ветер продолжает завывать.

Он поднимается на невысокий песчаный холм и пересекает небольшое пространство, поросшее тростником. Прежде, чем я успеваю отреагировать, он оказывается прямо передо мной, дождь капает с его волос. Его футболка прилипла к мышцам на плечах и груди.

– Что, черт возьми, ты делаешь? – ему приходится кричать, чтобы я могла его услышать.

Но он разговаривает со мной. Стоит мне увидеть выражение его глаз, как в груди зарождается надежда.

Я не должна быть здесь, не должна этого хотеть. Я едва не убила его, и все же продолжаю стоять здесь, надеясь, что, как только скажу ему, кто я, – как только он поймет, что это я была на берегу озера, – он даст мне еще один шанс. Это невозможно, но все же я должна узнать.

Я просто не могу сдержать желания быть с ним. Может быть, это судьба, что он нашел мое озеро, и вернулся туда снова. Я не знаю, что он там делал, но значение имеет лишь то, что он был там.

Он – единственный, кто имеет значение. Он – единственный, с кем я захотела сблизиться, с тех пор, как узнала о себе правду.

И только с ним.

Снова сверкает молния, но ни один из нас не вздрагивает. Кажется, гром и молния достигли своего апогея, но мы все еще не двигаемся, не прерываем наших пристальных взглядов друг от друга.

– Просто ответь мне на один вопрос! – кричит он.

Шторм практически поглощает его слова, порывом ветра унося их вдаль. Он подходит ближе, и мне видно, как капли дождя стекают вниз по его переносице. Он стоит так близко, что практически наступает на мою обувь.

– Был ли я действительно небезразличен тебе? Хоть когда-нибудь?

Мои губы начинают предательски дрожать. Я не поддаюсь искушению сделать шаг назад, отступая. Вместо этого я киваю, в то время как слезы смешиваются с дождем и стекают по моим щекам. Мне трудно дышать. Я лишь всхлипываю.

Гнев в его глазах исчезает, и он протягивает руку, словно хочет вытереть мои слезы. Но в последнюю секунду, кажется, понимает, что это бесполезно. Вместо этого он заключает мои щеки в свои ладони.

– Тогда почему, Лекси? Почему ты с ним?

Я открываю рот, пытаясь сказать ему что-нибудь, что удержит его здесь, со мной, но тут раздаются раскаты грома, сопровождаемые ударом молнии.

И в то самое мгновение я принимаю решение. То, которое, в конце концов, скажет мне, может ли быть будущее у наших отношений. Я хватаю его за футболку и притягиваю к себе, крича на ухо:

– Я не могу объяснить. Но я могу показать тебе. Возьми свой iPod.

Мы сидим в моей машине рядом с озером и дрожим. Он – от холода, а я – ... от страха.

Однажды моя мама играла в эту игру. И это не закончилось ничем хорошим. Она показала моему отцу, кто она на самом деле, и он лишь сбежал. Мне больно думать об этом сейчас. Я никогда не была близка с ней, никогда не понимала ее, не могла осознать, почему она сделала такой выбор.

Но сейчас я все понимаю. Потому что та же слепая надежда переполняет меня. Мое сердце не желает соглашаться с доводами рассудка. И я следую за своим сердцем. Знаю, что играю с огнем, и могу обжечься так же, как и моя мать. Но я не могу быть с Коулом, если не расскажу ему свои тайны.

Ложь едва не убила его. Из-за лжи погиб парень моей мамы. Играть в ложь – опасно.

Так же возможно и то, что он не будет моим, когда узнает обо мне правду. Но я должна попробовать. Я не могу больше так жить, не попытавшись.

Он – единственный заставляет меня чувствовать себя живой.

– Готов? – спрашиваю я, практически шепотом.

Дождь утих, оставив после себя крошечные полосы на окнах. Коул одел куртку, но я не потрудилась переодеть свой влажный свитер и джинсы. Мои пальцы мокрые внутри сношенных кроссовок. Он всматривается в меня в темноте.

– Я не понимаю, почему мы здесь.

– Поймешь. Идем.

Я толкаю, открывая, свою дверь, и она издает свой привычный скрип, только сейчас он звучит как похоронный звон. Еще не поздно изменить свое решение, сделать вид, что я привела его сюда посмотреть на озеро, которое выглядит как десятки других вокруг. Но так ничего не решить. Так я не получу Коула.

Сейчас дождь лишь слегка моросит, и свет луны, изредка выглядывающей из-за облаков, позволяет нам увидеть дорогу. Забавно, что настолько близко к океану бури утихают так быстро.

Коул спотыкается о корень и врезается в меня. Он не привык к таким прогулкам, не умеет хорошо ориентироваться в темноте, как я. Должно быть, прошлой ночью он был с фонариком. Когда он снова спотыкается, я беру его за руку, наслаждаясь чувством его ладони в моей, в то время как веду его по дорожке, которую знаю на память. Навес из лесных деревьев заслоняет оставшийся свет.

– Подожди, – говорит он, останавливая меня за руку. – Я был здесь прежде...

– Знаю, – говорю я, снова увлекая его за собой.

Мне нужно разобраться со всем, прежде чем я передумаю.

Его рука такая теплая, и это сводит меня с ума. Я хочу развернуться, обнять его и поцеловать, вкладывая в поцелуй все свои чувства. Но вместо этого, я заставляю себя идти, игнорируя разгорающийся в венах огонь.

Мы выходим на поляну, и луна освещает озеро.

– Я был здесь. Две ночи назад..., – говорит Коул, в его голосе слышен еле улавливаемый страх. – Так странно, я...

– Знаю, – говорю я. – В этом-то и дело. Я видела тебя на этом озере больше месяца назад. Зачем ты приезжал?

– Я много раз бывал здесь. Не конкретно на этом озере, но в лесу. Просто, чтобы побыть вдали от всего. В ту ночь я блуждал бесцельно, в конечном итоге оказавшись здесь, хотя должен был уже возвращаться домой, но ночь была такой тихой, что мне не хотелось уезжать. Если ты была здесь, тогда почему не...

– Потому что я не хотела, чтобы ты возвращался. Но ты вернулся. Ты не понимаешь: это озеро мое.

Он поднимает брови.

– Но ведь оно является частью заповедной системы. По крайней мере, я так думал. Одна из моих любимых тропинок находится немного дальше, вниз по гравийной дороге. Но этого озера нет на картах.

– Знаю. Вот почему оно мое.

У Коула такой вид, словно он собирается что-то сказать, а затем останавливает себя, снова переводя взгляд на озеро. Я веду его к дереву, где стояла в тот вечер, наблюдая за ним. Воспоминания обрушиваются на меня, словно это происходит прямо сейчас: кора врезается под ногти, в моих венах закипает ярость.

Возможно, если бы я тогда узнала, кем он станет для меня, как сильно полюблю его, то смогла бы избежать всего этого. А теперь я собираюсь сделать то, чего никогда не планировала совершать.

Рискну всем ради парня.

Думаю, просто такие мы, сирены, на самом деле. Ставим любовь превыше всего. Не можем жить без нее, как только находим. И я уверена, что у нас с Коулом не просто мимолетное увлечение. Он – тот самый, единственный. Я нуждаюсь в нем. Хочу его.

Люблю его.

– Хочешь узнать, что на самом деле произошло со Стивеном?

Он находит мои глаза, и я встречаю его взгляд, больше не пытаясь скрывать своих секретов. Затем он кивает.

В течение мучительно долгой секунды я смотрю вниз на грязь между нашими ногами и делаю глубокий вдох. Я должна это сделать. Должна. Я едва не убила его, скрывая правду.

Слова, которые я так долго пыталась держать в себе, выходят одним быстрым потоком:

– Той ночью на вечеринке около одиннадцати Стивен пригласил меня наверх. Я последовала за ним на террасу, но, когда добралась туда, то едва могла расслышать его голос, поскольку у меня было ощущение, словно океан шумит прямо в ушах. У меня появилась... необъяснимая необходимость поплавать. Поэтому я попросила его пойти со мной, на пляж.

На его лице застыло выражение, словно мои слова отнимают у него все жизненные силы. Не уверена, что правильно истолковала его выражение, поскольку нас окружает темнота с ее странными тенями.

Я сглатываю. История станет только хуже.

– Мы спустились на пляж, и я почувствовала такое странное, возбуждающее головокружение. Похожее на прилив адреналина, но в тысячу раз сильнее. Мы разделись и зашли в воду. Но как только я оказалась в воде, сразу же уплыла от него. Я... Я начала петь. А потом следующее, что помню, как все стихло, и я не могла найти Стивена. Я поплыла к берегу, а потом я... затем... Я нашла его. Плавающим лицом вниз.

Похоже, Коул медленно прокручивает в голове сказанные мною слова, его яркие карие глаза потемнели в тусклом свете луны.

– Ты не можешь чувствовать себя ответственной за это. Он сам решил зайти в воду той ночью. Я читал полицейские отчеты. Это не твоя вина.

– Нет, Коул. Моя.

Он моргает и останавливается. Переводит взгляд на озеро. Что-то мелькает в его глазах. Проблеск страха?

– Я не хотела убивать его. Никогда не хотела, чтобы он утонул. Вот в чем заключается правда. Я не понимала, что делала, когда пела. Я вообще не осознавала, что пою. Но теперь я знаю, кто я. Знаю, почему хотела плавать. Я заманила его в воду, где он утонул. Я – сирена. Вот, кто я на самом деле.

Все это время он не двигается. Часы тикают, и тикаю, и тикают. А затем я вижу, как начинают крутиться шестеренки в его голове.

– Я был здесь несколько ночей назад. Помню, как пришел сюда, но потом... я словно потерял сознание. Следующее, что помню, как, задыхаясь, откашливал воду.

– Это была я. Мне пришлось... вытянуть тебя из озера и сделать искусственное дыхание.

– Ты спасла меня?

– Ты что не слушаешь? Я топила тебя!

Лес погружен в гнетущую тишину, не слышно ни сверчков, ни птиц. Я только что рассказала ему все, а он просто стоит, даже не моргая. Мне хочется, чтобы он накричал на меня или начал обвинять во всем, или просто убежал, потому что тогда бы я знала, о чем он думает. Его молчания достаточно, чтобы у меня появилась надежда, но каждый раз прежде надежда лишь ранила меня.

– Я не понимаю. Зачем ему... зачем мне было заходить в воду?

– Будет проще, если я покажу тебе, – я делаю очень глубокий вдох. Вот этот самый момент. – Ты принес свой iPod?

Он кивает и вытягивает из кармана своих мешковатых джинсов крошечный красный предмет.

Я смотрю на него. Вот и мой запасной план. Пока у него в ушах будут эти маленькие наушники, он не сдвинется со своего места под деревом. Не будет отчаянно пытаться последовать за мной в озеро.

– Поставь громкость на максимум. И выбери что-нибудь потяжелее. Рок, например.

Некоторое время он возится с управлением, и из наушников взрывается настолько громкая и тяжелая музыка, что я могу ее слышать со своего места в метре от Коула.

– Дай мне свой ремень.

Он поднимает бровь, но делает то, о чем я его прошу, вытягивая ремень из петель. Я сжимаю кожаное изделие в своих руках, в то время как веду Коула к большому кедру позади нас.

– Ты мне доверяешь? – спрашиваю я, вглядываясь в его лицо в темноте.

Вдруг он убежит прямо сейчас? Вдруг ему не хочется знать того, что я собираюсь показать?

Он кивает, сглатывая, и в его широко раскрытых карих глазах, всегда излучающих искренность, нет настороженности. Даже после всего, что я ему рассказала, всего, что я совершила, вижу, что он действительно доверяет мне, и лишь Богу известно, почему.

– Одень наушники.

Он вставляет «вкладыши» в уши, немного при этом поеживаясь из-за громкости.

Он тянется к настройкам громкости, но я ложу свою руку поверх его и качаю головой. Он оставляет все, как есть, и ложит iPod в передний карман своих выцветших джинсов.

Я беру его руки и завожу их ему за спину. Затем плотно затягиваю петлю из ремня вокруг его запястий до тех пор, пока он не оказывается пригвожденным к дереву с руками за спиной. Я обхожу его, останавливаясь перед ним, и смотрю ему в глаза. Его взгляд встречается с моим в поисках ответов. Он открывает рот, словно хочет что-то сказать, но потом, кажется, понимает, что все равно не услышит моих слов из-за громкости iPod-а. Не имея другого способа обратиться, он просто стоит, сомкнув губы, с вопросом в глазах.

С этого момента моя жизнь изменится.

К лучшему или нет, но я должна показать ему, кто я на самом деле. Мне хочется закрыть глаза и загадать желание, но вместо этого я наклоняюсь вперед и прижимаюсь своими губами к его. Возможно, это мой последний шанс поцеловать Коула, и я не собираюсь упускать его. Он наклоняется ко мне, натягивая сопротивление пояса. Я обхватываю ладонями его лицо, и позволяю поцелую продлиться дольше, чем следовало бы.

Затем отстраняюсь. Я отступаю назад и расстегиваю свои мокрые джинсы, спуская их по ногам. Его взгляд опускается вниз, а глаза широко распахиваются. Я не разрываю зрительного контакта с ним, в то время как снимаю свой свитер через голову.

– Лекси..., – начинает он, его голос звучит громче, чем он предполагает из-за громкой музыки в наушниках.

В лесной тишине его голос разносится эхом.

Я прикладываю палец к своим губам, заставляя его замолчать, и надеюсь, что он не заметит, как я нервничаю, зная, что он смотрит на меня, в то время как я стою практически голая, но понимаю, что у меня нет другого выбора. Он осматривается вокруг, как будто ожидает обнаружить того, кто наблюдает за нами. Из-за моего поведения, темноты и музыки, ревущей в ушах, он должен быть сбит с толку, думая, что я сумасшедшая.

И, возможно, так оно и есть. Мои босые ноги становятся холодными на грязном берегу, но я ни на минуту не могу отвести глаз от напряженного, смущенного выражения на лице Коула. Я привязала его к дереву посреди леса, а сама стою полуголая.

Я отступаю назад до тех пор, пока не чувствую воду на своих пальцах. И лишь тогда останавливаюсь.

– Ты меня слышишь?

Коул смотрит на меня непонимающе. Он не может расслышать моих слов.

Хорошо.

Я отворачиваюсь от него, затем делаю глубокий но-вовсе-не-успокаивающий вдох, и ныряю.

Задерживаюсь под водой. Надолго. Я плаваю кругами и пытаюсь успокоить свое колотящееся сердце. Я знаю, что когда окажусь на поверхности, переливающегося блеска моей кожи будет достаточно, чтобы он осознал правду.

Кроме того, он должен увидеть, как долго я могу обходиться без воздуха.

Наконец, я выныриваю, подавляя желание петь. Мне нужно убедиться, что он до сих пор в наушниках, поэтому я разворачиваюсь, чтобы посмотреть на него. Он по-прежнему связан, наушники на месте. Он смотрит на меня совершенно неподвижно. Словно статуя.

Нет... стоп. Что-то не в порядке с выражением его лица. Это не шок, или смятение, или тысячу других эмоций, которые я ожидала увидеть. Это... тревога? В действительности он боится меня? Я не ожидала увидеть настоящий страх, неподдельный ужас...

Мое сердце разбивается на тысячи осколков. Он искренне напуган и смотрит на меня так, словно я собираюсь затащить его в воду и убить там или что-то в этом духе. Мы не в силах отвести взглядов друг от друга, и я просто плаваю на месте, завороженная страхом в его глазах.

А затем он двигается.

И я осознаю, что он больше не привязан к дереву.

А? Тени перемещаются и приобретают очертания. И вот вырисовывается полная картина. От дерева отходит Эрик. Луна освещает его лицо, отбрасывая странную, мрачную тень ему под глаза. Он одаривает меня кривой улыбкой, посылая озноб по моей спине. Он делает еще один шаг по направлению к нам с Коулом.

Страх распространяется во мне словно рябь на воде. Спускается вниз по моей спине, оседая в животе. Во взгляде Эрика читается победа. Словно он выиграл. Что он делает?

И тогда все становится еще хуже. Из-за другого дерева выходит Сиенна, одной рукой держась за кору дерева, как будто это единственное, что удерживает ее на ногах.

Она одета в пижаму. Почему-то это первое, на что я обращаю внимание. На ней фланелевые брюки и темно-серая футболка, вероятно, позаимствованная у Патрика. Кажется, я застряла на пижаме, словно она самая важная часть этой головоломки. Неужели Эрик поехал к Сиенне домой, выдернул ее из постели, чтобы привезти сюда?

Во мне поднимается паника. Сколько же она видела? Я пытаюсь прочитать это по выражению на ее лице и понимаю – достаточно. Она видела достаточно. Я кусаю губу. Да так сильно, что выступает кровь.

Зачем Эрику понадобилось делать это? Зачем ему понадобилось портить все одним махом?

Я бросаюсь вперед, пока мои босые ноги не ступают на грязный берег, и выхожу из воды. По моим волосам и телу стекает вода. Я делаю несколько торопливых шагов, стесняясь, что на меня смотрят посторонние, в то время как я практически голая. Инстинктивно я направляюсь к своей одежде, но она отсутствует. Кто-то украл ее.

Я начинаю отступать назад, чтобы скрыть свое тело в воде, но от этого моя кожа меняется. Мне не хочется видеть переливающуюся чешую на своих ногах. Я не уверена, чего хочет Эрик, хотя он и контролирует ситуацию. Хочет ли он, чтобы я оставалась в воде или чтобы вышла из нее?

И почему он привел сюда Сиенну? Чтобы полностью разрушить мою жизнь? Он запаниковал, потому что я оттолкнула его?

Я делаю еще несколько шагов, и таким образом полностью оказываюсь на берегу. Я должна быть смущена, попросить какую-нибудь одежду, но я слишком зла, чтобы думать об этом. Как Эрик мог такое сделать? Неужели он настолько отчаялся, что пытается отделить меня от всех остальных? Неужели он думает, что изолировав меня, каким-то образом выиграет?

– Что, по-твоему, ты делаешь? – мой голос должен был звучать сердито, требовательно, но вместо этого получается жалким и дрожащим.

– Убеждаюсь в том, что получу то, что заслуживаю.

Он стоит так, словно владеет озером, с расправленными плечами и дерзкой ухмылкой на губах.

Он совсем не похож на того парня, с которым я провела последние несколько недель. Совершенно.

– Что, черт возьми, это значит?

– А то, что я очень много работал над этим и не позволю тебе помешать мне.

– Что ты такое? – Сиенна подается вперед.

Ее розовые тапочки утопают в грязи, в то время как ветер, оставшийся после шторма, треплет ее волосы. Теперь она в нескольких сантиметрах от меня. Ее руки сжимаются и разжимаются в кулаки, и я готовлю себя к тому, что она собирается ударить меня.

Но этого не происходит. Я моргаю. Кажется, Сиенна в шоке и не знает, что сказать мне, или почему вообще говорит. Ясно одно: она не понимает ничего из того, что здесь происходит.

– Ты приехала сюда на своей машине? – спрашиваю я.

Она моргает.

Я смотрю мимо нее на Эрика, который теперь пытается удержать Коула под контролем, в то время как тот больше не привязан к дереву. Не знаю, как ему удалось отвязать его от дерева, а руки оставить по-прежнему связанными за спиной. Я понижаю свой голос до шепота.

– Ты. Приехала. Сюда. На. Своей. Машине? – каждое слово я произношу отдельно, достаточно тихо, чтобы Эрик не смог услышать меня.

Слава Богу, Сиенна кивает.

– Уезжай. Пожалуйста, если ты доверяла мне хотя бы однажды, уезжай. И я клянусь тебе, что расскажу обо всем завтра. Обо всем. В том числе правду о Стивене. Но сейчас ты должна уехать.

Эрик понимает, что я сейчас делаю, и направляется ко мне, словно пытается остановить, его ухмылка превращается в хмурую гримасу. Он не рассчитывал на это. На то, что Сиенна послушает меня после того, как увидит, кто я такая. На то, что Сиенна не сойдет после этого с ума.

Одно долгое мгновение я смотрю ей прямо в глаза. Они так похожи на глаза Стивена, и мне трудно не отвернуться, когда боль закрадывается в мое сердце. И тогда... она разворачивается. И убегает. Ее светлые волосы рассыпаются по плечам, когда она перепрыгивает через бревно и ускоряет темп, в то время как ветки хрустят под ее ногами.

Крошечная часть меня расслабляется. А затем я поворачиваюсь к Эрику, удивленная тем, что он отпустил ее.

– Ты должен уйти. Ты же понимаешь, что это не правильно. Таким способом ты никогда не получишь то, что хочешь.

– Ты даже не знаешь, чего я хочу.

Он выглядит довольным, чем посылает волну страха по моей спине. В его глазах странный блеск удовлетворения, как у кота, который поймал канарейку.

Я стискиваю зубы.

– Тебе не удастся принудить меня к этому. Ты хочешь от меня вечности, а я даже дня не могу тебе дать. У нас никогда ничего не выйдет. Просто отпусти меня. Отпусти его.

Он только смеется.

– Ты так ничего и не поняла, да? Я не хочу от тебя вечности. Никогда не хотел, – говорит он, немного подталкивая Коула. – Я никогда не планировал влюбляться в тебя. Да, любовь может разрушить твое проклятие, но мне, черт побери, наплевать на это.

Он делает паузу, вглядывается в выражение моего лица и усмехается еще шире.

– Видишь ли, я не прόклят стать никсом. Я и есть никс. Навечно и всегда, существо из реки. На самом деле, это не так уж и плохо. У меня есть контроль над людьми. Я могу утопить их, когда ощущаю желание это сделать, – на его лице расползается жуткая улыбка. – И ощущаю я его довольно часто.

Глаза Коула распахиваются шире. Он уже понял, что в опасности. Этот Эрик способен на большее, чем любой из нас мог предположить. Он начинает отходить от Эрика, ко мне, но Эрик опережает его. Он хватает Коула сзади за рубашку.

Я не могу сдвинуться с места, поверженная жестокой правдой о том, кем на самом деле оказался Эрик, поверженная тем, что так глупо доверяла всем его словам. Просто я отчаянно нуждалась, чтобы они были правдой.

– Хоть что-нибудь из сказанного тобой – правда? Твоя мама действительно сирена?

Ухмылка возвращается на его лицо, в то время как он отрицательно качает головой, а потом она превращается в уродливую, высокомерную улыбку, как будто он только что захватил мир и собирается махать им передо мной, прежде чем закинуть его далеко-далеко. Он протягивает руку к Коулу и толкает его так резко, что Коул падает на колени. Поскольку он по-прежнему связан, то не сможет выставить руки, чтобы поддержать себя, так что просто упадет лицом вниз.

Я снова делаю шаг вперед, дрожа от страха, не совсем уверенная, есть ли какой-нибудь более логичный выход из сложившейся ситуации, кроме как накинуться на Эрика.

Эрик переключает свое внимание с Коула на мне. Что-то незнакомое сверкает в его взгляде.

– Ты была легкой добычей в отличие от других сирен. Вина за убийство заставила тебя отчаянно верить тому, что выход есть. И мне потребовалось лишь нарисовать красивую картинку, и ты – моя.

Я не моргаю, не двигаюсь. Словно каждый мускул в моем теле внезапно ослабел, словно все мое тело хочет перестать функционировать. Я смотрю на Эрика, вода озера все еще достигает моих лодыжек. Его дьявольская ухмылка становится шире, и он похож на одержимого.

– А теперь ты должна спросить, почему. Почему ты. Почему сирена. – Он делает паузу. – А все потому, что людей так легко убивать. Из-за моей красивой внешности, они готовы на все. Они практически сами заходят в реку, а все, что мне нужно делать – это улыбаться. Сначала ты убиваешь одного, а затем – тысячи. И за четыреста лет, я убил достаточно много.

Четыреста лет.

Он говорил мне, что ему должно исполниться восемнадцать.

И вот, когда я осознаю: не его предки презирали обезображенных женщин. Это был он. Непосредственно он. Эрик не унаследовал свое проклятие. Он был прόклят лично. Он – психопат. Законченный и абсолютный психопат.

– Помнишь, Кейт?

Я сглатываю. Должна ли я играть в его игру? Поддерживать этот разговор?

– Девушка, о которой ты мне рассказывал на встрече выпускников? В которую ты был влюблен?

Он кивает.

– Однажды ночью я столкнулся с ней, это было сто пятьдесят лет назад.

История, что он рассказывал мне. О никсе, встретившем сирену... Это были Эрик и Кейт, а не два незнакомца, живших полтора века назад.

– Моя любимая река впадала в океан в том месте, где плавала она, – он делает паузу. – Она была красива. И за месяц я влюбился в нее.

Я стою в предвкушении развязки, что должна последовать.

– Но она не любила меня. Я разрушил ее проклятие, а она так и не полюбила меня. – Он смотрит куда-то вдаль. – Поэтому я утопил ее.

Мой ужас растет вместе с улыбкой на его лице.

– А потом я вернулся к привычному порядку вещей. Топить женщин в реке было единственным, что когда-либо приносило мне удовлетворение. Но вскоре я пресытился этим, и тогда мне пришла в голову идея. Я найду другую сирену, приведу ее в воду, пока проклятие с нее не снято... чтобы она была вынуждена по-настоящему бороться. Сирены намного дольше могут задерживать дыхание, тем самым делая сражение напряженнее. И я наслаждаюсь, когда мне бросают вызов.

Я делаю шаг вперед, надеясь, что он забудет про Коула, все еще стоящего перед ним на коленях.

– Тогда какой, черт возьми, смысл был всего этого? Зачем ты выдумывал мне всю эту ложь? Для чего тебе было нужно узнавать меня? Каждую ночь я была на этом озере. Ты уже давно мог убить меня.

От этого его улыбка расползается только шире.

– Ты когда-нибудь наблюдала за тем, как кошка убивает мышь? Она не просто наносит ей смертельный удар. Ведь гораздо веселее поиграть с жертвой. Знаешь, убийство является своего рода обольщением.

– Ты отвратителен.

– Оу, и все же ты едва не влюбилась в меня. Жаль, что все заканчивается так быстро. Я бы с большим удовольствием услышал эти три слова, прежде чем утопить тебя. – Он ухмыляется. – Знаешь, ты будешь восьмой. Это число было бы значительно больше, если бы ваши поиски не отнимали столько времени. Вас не так уж и много, как ты предполагаешь.

Он поджимает губы, изображая на лице глубокую задумчивость, но все это часть его представления.

– Последняя сирена влюбилась в меня за тридцать девять дней. Поэтому, как только я убедился, что ты сирена, дал себе три недели. Возможно, это было немного самонадеянно.

Мои пальцы как будто превратились в корни, и вросли прямо в берег озера. Я не могу сдвинуться, даже на сантиметр. Не могу поверить, что я была такой слепой.

Он хмурится.

– И это привело меня сюда, – говорит он и обводит рукой озеро. – Твое время истекло. И к счастью для тебя, его время – тоже. Так что, в конечном итоге, он будет твоим, пока смерть не разлучит вас.

Он произносит последнюю часть, словно это клятва, которую дают при вступлении в брак. Он протягивает руку и толкает Коула в грязь лицом. Я прыгаю вперед, чтобы помочь Коулу, но Эрик выставляет руку вперед, и взглядом пригвождает меня к месту. Коул извивается, пытаясь снова встать на колени, но его руки связаны так сильно, что у него это не получается. Эрику, похоже, нравится смотреть, как он корчится.

– Не пойми меня неправильно, с тобой иногда было весело. Но ты немного скучная. Слишком прилежная, слишком серьезная. Последняя сирена, эм, была тусовщицей. Топила свою печаль, если ты понимаешь, о чем я.

Эрик жестикулирует обеими руками как ненормальный, и в моем животе поднимается паника. Он может сорваться прямо сейчас, и у меня нет ни одной идеи, как выбраться из этой неразберихи. Я поворачиваюсь, чтобы снова взглянуть на Коула, и меня захлестывает отчаяние. Этого не должно было случиться. Не за этим я привела его сюда. Если бы я только знала...

– Просто отпусти его, Эрик. Это между мной и тобой.

Эрик наклоняется и поднимает Коула на ноги. Эрик выше Коула на шесть-десять сантиметров, не говоря уже про то, что он еще и больше его килограммов на десять-пятнадцать. У Коула нет шансов против него. Уродливая, дьявольская ухмылка расползается на губах Эрика, и он делает шаг в сторону от меня.

– Видишь ли, тут ты ошибаешься. Это касается и Коула. Парень так сильно влюблен в тебя, что, наверное, будет любить тебя, несмотря на все это, и тем самым разрушит твое проклятие. Поэтому он должен умереть, пока ты все еще сирена, чтобы я смог получить удовольствие, когда буду топить тебя. Мне нужно, чтобы ты оставалась прόклятой, или ты еще не поняла этого?

Эрик делает еще один шаг. Ближе к озеру.

– Стой, – говорю я, пытаясь придать голосу спокойствие. – Это глупо! Ты не можешь просто...

А потом он с силой толкает Коула, который летит в воду вниз головой. Так близко к берегу глубина не очень большая, но у него руки связаны за спиной...

Я бросаюсь в его сторону, приготовившись нырнуть в воду. Но Эрик останавливает меня на полпути между берегом и озером, обвив свои руки вокруг меня. В следующее мгновение мы оба оказываемся в воде.

А потом происходит что-то странное. Мы движемся назад, практически плывем, но я не чувствую, чтобы Эрик передвигал ногами, затягивая меня в воду. Я моргаю и смотрю вниз, туда, где находятся мои ноги, и сердце подпрыгивает к горлу.

Я никогда не спрашивала... никогда не интересовалась, как он выглядит в воде. Я предполагала, что он похож на меня, с блестящей синей кожей. Но... он выглядит вовсе не так, как я. Его ноги исчезли, на их месте появились огромные конечности, больше похожие на драконьи, темно-красного цвета.

Его любимый цвет – красный.

Кроме того, на ноги они совсем не похожи. Они... напоминают щупальца, длинные, извивающиеся, скользящие по поверхности воды, словно змеи. Я поднимаю руки и ложу их на его грудь, а затем с силой толкаю, и благодаря воде его хватка слабеет. Я выскальзываю. В следующую секунду у меня появляется возможность нырнуть под воду, подальше от него, и броситься вплавь.

Прямо сейчас Коул может быть под водой. Бороться за воздух... в то время как его легкие наполняются водой...

Я выныриваю, прерывисто дыша, в то время как вода потоками струится вниз по моему лицу, затекая в глаза. Я моргаю несколько раз и с облегчением замечаю Коула.

И как только я собираюсь направиться к берегу – туда, где Коул кашляет и пытается, извиваясь, выбраться из озера, поскольку его руки все еще связаны за спиной, – Эрик хватает меня за лодыжку. Я скольжу назад, погружаясь под воду, все глубже в озеро. Но перед этим успеваю сделать глоток воздуха.

Я заставляю свое сердце замедлиться, пытаюсь унять панику, чтобы мне на дольше хватило кислорода, но у меня получается лишь моргать под водой. Красные щупальца обвиваются вокруг меня. Эрик затягивает меня глубже. Должно быть, вот каково это, когда он находит девушку и тащит ее в реку.

Именно так все и происходит. Он собирается утопить меня.

Я извиваюсь, пытаясь высвободиться из его захвата. Но ничего не помогает. Я скребу рукой по дну озера, пытаясь найти что-нибудь достаточно крепкое, за что можно было бы ухватиться, и не дать ему увлечь меня еще дальше в озеро. Мои ногти скользят по илистому дну, но им не за что зацепиться.

Это озеро не такое уж и большое. Но оно достаточно глубокое, чтобы в нем можно было утонуть. Мои пальцы что-то задевают, но все происходит так быстро, что я не успеваю понять, что это такое. С внезапным приливом энергии, я дергаю Эрика назад, всего лишь на несколько сантиметров, и этого достаточно, чтобы я снова смогла отыскать тот предмет, прежде чем Эрик утащит меня еще глубже.

В руках у меня оказывается палка. На ощупь немного тоньше и слегка длиннее бейсбольной биты. Рассмотреть ее практически невозможно из-за ила и грязи, что мы взболтали. Я хватаюсь за нее двумя руками, а затем разворачиваюсь и вкладываю всю свою силу в удар прямо по лицу Эрика и его горящим голубым глазам, в которых едва успевает отразиться понимание того, что происходит.

Вода замедляет мой размах, но все же мне удается ударить Эрика достаточно сильно, чтобы его хватка ослабла. Я вырываюсь вперед и плыву так быстро, как никогда прежде. Когда я достигаю мелководья, то выныриваю, жадно вдыхая воздух.

Коулу каким-то образом удалось развязаться, и он направляется в озеро, словно собирается мне помочь. Но ведь он утонет, даже не успев понять, что происходит.

– Уходи! Беги!

Мои ноги нащупывают дно, и я мчусь из озера. Если нам удастся уйти подальше от воды, перевес будет в нашу пользу. В воде же у нас нет ни единого шанса.

Коул медлит. Всего лишь долю секунды он колеблется, прежде чем развернуться и начать бежать, но поскальзывается и падает. Мои босые ноги увязают в грязи, в то время как я устремляюсь к нему и рывком поднимаю на ноги, а затем толкаю в сторону тропинки. Коул начинает бежать, и раздается хруст веток, когда он минует заросли кустарника.

Это последнее, что я вижу перед тем, как руки Эрика сжимаются вокруг моих глаз и рта, и я понимаю, что падаю назад, в воду. Я не могу сделать еще один вдох, прежде чем пойти под воду, поскольку Эрик блокирует мой нос и рот.

Он прижимает меня к себе железной хваткой, мои руки заключены в ловушку с обеих сторон. Я сопротивляюсь, но он держит меня слишком сильно. Он делает несколько оборотов в воде до тех пор, пока я не теряю ощущение направления.

Того вдоха, что я сделала, прежде чем он закрыл мой рот, явно недостаточно. Мои легкие уже горят. Я тону.

Эрик прекращает вращаться, но не ослабляет хватки. Он крепче сжимает руки, как будто сам собирается выдавить жизнь из меня. Перед моими глазами возникают черные пятна. Я не могу позволить ему сделать это. Не могу умереть вот так. Я сопротивляюсь сильнее, используя все свои силы. Но это не помогает.

Я действительно умру, прямо здесь, в озере, которое помогало мне выживать все это время.

А затем что-то мелькает в грязной воде. Глаза. Пара карих глаз. Видение приближается и обретает черты лица Коула, словно он собирается поцеловать меня. А потом его губы...

Мне все это кажется? Мечтаю о Коуле в последнюю минуту?

Нет, нет, он не целует меня, он... вдыхает в меня. Я принимаю воздух, что он дает мне, и черные точки отступают, ко мне возвращаются силы. Я резко толкаю Эрика локтем, и неожиданность моей атаки дезориентирует его. Он ослабляет хватку.

Я высвобождаюсь и хватаю руку Коула, толкая его перед собой. С моей помощью он выбирается из озера, прежде чем Эрик успевает до него добраться. Мы падаем на берег, и в то время как я делаю прерывистый, глубокий вдох, слышу, как Эрик идет за мной.

За нами.

Я осматриваюсь вокруг, отчаянно нуждается в помощи, и замечаю кое-что. Единственную вещь, которая поможет мне покончить с этим. Прежде чем Эрик начинает снова тянуть меня назад, я пытаюсь ухватиться рукой за ремень Коула. Он практически выскальзывает из моих пальцев, но Коулу удается поймать пряжку и перевернуть ее в мою сторону, и я успеваю зацепиться за нее пальцами.

Я делаю еще один большой вдох, такой большой, на какой только способна, в то время как Эрик утягивает меня под воду. Прежде чем он успевает обхватить меня руками, я разворачиваюсь, и мне удается оказаться позади него. Он пытается повернуться лицом ко мне, но я обхватываю ногами его талию. Эрик настолько большой, что они практически не смыкаются с другой стороны, и мне остается лишь молиться, чтобы он не сбросил меня до тех пор, пока я не смогу затянуть ремень вокруг его шеи.

Как только ремень касается его кожи, он угадывает мои намерения. И дергается, и крутится, и напрягается всем телом, пытаясь избавиться от меня, но каким-то образом я лишь крепче сжимаю свои ноги и продеваю пояс в пряжку.

Эрик понимает, что я делаю, и переключает свое внимание на мои ноги, больно сжимая лодыжки одной из своих больших рук. Полагаю, своей хваткой он может сломать мне кости. Я игнорирую пронзающую меня боль, в то время как он разжимает мои ноги со своей талии. Но уже слишком поздно.

Я затягиваю ремень вокруг шеи Эрика и обеими руками тяну за конец ремня, пока не убеждаюсь, что он затянут так плотно, насколько это вообще возможно. А затем я перехожу в наступление, надеясь, что мне хватит сил сделать то, что последует дальше.

Эрик отбивается как дикая лошадь, но мне удается снова обвить ногами его талию, когда он сосредотачивается на ремне. Я сжимаю его как можно сильнее, затем закрываю глаза и жду.

Жду, кто из нас умрет первым.

Ожидание длится целую вечность, или мне так кажется, мои конечности дрожат от напряжения. Эрик все такой же сильный, как и прежде: отбивается, крутится, ударяет меня о дно озера. Всякий раз, когда моя голова оказывается на поверхности воды, я делаю большой отрывистый вдох, и лишь крепче затягиваю пояс.

Дважды он погружается в воду настолько глубоко, насколько это возможно, его тело с силой прижимает меня к илистому дну. Я едва не открываю рот, выпуская воздух из легких, чего он и добивается.

Но я продолжаю держаться.

А затем что-то меняется. Его борьба ослабевает, в то самое время, когда у меня практически заканчивается воздух. Но я все еще не отпускаю своей хватки. Когда он становится неподвижным, я открываю глаза, наблюдая жуткую картину, как его светлые волосы плавают передо мной. Мои босые ноги находят дно озера, и я пячусь назад, волоча его за собой до тех пор, пока, наконец, не оказываюсь на поверхности. Я делаю вдох, подавляя крик, мои легкие горят.

Вода омывает мои ноги, когда Коул берет меня за талию и тянет назад вместе с тяжелым телом Эрика.

Я не отпускаю его, пока не выбираюсь из воды, и мы втроем падаем на берег. Долгое время мы молчим и лишь делаем один тяжелый вдох за другим. Моя мокрая спина прижата к груди Коула, его неровное дыхание соответствует моему.

Но, в конце концов, я освобождаюсь из его объятий, вытаскиваю ноги из-под неподвижного тела Эрика и отпускаю все еще зажатый в моих ноющих пальцах ремень.

Мне страшно смотреть на него, но я должна убедиться.

Я подползаю ближе к Эрику. Его губы синие, кожа липкая и бледная, неестественная. Хотя мне меньше всего хочется находиться сейчас рядом с ним, я наклоняюсь, прислушиваясь к его дыханию, проверяю пульс.

Он действительно мертв. Я на самом деле убила его.

Я откланяюсь назад, и долгое время просто смотрю на него, неподвижно. Ожидая, что он подаст хоть какие-то признаки жизни, ожидая ответов относительно того, что мне теперь делать. Но он не шевелится.

– Ты должна была сделать это, – говорит Коул. – Он убил бы тебя. И меня. Возможно, Сиенну.

Я сглатываю и киваю, наконец-то отрывая взгляд от Эрика.

Вокруг нас снова начинают падать капли дождя, заставляя меня выйти из оцепенения. Вода стекает вниз по темным кудрям Коула, попадая в глаза.

– Что мы будем делать с ним теперь?

С ним? Он же мертв. Я смотрю на него. На большое тело, что лежит в грязи.

Ох. Он имел в виду с телом.

– Я..., – начинаю говорить, но не знаю, что собираюсь сказать. В самом деле, что тут скажешь?

В течение минуты перед глазами все плывет.

– Прямо за этими деревьями течет река, – я делаю паузу, понимая всю иронию сказанного, но, не смотря на это, продолжаю: – Она широкая и глубокая. Мы можем отвезти его туда, бросить в реку. Она отнесет его тело в океан.

Какое-то время ни один из нас не двигается.

– Если его тело найдут, то узнают, что он был задушен.

– Никто и никогда не подумает, что это сделала я. Он в два раза больше меня. К тому же не будет никаких доказательств, ни места преступления. Как вообще кто-нибудь сможет опознать его? Ему четыреста лет. Может быть, он подделал некоторые записи, но если в них копнут глубже... это ничего им не даст.

Коул сидит молча несколько длительных минут.

– Хорошо, так и сделаем.

Но ни один из нас не встает. Вместо этого, мы просто сидим на мокром берегу, в то время как дождь усиливается. Все равно мы оба уже промокли.

– Как давно ты...?

– Сирена?

Он кивает.

– Меня всегда влекло к океану, но настоящая тяга началась после моего шестнадцатого дня рождения. В ту ночь..., – я останавливаюсь, – в ту ночь, когда я плавала со Стивеном.

– Он единственный...?

– Да. Во всяком случае, до сегодняшнего вечера. Вот почему я называю это озеро моим. Это единственный способ избежать убийств. Мне необходимо плавать каждый вечер, в противном случае я чувствую себя больной, к тому же мне необходимо петь, чтобы никто не смог услышать меня. Если кто-нибудь услышит, как я пою... они последуют прямо в воду.

– ... должны были, – говорит он.

– Что?

– Прошедшее время. Они должны были последовать.

Я моргаю и смотрю на него, к горлу подступает комок.

– Что ты говоришь?

– Мне плевать на все это. Возможно, это твоя сущность, но в действительности настоящая ты не такая.

У меня пересыхает во рту.

– Я убила человека. Двух человек. Тебе нужно подумать об этом. Тщательно обдумать и осознать, что ты говоришь...

– Я знаю, что говорю. И я люблю тебя.

Слеза стекает вниз по моей щеке. Я думала, что никогда не услышу от него этих слов.

И мне не нужно много времени, чтобы выяснить, что они настоящие.

Глава 32

На обратном пути к дому Коула, я сворачиваю на подъездную дорожку Сиенны. Передо мной вырисовывается ее дом, погруженный в темноту. Должно быть, ее родители снова уехали. Такое впечатление, что в последние дни их часто нет дома. Думаю, в некотором смысле Сиенна более одинокая, чем я. Пытаюсь вспомнить, когда в последний раз видела ее родителей, или хотя бы слышала, как она упоминает о них, но не могу.

Надеюсь, сейчас с ней все хорошо, в этом большом темном доме.

Я разворачиваюсь и смотрю на Коула.

– Можешь... можешь подождать меня здесь? Думаю, мне нужно сделать это самой. Я задолжала ей очень многое.

Он кивает и целует меня в лоб, затем сжимает мою руку.

– Удачи.

Я делаю глубокий вдох.

– Спасибо. Она мне пригодится.

Я выбираюсь из машины, оставляя работать обогреватель. Волосы Коула все еще влажные, немного спутанные. Мы оба обессилены. Но мне кажется неправильным вернуться домой, не повидавшись с Сиенной, не убедившись, что она в порядке.

Я направляюсь к входной двери, задержавшись на секунду, чтобы оглянуться на Коула, в надежде увидеть ободряющую улыбку, но за стеклом мне удается рассмотреть лишь его тень. Я разворачиваюсь к двери и стучу, испытывая тревогу, находясь там.

Ничего.

Я снова стучу, оглядываясь на свою машину. По-прежнему нет ответа. Я спускаюсь с крыльца и обхожу дом с другой стороны, вглядываясь в темные окна. Сейчас она должна быть дома. Куда бы еще она пошла?

Я стучу в заднюю дверь, но опять же, никто не отвечает. Неохотно, я поворачиваю ручку, удивляясь, когда дверь открывается. Из спальни Сиенны доносится нежный мотив популярной песни. Может быть, она не слышала, как я стучала.

Я открываю дверь, затем осматриваюсь в темноте и зову ее.

– Сиенна?

Ничего. У меня волосы на затылке встают дыбом. Я иду медленно, осторожно, минуя кухню, направляюсь к ней в комнату.

– Эй?

Я тихо стучу в дверь, и она приоткрывается. В моей голове раздается тревожный звоночек. Комната погружена во мрак, здесь тихо, за исключением музыки. Я едва различаю силуэт Сиенны.

Она сидит на подоконнике неподвижно, подобно статуи, глядя на закрытые шторы. Из углов комнаты тянутся тени, окружая меня. Почему она сидит в темноте? Уставившись в никуда?

Я сглатываю.

– Сиенна?

Она поворачивается и смотрит на меня. Ее волосы растрепались, глаза покраснели. Она не переоделась с тех пор, как покинула озеро, внизу ее пижамных штанов все еще видна грязь.

– Ты убила его, да?

Ее голос холодный, ледяной, лишенный всяких эмоций, за исключением скрытого гнева.

У меня пересыхает во рту.

– Кого?

Пожалуйста, скажи: «Эрика».

– Стивена. Эрик появился у меня на пороге и сказал, что должен показать мне нечто действительно важное, поэтому я последовала за ним, черт знает куда, по этой богом забытой гравийной дороге. Он отказывался что-либо говорить, пока мы не добрались до озера, и тогда он болтал без умолку. Он назвал тебя сиреной. Сказал мне, что я могу слушать твое пение, но Коул не может, иначе ты утопишь его. Он был разочарован, что ты не пела в тот момент. Он собирался снять наушники Коула и позволить ему зайти в воду.

Меня накрывает волна ужаса. Эрик никогда не собирался собственноручно убивать Коула.

Он хотел, чтобы это сделала я.

Она разворачивается, позволяя своим ногам свисать с подоконника. Она такая маленькая, что ее ноги не достают до пола.

– Я не могу перестать думать об этом. О том, как ты вела себя последние два года. Это не было случайностью. Ты убила Стивена. Из-за тебя он зашел в океан.

Мое сердце громче стучит в ушах.

Голос Сиенны дрожит, ее слова едва слышны. Она смотрит на меня, ожидая ответа.

Мое дыхание затрудняется, учащается, и я пытаюсь подавить подступившие слезы.

– Сиенна, ты не понимаешь. Это было случайностью. Я не хотела его убивать. Я даже не понимала, что делаю...

Сиенна разворачивается, хватает стакан воды, и швыряет его в меня. Я едва успеваю пригнуться, когда он пролетает над моей головой, разбиваясь о стену ее спальни. Какое-то мгновение я сижу, согнувшись, на полу и пытаюсь успокоить свое сердцебиение, а затем неуверенно поднимаюсь на ноги, чтобы увидеть гнев, пылающий в ее глазах.

Тайна, что все это время связывала меня и Сиенну, теперь разделяет нас.

– Ты должна была знать, как меня съедала изнутри неизвестность того, почему он утонул, – она переходит на крик. – Он был хорошим пловцом, и я знала, что полиция ошибается. Ты должна была понять, как трудно его отпустить, когда его смерть так бессмысленна!

Она стискивает зубы так сильно, что я удивляюсь, как они еще не раскрошились.

– Я не хочу с тобой разговаривать, – говорит она, и ее голос становится тише, в нем кипит ярость. – Я не хочу тебя видеть. Ты поменяешь расписание своих уроков. Ты будешь держаться подальше от моей семьи, моих друзей, моего гребаного обеденного стола. Если ты хоть когда-нибудь заговоришь со мной снова, я расскажу всем, кто ты на самом деле.

– Сиенна...

– Уходи. Сейчас же.

Она поднимает со стоящего рядом с ней столика еще что-то, похоже на небольшую шкатулку для драгоценностей, и я пячусь назад, с такой силой распахивая дверь спальни, что она ударяется о противоположную стену, оставляя в ней вмятину.

Я бегу по дому, едва не поскальзываясь на коврике, и открываю входную дверь. Мое горло жгут непролитые слезы. Я закрываю дверь, и изо всех сил стараюсь заставить свои ноги идти.

Коул выбирается из машины и спешит ко мне. Я падаю в его объятья.

Все, что у нас было с Сиенной, все, что мы пытались вернуть назад, – все кончено. Я больше никогда не верну свою лучшую подругу. Мысль об этом ранит сильнее, чем я могла себе представить. Сильнее, чем когда я потеряла ее в первый раз. Потому что сейчас я знаю, каково это остаться без нее, и не хочу проходить через это еще раз. Но теперь она знает правду. Она знает, что я убила ее брата. И никогда не подпустит меня к себе снова.

Коул изучает мои безумные глаза, и переводит взгляд к ее дому.

– Она не...

– Нет, – я глотаю слезы. – Она... Она ненавидит меня.

– Мне жаль, – говорит он, обнимая меня.

Я отстраняюсь.

– Давай выбираться отсюда, ладно? Просто поехали к тебе.

Я еще раз оглядываюсь на дом Сиенны, когда забираюсь в машину, задаваясь вопросом, зайду ли я когда-нибудь в этот дом снова, заранее зная, что ответ отрицательный.

На нашу дружбу выпало слишком много испытаний.

Я принимаю душ в ванной Коула, наслаждаясь обжигающим чувством горячей воды на своей коже. Каждая часть меня болит, а все тело покрыто голубоватыми пятнами после схватки с Эриком. Если бы я могла, то простояла бы всю ночь под горячими струями.

Я вздрагиваю, когда втираю мыло поверх своих больных ребер. Такое чувство, словно меня запихнули в сушилку и оставили кувыркаться в барабане в течение часа. Я выключаю воду, вытираюсь полотенцем, и натягиваю футболку и боксеры, что Коул одолжил мне. Я провожу расческой по волосам, наблюдая, как они завиваются в легкие локоны.

Даже покушение на жизнь не способно разрушить красоту моих волос.

Я вглядываюсь в свое отображение в зеркале, пытаясь узнать незнакомку, что смотрит на меня. Так много всего изменилось сегодня.

Для начала, я снова убила. Когда Эрик признался мне в любви, я поняла, что должна оставить его. Но я никогда не планировала убивать его. Я сжимаю край столешницы и закрываю глаза, не в силах больше смотреть на себя.

Не имеет значения, что это была самооборона, и что Эрик, наверняка, убил бы меня, если бы я не опередила его. Я оборвала еще одну жизнь. Я сглатываю, желая прогнать слезы. Я не хочу убивать снова и снова. Никогда. Вода отобрала у меня столько всего. И теперь, когда Эрика не стало, когда я знаю, что на самом деле он бы не разрушил мое проклятие, я вернулась туда, откуда начинала.

Если Эрик действительно врал... если это будет продолжаться вечность... Не знаю, как долго смогу справляться с этим. С тем, кто я на самом деле.

Стук в дверь заставляет меня подпрыгнуть.

– Ты в порядке?

Я киваю, затем понимаю, что он не может видеть меня.

– Да, – говорю я, заставляя свой голос оставаться нейтральным.

– Тогда, может, выйдешь оттуда и поговоришь со мной?

Я вздыхаю. Затем дважды убеждаюсь, что мои глаза покраснели не так сильно, как это ощущается, и покидаю тишину ванной комнаты.

Когда я вхожу в его спальню, мои босые ноги зарываются в роскошный ковер, а в животе скручивается тугой узел. Коул сидит на краю кровати с пультом в руке, голубой свет экрана окружает его странным сиянием. На нем надета выцветшая серая футболка, его темные мокрые волосы достигают воротника. Он выглядит естественно, непринужденно в привычной для себя обстановке.

Я останавливаюсь около кровати и сглатываю, борясь с желанием начать заламывать руки. Знаю, у него должны быть еще вопросы, но я не уверена, что ему понравятся ответы.

Должен же наступить момент, когда он отступит и поймет, что это того не стоит. Что я не стою того.

Он выключает телевизор и отбрасывает пульт. В комнату проникает лишь свет с террасы, странный желтый свет в щелях между задернутыми шторами. Коул встает и подходит ко мне, обнимает за плечи и притягивает к себе.

Во мне разливается спокойствие, в то время как я прижимаюсь щекой к его плечу, вдыхая свежий запах его мыла, тот самый аромат, который все еще присутствует на моей коже. Он такой теплый, нежный, надежный, что я могла бы стоять вот так весь день, не обращая внимания на боль на моем теле и в моем сердце.

Он немного отступает назад и одним пальцем отклоняет мою голову вверх. Мои глаза закрываются, когда его губы обрушиваются на мои. В вихре поцелуев и прикосновений, мы падаем на его кровать.

В этот раз все по-другому. Стены, что Коул возводил, когда мы целовались... всякий раз, когда мы заходили так далеко... вдруг начинают рушиться. Мы переплетаемся и хватаемся друг за друга, сбрасывая одежду на пол. Его губы везде, мои руки скользят по его телу вверх и вниз.

И нам этого не достаточно. Возможно, на нас так повлияло то, что мы были на волосок от смерти? Наше дыхание становится громче, тяжелее. Коул отстраняется к тумбочке, чтобы достать что-то, и я едва сдерживаю себя, чтобы не потянуть его обратно к себе. Но затем он возвращается и оказывается сверху меня; и когда, наконец, между нами не остается свободного пространства, и все его тело прижато к моему, горячая кожа к коже, наши глаза встречаются.

– Я люблю тебя, – шепчу я, проводя своими пальцами по его обнаженной спине.

Я не планировала этого говорить, но слова вылетели сами собой.

Он наклоняется, прислоняясь своим лбом к моему, и наши глаза оказываются так близко, что я могу лишь различить смесь коричневого и зеленого, наполненных эмоциями и желанием.

– Я тоже люблю тебя.

Я закрываю глаза, чтобы удержать одинокую слезу, которая хочет скатиться вниз по щеке.

Впервые в моей жизни, я не одинока.

***

Я резко открываю глаза.

Просыпаясь.

Я пытаюсь сделать вдох и так быстро и неуклюже принимаю вертикальное положение, что теряю равновесие и падаю с кровати, увлекая за собой одеяло, в котором запуталась.

Мое дыхание соревнуется с быстротой ударов моего сердца, и я не могу ничего расслышать из-за гула поезда в ушах. Я моргаю снова и снова, пытаясь увидеть в темноте.

В мгновении ока Коул оказывается рядом со мной и поднимает меня на ноги.

– Что такое? Что случилось?

Мой голос такой тихий, такой низкий, что его едва ли можно назвать шепотом:

– Я спала.

– Что?

– Я спала, – говорю, на этот раз громче, хотя мой голос по-прежнему слаб.

Коул возвращает меня на кровать, и я сажусь, откинувшись на спинку. Смотрю на часы на его тумбочке.

Они показывают 3:40. Я спала около трех часов. Я шевелю плечами, разминаю руки, болтаю ногами, свесив их с края кровати. Я чувствую себя... лучше. В некоторых местах боль прошла. Прошло чувство, словно мне насыпали песка в глаза. Как будто с моих плеч забрали часть груза.

– Я спала! – говорю я, громче, обнимая его.

По моему лицу разливается тепло. Мы оба все еще голые.

Я разворачиваюсь, начинаю подбирать одежду с пола, в то время как мои щеки пылают. Никогда прежде не была перед парнем обнаженной, как сейчас. Коул бросает мне мою футболку, а затем натягивает свою.

– И это важно? – он растерян, но в его голосе слышно облегчение, когда он понимает, что ничего плохого не произошло.

Я натягиваю на бедра позаимствованные боксеры.

– Да! Ты не понимаешь, Коул. Спят нормальные люди. Которых не прόкляли. Я не сплю, по крайней мере, в течение последних двух лет не спала. Я плавала. Я проводила ночи на озере.

Он быстро моргает. Начиная понимать.

– Итак... он не лгал? Теперь тебе не придется плавать?

– Не знаю! Но предполагаю? – Я сажусь на край кровати, чувствуя небольшое разочарование. – Я плавала прошлой ночью, совсем немного. Может, поэтому. Но тогда... это не объясняет, почему я спала. Только то, что мне не нужно было плавать.

Что, если это не имеет смысла? Что, если я просто устала от борьбы с Эриком той ночью, и это лишь... временно? Вокруг нас повисает тяжелая тишина. Мы смотрим в пол, сидя бок о бок на постели, ни один из нас не говорит.

В нас зарождается надежда. Может быть, это на самом деле возможно. Что, если все это время мне просто нужно было влюбиться? В того, кто, узнав правду... любил бы меня, не смотря ни на что?

Может быть, поэтому Эрик хотел убить Коула в первую очередь. Он хотел, чтобы я убила его. Чтобы быть уверенным: я никогда не получу то, чего хочу.

– Все не может быть так просто, – говорю, больше себе, чем Коулу. – Все не должно быть так просто.

Коул берет меня за руку.

– Бритва Оккама.

– Что?

Он поворачивается, чтобы посмотреть на меня.

– Самое простое объяснение, скорее всего, и есть правильное.

Нервничая, я резко встаю и подхожу к окну, открывая занавеску. Над океаном светит луна, небольшие волны омывают берег. Долгое время я смотрю на него в тишине, ожидая ощутить знакомый голод, сильное притяжение океана. Но ничего не чувствую. Я разворачиваюсь.

– Ты действительно думаешь, что все дело в тебе? Что довериться тебе... влюбиться в тебя... было тем единственным, что могло исправить все?

Мне хочется смеяться и плакать одновременно. Если это – правда... тогда с Эриком было все напрасно. Коул встает, пожимая плечами, в то время как подходит ко мне, убирая выбившуюся, спутанную прядь волос через плечо.

– Не знаю... но... все возможно, верно?

Я сглатываю и киваю.

Да, все возможно.

И, да, это звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой.

– Нам нужно выйти на улицу. Мне нужно попасть на пляж. Но если я сделаю хотя бы один шаг, чтобы окунуть ноги в прибое, ты закроешь уши и убежишь в противоположную сторону. Независимо от того, что я сделаю. Договорились?

– Хорошо. Только позволь мне одеться.

Он натягивает пижамные штаны и идет к шкафу, вынимая свитер с верхней полки. Затем бросает свитер мне, а я так погрузилась в свои мысли, что едва успеваю его поймать.

Он придерживает для меня дверь, пока я надеваю свитер, мои руки теряются внутри рукавов. Он теплый и мягкий, и у него лесной аромат, за которым я так скучала последние несколько недель. Коул рассказал мне, что ему нравилось ходить в Тилламукский лес. Должно быть, поэтому он всегда пах лесом.

Коул идет рядом со мной и тянется к моей руке. Удивляя даже себя, я отстраняюсь.

– Можешь просто... держаться от меня на расстоянии десяти метров? Я боюсь, что если мы будем прикасаться, а я почувствую призыв океана, то затяну тебя в него.

Он хмурится.

– Лекси, ты бы никогда...

– Я не доверяю себе. И прямо сейчас, ты тоже не должен. Просто сделай, как я тебя прошу.

Коул вздыхает и отступает на несколько шагов назад, когда мы добираемся до пляжа. Мои ботинки утопают в песке, в то время как я прокладываю свой путь по пляжу, и останавливаюсь на краю влажного песка, в нескольких сантиметрах от пены, оставленной волнами.

Коул стоит на том самом месте, где остановился, и наблюдает за мной.

Я разворачиваюсь к океану и смотрю на него, ожидая. Ничего не происходит. Я опускаю взгляд на часы, включая кнопку освещения дисплея. 3:57. В это время я должна хотеть плавать. Прямо сейчас я должна ощущать необходимость поплавать, стоя на пляже в темноте ночи.

Но это похоже на ожидание поезда, который никогда не приедет. Ничего не происходит.

Я оглядываюсь на Коула, и снова на океан.

А потом, прежде чем я осознаю, что происходит, начинаю плакать, а Коул стоит рядом со мной, прижимая меня к себе.

Спустя несколько мгновений, он поднимает мой подбородок, и я не сопротивляюсь.

Я просто целую его.

Глава 33

Неделю спустя я прохожу через ворота Приморского кладбища, опавшие листья хрустят под моими ногами. Я сильнее закутываюсь в свитер Коула, в то время как холодный октябрьский ветер пронзает насквозь. Свежепротоптанная дорожка ведет к могиле Стивена, та самая дорожка, по которой я ходила бесчисленное количество раз прежде. Но на этот раз все по-другому.

На этот раз я не одна.

Мы перемещаемся между надгробиями, вокруг тишина за исключением звуков от наших ступающих по замерзшей траве ног. Мы прокладываем свой путь к камню в виде тщательно отполированного белого гранита с выгравированным в середине футбольным мячом. Он будет здесь вечность, значительно дольше, чем Стивен.

Мы останавливаемся перед камнем, и Коул обнимает меня за талию. Я прижимаюсь к нему, и мы стоим в тишине, в то время как я поджимаю губы и длительное время смотрю на камень, мой взгляд направлен на даты, на год, когда я убила его.

Два года как он лежит в земле. Два года как мы продолжаем жить дальше без его глупой, кривоватой улыбки, без его шуток. Мне по-прежнему больно думать о нем, вспоминать свет в его глазах, и знать при этом, что я та самая, кто погасил его.

Сиенна никогда не станет моим другом снова. Мне пришлось просить и умолять, чтобы перевестись с урока английского, который она посещает. Мы с Коулом теперь обедаем в библиотеке, читая книги и перешептываясь. Мне жаль, что я увела его от друзей, но он понимает. Он знает, что мне этого не хотелось, но и сделать я ничего не могу, чтобы изменить все. Поэтому он выбирает меня, а не их.

Стивен никогда не вернется. То, что я с ним сделала... я не могу исправить. Из-за меня сломлена вся его семья.

Но, так или иначе, я должна найти способ двигаться дальше. И это возможно, вместе с Коулом. Мне не приходится больше плавать. После той ночи на озере с Эриком. Не смотря на то, что он оказался психопатом, в его словах была правда.

Коул действительно разрушил мое проклятие.

С каждым заходом солнца становится легче поверить в то, что проклятие действительно снято, легче смотреть вперед, а не оглядываться назад. Я смогу заниматься тем, чем всегда хотела: пойду в колледж, найду способ вернуть миру то, что я отобрала.

Я делаю шаг вперед, прикладываю пальцы к верхней надписи на могиле. Не уверена, что могу сейчас посмотреть Коулу в глаза.

– Единственным, что все эти годы помогало мне не сойти с ума, были беседы со Стивеном, – я прикусываю губу. – И это глупо, поскольку его убийство, прежде всего, и сломало меня.

– Это не глупо. – Тишина. А затем: – Ты ведь знаешь, что это не твоя вина? Ты не убийца. Ты не понимала, что делала.

Я моргаю. Я это знаю, но иногда продолжаю задавать себе этот вопрос. И всегда буду задавать. Тем не менее, я немного успокаиваюсь, когда Коул произносит это вслух.

– Ты в порядке? – спрашивает он.

Я смотрю на него, слабо улыбаясь. Интересно, перестанет ли он когда-нибудь спрашивать меня об этом.

– Да. Можешь дать мне минутку?

Коул кивает, отходит назад и останавливается возле плакучей ивы. Сейчас дерево голое, опавшие с него тонкие листья укрывают газон между могил.

Я приседаю перед могилой Стивена. Мне больше нечего сказать ему, поскольку я уже рассказала все, что могла. Извинялась, плакала, давала обещания. Я рассказала ему все тайны, обо всем, что причиняло боль. Он был для меня тем, кем никто не смог бы стать.

Но слова больше не имеют значения.

Пришло время двигаться дальше.

Я делаю неровный выдох и поднимаюсь, прижав пальцы к своим губам, а затем касаюсь ими холодного камня на его могиле.

– Прощай, Стивен.

На этот раз я действительно подразумеваю то, что говорю.

Content

Хаббард Мэнди Рябь (ЛП)

Мэнди Хаббард Рябь

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33