Галина Васильевна Зубко

Искусство Востока

Курс лекций

© Г. В. Зубко, 2013

© ООО «Восточная книга», 2013

* * *

Введение

Традиционное искусство Востока, в значительной степени сохранившее свою специфику и значение и в наши дни, в наибольшей степени оказывается близким изначальной «версии» искусства, возникшей в глубокой древности. Речь идет о древнем мировом искусстве, которое в своих исходных формах и семиотических принципах отражало интуитивную форму восприятия, целостный способ мышления и синкретизм познаваемого, познающего и способа познания. Этот тип искусства был всегда неотделим от всей мифологической парадигмы мировосприятия.

Любое искусство в своих истоках является сакральным. Дело в том, что в древности любая деятельность человека была священной: она напрямую соотносилась с системой сакральных ценностей. Как утверждал известный философ и этнолог М. Элиаде, в древности вообще не было собственно профанной деятельности[1]. Нам только кажется с позиции современного мировоззрения, что деятельность человека вполне логично подразделяется на религиозную и светскую, то есть нерелигиозную, и что так было и в глубокой древности. Однако на самых ранних этапах существования человечества именно духовная сфера имела определяющее значение. А основу ее составлял комплекс высших сакральных знаний, в соответствии с которыми и строилась вся жизнь социума и отдельного человека.

Сакральное содержание искусства на ранних этапах его истории и сакральность как непременный, доминантный, структурообразующий компонент определяли эволюцию искусства, становление того, что мы можем обозначить, говоря современным языком, как эстетические и художественные принципы, формы и стили искусства.

Традиционное восточное искусство – изоморфная часть культуры как единого синкретического целого: каждый элемент его является логичным и стройным коррелятом всего семиотического «здания» культуры, которая сама синкретична по своей природе и целенаправленности.

Притом искусство в ту давнюю пору было единым, нераздельным: живопись (преимущественно наскальная), скульптурные произведения или архитектура (прежде всего архитектура святилищ), по сути, имели одно содержание; они выражали одни истины, связанные с сакральным комплексом идей.

Существует несколько принципиальных заблуждений, на которых основывается наше, современное отношение к древнему искусству, наиболее существенные из которых следующие. Первое: как принято полагать, древнее искусство связано прежде всего с досугом; древний человек якобы начинает заниматься искусством только тогда, когда у него появляется свободное время в его тяжелой жизни, полной непрерывной борьбы за выживание. Второе: древний мастер, как считается, творил, руководствуясь исключительно своим стремлением к прекрасному, удовлетворяя свои, личные эстетические потребности. Другими словами, утверждается тезис об эстетической доминанте древнего искусства; древний мастер творит в силу формирующегося у него чувства прекрасного и потребности в красоте. Третье: древний мастер изображал что хотел, что приходило на ум, что случайно попадало в поле его зрения. Иначе говоря, древний мастер якобы был совершенно свободен в выборе тем, и выбор этот был в большинстве своем случаен. Четвертое: как утверждают многие специалисты, это искусство не было религиозным. Данный тезис особенно часто звучал во время многолетних споров по поводу содержания замечательных образцов древней наскальной изобразительности. Этот перечень можно продолжить.

Тем не менее древнее искусство ни в коей мере не было «пустым», связанным лишь с развлечением, утехой. Здесь вполне уместно провести сравнение с современным искусством, основная цель которого, в сущности, состоит в развлечении масс. В искусстве древности ничего не было случайного, поскольку оно было встроено в единую систему духовных ценностей и у него были свои сакрально-социальные функции. Оно формировалось и развивалось не для эстетических «забав», а прежде всего как важнейшая система поддержки именно религиозных верований. Отсюда – высокий статус, скажем, мастера или поэта в древнем социуме.

Древнее искусство, которое напрямую соотносилось с системой высших сакральных ценностей, являлось к тому же неотъемлемой частью всего комплекса представлений и идей. Эта же связь характерна и для искусства Востока. И в том и в другом случае средством выражения высших ценностей являются символы, что определяет ярко выраженный символический характер искусства Востока. Специалисты говорят даже о присущей ему чрезвычайной «нагруженности» многочисленными символами. Иногда даже речь идет о свойственной некоторым восточным традициям символической перегруженности пространства, связанного с создаваемой «вещью». («Вещь» в данном случае является условным обозначением своего рода «единицы» искусства.) Это особенно характерно, пожалуй, для искусства индуизма.

Говоря о символах в искусстве Востока, необходимо иметь в виду древнее универсальное представление о том, что символ имеет два смысла, из которых один – явный, другой – скрытый. Совершенно очевидно, смысл произведения, представленный в символах, раскрывался настолько, насколько созерцающий его был готов к восприятию языка символов.

Вообще символ – чрезвычайно важное для понимания искусства Востока понятие[2]. Он обнаруживает свой чрезвычайно сложный в семиотическом отношении архетип. Древний символ представлял собой сложнейшее единое целое, которое могло быть изоморфно всей системе мировоззрения. Оно могло, как, скажем, у древнегреческих философов, представлять космическое первоначало, заключая в себе все сущее и развитие этого сущего (например, понятие «вода» у Фалеса). Символ, таким образом, мог в смысловом плане объять всю Вселенную. Иногда он соотносился с так называемой «священной формулой», то есть с совокупностью всех священных знаний о Вселенной. Другими словами, содержание древнего символа не совсем совпадает с современным его толкованием.

Говоря о древнем искусстве, а в равной степени и о традиционном искусстве Востока, мы должны отмечать их ориентированность на духовный мир воспринимающего человека, на его подготовленность к соответствующему восприятию созданной «вещи» и в конечном счете на его совершенствование и постоянное продвижение к истине, красоте, гармонии.

Проблема соотношения символики и красоты здесь также очень важна, поскольку традиционная символика никогда не существует вне красоты. Речь идет о характерной для восточного искусства непременной корреляции с так называемым «божественным идеалом». Искусство, которое изначально было ориентировано не на эстетические цели, а на сакрально-ритуальные функции, тем не менее с самых ранних периодов было связано с красотой. Поскольку оно в силу своего сакрального характера имело отношение, точнее – как бы «устанавливало» связи с так называемой трансцендентной реальностью, божественной гармонией (воспринимаемой обычно как красота). Древний мастер творил, создавая формы в соответствии с вселенским, мировым Законом, представление о котором содержится во всех мифологиях. Эти же цели во многом присущи и искусству Востока: восточный мастер «нацелен» на раскрытие красоты, в которой он видит проявление высшей гармонии.

В искусстве Востока особое значение имеет традиция, обеспечивающая передачу из поколения в поколение образцов и складывающихся норм, навыков и знаний. В традиции, как полагают на Востоке, заключена особая сила, восходящая к древним временам; она одухотворяет и освящает всю жизнь социума. Эта же сила, исходящая из духовного ядра, то есть комплекса сакральных истин, создает стиль традиционной цивилизации – стиль, которому нельзя подражать со стороны.

Создаваемое древним мастером произведение имеет для него непосредственное отношение к истине и вечности, опять же в силу сакральной природы искусства. Древний мастер обращен своим творчеством к вечности; в своих произведениях («вещах») он закрепляет истины, то есть знания, необходимые для социума. Как это ни странно звучит, но в древний, дописьменный период искусство, прежде всего изобразительное, выполняло, в числе прочего, своего рода мнемоническую функцию, способствуя закреплению в памяти социума жизненно необходимых для него знаний. Это искусство и было ориентировано на обеспечение постоянной связи социума с реальностью, которая представлялась древним людям высшей. Более того, данное искусство – в равной степени это справедливо и для традиционного восточного искусства – являлось частью парадигмы воспитания, поскольку оно составляло необходимый семиотический фон и своего рода код для ритуалов посвящения и инициации. Во время этих церемоний искусство в таких своих формах, как наскальная изобразительность, архитектура священных зданий, скульптура, различного рода мелкая пластика, несущая сложную символику, а позднее и письмо, прежде всего в форме каллиграфии, «участвовало» в приобщении новых членов общества к священным знаниям и нормам поведения.

Все это и определяет то, каким образом формировалось и развивалось искусство, изначально представлявшее собой синкретическое целое, являясь, в свою очередь, частью нерасчленимого в семиотическом плане единства. В этой связи стоит привести замечательное высказывание К. Г. Юнга, который отмечал, что европейское мышление строится на ограничительном принципе – «или то, или это», тогда как восточное мышление на «величественно-утвердительном» – «и то, и это»[3].

Сакральное содержание обусловило «закрытость», «двойственность» и семантическую многослойность классических образцов искусства Востока. Изучая это искусство или просто знакомясь с ним, мы должны иметь в виду отмечаемую многими исследователями трудность для восприятия подлинных образцов искусства, смысл которых для его представителей состоит в том, чтобы «развивать», «образовывать» и духовно «поднимать» слушателя / зрителя, обязанного не просто воспринимать созданную «вещь», но трудиться над расшифровыванием скрытых в ней сложнейших символов.

Восприятие произведений восточного искусства зависит не только (и вовсе не в первую очередь) от оценки их эстетических качеств, но и от умения соотнести их с религиозными ценностями, а также от степени проникновения в религиозное прошлое. Искусство совершенно очевидно выполняет своего рода роль эстафеты, обеспечивая связь времен. Другими словами, основной критерий оценки здесь – знание. Впрочем, в данном случае имеется в виду не знание в привычном для нас смысле, не книжное, не научное знание, а некое духовное ведение, приобщенность к вечным истинам. Именно в силу этого, по мнению многих исследователей, традиционное искусство Востока непознаваемо, закрыто для людей, воспитанных в христианской традиции. Можно продолжить эту мысль: европейцы видят в этом искусстве чисто эстетическую, внешнюю сторону, они видят только то, что видит глаз, то есть то, что очевидно, что на поверхности. Важный момент, который также необходимо отметить: западные специалисты при изучении искусства Востока переносят на него западные критерии, свои категории и свои «мерки», что не может не затруднять для представителя западной традиции понимания восточного искусства.

В любом искусстве важное значение имеет образ человека, так как то, как раскрывается эта тема, демонстрирует типологические черты той или иной традиции. Есть основания полагать, что в традиционном искусстве Востока тема человека хотя и присутствует, но не является главной. В отличие от христианского искусства искусство Востока не является антропоцентричным; его нельзя рассматривать также как искусство тождества и подобия. Христианское же искусство ищет образ человека в сфере возможного, основанного на принципе тождества и подобия. Здесь человек всегда оставался мерой вещей. Отсюда – отмечаемый многими исследователями в христианстве и христианском искусстве явный «вкус к антропоморфизму».

В противоположность христианству ислам, согласно мусульманской догматике, воспринял Слово Божье не в образе Человека (каким явился Иисус Христос), а через Коран. Слово Корана является главным стержнем для искусства ислама, в котором оно доносится через каллиграфические надписи, изящнейшие, наполненные напряженным внутренним ритмом и пульсом арабески, геометрические узоры ковров и т. д. Притом Слово Корана не может быть до конца выговорено, как остается принципиально незаконченной вязь арабески.

Искусство ислама является преимущественно графическим, искусством в некотором смысле без образов и даже своего рода абстрактным. Абстрактным считают в определенной степени и искусство буддизма, в котором главным символом является геометрический символ мандала. Считается, что буддизм, как в высшей степени абстрактная доктрина, явно тяготеет к геометрическим символам; так, буддийский пантеон в известном смысле, как и мандала, «геометричен». Говорят об абстрактном характере некоторых образцов, скажем, китайской средневековой живописи, например живописи буддийских монахов. Но абстрактный характер произведений восточных мастеров принципиально отличается от искусства современных западных абстракционистов, для которых главным, определяющим творческим импульсом является их собственное эго. Тогда как восточные мастера творят, как правило, на основе канона, в строгом соответствии с нормами и сложившимися правилами, во многом восходящими к религиозной догматике.

Стоит отметить, что в древнем искусстве основополагающей темой была Вселенная (Природа, Небеса, Космос). Человек, как и все остальное, репрезентировался в его соотнесенности с Вселенной (Вселенная и человек, Вселенная и социум и т. д.). Выражение идеи Вселенной, представленной как единое целое, составляет, в частности, главный философский смысл китайской средневековой пейзажной живописи.

Большой интерес представляет проблема взаимосвязи творчества с вечностью, которая волновала не одно поколение мастеров. Несомненно, одно из основных условий творческого счастья – познать все то, что имеет отношение к вечности.

Как полагает Т. Буркхардт, цель искусства, являющегося сакральным, – не пробуждение чувства и не передача впечатления, оно является символом и находит вполне достаточными простые и исконные средства[4]. Для восточного мастера подлинное содержание искусства невыразимо, так как он творит, вдохновляясь идеалами, которые для него являются связанными с высшей, божественной реальностью. Такова, например, точка зрения на искусство, нашедшая свое оформление в индуистской традиции, согласно которой каждое произведение искусства в этом мире создано благодаря подражанию искусству дева[5].

Восточный мастер прекрасно понимает, что творчество – это процесс его собственного духовного восхождения, во время которого он познает не только вечные истины, тайны бытия, но и самого себя. В процессе творчества он погружается в свои глубины, осознавая, что он есть неотъемлемая часть грандиозной панорамы Мироздания. Восточный мастер знает, что тот, кто творит, самовыражается через свое творение, выходит за рамки своего эго. В этом заключается аналогия между божественным искусством и искусством человеческим – в реализации себя через акты творения путем объективации. Как видим, важная составляющая часть восточного искусства, восходящая к глубокой древности, заключается в постоянном утверждении параллели между высшей реальностью и человеком. Собственно утверждению и закреплению этой связи и служит искусство, функция которого состоит в переводе высших, непостижимых, сакральных истин на язык более понятных, конкретных форм. В сущности, во многом этим и определяется роль искусства.

В ряде традиций, как Востока, так и Запада, высшим Творцом считается Бог. Так, с христианской точки зрения Бог подобен «художнику» в самом высоком смысле этого слова, поскольку Бог создал человека «по Своему собственному подобию» (Бытие 1:27). В исламской традиции Бог – это художник (мусаввир), а сакральное искусство в своих образцах, демонстрирующих наивысшее совершенство и красоту, есть прежде всего проявление Слова Божьего и Божественного Единства.

Согласно даосским представлениям, священное искусство является, по сути, искусством трансформации: оно есть отражение трансформаций Природы, непрерывно совершающихся в соответствии с законами циклов. Ее противоположности (ян и инь) вращаются вокруг обособленного центра (цзы), являющегося непостижимым. Даосские представления в полной мере соответствуют древним универсальным взглядам на искусство, согласно которым искусство – это познание Мироздания, и в этом процессе всегда остается некая непостижимая, нераскрываемая тайна. Недосказанность и некоторая «зашифрованность», скрытая за символами, являются характерными чертами образцов восточного искусства.

И, наконец, есть еще одна важная проблема – это проблема формы. По своей природе форма предполагает непременное ограничение, исключение чего-либо, установление каких-то границ; без этого ограничения – нет выражения содержания. Чтобы выразить, форма должна расстаться с некоторыми аспектами изначальной природы. Творчество (как и творение) тождественно разделению и разъединению. Это представление является, пожалуй, универсальным. Восточный мастер знает, что форма его творения предполагает наложение определенных ограничений на его создание, эта форма – лишь малая часть единого невыразимого целого. В сущности, любое искусство приписывает свои пределы Беспредельному, что и проявляется на уровне формы.

История восточных искусств, будучи тесно переплетенной с историей, становлением и развитием восточных религиозных течений, является удивительно точным отражением наиболее важных событий в духовной жизни той или иной страны. Искусство отражало общие направления в развитии соответствующей культурной традиции, всегда существующей на сложном, часто противоречивом, историко-политическом фоне, демонстрируя то взлеты, то падения национального духа. Изучать искусство следует непременно в полном комплексе исторических, религиозных, мифологических и других тем. Только в этом случае можно каким-то образом понять, почему и каким образом, скажем, в китайской пейзажной живописи в определенный период происходят необратимые процессы, в результате которых необычайный по своей мощи эстетический заряд, свойственный этому удивительному и древнему виду китайского искусства, в определенной мере утратил свой высокий градус. Или только знание истории мусульманских стран и понимание своеобразия становления ислама как одной из мировых религий может помочь понять смысл, сложную символику и поэтическую утонченность величайших шедевров суфийской литературы.

* * *

Настоящий курс лекций не претендует на полное освещение всех проблем, связанных с искусством Востока, и может рассматриваться как своего рода введение в изучение данной проблематики.

Выбор тем для рассмотрения в книге строился в соответствии со следующими главными принципами: во-первых, искусство Востока исследуется здесь на примере некоторых, но весьма представительных образцов – искусства индуизма, буддизма, ислама, а также искусства Китая и Японии; во-вторых, внутри каждой из указанных больших тем отбираются наиболее значимые сферы, демонстрирующие в наибольшей степени специфические черты того или иного искусства. Так, в случае искусства индуизма основное внимание сосредоточено на сакральной архитектуре, а при рассмотрении китайского искусства речь преимущественно идет о пейзажной живописи.

Как уже отмечалось, искусство Востока находится в прямой соотнесенности с системой религиозных и мифологических представлений, поэтому именно сакральная архитектура, особенно архитектура храмов индуизма, являющегося религией, складывавшейся в течение тысячелетий и характеризующейся наибольшей устойчивостью, в наибольшей степени отражает принципы мировосприятия, характерные для данной религии и нашедшие свое отражение в искусстве. Аналогично и в случае с традиционной китайской пейзажной живописью, неразрывно связанной с системой религиозных идей, прежде всего с концепциями даосизма и конфуцианства, именно данный вид искусства в полной мере демонстрирует взгляд средневековых китайцев на Вселенную.

В процессе рассмотрения искусства разных народов Востока неизбежно будут проводиться определенные параллели и сопоставления с основополагающими принципами, на которых основывается искусство Запада.

Искусство суфизма, являющегося частью ислама, в книге рассматривается в отдельной главе. Для такого подхода к суфийской традиции, как будет показано в курсе лекций, есть определенные и весьма веские причины.

Глава 1. Искусство индуизма

Символика индуистского храма

Индуистский храм представляет собой, пожалуй, наиболее характерное культурное явление в системе индуизма. Речь в этом разделе, таким образом, преимущественно будет идти о сакральной архитектуре, которая соотносится если не со всеми, то, по крайней мере, с большинством сфер культуры. Вообще в любой культурной традиции архитектура святилищ занимает свое, особое, важное место, поскольку она восходит к наиболее древним истокам. Но именно в индуизме, история которого насчитывает несколько тысячелетий, сакральная архитектура являет собой в наибольшей степени устоявшееся, сложившееся в своих чрезвычайно сложных формах и принципах искусство.

Исторически в подлинном смысле сакральная архитектура складывается у оседлых народов, согласно представлениям которых именно сакральное искусство и есть сооружение святилищ, где обитает Божественный Дух, незримо присутствующий во Вселенной. В сущности, в древности полагали, что Божественный Дух присутствует в каждой создаваемой им вещи; все оказывается встроенным в единую систему сакральных ценностей, в общее сакральное пространство.

Необходимо отметить, что в древние времена всякое жилище рассматривалось как подобие Космоса. Вообще все, что имело место на Земле, согласно древним представлениям, являлось отражением высшей, незримой реальности. Дом или шатер кочевника «заключает» и «окружает» человека, как и большой Мир. Здесь присутствует очень важная для людей древности идея «окружения», «огораживания»: жилище для его хозяина представляется защищенным от внешнего окружения пространством, внутри которого он ощущает себя в безопасности; жилище наделено определенными чертами сакральности. Купол шатра, символизирующий Небо, – его (то есть Неба) своего рода «вершина», означающая Полюс Мира[6]. Не случайно внутри древнего жилища (как и внутри святилища) всегда находился столб, представлявший Ось Мира. Коррелятом столба могла быть струя дыма от находившегося в центре жилища костра.

Таким образом, в древние времена жилище соотносилось с идеей Центра Мира. В еще большей степени эта идея реализуется в архитектуре святилища. Любое святилище, в соответствии с религиозными представлениями того или иного народа, находится в Центре Мира, и именно это делает его священным местом: в таком месте человек защищен от неопределенности пространства и времени, поскольку Бог является человеку «здесь» и «сейчас». Характерно, что в культуре кочевников, которые, в отличие от оседлых народов, не знали постоянных священных сооружений, идея защиты социума от «зла» внешнего мира получает свои средства выражения. Так, например, когда группа африканских фульбе-кочевников приходит на новое место, жрецы племени выполняют определенный, достаточно сложный ритуал, важной частью которого является «огораживание пространства». Этот ритуал называется «завязывание рта лесу», то есть нейтрализация зла, исходящего от внушающего страх леса (дикой природы).

В плане святилища находят отражение идеи связи с Центром Мира через своеобразное структурирование пространства, выделение основных направлений, с помощью чего пространство храма координируется по отношению к центру. План храма представляет своего рода синтез Мира: все, что существует во Вселенной в непрерывном движении, в динамике, сакральная архитектура переносит в постоянную форму. Это еще одна очень важная функция храма, которая состоит в утверждении связи человека с высшей реальностью, которая как бы запечатлевается на земном плане с помощью храма. Притом эта высшая реальность приобретает здесь, то есть с помощью храма, статус постоянства, статичности, устойчивости, незыблемости, что необходимо для обеспечения жизнестойкости древнего социума. Храм является своего рода «оттиском», «копией», отражением этой высшей реальности.

Очень важной проблемой в данном случае является проблема взаимоотношения времени и пространства, этих двух наиболее важных категорий Мироздания. Как отмечают специалисты, в Космосе время превалирует над пространством. Это означает, что время в парадигме космогенеза является активным началом, запускающим процессы становления Мира. Тогда как пространство есть пассивное начало, кстати, женское начало, принимающее (и воспринимающее) все то, что «порождает» время. В храме, который всегда соотносится с парадигмой космогенеза, время как бы преобразуется в постоянную форму. Другими словами, великие ритмы Космоса, его динамика и все, что символизирует основные аспекты Бытия, разобщенные и рассеянные в результате становления Мира, вновь собираются и закрепляются в геометрии священного здания. Парадигма космогенеза включает в себя процессы перехода от Единого нерасчлененного к расчлененной множественности конечных форм, проявляющейся в многочисленных и различных аспектах возникающего Мира. Другим (условно – последующим) важным этапом становления Мира является соединение разрозненных элементов в единое целое, что в многочисленных мифологических сюжетах представляется как расчленение божества и последующее собирание его членов (например, мотив разрываемого древнеегипетского бога Осириса, древнегреческого Диониса-Загрея, древнеиндийского Пуруши и т. д.).

Упомянутое выше понятие «геометрия» храма также имеет очень важное содержание, соотносящееся с известной практически всем мифологическим традициям так называемой «сакральной геометрией», основывающейся на универсальной символике геометрических знаков и фигур.

«Благодаря своей упорядоченности и неизменной форме храм представляет завершение Мира, его вневременной аспект или конечное состояние, где все предметы покоятся в равновесии, предшествующем их растворению в безраздельном единстве Бытия». Это представляет собой один из ключевых и универсальных аспектов многих религий, в системе концепций которых грядущий Мир должен явиться в форме совершенного здания святилища или святого Града. Святилище, таким образом, служит прообразом конечного преобразования Мира – преображения, символизируемого в христианстве Небесным Иерусалимом. И в силу этого святилище исполнено Божественного Покоя (шехина – на иврите, шанти – на санскрите)[7].

Покой, нисходящий в душу человека, пребывающего в храме, согласно древнеиндийской мифологии, соединяет Вселенную и человека, вернее – его душу, содержание которой тождественно всему тому, что есть в Мироздании. Таким образом, через храм, через его гармоничную форму, утверждается идея тождества человека и Вселенной, их простое и глубокое качественное единство. В знаковой системе храма человек рассматривается как неотъемлемая часть Мироздания. В храме человек ощущает себя «дома».

Пожалуй, наиболее существенным аспектом сооружения святилища является духовный аспект; это деятельность воспринимается как сотворение души. Притом в обоих случаях этот акт предполагает необходимый жертвенный аспект. Стоит отметить, что, согласно мифам разных народов, становление Мира невозможно без изначальной жертвы, которая как бы запускает в действие соответствующие механизмы. Упоминавшиеся выше универсальные мотивы раздираемого божества есть отражение этого концепта. Применительно к святилищу жертвенный аспект проявляется в том, что материалы для строительства храма должны быть полностью изъяты из использования «в миру» и пожертвованы божеству, которому посвящено данное святилище. Эта «жертва» рассматривается как возмещение за изначальную «божественную жертву». Согласно индийским мифам, боги приносят в жертву Пурушу в самом начале творения Мира. Пуруша – прототип человека и человечества, а также сама Вселенная. Необходимо отметить, что во всяком жертвоприношении жертвуемая субстанция подвергается качественному преобразованию, в том смысле, что ее существование уподобляется божественному образцу. Жертва, таким образом, есть символ, отражение, «воспоминание» о том, что в процессе становления Мира происходило качественное преобразование всего того, что оказывается включенным в Мироздание.

Образ завершения Мира символизируется прямоугольной формой храма, противостоящей круглой форме Мира, управляемого космическим движением. Как свидетельствуют мифологические данные, концепт времени коррелирует с кругом. И это относится к мировым мифологическим универсалиям, в соответствии с которыми Небо как символ динамического начала и времени характеризуется сферичностью. Сферичность Неба неопределенна и не доступна никакому измерению, тогда как прямоугольная или кубическая форма святилища выражает определенный и неизменный закон, соотносимый с концептом пространства и Землей. Вот почему, как отмечает Т. Буркхардт, всю сакральную архитектуру, к какой бы традиции она ни относилась, можно рассматривать как развитие основной темы превращения круга в квадрат[8].

В этой связи можно вспомнить «квадратуру круга» как некий неразрешимый парадокс. Отметим попутно, что квадратура круга – знаменитая задача древности о построении квадрата, равновеликого данному кругу. Попытки решить эту задачу с помощью циркуля и линейки (односторонней, без делений) успеха не имели. Невозможность решить эту задачу обычными средствами была признана еще в XIX веке, а слова «ищет квадратуру круга» являются уже давно синонимом бесплодной траты времени. Впрочем, эта задача может быть решена с помощью иных средств, и в этом отношении важное значение имеет связанное с задачей число «пи», которое не является рациональным. Судя по всему, эта проблема, породившая обширную литературу, видимо, является не только геометрической, но и мировоззренческой.

Индуистский храм представляет собой сложнейшую систему взаимосвязанных символов, отражающих важнейшие космогонические представления. Более того, можно рассматривать храм сам по себе как символ, обладающий емкой семантической структурой, все элементы которой находятся в отношениях взаимной соотнесенности. Как уже говорилось, индуизм насквозь пронизан мифологическим мироощущением, которое, по мнению специалистов, отличается всепроникающей космологичностью: «любое явление и любой элемент жизни получают реальное объяснение лишь в том случае, если он может быть выведен из космоса и соотнесен с ним»[9]. В архитектуре индуистского храма, следовательно, находят свое отражение и закрепление все важнейшие космологические концепты.

Связь между двумя ключевыми символами, кругом и квадратом (или сферой и кубом), характеризуется многозначностью и многослойностью: устанавливаемый смысл зависит от уровня отсчета, что коррелирует с характерной для мифологии множественностью планов (или кодов) описания. Если круг рассматривается как символ Вечного, Единого, то квадрат будет означать первое изменение, первую эманацию из Единого, проявляющуюся в соответствии с универсальным Законом; квадрат будет тождествен Закону и Норме; квадрат является также символом пространства. В этом случае круг будет символизировать реальность, высшую по отношению к реальности, представляемой квадратом. В силу этих характеристик круг соотносится с Небом и его динамикой, а квадрат с Землей, отражая ее инертное состояние; в этой системе координат круг олицетворяет активное начало, жизнь, а квадрат пассивное начало, тело.

Впрочем, как отмечает Т. Буркхардт, в отношении круга и квадрата можно представить и обратную иерархию, и связанные с ней смыслы также имеют важное значение для понимания символики индуистского храма. Если квадрат в своем метафизическом смысле представляется символом неизменности (коррелирующей с идеей вечности), а круг рассматривается в связи со своим космическим прообразом, бесконечным движением, то есть будет соотноситься с идеей изменчивости, тогда квадрат будет символизировать реальность, высшую по отношению к реальности, представленной кругом[10].

Символическая связь такого рода между кругом и квадратом преобладает в сакральной архитектуре Индии. В сущности, именно квадрат является ключевым символом в индуистском храме, поскольку архитектура храма ориентирована на принцип устойчивости, незыблемости, отражающий Божественное Совершенство. Это и есть своего рода выбор пути решения проблемы «квадратуры круга», реализуемого в системе символов индуистского святилища. Таким образом, в символике индуистского храма делается сознательный выбор в пользу, так сказать, земного плана, четко соотносимого с небесным планом.

В квадрате плана индуистского храма отражаются, или, по словам Т. Буркхардта, «кристаллизируются» (то есть «материализуются»), великие «меры» времени, космические циклы. Согласно индуизму, обе реальности, и земная, и космическая, соединяются в полноте Божественной Сущности. И именно квадрат в системе символов индуистского храма «кристаллизует» (выявляет, закрепляет) небесную динамику на земном плане.

Очень важный элемент храма – алтарь, также отражающий космические реалии. Индуистский алтарь представляет собой геометрический символ, подобный перевернутому образу вечности. Этот символ перекликается с образом опрокинутой сферы-чаши, каким обычно в мифологических воззрениях представляется Небо. В индуистском храме алтарь строится как куб с помощью кирпичей, уложенных в нескольких направлениях. Алтарь представляет «тело» Праджапати, то есть всеобщего космического Бытия.

Здесь необходимо пояснить значение очень важного понятия Праджапати, который рассматривается в древнеиндийской мифологии как божество – Творец всего Сущего. В терминах становления Праджапати есть Принцип (из сферы «первичных идей») в проявленном аспекте. В этом смысле он включает в себя всю совокупность Мира, кажущегося фрагментарным из-за разнообразия и непостоянства Мира. Мир представляется таким в силу «разорванности» Праджапати временем. Время, стало быть, вносит принцип расчленения и разъединения изначального Целого, Неделимого. Праджапати отождествляется также с универсальным циклом или совокупностью циклов. Согласно древнеиндийским представлениям, в начале Мира дева, олицетворяющие различные божественные аспекты, принесли это извечное Бытие в жертву. Многочисленные аспекты, или разъединенные части Космоса, представляют собой «разорванное» тело Праджапати, в этом контексте тождественного Пуруше, которого приносят в жертву. Пуруша по своей сути не что иное, как неизменная и неделимая сущность Человека и Вселенной. Пуруша (букв. «человек») – Первочеловек, из которого возникли элементы Космоса. В то же время Пуруша, означающий вечное, сознающее, но инертное начало, может быть тождественным Пракрити, первоначальной субстанции, первопричине Мира. Свойствами Пракрити являются необусловленность, вечность, вездесущность. Итак, условно говоря, Праджапати есть принцип, идея, дух, а Пракрити – субстанция, материя. Пуруша, соотносящийся и с тем и с другим, таким образом, двойственен. Он является образом перехода от единой целостности к множественной расчлененности, совмещая в себе характеристики двух планов. Он, по словам В. Н. Топорова, тот, кто «нейтрализует противопоставление «быть единым» – «быть многим»[11]. Для Пуруши характерны многочисленность или многосоставность. Он тысячеглаз, тысяченог, тысячеглав. В этом аспекте он – символ множественности. Понятно также, почему Пуруша воспринимается одновременно и как жертва, и как жертвоприношение, и как объект жертвоприношения: само Бытие приносит себя в жертву. Изначальная жертва представляет здесь собой мифологическую универсалию.

Единство всеобщего Бытия символически и духовно воссоздается обрядом, во время которого жрец отождествляет себя с алтарем. Жрец создает алтарь как подобие Вселенной по размерам своего тела. Другими словами, он отождествляет себя с Вселенной. Алтарь – один из ключевых элементов индуистского храма, демонстрирующих соединение человека с Космосом. Жрец идентифицирует себя также с жертвенным животным, которое его заменяет. Приносимое в жертву животное является носителем определенных качеств, также включаемых в общий символический комплекс. Здесь необходимо отметить, что, хотя человек, согласно древнеиндийским представлениям, превосходит животное благодаря божественному «промыслу», животное, как считается, обнаруживает относительное превосходство над человеком, поскольку он утратил свою изначальную природу, а животное в этом плане не изменило своей космической норме. Таким образом, символика жертвенного животного, которое не является простой заменой человека в акте жертвоприношения, как дань более цивилизационным временам и связанным с ними тенденциям, несомненно, вносит некие очень важные концептуальные компоненты в семантику ритуала, соотносящегося с началом Мира. И, наконец, жрец идентифицирует себя с огнем (Агни), воссоединяющим жертву в изначальной Беспредельности. Огонь здесь являет собой необходимое средство соединения жертвы с исходным началом. Человек, алтарь, жертва всесожжения и огонь оказываются тождественными Праджапати: они вместе символизируют Божественную Сущность.

Итак, алтарь в индуистском храме встроен в цепь символических корреляций: алтарь – Вселенная – человек. В субстанциональном плане эти соответствия достигаются с помощью специального расположения кирпичей, из которых выстроен алтарь. Аналогия между алтарем и человеком отражена в пропорциях человеческого тела (имеется в виду тела жреца): сторона основания соответствует длине человека с вытянутыми руками, каждый кирпич эквивалентен длине ступни. Алтарь имеет центр (набхи), представленный квадратным пролетом[12].

В святилище именно алтарь является самым сакральным местом, вместилищем божества, отождествляемого с Вселенной и человеком. Согласно историческим данным, алтарь существует прежде храма. Кочевым народам были известны переносные алтари, функцию которых выполняли камни, часто небесного (метеоритного) происхождения. Так, у семитских народов существовал культ бетилов. Искусство возведения алтаря древнее и универсальнее, тогда как храмы существуют только у оседлых народов.

Исторически алтарь является центром, вокруг которого постепенно создается святилище. Примитивное святилище представляет собой сакральное пространство, окружающее алтарь. Как правило, это пространство тем или иным образом огорожено, то есть отсоединено от несакрального пространства. Сложившиеся в самые древние времена ритуалы, имеющие целью освящение и огораживание этого пространства, были впоследствии перенесены на создание храма. Характерно, что латинское слово templum первоначально означало сакральную территорию, отделенную и предназначенную для созерцания Космоса. Самые древние святилища, таким образом, являли собой огороженную территорию (обычно в уединенном месте), предназначенную для общения с божеством.

Древний, примитивно сработанный алтарь и в поздние времена сохранял свою магическую силу. Известно, например, что патриархи кочевого народа Израиля построили алтарь под открытым небом из необработанных камней. Когда Соломон в X веке до н. э. создал Храм в Иерусалиме, освятив тем самым оседлость народа, камни были обработаны без использования железных орудий, в память о способе построения первого алтаря. Храм Соломона представлял своего рода упорядоченный Космос, с которым он (Храм) утверждал связь народа Израиля.

Алтарь символизировал центр Вселенной; по отношению к нему воспроизводились (конечно, это не следует понимать в буквальном смысле) первоначальные отношения и первоначальные аспекты Вселенной. Это представляло, символизировало процесс упорядочения изначального пространства в процессе становления Мира. Утверждаемые здесь аспекты – Небо, являющееся активным началом, Земля, пассивное, материальное начало, и четыре направления (соответствующие квадрату), обычно называемые «четырьмя ветрами». Эти аспекты Вселенной аналогичны многочисленным аспектам Мирового Духа. «Этот алтарь – крайний предел земли. Эта жертва – пуп вселенной», – сказано в Ригведе[13].

Важное значение имеет форма храма: обычно она является прямоугольной (противостоящей кругу, символу Неба). Характерно, что алтарь кочевников – не квадратный, хотя, как считается, своим происхождением он обязан четырем небесным сферам, четырем направлениям. Дело в том, что у кочевников постройки, прямоугольные по форме, обычно символизируют наступление смерти. Поэтому их погребальные сооружения – прямоугольные, а хижины и шатры – всегда круглой формы. Аналогичны и святилища кочевников, которые обычно круглые. Их прообразом является небесный купол. Характерно, что лагеря кочевников также расположены по кругу. Любопытно, что подобную схему можно иногда обнаружить и в городах кочевых народов, перешедших к оседлости. В качестве примера можно привести города древних парфян, основавших Парфянское царство (250 г. до н. э. – 224 г. н. э.), находившееся к юго-востоку от Каспийского моря.

Некоторые исследователи проводят также параллель с кромлехами, древнейшими святилищами круглой формы, в которых круг из вертикально поставленных камней, как полагают специалисты, воспроизводит циклическое деление Небес. Иначе говоря, древнейшие постройки в своей форме так или иначе соотносились с Небесами.

Так космическое противопоставление круга и квадрата, по словам Т. Буркхардта, находит свое отражение в контрасте между кочевыми и оседлыми народами: первые видят свой идеал в динамичной и беспредельной природе круга, тогда как вторые – в статичности и упорядоченности квадрата[14]. Стоит отметить, что круг для кочевых народов символизирует прежде всего цикличность времени: вся жизнь кочевников строится в соответствии с небесными циклами.

Впрочем, противопоставление круга и квадрата вовсе не является абсолютным. Архитектура древних святилищ обнаруживает сочетание статического совершенства квадрата или куба с динамической символикой круга. Этот синтез может находить выражение, например, в символике ритуала кругового обхода, соединяющего символику квадрата и круга. Характерен в этом отношении мусульманский храм Кааба, находящийся в Мекке, являющийся центром кругового обхода. Форма Каабы представляет собой слегка неправильный куб (ка’бах). Четыре угла его сориентированы на основные сферы Неба. Считается, что Кааба находится на Оси Мира, а ее прототип находится на Небесах. Ритуал кругового обхода выражает взаимосвязь между святилищем и небесным движением. Круговой обход совершается семь раз, в соответствии с числом небесных сфер.

И индуистский храм также является центром кругового обхода. (Можно провести параллель и с христианскими храмами.)

Центр святилища – это духовный центр, он вездесущ. Это объясняет, почему сами индийцы не усматривали никакого противоречия в том, что у каждого из храмов – а их может быть несколько в одной и той же местности – свой вселенский центр, который «здесь и везде».

Сооружение храма предполагает связь с процессом ориентации в пространстве. В сущности, это особый священный ритуал, поскольку он имеет своей целью утвердить связь данного святилища с Вселенной, закрепить связь формы храма с «формой» Вселенной, представляющей собой божественный образец. Этот ритуал восходит к древним сакральным обрядам, ориентированным на закрепление связи социума в данном конкретном месте с Вселенной; так, кочевники, оказавшиеся в новом для себя месте, утверждают его в общем космо-природном пространстве.

Рис. 1. Круги ориентации.

Рис. 3. Основной квадрат.

Процесс ориентации происходит в соответствии с определенными правилами: в месте, выбранном для возведения храма, устанавливается столбик и вокруг него очерчивается круг. И столбик, и круг обладают сложной символикой: в сакральной геометрии круг с точкой означает самое начало становления Мира. Столбик здесь является гномоном: он служит указателем высоты солнца; крайними положениями своей тени утром и вечером он указывает на круге две точки, связанные с осью «восток – запад» (рис. 1 и 2). Напомним в этой связи, что гномон, греческое понятие, представляет собой древнейший астрономический инструмент. Это – вертикальный столб (обелиск) на горизонтальной площадке, он служит для определения момента полдня и направления полуденной линии (то есть меридиана) в данном месте.

Две первые точки, устанавливаемые во время ритуала, соответствуют, таким образом, востоку (на правой стороне круга) и западу (на левой). Следующий шаг состоит в том, что эти две точки берутся в качестве центров для проведения двух кругов. Область пересечения этих двух кругов в форме «рыбы»[15] дает ось «север – юг». Две точки пересекающихся кругов берутся в качестве центров для проведения двух других кругов. Точки пересечения этих кругов, сосредоточенные на четырех концах, дают возможность определить четыре угла квадрата, который определяется как «квадратура» солнечного цикла представленной окружностью вокруг гномона (рис. 3).

Описанный выше обряд ориентации универсален, он существовал в разных цивилизациях. Упоминание о нем содержится в древних китайских книгах. Витрувий, известный римский архитектор и инженер I века до н. э., рассказывает об аналогичной процедуре, которая использовалась при закладке римлянами своих городов[16].

С каждой из трех стадий этого обряда связана особая символика. Три стадии имеют геометрическое соответствие: круг, символ солнечного цикла (а также символ Вселенной); крест, образованный кардинальными осями, и квадрат, произведенный от креста. Три фигуры являются ключевыми в древней сакральной геометрии. Они символизируют, например, дальневосточную Триаду Небо – Человек – Земля. Человек в этой иерархии выступает как посредник между Небом и Землей. Он соединяет активное и пассивное начало. В этом отношении он идентичен кресту, образованному кардинальными осями, являющемуся соединяющим звеном между «кругом Неба» и «земным квадратом».

Рис. 4. Китайчкая идеограмма великой Триады. Небо – Человек – Земля.

Аналогичная символика содержится в китайской идеограмме великой Триады Небо – Человек – Земля, в которой крест между двумя полудугами, соответствующими Небу и Земле, представляет человека (рис. 4).

В системе индуистских символов квадрат, полученный при обряде ориентации, завершающий и ограничивающий план храма, называется Ваступуруша-мандала[17]; это – пространственный символ Пуруши, о котором речь шла выше. Пуруша, представляющий здесь Бытие (васту), изображается в виде человека, вытянутого на основном квадрате (а всего их может быть очень много в основании храма) в положении жертвы ведийского жертвоприношения: его голова обращена к востоку лицом вниз, ноги – к западу, руки касаются северо-восточного и юго-восточного углов. Индуистский Пуруша на квадрате удивительным образом напоминает человека на известном рисунке Витрувия (рис. 5), а также знаменитый канон человека Леонардо да Винчи (рис. 6). Пуруша здесь – та жертва, которую приносят дева в начале Мира. (Можно провести также параллель с Иисусом Христом на кресте.) Пуруша ориентирован по четырем сторонам, так как он символизирует структурированное пространство Бытия. Он – сам Космос и храм как отражение Космоса[18]. Геометрическая схема храма, как символ устойчивого и неизменного начала, – мандала, соответствующая Земле. Согласно индуистским представлениям, схема храма есть символ Божественного присутствия в Мире, а также – образ Бытия, жестокого и асурического (демонического)[19], преобразованного дева, богами, в Божественное.

Рис. 5. Человек на рисунке Виртувия.

Рис. 6. Леонардовский канон человека.

Итак, сведем упомянутые здесь положения в условную схему соответствий и противопоставлений:

Оба аспекта (Дух и Материя, дева и асуры) неразрывно связаны друг с другом. Согласно индуистским представлениям, без «печати», наложенной на нее Божественным Духом, «материя» не имела бы определенной формы, а без «материи», принимающей эту божественную «печать» и определяющей ее границы, никакого рода проявление не оказалось бы возможным[20]. Другими словами, Дух и Материя – два необходимых начала в становлении Мира. Упрощая картину, можно сказать, что они вместе представляют изначальные Свет и Тьму.

Согласно мифам, исходную неясную субстанцию Брахма заполнил дева (богами) и назвал Ваступурушей, который и есть материя, неоформленная, лишенная формы. Ваступуруша – Бытие (васту) в своем темном источнике, поскольку оно противопоставлено Свету Сущности, лучами которой являются дева. Здесь просматривается, в сущности, универсальная парадигма преобразования Хаоса, представленная практически во всех мифологиях. Это схема космогенеза, в результате которого недифференцированное Бытие приобретает форму; преобразованное Бытие становится основой для различения качеств, аспектов. Эта грандиозная картина формирования Мира оказывается зафиксированной в архитектонике индуистского храма.

Одной из основополагающих идей, присущих индуизму, является представление об изначальной двойственности всех вещей. Согласно этой идее, которая находит свое отражение во всем искусстве индуизма, все вещи произошли одновременно и от беспредельной Красоты, и от первобытного Мрака, скрывающего эту Красоту. Мрак оказывается неразрывно связанным с деятельностью самого Бога. В индуизме он воспринимается как особая пластическая сила, называемая Пракрити или Шакти. С помощью этой силы и происходит преобразование неоформленного Бытия в Сущее, ограниченное в своих формах. Напомним, что Пракрити, о которой уже говорилось выше, – первоначальная Субстанция, вечная, вездесущая первооснова Мира. Как видим, любое индуистское понятие не является однозначным, а сопряжено с множеством порой противоречивых смыслов.

Характерно, что индийцы воспринимают искусство как не более чем подражание Шакти, более того, само искусство для них есть Шакти. Стоит в этой связи отметить, что, согласно индуистской мифологии, Шакти – творческая энергия божества, персонифицированная в образе его супруги, а также само женское начало. Из этого следует, что божественное начало проникает во все формы Бытия именно благодаря Шакти. Считается, что Шакти непосредственно присутствует в архитектуре и скульптуре: она просачивается сквозь малые и большие формы, наполняя их пластическим напряжением. Другими словами, она их как бы оживотворяет, соотнося с божественным образцом.

В древнеиндийской мифологии есть Шакти, космическая сила, и Шакти-богиня, одна из ипостасей супруги Шивы[21], с которым она составляет единое космическое целое. Весьма символичен известный танец Шакти-богини на неподвижном теле Шивы, который представляет Божество в его аспекте преобразователя Космоса[22]. «Шива без Шакти – бездыханный труп», – говорится в одной индийской пословице[23].

Как отмечает Т. Буркхардт, символизм Ваступуруши встречается среди народов, которые никак не связаны в историческом плане с индуистским миром. В качестве примера он приводит индейцев племени оседж (Северная Америка), которые в ритуальном устройстве своего лагеря видят «форму и дух совершенного человека», в мирные времена обращенного лицом к востоку. «В нем пребывает Центр, или сокровенное место, общим символом которого является огонь, горящий в центре палатки шамана». Лагерь, устроенный по кругу, представляет собой образ всего Космоса; половина племени, расположенная к северу, символизирует Небо, а другая половина, живущая на южной стороне, олицетворяет Землю[24].

Покровитель храма, его строитель или жертвователь отождествляют себя с асуром, который стал жертвой богов и который поддерживает форму храма. В то же время, как уже отмечалось, имеет место уподобление формы храма форме человеческого тела, что представляет собой универсалию, имеющую параллели в большинстве мифологий мира. Еще одна важная деталь касается следующей неотъемлемой части строительного ритуала, в соответствии с которым прочность сооружения должна быть основана на живом существе. Это перекликается с распространенной в древности практикой замуровывания жертвы в фундаментах, что обеспечивало как бы соединение энергии жертвенного существа с изначальной жертвой возникновения Мира, освящая тем самым процесс возведения сооружения.

Получаемый при обряде ориентации квадрат Ваступуруша-мандалы становится объектом многочисленных значимых манипуляций. Этот квадрат подразделяется на ряд меньших квадратов; вместе они образуют своего рода сетку, в пределах которой размечаются основы сооружения. Сетка квадрата манифестирует аналогию между «планом» Космоса и планом храма. С помощью меньших, внутренних квадратов выражаются великие космические циклы, представление о которых является важным концептом индуизма: каждый меньший квадрат соответствует одному периоду космических циклов и властвующему над ним дева. Центральное пространство мандалы, состоящее из одного или нескольких малых квадратов, в символическом смысле находится как бы вне космического порядка. Это Брахмастхана, место, где пребывает Брахма, коррелят Центра Космоса. Над центральным пространством сооружается кубическая «камера зародыша», или «золотого эмбриона» (Хираньягарбха), соотносящегося с Мировым Зародышем, из которого, согласно мифам, выходит Вселенная. «Камера зародыша» заключает в себе символ божества, которому посвящен храм. Она символизирует также «лучезарное семя Космоса».

Специалисты подчеркивают, что сам индуистский храм чаще всего представляет собой мандалу; собственно строительство храма и начиналось с создания мандалы, символической модели Мира. Мандала с самого начала задавала процессу строительства космогоническую направленность, а храму – пространственно-временную определенность. Храм воздвигался – в ритуальном смысле – так же, как некогда утверждалась земная твердь посреди изначальных вод Хаоса, и символическим напоминанием об этом служит храмовый пруд или иной водоем, где совершаются ритуальные омовения[25].

Существует много различных типов Ваступуруша-мандалы, что представляется очень важным элементом сакральной индуистской архитектуры. В этом великом разнообразии находят свое отражение, так сказать, разные точки отсчета и разные ракурсы отображения единой Вселенной, что, бесспорно, свидетельствует о чрезвычайной гибкости и пластичности индуистской сакральной архитектуры, проявляющихся в множественности форм и множественности символов.

Существует 32 типа Ваступуруша-мандалы, различаемых по числу малых квадратов. Эти типы подразделяются на две группы: с нечетным и четным числом делений. В основе первой серии находится мандала из 9 квадратов, являющаяся символом Земли и собственно пространства. Центральный квадрат мандалы соответствует центру этого мира, а восемь периферийных квадратов – четырем основным и четырем промежуточным направлениям пространства. Это так называемая роза ветров с восемью направлениями в квадрате. Кстати, мотив восьми направлений пространства и связанных с ними символов встречается во многих религиозно-мифологических системах.

Основу серий с четным количеством делений составляет мандала из четырех квадратов, которая символизирует Шиву в его аспекте преобразователя. В символике этого типа мандалы главным элементом является принцип времени, что отличает ее от первого типа мандалы, соотносимой прежде всего с идеей пространства. Мандала из четырех квадратов, как считается, является пространственной фиксацией четверичного ритма, своего рода «статической» формой космического колеса с четырьмя спицами или разделенного внутри на четыре фазы. Характерная деталь: этот тип мандалы не имеет центрального квадрата, вся мандала как бы символизирует вечное настоящее (то есть без деления на прошлое, настоящее и будущее время).

В сакральной индуистской архитектуре особое место занимают две мандалы: одна с 64 малыми квадратами (рис. 7), а другая – с 81 (рис. 8). Число делений, конечно, не является случайным и соотносится с целым комплексом реалий и идей. Так, с точки зрения индийцев, важный момент заключается в том, что оба числа являются делителями числа 25 920, которое в индуизме характеризует основной космический цикл. Получается, что оба числа – 64 и 81 – оказываются соотнесенными с космическим циклом, равным полной прецессии равноденствия: 64 × 81 × 5 = 25 920. Множитель 5 соответствует циклу из 5 лунно-солнечных циклов[26].

Рис. 7. Мандала из 64 квадратов.

Рис. 8. Мандала из 81 квадрата.

Несколько слов стоит сказать о прецессии, которая в науке понимается как перемещение точек весеннего и осеннего равноденствия с востока на запад вследствие медленного поворота в пространстве земной оси, в силу чего Солнце в своем видимом движении ежегодно возвращается в эту точку немного раньше, чем оно завершает свой полный оборот относительно звезд. Науке известно, что период прецессии равен приблизительно 26 тысячам лет. Прецессия равноденствия является наибольшей космической мерой; в системе концептов индуизма Космос измеряется в категориях меньших циклов. В плане храма каждая из мандал его основания символизирует сокращение Вселенной, задуманное как «окончательный итог» всех космических циклов. Мандалы основания храма, таким образом, «отображают» Космос во временном аспекте.

Как уже говорилось, центральное «поле» мандалы представляет «место Брахмы» (Брахмастхана); во «временной» мандале, то есть в мандале из 64 квадратов, оно занимает четыре квадрата, а в «пространственной» мандале (из 81 квадрата) – девять.

Квадраты, окружающие Брахмастхану, за исключением квадратов по внешним краям мандалы, посвящены 12 солнечным божествам Адитьям, число которых сведено, по существу, к восьми, так как 8 из них составляют иерогамные (то есть божественные супружеские) пары[27].

Таким образом, «место Брахмы» в мандале основания храма являет собой центр, из которого излучаются божественные силы, лучи Божественной Сущности, расходящиеся по восьми основным направлениям. Восемь направлений ассоциируются с восемью планетами индуистской системы, которая включает в себя пять планет в собственном смысле слова, а также Солнце, Луну и демона затмения Раху[28]. Наружные квадраты мандалы представляют лунный цикл: в мандале из 64 квадратов граница из 28 делений соответствует 28 «домам» Луны; в мандале из 81 квадрата добавлены «владения» четырех основных областей. В результате получается 32 сферы, которыми «управляют» 32 правителя Вселенной. Их иерархия коррелирует с четверичностью пространства, развернутого в соответствии с числовым отношением: 4-8-16-32. В мандале из 64 квадратов четыре пары «правителей» занимают углы основного квадрата.

Таким образом, различие между двумя мандалами (из 64 и 81 квадрата) то же самое, что и между двумя простейшими мандалами, соответствующими, как уже говорилось, принципу времени и протяженности пространства.

Ваступуруша-мандала может рассматриваться как космологическая модель, отражающая и в определенном смысле координирующая циклы Солнца и Луны. Несовпадающие ритмы солнечного и лунного циклов отражают бесконечно варьируемую тему становления Мира. Согласно индуизму, Мир продолжает существовать потому, что Солнце и Луна, «мужское» и «женское» начала, не объединены друг с другом, то есть их соответствующие циклы не совпадают.

Другими словами, архитектура индуистского храма отражает очень важные мировоззренческие идеи, характерной чертой которых является соединение необъединяемого; например, через соединяемую символику солнечного и лунного циклов передается становление Мира, а через символику круга и квадрата передается идея преобразования динамического начала (круг) в статику квадрата, при этом с помощью ритуала кругового обхода как бы «динамизируется», другими словами, сообщается динамика «статичному» квадрату. Это вообще великое свойство искусства индуизма – передавать движение в статике и статику в движении. Здесь мы наблюдаем еще очень важный момент, характерный для этого искусства: множественность форм, через которую Мир проявляет себя, отсюда и удивительная пластическая гибкость, и, так сказать, многослойность этого искусства.

Оба типа мандалы подобны двум взаимодополняющим формам разрешения обоих циклов (Солнца и Луны) в едином вечном порядке. Ваступуруша-мандала в своем космологическом аспекте отражает иерархию божественных функций и качеств, то есть различные «аспекты» Бытия и разнообразные действия Мирового Духа, которые здесь представлены как направления, включенные в совокупность пространства, или как грани правильного многоугольника, обнаруживающие единство их общего принципа.

Итак, зафиксированные в мандале основания храма направления пространства соответствуют различным божественным аспектам, или качествам, являясь результатом поляризации по отношению к центру пространства, которое бесконечно и недифференцированно. Центр здесь соответствует «Зародышу Мира» и Богу, а распространяющиеся от него, как исходящие лучи, направления символизируют качества Бога, которые отождествляются в определенные эпохи с многочисленными богами, составляющими густонаселенный индийский пантеон.

Обращает на себя внимание число 64 – количество квадратов мандалы: считается, что мандала из 64 квадратов соответствует шахматной доске. Известно, что игра в шахматы возникла в Индии, где в нее играли представители высших каст – брахманы и кшатрии (воины). По сути, доска из 64 клеток содержит в себе символику Ваступуруша-мандалы и в некотором смысле есть модель Вселенной. Любопытно в этой связи отметить, что шахматы являются чрезвычайно древней игрой. Это во многом загадочная игра, как и загадочно ее происхождение. Небольшая шахматная доска является необъятным полем для бесчисленных комбинаций.

Согласно индийским легендам, шахматы были изобретены около 1000 года до н. э. математиком, который также изобрел действие возведения в степень. По другим легендам, шахматы – изобретение одного брамина (брахмана). В своем первоначальном варианте шахматы были игрой для четырех человек с четырьмя наборами фигур. Эта игра носила первоначально название Шатранж (санскр. шатр – «четыре», анга – «отряд»). Индийцы видели в этой игре отображение Вселенной: четыре стороны являются символами четырех первичных элементов – земли, воздуха, огня и воды.

Итак, возведение индуистского храма космологично по своей сути, поскольку, как уже отмечалось, индуизм зиждется на мифологической основе. По словам Т. Буркхардта, индуистский храм несет в себе алхимический смысл[29], обнаруживаемый на всех стадиях процесса сооружения. Алхимический процесс здесь сопоставим с процессом кристаллизации (субстанциализации) или коагуляции. Бесконечное движение Неба, то есть принцип Неба, «закрепляется», «коагулируется» в основном квадрате с крестом кардинальных осей как связующим звеном. Таким образом, крест как бы переводит символику одного принципа в символику другого. По словам Т. Буркхардта, крест играет роль кристаллизирующего принципа. Вот почему крест часто является важным компонентом сакральной архитектуры[30].

С другой стороны, Т. Буркхардт увязывает алхимический смысл построения храма с символикой Пуруши, рассматриваемого в данном случае в его микрокосмическом аспекте, то есть с символикой Человека, заключенной в плане храма. Микрокосмический (или человеческий) аспект прежде всего находит отражение в мандале из 81 квадрата, соответствующей тонкому телу Пуруши. При этом геометрическая диаграмма Ваступуруша-мандалы исключает всякую антропоморфную форму, здесь главное – ее линии, которые тождественны плану праны, жизненного дыхания. Основные оси и диагонали обозначают тонкие, пранические потоки его тела; их пересечения образуют чувствительные точки, или витальные узлы. Эти узлы не должны заключаться в основании стены, колонны или портала; индийские мастера избегают точного совпадения осей нескольких построек, например храма и подсобных помещений. Нарушение этого правила может стать причиной недуга жертвователя храма, который рассматривается как подлинный его строитель и в ритуалах основания отождествляется с Пурушей, священной жертвой, замурованной в него.

Следствием этого правила является очень характерная деталь всей архитектоники индуистского храма: некоторые архитектурные элементы оказываются слегка смещенными по сравнению со строго симметричным планом. При этом геометрическая символика всего сооружения не искажается: она сохраняет свою суть формы, которая воплощает принцип. Но, что очень важно, индийские мастера избегают смешения с материальным аспектом. Другими словами, в сакральной архитектуре главным аспектом является именно духовный.

И это справедливо для любого традиционного искусства, какой бы ни была его религиозная основа. Так, при строгих измерениях поверхности и углы романской церкви (Западная Европа, XI–XII вв.) всегда оказываются неточными, однако единство целого сохраняется, а стало быть, сохраняется и духовный принцип.

С духовными целями сакральной архитектуры, о которых только что шла речь, соотносится совершенно очевидно и курватура, которая служит оптическим коррективам, обеспечивающим правильное видение архитектурной формы. Курватура (лат. curvatura – «кривизна», «округленность») – незначительный выгиб горизонтали, уклон вертикали, утолщение колонн в углах здания. Курватура – известное в архитектуре явление, которое специалистами обычно трактуется как средство компенсации якобы неизбежного провисания горизонталей в зрительном восприятии. На наш взгляд, древние зодчие творили в соответствии с мифолого-религиозными представлениями, согласно которым происходило своего рода разведение обычной формы, связанной с человеческим восприятием, и духовной, сакральной формы, которые ни в коем случае не могли совпадать. Это архитектурное решение характерно, например, для древнегреческого храма Парфенон (V в. до н. э.), в котором, в частности, угловые колонны наклонены к середине, а две средние – к углам. Это сделано, как полагают, чтобы показать их прямыми. Стилобат (верхняя ступенчатая часть цоколя) храма не строго горизонтален, а слегка выпуклый, колонны разного диаметра. В результате храм кажется идеально прямолинейным, на самом деле в его контурах нет почти ни одной прямой линии. Три ступени стилобата имеют разную высоту и т. п. Характерно, что, как и древнеиндийский храм, Парфенон не имеет окон, и поэтому в нем абсолютно темно. Эта деталь, по-видимому, указывает на древние корни храмов, которые в самые ранние периоды были пещерными.

С точки зрения индийских мастеров, самые современные сооружения демонстрируют лишь «суммарное» единство элементов, хотя и соразмерность во всех деталях, но это искусство «нечеловечно», поскольку здесь обнаруживается «подмена» божественного образца магической копией, вполне ему соответствующей. Иначе говоря, вместо следования этому образцу имеет место смешение формы материальной с идеалистической. Современные постройки демонстрируют извращение естественной взаимосвязи между сущностными и условными формами, что влечет за собой своего рода зрительную бездеятельность, несовместимую с чуткостью, которая является непременной составляющей творчества традиционного художника. Напомним, что одна из функций традиционного искусства состоит в том, чтобы служить визуальной опорой религии. Индуистская архитектура в соответствии с религиозными концептами не препятствует прохождению тонких потоков сакрального здания, в результате чего это сооружение является в подлинном смысле живым.

Индийцы уверены, что материальная форма здания должна быть отделена от его духовной жизни, сотканной из тонких пранических потоков, точно так же, как прана должна быть отделена от духа. Три уровня представляют тройственное проявление Пуруши, который есть тело, душа, то есть прана, и дух. Аналогичным образом храм имеет дух, душу и тело, подобно человеку и Вселенной, моделью которой служит алтарь. Таким образом, каждая стадия архитектурной задачи – это в равной мере и стадия духовной реализации, духовного восхождения.

Индийский мастер дарует произведению часть собственной жизненной силы, но вместе с тем он становится участником трансформации, своего рода алхимического процесса. Сам мастер, возможно, чувствует, что он как бы вовлекается в акт творения, аналогичный первичному акту Божественного Творения.

Сказанное выше помогает понять, почему фундамент храма не обязательно занимает все пространство мандалы. Он может не совпадать с мандалой основания: обычно стены основания построены частично внутри, а частично снаружи квадрата мандалы, таким образом, чтобы подчеркивать крест кардинальных осей или звезду из восьми направлений. Итак, всему основанию сооружения присуща чрезвычайная гибкость очертаний, что, оказывается, имеет концептуальные обоснования.

Нижняя часть храма, имеющая в основном кубическую форму, поддерживает ряд уменьшающихся ярусов. Все это создает эффект пирамиды. Здесь важен и обнаруживаемый принцип пирамиды, представляющей собой очень древний и универсальный архитектурный тип, а также множественность ярусов, которые суть символы дифференциации Духа.

Другой существенный архитектурный элемент – купол, венчающий пирамиду. Он пронизан (конечно, в условном смысле) вертикальной осью, «Осью Мира», проходящей через тело храма и начинающейся в центральной части «пещеры»-святилища («Золотой Зародыш»). Важная деталь состоит в том, что сооружение имеет скрытую от взгляда часть, камеру, которая есть его сердцевина, та тайная сфера, которая как бы представляет исток всего.

Ось Мира, по-своему присутствующая в храме, связывает центры разных планов существования с абсолютным, высшим Бытием, которое символически расположено на высочайшей точке оси, находящейся вне пирамиды, подобием которой является храм с его многочисленными ярусами. Здесь наблюдается очень важная, универсальная символика, связанная с вертикалью, устанавливающей связь с Духом, с высшим планом, и горизонталью, демонстрирующей разворачивающееся на земном плане многообразие форм Бытия (рис. 9, 10).

Ось, о которой речь шла выше, представлена в ведийском алтаре воздушным каналом, проходящим сквозь три слоя кладки и заканчивающимся внизу у «Золотого человека» (Хираньяпуруша), замурованного в алтаре. Важно отметить, что ось в данном случае представлена пустотой, которая воспринимается и как неподвижный принцип, вокруг которого вращается Космос, и как путь, ведущий к Богу. В этом и состоит главный символический смысл вертикали в храме[31].

Рис. 9. Храм Парашурамешвара.

Итак, индуистский храм характеризуется массивным куполом, из которого выступает конец оси. По форме этот купол иногда напоминает толстый диск, который также есть символ надформального, божественного Мира.

Индуистский храм обычно не имеет окон, освещающих святилище. Эта характерная архитектурная деталь явно восходит к особенностям древнейших пещерных сакральных комплексов. Вместе с тем в этом можно усматривать также идею отгороженности святилища от внешнего мира, с которым оно связано только благодаря ведущему к входу коридору. Отсутствие окон компенсируется украшающими наружные стены нишами, на которых высечены образы дева.

Рис. 10. Храм Муктешвара.

Центральная камера храма, расположенная над «местом Брахмы», как правило, содержит только символ божества – покровителя храма. Все остальные изображения и связанные с божеством символы рассеяны по вестибюлю и наружным стенам. Таким образом, паломники, совершающие круговой обход вокруг храма, видят только многочисленные антропоморфные изображения божества, которое присутствует внутри святилища в многообразных символах.

Ритуал кругового обхода имеет особую концепцию: храм является здесь Осью Мира, вокруг которой, как считается, вращаются существа, подчиненные циклу существования (сансара)[32]. Ритуал кругового обхода и сам храм вместе представляют совершенный Космос в аспекте неизменного и божественного Закона. Вертикали внутри индуистского храма предельно нагружены деталями, несущими свою символику, связанную с принципом Единства Сущности, а горизонтали, подобные слоям воды, передают план Бытия, характеризующийся множеством ступеней существования и множественностью форм проявления Божественной Беспредельности.

Для искусства индуизма характерно стремление к передаче теми или иными средствами Бесконечного, рассматриваемого в аспекте недифференцированной полноты и заключающего в себе неисчерпаемое богатство возможностей проявления, что и делает это искусство чрезвычайно насыщенным и емким с точки зрения передаваемых им аспектов.

Для строительства храмов обычно выбирались особые места, отмеченные святостью, что находило свое закрепление в легендах. Стандартный тип современного индуистского храма существует примерно с VI века: в плане они в основном повторяют пещерные святилища, существование которых в Индии к тому времени насчитывало сотни лет. Можно назвать, например, всемирно известные шедевры пещерной архитектуры – храмы Аджанты, Эллоры, Махабалипурама. Сооружение пещерных храмов в Индии прекратилось примерно к VI–VIII векам, тогда же началось строительство наземных храмов.

Святилище может быть самостоятельным сооружением или связанным с другими помещениями, например с залом для верующих. Нередко храмовое сооружение представляет собой громадный комплекс из основного и дополнительных храмов, окруженных стенами и башнями. Важнейшими входящими в состав комплекса сооружениями являются павильоны мандапа, которые служат разным целям: в них выставляют статуи божеств, совершают ритуалы, танцуют храмовые танцовщицы, размещаются паломники.

Пространство святилища отличается от окружающего особой упорядоченностью и повышенной концентрацией святости. Каждый храм воспринимается адептами как сакральная зона, Центр Мира, связанный с его сотворением. Отделенность святилища от несакрального пространства подчеркивается оградой, которой обнесен каждый храм. Ограда, таким образом, обозначает своего рода участок идеального (то есть упорядоченного, организованного) Космоса, насыщенного особой магической силой. Максимум интенсивности этой силы сосредоточен в центре храма, особенно в его потайном святилище, по мере же удаления от него магическая сила уменьшается вплоть до полного исчезновения. Другими словами, огороженное пространство храма не является однородным с точки зрения святости.

Своего рода фокусом представлений о сакральности пространства храма является обычно храмовое дерево, которое часто можно видеть во дворе святилища. Оно является живым символом Древа Мира, зримо пронизывая все три сферы Мироздания и осуществляя их взаимосвязь[33].

Магическая сила, присущая святилищу, ассоциируется с жертвой и с жертвоприношением, которое совершается в храме. С помощью этого обряда осуществляется закрепление связи мира людей и мира богов, что является абсолютно необходимым для поддержания космического порядка. Все это является отражением космоцентрических установок индуизма, в соответствии с которыми человек прежде всего обитатель Космоса и только потом житель планеты. Человек в индуизме – человек космический, равноправным образом включенный во всеединство изменчивого Мира и в многообразие космопланетарных циклов, связь с которыми ощущается во всем искусстве индуизма.

Все эти представления являются структурирующими в храмовой архитектуре, в особенности в членении пространства по горизонтали – в концентрической структуре пространства святилища. Посетителям храма наглядно открывается эта символика через кольцевые ограды, окружающие главное святилище, так что приближение к нему в ритуальном аспекте осмысливается как приближение к Центру Мироздания. Именно в этом и состоит смысл и содержание ритуала паломничества к святым местам.

Паломничество представляет собой очень важную часть концептуальной системы индуизма (как, впрочем, и других религий) и всей культуры Индии в целом. Одна из центральных тем средневековой поэзии южно-индийского течения бхакти, весьма популярная и поныне, – прославление святынь, где обитает божество. Ритуалы, связанные с паломничеством, строятся в соответствии с установившимися правилами. Приближаясь к храму, пилигрим видит башню, возносящуюся над святилищем, и ограду, окружающую сакральное пространство и отделяющую его от суетного мира. Подойдя к ограде, он снимает обувь, если она у него есть, совершает омовение и начинает постепенное движение к центру Мира, а тем самым и самого себя. Он совершает внешний обход святыни – по солнцу – и одновременно приносит жертвоприношение малым святыням, находящимся здесь же. Маршрут строится вокруг почитаемой святыни по ходу солнца; такой ритуальный обход противоположен левостороннему обходу, который совершается в заупокойных обрядах. В конце концов паломник попадает в святая святых – в сокровенный центр святилища, где в таинственном полумраке покоится изображение божества. Определенная сокрытость божества соответствует индуистскому представлению о том, что истина глубоко утаена и спрятана от нескромного, любопытного взора посторонних[34].

К богам в храмах относятся как к знатным и богатым лицам, владыкам и правителям, которые требуют ухода и обращения соответственно их высокому сану.

Одна из красивейших ритуальных процедур – так называемое служение светом: зажженным светильником совершаются круговые движения слева направо перед изображением божества. Светильник – один из важнейших культовых предметов. Светильники могут быть самыми разнообразными по форме и величине, от крошечных, едва заметных, легко умещающихся на ладони, до огромных, в рост человека.

В храме царит полумрак. Непременная часть всего храмового комплекса – аромат благовоний, который смешивается с запахом цветов. Благовония и воскурения – важная часть ритуальных процедур во многих традициях. Здесь присутствует и жертвенный аспект (воскурение воспринимается как дар божеству и как аналог изначальной жертвы), и утверждение связи земной растительности (как коррелят Древа Мира) с миром богов.

Храмовые обряды совершаются в течение всего дня, а ночью божество «укладывается» спать на ложе, которое оно иногда делит со своей божественной супругой. Все эти процедуры со временем превратились в сложный ритуал, который ежедневно повторяется со всеми подробностями. По праздникам божество покидает храм и является людям. Его водружают на храмовую колесницу, которую везут по улицам или обвозят вокруг селения.

Своеобразные черты индийского искусства

Визуальное искусство характеризуется особыми чертами, своеобразие которых зиждется на концептуальной системе индуизма. По свидетельству европейских исследователей, это искусство поражает прежде всего символической насыщенностью, которая европейцу кажется чрезмерной. Так, фрески Аджанты обычно приводят европейцев в замешательство нагромождением деталей, смысл которых им остается непонятным. Индийский художник не довольствуется лишь представлением божества; он рассыпает множество знаков, человеческих и мифологических фигур. Пространство вокруг главного предельно заполнено: на нем в прямом смысле нет ни единого пустого места. Все, чем художник заполняет пространство, составляет единое целое, строящееся в соответствии с определенными правилами. Каждый символ здесь на своем месте, и все детали представляют единую концепцию.

Специалисты подчеркивают, что целью художника является отнюдь не стремление выразить нечто «личное». Напротив, он творит в строгом соответствии с теми ценностями, которые составляют основу индийской культуры. Эта черта, состоящая в том, что мастер творит, исходя не из личного импульса, не от своего личного «я», а идя от совершенно иных установок, является общей для мастера любой восточной традиции, что отличает это творчество от творчества западного художника.

Еще одна характерная особенность индийского искусства определяется тем, что в Индии любое искусство – и прикладное, и монументальное, и изобразительное – включено в обыденную жизнь. Дело в том, что весь быт индийцев пронизан той же религиозно-культовой символикой, которая характерна для различных видов искусства.

Исследователи обращают внимание на то, что множественность, упоминавшаяся, когда речь шла о храме, характерна и для изображений. Так, в индийском искусстве часто встречаются изображения дева с многочисленными конечностями, изображения человеческих тел могут сочетаться со звериными. Все это многоликое изобилие, чрезвычайно пластичное и изменчивое в своих формах, в глазах европейцев колеблется между красотой и уродством. В действительности, по словам Т. Буркхардта, «подобная трансформация человеческого тела, которая, кажется, уподобляется многообразному организму, как, например, растение или морское животное, имеет целью «растворение» любой претензии на индивидуальное во всеобщем беспредельном ритме; этот ритм является игрой (лила) Бесконечного, проявляющего себя через неисчерпаемую силу своей майи»[35]. Таким образом, индийский мастер обладает высоким искусством «игры» с формой, которую он великолепно ощущает и наделяет высшими смыслами. В этой «игре» мастера с формой и состоит его творчество, которое для него восходит к высшим, божественным образцам.

Необходимо пояснить смысл важного индуистского понятия майя, как оно употребляется в данном контексте. Этим словом обозначают производительный, или материнский, аспект Беспредельного. Майя обладает особой властью, и власть эта двояка (как амбивалентно содержание этого понятия): она щедра в своем материнском аспекте, производя эфемерных существ (майя – это еще и иллюзия), покровительствуя им в целях всеобщей гармонии; но она и жестока в своей магии (майя – это и волшебная сила), вовлекающей эти существа в беспощадный цикл.

С точки зрения древних индусов, сотворенный Мир есть иллюзия, майя. Однако содержание понятия майя не сводится к значению «иллюзия». Майя в древнеиндийской мифологии означает также способность творить. Майя есть, кроме того, способность к перевоплощению, к чудесным изменениям, свойственная божественным персонажам. Как качество, свойственное богам, майя обозначает положительную магическую силу, изменение вида, чудесную метаморфозу. Применительно к противникам богов – демонам – майя выступает как обман, хитрость, колдовское изменение вида, подмена. В некоторых направлениях индуизма майя обозначает иллюзорность бытия, Вселенной, воплощенной в Вишну; действительность, понимаемую как грезу божества, и Мир как божественную игру, лила. Майя – одно из ключевых понятий древнеиндийской модели Мира, вошедшее и в европейскую философию[36].

Двойственная природа майи символизируется в иконографии индуистского храма многоликой маской Каламукха, венчающей своды порталов и ниш. Эта маска чем-то напоминает льва, а чем-то подобна морскому чудищу. Она лишена нижней челюсти, словно это череп, подвешенный как трофей. Но ее черты, тем не менее, одушевлены интенсивной жизнью. Ее ноздри свирепо раздуваются, всасывая воздух, а изо рта извергаются четыре дельфина (макара) и гирлянды, свисающие между опорами арок. Этот «славный и ужасный лик» божества считается источником жизни и смерти. Божественная загадка причины Мира, одновременно реального и нереального, скрыта за маской Горгоны: создавая проявленный Мир, Абсолют (понимаемый здесь условно как Демиург) одновременно раскрывает и скрывает себя; он наделяет существа Бытием, но в то же время лишает их возможности «лицезреть» Себя. Эта противоречивость, амбивалентность, присущая индуистскому мировоззрению, проявляет себя буквально во всем, и в том числе в понимании красоты.

В других местах два аспекта божественной майи представлены отдельно: львицы и леогрифы, которые шествуют вдоль колонн, символизируют ее ужасный аспект, а молодые женщины небесной красоты – ее благотворность.

Специалисты полагают, что индийское искусство значительным образом отличается от греческого, более того, они считают, что оно далеко превосходит греческое в возвеличивании женской красоты. Духовный идеал греческого искусства – это Космос, противопоставленный неопределенности Хаоса, отсюда стремление к выражению пропорций и некоторая, с точки зрения индийцев, безликость красоты. Другими словами, здесь наблюдается разный взгляд на красоту человеческого тела, характерный для греческого и индийского искусства, для которого красота – в бесконечном многообразии аспектов, качеств, форм, как привлекательных, так и отталкивающих, как отражение противоречивости и изменчивости всего Сущего.

С точки зрения индийцев, эллинизм остался закрытым для понимания Бесконечного, которое он путает с неопределенным: оно для него есть Хаос. Не имея концепции трансцендентной Бесконечности, он не стремится к отражению ее отблеска на «пракритическом» (субстанциональном) плане, неистощимом океане форм[37]. До самого периода своего упадка греческое искусство, в сущности, не было открыто «иррациональной» красоте женского тела, которая противоречит его этосу[38].

В индуистском искусстве, напротив, женское тело является спонтанным проявлением вселенского ритма. Такое осознание красоты присутствует также в изображениях сексуальных союзов, украшающих индуистские храмы. Для человека Запада – это всего лишь эротика. Но в самом своем значении эти изображения выражают состояние духовного союза, слияние внутреннего и внешнего в экстатическом танце (самадхи). В то же время они символизируют взаимодополняемость космических полярностей, активной и пассивной, женского и мужского начала.

Культовые изображения божества, будь то статуя, икона или символ, воспринимаются адептами индуизма как воплощение высшей сакральной силы. Они уверены, что на время ритуала в изображение божества вселяется само божество и участвует в общении с верующим, обращающим к нему свою молитву. Изображения божеств и в храмах, и в домашних алтарях обычно следуют канону, корни которого восходят к древнейшим временам, о чем свидетельствуют археологические находки в протоиндийских городах.

От ведийского периода никаких изображений не сохранилось. У специалистов нет однозначного объяснения этого обстоятельства: то ли изображений в ту пору вообще не делали, то ли их выполняли из непрочных и недолговечных материалов. Второе объяснение кажется весьма спорным, поскольку, как свидетельствуют материалы, относящиеся к древнейшим периодам искусства (например, к наскальной изобразительности), в древности сакральные изображения обычно выполнялись именно на камне, то есть на прочном материале. Вообще, искусство восходит к тем временам, когда камень играл исключительную роль в духовной жизни социума, что находило свое отражение в рисунках и фресках на стенах и потолках пещер, а также в самих пещерных святилищах как наиболее древних видах храмовых сооружений.

Примерно на рубеже нашей эры, а в некоторых районах Индии и за несколько веков до нее стали появляться статуи богов или иных мифических персонажей, высеченных из камня. Но считается, что индуистский канон окончательно сложился во время правления династии Гуптов (IV–VII вв.), когда его правила и указания были записаны в сочинениях по изобразительному искусству.

Так, в трактате «Характерные черты живописи», дошедшем до нас только в тибетском переводе, подробно рассказывается о том, как надо рисовать богов, людей и прочих существ. Важно отметить, что индуистский изобразительный канон опирался на мифы (о мифологичности самого индуизма уже говорилось выше), и в силу этого он как бы подталкивал мастера к тому, чтобы выявить в изображениях реальность более глубокую, чем видимый мир, который окружает нас. Правила состоят из дхьян-стихов, посвященных духовному «характеру» богов, и инструкций с указанием размеров, пропорций и форм, которые должны соответствовать дхьянам. Мастер обязан знать эти правила и точно следовать им, чтобы создать изображение, достойное быть обиталищем божества, прекрасное произведение, отвечающее идеалу красоты.

Уже само по себе создание культового изображения рассматривается в индуизме, как и в других восточных религиозно-мифологических системах, как акт богослужения, к которому мастер тщательно готовится. Перед работой он совершает очистительное омовение, до и во время создания произведения он не ест мяса и не пьет спиртного. Важный этап, связанный с процессом творчества, – это погружение мастера в состояние внутренней сосредоточенности, во время которого он старается интуитивно постичь изображаемое им божество. Медитация выводит его на особый, духовный уровень, необходимый для творчества.

Мастер творит в точном соответствии с божественным идеалом красоты форм, который не является плодом вдохновения, но он точно рассчитан и измерен. Основная единица измерения – тала, расстояние от линии волос на голове до подбородка. Она складывается из более мелких единиц: в тале содержится 12 ангул, одна ангула равна ширине пальца. Но и ангула не самая маленькая единица, она делится на 8 яв, каждая из которых равна ячменному зерну. В одной яве – 8 юх, юха делится на 8 ликш, ликша по размеру соответствует личинке блохи. Но это еще не предел деления: одна ликша делится на 8 балагр, или кончиков волос; балагра делится на 8 радж, раджа делится на параманы – минимальные единицы в этой системе измерения[39].

Эта тщательная выверенность и точность измерений, из которых складывается индуистская система, знающая столь минимальные меры, свидетельствует, во-первых, о том, что она формировалась в течение очень длительного времени, а во-вторых, здесь явно просматривается мифологическая составляющая: образ божественной красоты рассматривается как своего рода универсум, имеющий свои собственные, бесконечные глубины, соотносимые с Бесконечным, Беспредельным. Космологичны и «корни» чисел, на которых строятся здесь измерения: 12 и 8. Это напоминает членение и структурирование изначального Пространства в момент возникновения Мира.

Непосредственное отношение к изобразительному канону имеет и тщательно разработанная и продуманная система жестов рук – хаста и символического положения пальцев – мудра. Слово мудра (санскр. «печать, знак»), часто сближаемое с хаста, в индуизме и буддизме означает символическое, ритуальное расположение кистей рук, пальцев, ритуальный язык, широко используемый в иконографии и ритуальных танцах.

Один из самых частых иконографических символов в индуизме – лотос. Индуистские боги восседают на лотосовых тронах; в иконографии часто используются розетки, медальоны с лотосом. На гигантском лотосе, вырастающем из пупка Вишну, покоится Великий Брахма. Это – известный образ лотосопупкового Вишну; Брахма, имеющий тысячу лиц, здесь символизирует проявление Мира через переход от Единого к множественности форм Бытия, иконографически представленный как распускание лотоса (рис. 11). Лотос является символом многих солнечных божеств: Сурьи, Вишну, Лакшми. Он соотносится с богиней-матерью в разных ее ипостасях.

Рис. 11. Лотосопупковый Вишну.

Основное и, видимо, исходное значение лотоса как мифологического символа, как отмечает В. Н. Топоров, – творящая сила, связанная с женским принципом, отсюда – более специальные символические значения лотоса: лоно как место зарождения жизни; плодородие, процветание, потомство, долголетие, здоровье (то есть жизнь и все, что с ней связано); земля как космическая самопорождающая суть; спонтанное творение, вечное рождение (божественное и сверхчеловеческое); бессмертие и воскресение к вечной жизни; чистота; духовность. В Индии символ лотоса, соотнесенный с женским детородным органом – йони, олицетворяет богиню-мать, космический лотос как творящее лоно, источник божественного принципа. С мотивом лотоса связаны и более сложные образы дуальности, олицетворяющие женское (йони) и мужское (линга, лингам) начала.

Культ лотосовой богини плодородия (статуэтка обнаженной богини с цветком лотоса в волосах) был широко распространен в земледельческих культурах Индии. Лотосовые богини были излюбленными низовыми божествами. Известны также «лотосовые» жены Вишну: Падма (др. – инд. padma – «лотос»), Лакшми и Шри[40].

У лотоса есть еще очень важная символика: считается, что он рождается в илистых, темных водах и тянется к свету, где и распускает свои лепестки. В этом индийцы усматривают великие символы, отражающие рождение Мира из Мрака, Первобытных Вод, Хаоса и проявление, «раскрытие» его на Свету. Таким образом, лотос как бы соединяет эти две великие «фазы» космогонической картины.

Другой важный символ индуизма – свастика (от су – «благородный»; «связанный с благом» и асти – «быть») – является знаком Солнца, света, жизни и тепла, благожелания и благоденствия. С ведийских времен свастика существует как эмблема Вишну.

Синтез скульптуры, танца и архитектуры

В индуистской скульптуре специалисты обнаруживают особым образом выраженную духовность: с одной стороны, эта скульптура воспринимается без усилия, в ней как бы все ясно; с другой стороны, в индийской скульптуре, далекой от натурализма, ощущается духовное единство, пластическая напряженность поверхности, преобразующая чувственность в нечто духовное, как бы присутствующее, скрытое в глубинах произведения.

Полагают, что такие необычные для человека Запада результаты получаются особым, ритуальным методом, с помощью которого достигается своего рода телесное сознание. Скульптор «активизирует» это сознание, прикасаясь к поверхности собственного тела от головы до ног с целью повысить ясность своего сознания и как бы соединяясь с духом[41].

Вместе с тем это особое, психофизическое сознание, отраженное в индуистской скульптуре, преображается посредством священного танца. Индуистский скульптор должен знать правила ритуального танца. Скульптура и танец – два вида искусства, представляющие в Индии, в сущности, единое целое. Более того, к этому комплексу примыкает и архитектура. Так, скульптура в аспекте ремесла относится скорее к архитектуре, которая, по сути, статична и, как уже отмечалось, трансформирует время в пространство. В то же время танец трансформирует пространство во время, включая его в длительность ритма. Но индуистская скульптура может передавать и движение, и ритм. В этом отношении знаменательным является скульптурный образ танцующего Шивы, в котором законы скульптуры и ритм танца сочетаются, создавая совершенство классической статуи. Главный смысл скульптуры здесь – движение Вселенной. Танец Шивы выражает одновременно сотворение, сохранение и разрушение Мира, рассматриваемые как этапы непрекращающейся деятельности Брахмы. Считается, что Шива – «владыка танца» (Натараджа). Он раскрыл принципы священного танца Бхаратамуни, который кодифицировал их в «Бхаратанатьяшастре» (рис. 12, 13).

В статуе танцующего Шивы буквально все символично: движение понимается как вращение вокруг неподвижной оси. Благодаря разложению на четыре характерных жеста, следующих один за другим как разные фазы, оно как бы опирается на свою полноту. Движение это совершенно не сковано, но его ритм поддерживается статической формулой: время поглощено не-временем, конечность Бытия трансформируется в вечность.

Руки и ноги божества расположены таким образом, что человек, смотрящий на статую спереди, видит все его формы, объединяемые кругом пламени, символизирующим Пракрити. Вместе с тем статуя выполнена таким образом, что в пространственном отношении сохраняется символическое единство: с какой бы стороны человек ни смотрел на нее, ее статическое равновесие остается совершенным. Статуя, поражающая пластической точностью деталей, созвучной с кажущимися непрерывными жестами, как бы распростерта в беспредельном пространстве.

Рис. 12. Шива Натараджа.

Рис. 13. Шива Натараджа.

Шива танцует над поверженным демоном, который воспринимается либо как демон хаотической материи, либо как демон незнания. Впрочем, и тот и другой взгляд на символ интересен, оба они дополняют картину в смысловом отношении. В правой своей руке Шива держит барабан, который символизирует акт Творения. Представляется характерным, что музыкальный инструмент выступает здесь очень важным символом: в этом, видимо, можно усматривать также роль звука в общей картине Мироздания[42]. Во всяком случае, об этом свидетельствуют данные из разных мифологий. Жестом поднятой руки он провозглашает Мир, защищая созданное им. Известно, что этот жест (поднятая рука) имеет, в числе прочих, значение защиты. Его нижняя рука указывает на ногу, поднятую в знаке освобождения[43]. В его левой руке – огонь, которым он разрушает Мир. Таким образом, понятие огня здесь поливалентно: огонь – символ и созидания, и разрушения, что косвенным образом указывает на цикличность Мира.

Образы танцующего Шивы показывают атрибуты иногда божества, иногда аскета, а иногда обоих вместе, ибо, как считают, Бог выше всех форм и допускает только те формы, в которых может стать своей собственной жертвой.

Обилие скульптуры и пластического в искусстве Индии давало повод обвинять его в будто бы свойственном ему отсутствии меры, в излишествах, например, в оформлении храмовой архитектуры. Впрочем, эта точка зрения основывается на абсолютном непонимании сущностных особенностей всего индийского искусства, синкретического, символичного и закрытого, непонятного для человека, незнакомого с культурой Индии. Ярко выраженная декоративно-пластическая тенденция является неотъемлемой чертой художественного языка и образного мышления индийского зодчего, скульптора и ремесленника.

Характерно, что подлинный расцвет скульптуры средневековой Индии (VII–VIII вв.) связан с пещерным зодчеством, которое по своей природе органически соединяло в синтетическом единстве скульптуру и архитектуру. Сам строительный процесс создания храма, высекаемого в скальном массиве, подобный труду ваятеля, должен был способствовать развитию скульптуры. Одним из самых замечательных произведений скульптуры средневековой Индии является знаменитое монументальное горельефное изображение трехликого Шивы Махешвара (VIII в.), находящееся в пещерном храме на острове Элефанта близ Бомбея (ныне – Мумбаи). Гигантский трехголовый бюст поражает своими нечеловеческими масштабами (высота примерно 6 м) и пластической мощью. Три головы Шивы соответствуют трем его основным проявлениям: центральная изображает Шиву созидающего, левая – Шиву разрушающего, правая – Шиву охраняющего.

Выдающимся образцом пещерного зодчества является крупнейший наземный скальный храм Кайласанатха, сооруженный в Эллоре в VIII веке. Контуры здания отдаленно напоминают очертания гималайской горы Кайласа, на вершине которой, по преданию, обитает Шива. В храме Кайласанатха раскрывается с полной зрелостью и очевидностью принцип синтетического единства архитектуры и скульптуры. Разнообразие форм и масштабов скульптурных рельефов и изваяний поистине удивительно. Здесь можно видеть круглые скульптуры львов или слонов-кариатид, ряды небольших рельефов – фризов, повествующих во многих отдельных сценах об эпизодах «Рамаяны», крупные горельефные композиции, обычно расположенные в нишах на стенах, и, наконец, имеющие символический смысл отдельные декоративные фигуры божеств, фантастических существ, животных, а также орнаментальную резьбу иногда с изображениями ритуальных сцен. Характерно, что живопись играла сравнительно второстепенную роль во внутренней отделке храма.

Совершенно своеобразным разделом индийской скульптуры является бронзовая скульптура Южной Индии, процветавшая на протяжении многих столетий – с XI по XVII век. Наиболее высокие образцы этого искусства относятся к XI–XII векам. В отличие от каменной или стуковой скульптуры, обычно связанной с архитектурой, бронзовая пластика сравнительно небольших размеров предназначалась для празднеств, религиозных шествий. Сделанные из сплава пяти металлов, главным из которых является медь, скульптуры отливались в старинной технике «погибающей восковой модели». Благодаря этой технике, достигшей большого совершенства, скульпторы добивались чрезвычайно тонкой моделировки и виртуозной лепки.

В скульптурах из бронзы нашел свое отражение отличный от северного тип человека с худощавой и тонконогой стройной фигурой, несколько вытянутым овалом лица, с удлиненным тонким носом и глазами продолговатой формы.

Бронзовые скульптуры по большей части посвящены культу Шивы. Общий силуэт фигуры отличается особой грациозностью и легкостью, перекликаясь с лучшими образцами храмовой скульптуры. Совершенно иной предстает скульптура, изображающая Кали, богиню смерти и разрушения (рис. 14). Деформированная и страшная своей утрированной худобой фигура Кали с длинными поджатыми ногами и четками в руках является зловещим, пугающим образом.

Одним из наиболее ярких созданий бронзовой скульптуры Южной Индии является образ четырехрукого Шивы Натараджи, о котором уже шла речь.

Рис. 14. Богиня Кали.

Индийский танец

Танец занимает особое место в культуре Индии; он включен в систему форм почитания божеств. С давних времен танец был неотъемлемой частью ритуалов, особенно на дравидском юге. В религиозной практике индуизма танец теснее всего связан с Шивой, божествами и представлениями его круга и с дравидским югом. Шива Натараджа (Владыка танца), по преданию, изобрел 108 танцев, и спокойных и буйных. Считается, что он сам исполняет их в своей обители на горе Кайласа и в южных храмах.

Легенды говорят о небесном происхождении индуистского танца, что косвенным образом подтверждается, как полагают, его существованием в веках. Он получил свое дальнейшее развитие в буддизме, и через буддийский танец он оказал влияние на хореографический стиль Тибета и всей Восточной Азии, включая Японию. Он сохранился на Яве, несмотря на обращение населения в ислам, и, по мнению специалистов, через посредство цыганского танца, возможно, повлиял даже на испанский танец.

Система индийского танца – одна из старейших и сложнейших в мире, ее история насчитывает не менее двух тысячелетий. Танец явился одним из средств выражения религиозных чувств и был с самого начала связан с ритуалом и с мифом. Танец – не только способ почитания божества (вместе с жертвоприношением), но он служил также средством передачи содержания мифов и легенд. Танцы представляли своего рода живые картины, танцовщицы при этом исполняли несколько ролей. Помимо этого, по убеждению индийцев, танец являет собой путь индивидуального познания и отражения всеобщих законов Мироздания в искусстве ритма и жеста. Его иногда называют одной из форм йоги[44].

В течение многих веков в Индии складывалась культура храмового танца. Еще в древности в храмах танцовщицы (девадаси – «божьи слуги») услаждали богов своими чарующими танцами. При храмах жили махари – традиционные исполнительницы танца орисси. Они считались женами бога, исполненными особой благодати, и были жрицами культа. Они были искусными танцовщицами, умели прекрасно петь и играть на музыкальных инструментах. Все они проходили при храмах длительное обучение у почитаемых учителей.

Система индийского танца, таким образом, представляет собой сложное, синкретическое искусство, сочетающее в себе несколько видов искусства. Танец чрезвычайно сложен и в символическом отношении, в нем используются практически все выразительные средства человеческого тела. Техника индийского танца предусматривает четыре главные составные части: нритти – сам танец, то есть свободные, красивые и выразительные движения; нритья – выражение определенного смысла, темы танца с помощью мимики, условных жестов, символических положений тела, игры глаз; тала – теория и практика ритма; и, наконец, натья, включающая в себя также элемент драмы, речь. Есть еще один очень важный элемент танца – абхиная, выражение, которое достигается с помощью костюма, украшений, музыки, настроения, чувств.

Индийский танец невозможно представить без выразительного языка жестов рук – мудр, которые понятны всем присутствующим. Вообще сложное содержание танца «прочитывается» только теми, кто инкорпорирован в систему символических ценностей индуизма. Зрители прекрасно, без объяснения, понимают язык мудр: едва уловимое движение одной или обеих рук – и перед присутствующими извивается кобра, готовая к нападению, или олень, идущий по лесу, или Кришна, играющий на флейте. Каждый элемент танца воспринимается как отсылка, намек на некий хорошо знакомый всем фрагмент мифа или легенды. Другими словами, танец как часть ритуала вызывает у участников обряда соответствующие чувства и настрой, с помощью танца они как бы вводятся в процесс повествования.

Известно несколько стилей индийского танца, старейший из которых – сохраненный девадаси. Сложнейшему искусству танца, в котором гармонично переплетались музыка, поэзия, цвет, ритм, танцовщицы обучались, как уже говорилось, многие годы, прежде чем им разрешали выступать перед богами или избранными зрителями: жрецами, царями, придворными. Характерная деталь: танец мог исполняться именно для богов, то есть танец служил еще и средством коммуникации с божеством, как в античной Греции, где исполнители ролей в трагедии играли для богов, с которыми они как бы вели разговор.

Итак, в Индии насчитывается много форм классического индийского танца, каждая из которых – результат влияния различных местных традиций. Специалисты говорят о восьми основных стилях. Это бхаратнатьям, катхак, одисси, кучипуди, мохиниатом, манипури, катхакали и саттрия.

Одним из самых древних стилей Южной Индии является бхаратнатьям, который наиболее точно следует правилам и законам классического индийского танца. На протяжении многих столетий стиль бхаратнатьям, вплоть до 1920 года, являлся храмовым танцем, исполняемым девадаси. Несмотря на то что в настоящее время культ храмового танца отсутствует, традиция индийского классического танца в стиле бхаратнатьям сохранилась и привлекает во всем мире своих почитателей красотой и разнообразием ритмического рисунка, изяществом форм, эмоциональной выразительностью. Базовая техника стиля используется знаменитыми западными хореографами, такими как Морис Бежар, в современных балетных постановках.

Основателем стиля бхаратнатьям принято считать мудреца Бхарата Муни, написавшего трактат на тему классического индийского танца «Натья-Шастра». Этот трактат, который историки датируют вторым веком до нашей эры, стали называть «пятой ведой»[45]. В трактате изложены принципы, лежащие в основе классических танцевальных форм. Бхаратнатьям олицетворяет философию восхваления вечной Вселенной через восхваление красоты физического тела.

Для танца бхаратнатьям характерны следующие основные позы. Как правило, правая рука танцовщицы находится в положении бхарамара, представляющем собой особую мудру, то есть жест, в котором три скрепленных вместе пальца символизируют священный индуистский звук АУМ. Пальцы левой руки находятся в положении алападма, являющемся символом лотоса, что означает духовный рост. Глаза танцовщицы направлены в сторону Верховного Божества. Левая нога приподнята, что символизирует восхождение человеческого сознания Земли на Небо.

Катхак – один из классических стилей. Он возник в XVI веке на севере Индии. В этом танце танцовщица в костюме из тонкой ткани с изящной вышивкой выполняет головокружительные пируэты и внезапно замирает в изящной позе, напоминающей статуи из древних храмов.

Еще один вид индийского классического танца – кучипуди, сложившийся в штате Андхра-Прадеш. Он представляет собой вид танцевальной драмы. Считается, что особый вклад в развитие этого стиля внес брахман Сиддх Ендра Йоги, живший в XV веке. Примерно в это же время распространилась традиция исполнения этого стиля мужчинами. В наши дни танец существует как в своей средневековой форме (танцоры только мужчины), так и в старинной традиционной (она же и новейшая – в исполнении женщин). Кучипуди – синтез музыки, поэзии, театрального искусства, эстетики движения, мимики и жеста. Согласно древней традиции, танцовщица стиля кучипуди декламирует и танцует одновременно. В этом заключается одна из особенностей стиля. Его репертуар может включать в себя самые разнообразные жанры танцевальных композиций – освящение сцены, подношение цветов божеству сцены, танец как таковой (нритти), который может быть представлен различными джати (формами). Очень выразительны «танцы на латунной тарелке», основой которых чаще всего избирается поэма Нараяны Тиртхи «Волны чудесных деяний Шри Кришны». Исполняя этот необычный, почти цирковой танец, танцовщица балансирует на острых краях медного блюда, часто держа при этом на голове небольшой кувшинчик с водой, а иногда кувшинчик еще увенчан и свечой.

Музыка в системе индуистских представлений

Музыка, живопись и театр считаются в Индии божественными искусствами.

В Самаведе содержится древнейшее в мире письменное изложение теории музыки. Основу индуистской музыки составляют раги, или устойчивые мелодические гаммы. Существует шесть основных раг и сто двадцать шесть производных рагинь («жен») и путр («сыновей»). Каждая рага состоит минимум из пяти нот: ведущая нота (вади, или «царь»), второстепенная нота (амавади, или «премьер-министр»), вспомогательные ноты (анувади – «слуги») и диссонансная нота (вивади – «враг»). Характерно, что мелодическая основа заведомо включает в себя контрапунктный элемент.

Особенностью организации индийской музыки является то, что каждая из шести раг имеет несколько естественных корреляций; она соотносится с тем или иным временем суток, сезоном и божеством, которое, как считается, наделяет рагу особой силой. При этом речь здесь должна идти о совершенно особых закономерностях: музыкант творит мелодию не из простого желания создать красивую музыку, которая нравилась бы всем и в любое время. Его цель – вызвать в душе слушателя определенное чувство. Так, (1) хиндол рагу играют только на рассвете весной, чтобы вызвать в душах вселенскую любовь; (2) дипака рагу исполняют летним вечером, чтобы пробудить сострадание; (3) мега рага – полуденная мелодия сезона дождей, она должна вселять смелость; (4) бхайрава рагу можно услышать в августе, сентябре и октябре, эта мелодия несет покой; (5) шри рага исполняется во время осенних сумерек, она помогает обрести чистую любовь; (6) малкоунса рага звучит в зимнюю полночь и наделяет души доблестью.

Таким образом, музыкальное искусство в Индии строится на законах звукового союза человека с Природой, которые, как принято считать, были открыты древними риши (мудрецами). Согласно индуистским представлениям, Природа представляет собой объективацию АУМ, то есть Первичного Звука, или Вибрирующего Слова. Как часть Первичного Творения, выраженного в Звуке АУМ, человек способен управлять любыми явлениями Природы при помощи определенных мантр, или песнопений.

В своей автобиографии знаменитый Мастер Парамаханса Йогананда[46] упоминает исторические документы, сообщающие о некоей сверхъестественной силе, которой владел Мийан Тан Сен, придворный музыкант при Акбаре Великом (XVI в.). Однажды император велел ему исполнить ночную рагу при свете солнца, Мийан спел мантру, от звуков которой все окрестности дворца сразу же погрузились во тьму.

В Индии октава разделяется на 22 шрути, или четвертьтона. Такое деление позволяет использовать в музыке тонкие оттенки звука, не передаваемые при помощи западной хроматической гаммы, состоящей из 12 полутонов. Каждая из семи основных нот октавы ассоциируется в индийской мифологии с тем или иным цветом и голосом птицы или животного: «до» – с зеленым и с криком павлина; «ре» – с красным и с пением жаворонка; «ми» – с золотом и с блеянием козла; «фа» – с желтовато-белым и с криком цапли; «соль» – с черным и с трелью соловья; «ля» – с желтым и с ржанием коня; «си» – с сочетанием всех цветов и с трубным криком слона. Итак, в этой системе нота «си» соотносится со всем спектром, а все другие ноты – с одним из цветов, что в определенной степени идентично корреляции свет-цвет; подобно тому как из Первичного Звука АУМ «разворачиваются» различные («вторичные») звуки, так и свет является истоком для всевозможных оттенков цвета.

В основе индийской музыки лежат 72 тата, или гаммы. В распоряжении индийского музыканта – широкое поле для импровизации с традиционными мелодиями, или рагами. Сосредоточившись на определенном настроении основной темы, он орнаментирует ее в соответствии со своей фантазией. Индийский музыкант не играет по нотам, он каждый раз облачает в новые мелодии каркас раги, при этом нередко ограничивается единственным мелодическим рисунком, оттеняя его при повторении все новыми тональными и ритмическими вариациями. Другими словами, сила и очарование музыкального произведения в данном случае создаются с помощью многократного повторения тонких вариаций одной музыкальной темы.

В санскритской литературе описано 120 тал, или временных интервалов. Талы, или ритмы, которые являют собой отражение естественных ритмов, таких как удвоенная продолжительность вдоха-выдоха во сне, когда вдох вдвое длиннее выдоха[47].

В Индии давно признано, что человеческий голос совершеннее любых музыкальных инструментов. Поэтому индийская музыка в основном ограничивается тремя октавами – именно такой средний диапазон голоса. По этой же причине мелодии (сочетанию последовательных нот) уделяется больше внимания, чем гармонии (сочетанию одновременно звучащих нот); звуковой ряд, представляющий некоторое повествование, некий текст, таким образом, оказывается более интересным, нежели эксперименты с комбинациями звуков, со звуковой «смесью».

Индийская музыка – искусство субъективное, духовное и индивидуалистическое; ее цель состоит не в симфонической безупречности произведения, но в достижении личной гармонии со Сверх-Душой. Все знаменитые песни Индии были созданы богоискателями. «Музыкант» – на санскрите бхагаватхар, то есть «воспевающий Бога».

Эффективную форму духовного обучения представляют собой санкиртаны (музыкальные собрания), где от присутствующих требуется глубокая сосредоточенность и погруженность в суть мысли и звука. Поскольку человек по своей сути есть воплощение Творящего Слова, звуки оказывают на него самое интенсивное воздействие. Вообще религиозная музыка Востока и Запада дарует людям такую радость именно потому, что своими вибрациями она на какое-то время пробуждает внутренние духовные центры.

* * *

Интересная информация содержится в известном тексте «Камасутра», в котором перечисляется то, что в Индии получило статус искусства: вокальная и инструментальная музыка, танец, рисование и рисование по трафарету, упражнение тела, парфюмерия, культура тела, маникюр и уход за кожей и волосами, кулинария, вышивание, ткацкое дело, плетение кружев, обработка драгоценных камней и металлов, столярное и плотницкое дело, изготовление станков, плетение корзин, лесоводство, скотоводство, обучение птиц разговору, переплетное дело. Всего текст называет 64 искусства. Число 64 здесь, конечно, не является случайным: оно перекликается и с количеством квадратов в мандале, и с количеством клеток в шахматах. В индийском искусстве все является обусловленным и все на своем месте.

Литература

Альбедиль М. Ф. Индуизм: Творящие ритмы. СПб., 2004.

Бонгард-Левин Г. М. Древнеиндийская цивилизация. М., 1980.

Буркхардт Т. Сакральное искусство Востока и Запада. Принципы и методы. М., 1999.

Всеобщая история искусств. Институт теории и истории изобразительных искусств. Т. 2. Искусство средних веков. Книга вторая. – URL: http://bibliotekar.ru/Iskuss2/11.htm. http://bibliotekar.ru/Iskuss2/12.htm.

Каниткар В. П., Оуэн Коул У. Индуизм. М., 1999.

Темкин Э. Н., Эрман В. Г. Мифы Древней Индии. М., 1982.

В написании главы также использованы материалы:

http://worldfusion.ru/content/view/112/115/118/122/129/

Глава 2. Искусство буддизма

Основные сведения о буддизме

Из трех мировых, или международных, религий – буддизма, христианства и ислама – буддизм древнейшая и имеет наибольшее число последователей. Христианство и буддизм представляют собой религии спасения. Цель их одинакова, как ни различны пути к ней. Как и Христос, Будда поставил во главе своего учения нравственную работу над самим собой и любовь к ближнему.

Буддизм как религиозно-философская система возник в VI–V веках до н. э. в Индии. Он, несомненно, представляет собой особую религию. Согласно основной концепции буддизма, человек – и только человек – занимает особое место в иерархии всех, в том числе и мифологических, существ, поскольку он один имеет возможность спастись от оков безначальной сансары, то есть стать архатом или буддой (просветленным). Боги не могут достичь этого, для этого они должны родиться людьми.

Сансара означает перерождения, круг перерождений, материальный мир чувств, в противоположность духовному, олицетворяемому нирваной. Нирвана в буддизме рассматривается как высшая цель или состояние за пределами формы и определения, как конечная цель мистического пути[48]. (В японском дзэн-буддизме этому понятию соответствует сатори.)

Буддизм чужд той неопределенности, в которую погружены все движения идей в Индии, готовой к самому широкому синтезу идей[49]. Буддизм – странная, причудливая, «атеистическая» религия. Это – атеизм, направленный на постижение Абсолюта. Абсолют, одно из ключевых понятий в буддизме, в котором практически нет идеи Бога-Творца, означает непостижимую Пустоту, Шунья. Понятие «Абсолют» присутствует также в некоторых других философско-религиозных системах, где оно коррелирует с безусловным, совершенным началом Бытия, свободным от каких-либо условий, сближаемым иногда с идеей Бога.

Буддизм возник как реформаторское движение, направленное против брахманов, индуистских жрецов, с их чрезмерно сложными ритуалами. Характерно, что время его возникновения – это период «брожения», VII–VI века до н. э., когда в Индии возникает множество самых разнообразных школ и течений, некоторые из которых, как буддизм, отрицали Веды. Впрочем, в Индии буддизм навсегда остался чем-то вроде инакомыслия, не случайно он был в конце концов вытеснен за пределы Индии[50].

Главные концепции брахманизма[51], повлиявшие на буддизм с самого начала его возникновения, – это две темы. Во-первых, это Атман и Брахман; отождествление индивидуальной души с Мировой Душой. Вторая тема – это сансара, представление о переселении душ, которое, как полагают, берет свое начало в тайных глубинах народных верований. Впрочем, оно удивительным образом перекликается с аналогичными идеями, встречающимися, например, у древних египтян. Итак, первую тему буддизм отбрасывает, вторую заимствует и развивает.

В брахманизме понятие Брахман представляет собой многослойное понятие. Вначале это священная формула, звучавшая во время жертвоприношения. Постепенно Брахман начинает восприниматься как некая самостоятельная сила. В Упанишадах[52] Брахмана славят как Сущего, как великую космическую и психическую силу.

Понятие Атман относится к субъективной реальности, к «я». Это «я» есть у любого живого существа, у каждого человека, оно теснейшим образом связано и с внутренней жизнью индивида, в то же время оно связывает каждого из них с Вселенной. Тождество Атмана (личного «я») и Брахмана – главная движущая сила брахманской мистики. Здесь присутствует вера в то, что индивидуальная душа, в сущности являющаяся частью Мировой Души, способна вернуться в ее глубины.

В размышлениях индийцев сквозит ужас перед бесконечными перерождениями. Человеку кажется, что он вращается в замкнутом кругу рождений и смертей. Душа, запертая в материальном мире, ищет освобождения, что на санскрите называется мокша[53]. Этот же страх перед круговоротом перерождений присущ не только индийскому мировоззрению. О нем нередко упоминается в текстах античных гностиков[54].

Непременным дополнением к учению о сансаре является концепция кармы[55]. В Ведах карма обозначает главным образом акт жертвоприношения. В Брахманах и Упанишадах карма – это поступок, действие в той мере, в какой они имеют трансцендентное значение. Итак, согласно учению о карме, всякое существо проходит через целую череду существований либо по восходящей, либо по нисходящей линии; оно поднимается или спускается по своеобразной «лестнице Иакова»[56]. Другими словами, согласно этому учению, наше нынешнее положение обусловлено кармой; оно является следствием поступков, совершенных в предыдущих жизнях. Карма, которая играет роль воздаяния по заслугам, воспринимается так же, как непреложный Закон. По словам Анри Арвона, карма – это нечто похожее на засорение механизма в процессе работы (от чего машина в конце концов выходит из строя) или на отложение солей в наших суставах (из-за чего нас с годами начинает мучить артрит). Иначе говоря, это некое бессилие и страдание, возникающие как итог накопления шлаков в результате той или иной деятельности[57].

Специалисты говорят о несовместимости между учениями об Атмане – Брахмане и о сансаре. Это противоречие особенно ощутимо в учении Будды. Как известно, Будда считал, что отождествление индивидуальной души и Мировой Души не решает проблемы перерождений. В этом смысле Будда становится на сторону атеизма и материализма.

В своем учении первые буддийские мыслители утверждают, что никакого высшего существа, то есть Бога, не существует. Асанги, один из буддийских мыслителей V века, говорил: «Живые существа не созданы ни богом, ни духом, ни материей». Последователи Будды убеждены, что перемены в мире не имеют начала, буддисты не признают никаких откровений, никакой мистики. Таким образом, буддизм – это религия без Бога, без откровения, без мистики. И вообще можно ли назвать религией то учение, которое проповедовал Будда[58]? Отрицание Вед с их священной традицией (шрути)[59] освобождает буддистов от необходимости каких-либо жертвоприношений и таинств.

Будда учил: все усилия нужно направить к одной цели – освобождению. В сущности, его учение ограничивается только одной задачей, а именно поисками пути спасения. Некоторые называют буддизм «дисциплиной» (Л. де ла Валле-Пуссен). Действительно, это самоограничение – одновременно и его сила, и его слабость. Вообще говоря, дисциплина легко вписывается в любые религиозные рамки.

Буддизм занимает уникальное место в истории Азии. Никакое другое движение, религиозное или историческое, не сравнится по степени воздействия с буддизмом, без влияния которого не остался ни один уголок Азии. На протяжении своей 2500-летней истории буддийская вера подвергалась преследованиям, конкурировала с сильным конфуцианством в Восточной Азии, видоизменялась под влиянием индуизма и местных религий, например, даосизма в Китае, синтоизма в Японии, религии бон в Тибете.

Пик популярности буддизма приходится на первое тысячелетие новой эры. В Индии он постепенно пришел в упадок. Но получили распространение более поздние обряды и эзотерические школы буддизма.

Буддизм многолик и многообразен. Противоречия и разногласия между последователями учения проявились уже на самых ранних этапах его истории, в сущности, уже после смерти Учителя. Согласно буддийским текстам, уже в начале III века преданные сторонники Будды разделились на восемнадцать школ. В течение веков выделились три большие ветви буддизма: Малая Колесница (хинаяна), Великая Колесница (махаяна) и Алмазная Колесница (ваджраяна).

«Яна» означает «колесница»; на этой колеснице, считается, можно преодолеть поток перерождений и пристать к берегам нирваны. «Малая Колесница» – пренебрежительное обозначение, введенное сторонниками Великой Колесницы. Оно относилось к тем, кто строго придерживался буквы буддийского учения и не пытался расширить его до пределов всеобъемлющей религии. Сами приверженцы ранней разновидности буддизма называют ее тхеравада. Малая Колесница – это преимущественно южный вариант буддизма, она распространена на Шри-Ланке, в Мьянме, Таиланде и отчасти во Вьетнаме.

Великая Колесница – северная ветвь буддизма; она в основном обосновалась в Китае, Корее и Японии. И, наконец, Алмазная Колесница безраздельно властвует в Тибете и Монголии. Эта ветвь буддизма именуется так, потому что предлагает некие магические процедуры, благодаря которым можно достичь высшей, божественной силы, столь же несокрушимой, как и алмаз (ваджра). Это – эзотерический буддизм. В целом необходимо отметить, что одним из решающих факторов успеха буддизма является его способность адаптироваться и развиваться внутри различных культур и их исконных верований.

В Малой Колеснице учение Будды сохранилось в наименее измененном виде, в отличие от махаяны с ее мощным, новым для буддизма этическим учением. К началу нашей эры в буддизме возникло новое движение, которое стремилось к более широкому и более смелому истолкованию учения, а потому именовало себя Великой Колесницей, противопоставляя себя ограниченной Малой Колеснице. Махаяна утверждала, что старый канон не является полным. По мнению ее наставников, прежняя письменная традиция составляла лишь часть учения Будды и предназначалась для широкого круга слушателей, которые в эпоху Гаутамы были еще не настолько зрелы, чтобы воспринять мудрость во всей ее полноте.

Высшая цель Великой Колесницы заключается не в том, чтобы самому вырваться из сансарического круговорота перерождений, – стремление, в сущности, эгоистическое, но в том, чтобы помочь другим достичь освобождения. Идеал махаяны – это не архат (главная после Будды фигура хинаяны), озабоченный только личной нирваной, а бодхисатва, который, дойдя до «порога» нирваны, отказывается в нее войти и остается жить в мире перерождений, чтобы спасти тех, кого он оставил за собой. Последователи махаяны придавали большое значение личной набожности и важной роли бодхисатв. Бодхисатва – букв. «тот, кто стремится к просветлению», потенциальный будда, в отличие от исторического Будды, – означает «достигший просветления (бодхи)»[60].

В настоящее время как будто не сомневаются, что Будда реально существовал. Годы его жизни, как принято считать, – 623–544 до н. э. Впрочем, можно встретить и несколько иные даты. Будда происходил из благородного рода Шакья, правившего в небольшой области на склонах непальских Гималаев. При рождении он получил имя Сиддхартха. Ветвь рода Шакья, из которого происходил Будда, носила прозвище Гаутама, поэтому современники называли его Гаутама Шакьямуни («аскет, отшельник Гаутама из шакьев»). Напомним, что Будда означает «просветленный», это – титульное имя, полученное Сиддхартхой позже от своих приверженцев, после того как он достиг просветления, бодхи.

Принципы искусства буддизма

Искусство буддизма предназначено для того, чтобы напоминать, поддерживать и усиливать вечные истины религии; и его развитие, и стиль могут рассматриваться как неотъемлемая часть религии. Так как конечная цель буддизма – выход за пределы реального мира, достижение нирваны, это требует создания возвышенных образов, более утонченных, чем реальные[61].

Своеобразие буддийского восприятия жизни состоит в мистической составляющей его философии. Буддисты убеждены, что природа вещей – истинная реальность – сокрыта от человека, а чувства и логическое осмысление вводят его в заблуждение. Истинная реальность становится достижимой лишь в процессе мистического опыта. В буддизме махаяны интуитивно предпочтение отдается спасению, а не философскому осмыслению. Для всех буддистов спасение отождествляется с высшим знанием, достижение которого осуществляется в процессе медитативной практики.

Искусство буддизма отводило важнейшее место отражению индивидуального стремления человека к совершенству. Жизнь Будды – здесь главный ориентир: буддизм ставит в центр Бытия – человека, правда человека выдающегося, каким в истории был Будда. Именно поэтому буддийское искусство, по существу, никогда не могло изображать ничего, кроме человеческого образа Будды, со всеми признаками отрешения его от мира[62].

Буддизм использует целую систему подкреплений, или «напоминаний», например, дерево бодхи (индийская смоковница), появившееся в качестве символа от первоначального дерева бодхи, под которым сидел Будда, когда он получил озарение.

В сущности, в эту систему напоминаний включено все, что имеет отношение к буддизму: и канонические тексты, и жилые помещения, и церемониальная утварь, и библиотеки. Все перечисленное работает в доктринальной системе.

Какой-либо образ, многократно повторенный, считался особенно благодетельным. Видимо, с этой целью в храмах создавались тысячи одинаковых статуй или миллионы вотивных ступ[63], высекались рельефные изображения десяти тысяч Будд в пещерных святилищах. Эта тенденция, как считают специалисты, способствовала развитию ксилографии, широко использовавшейся буддистами.

Буддийские произведения могут быть самыми разными (в том числе и по материалу, и по размеру) – от миниатюрных иллюминированных манускриптов до колоссальных статуй и монументальных деревянных конструкций.

Рис. 15. «Отпечаток» ноги Будды.

Почитание реликвий, связанных с жизнью Будды, является неотъемлемой частью всей религии. Весьма популярный объект поклонения – отпечаток стопы Будды, часто колоссальных размеров и покрытый символами. Он стал реликвией, поскольку считается, что Будда в прежней жизни оставил след на этой Земле (рис. 15).

Буддийское искусство – это тщательно выверенное собрание образов и предметов, каждый из которых представляет собой важный символ. Так, изображение бедно одетого наставника выражает мотив аскезы; фигуры сострадательных спасителей передают мотив помощи, на которую верующие рассчитывают со стороны бодхисатв; изображения многоголовых свирепых существ символизируют трудности и преграды на пути спасения. В буддийском искусстве мистические образы и ритуальные предметы нагружены многослойной символикой.

На протяжении всего существования буддизма существенные изменения происходили в буддийском искусстве, что отражало трансформацию многих религиозных концепций. Раскол буддизма на хинаяну и махаяну обусловил фундаментальные изменения внутри вероучения. Хотя все буддисты стремились к одной цели – к окончанию цепи перерождений, но личная вера и вмешательство бодхисатв стали характерной чертой махаяны, и увеличившийся пантеон обогатил служившее им искусство. Буддийское искусство махаяны, отражавшее все более и более проявлявшийся умозрительный и теоретический характер учения, предпочитает изображать небесных будд и бодхисатв. В то время как для тхеравады (или хинаяны) раннего буддизма, известного также как «учение старейших», характерны образы исторического Будды Шакьямуни и его воплощений.

Искусство, которое развивалось вокруг религии, начавшейся с такого скромного события, как индивидуальный поиск смысла жизни, особенно в понимании тхеравады, продолжало отводить важное место изображению сюжетов, иллюстрирующих простую человеческую жизнь, хотя сама личность была совершенно неординарного масштаба. Отметим еще раз, что в буддизме (а это находит свое отражение и в искусстве) существует не культ Бога, которого как такового нет, а культ человеческой личности.

В архитектуре буддизма особое место занимают сооружения, которые сами по себе являются объектом поклонения, – ступа или пагода. Эти сооружения являются центром монастыря в соответствии со своей ролью хранителя реликвий. Остальные сооружения – различные службы, предназначенные для поддержания жизни монастыря (библиотеки, кельи, молитвенные помещения и т. п.).

Рис. 16. Монастырь Тофокудзи в Киото.

Вся эта группа зданий была организована по единому плану, в целом представляющему человека, символа Вселенной. Именно по такой схеме строится, например, знаменитый монастырь Тофукудзи в Киото, в Японии (рис. 16). В Восточной Азии эти здания были окружены стеной и обычно ориентированы по центральной оси главными воротами на юг, за которой стояла пагода, за ней храм, завершали эту линию зал проповедей и задние ворота.

В 1-м тысячелетии очень распространенными были пещерные храмы в скалах. Например, комплекс Бамиан в Афганистане с гигантской скульптурой Будды (взорванной талибами несколько лет назад) и многочисленные пещеры в Китае.

Какова бы ни была архитектурная структура, буддийский культ предполагает ритуальный обход вокруг по часовой стрелке. Выдолбленные в скалах храмы для этих целей использовали специальную тропинку. В Восточной Азии храм постепенно вытеснил пагоду с ее центрального места. Таким образом, пагода оказалась за пределами огороженного центрального пространства, приобретя менее священный и более декоративный вид. И часто для симметрии к одной пагоде пристраивали вторую.

Буддийская ступа

Особое место в тематике и символике буддийского искусства занимает ступа.

Ступа (санскр. «макушка, куча камней, земляной холм») в буддийской архитектуре Индии, Непала, Средней Азии – культовое символическое и мемориальное монолитное сооружение полусферической формы; глинобитное, нередко облицованное камнями или каменное. Ранние ступы представляли собой хранилища реликвий Будды и буддийских святых (реликварии), позднее они превратились в мемориалы в честь событий, связанных с буддизмом. Форма ступы восходит к древним надмогильным курганам, она символически воплощает структуру Вселенной и отождествляется с небесным сводом. Ступа обычно увенчана так называемой дарохранительницей («священная гора», центр Вселенной) со шпилем, унизанным дисками – символами восхождения к божественной вершине Неба. Ступа обычно возвышается на круглой или квадратной платформе под открытым небом, внутри ограды с ориентированными по сторонам света четырьмя воротами, означающими «выходы во Вселенную»; через них проходят религиозные процессии для священного обхода ступы и поклонения ее святыням (рис. 17).

Рис. 17. «Большая ступа». Санчи, Индия. II–I вв. до н. э.

В некоторых странах получили распространение видоизмененные в соответствии с местными архитектурными традициями интерпретации ступы: дагоба, пагода, пранг, субурган. Классическим образцом индийской ступы является самая древняя ступа в Санчи (II–I вв. до н. э.). Форма этого монументального, сложенного из кирпича и камня сооружения, подчиненная выработанным пропорциям и правилам древности, символизирует священную гору Меру. Пронизывающий тело ступы врытый в землю столб (юпа) символизирует ось, проходящую через центр Вселенной, снаружи он подчеркнут как бы венчающими ось, нанизанными друг на друга зонтами (хармики) – небесными ступенями. Значительность и мощь сооружения усилены оградой – символом охраны святыни, отождествляемой со священным деревом бодхи. Перекладины четырех ворот, заполненные рельефными сценами из жизни Будды, оканчивающиеся правильными спиралями, – знак священных буддийских свитков – сутр.

Существует скрытая аналогия между человеческим телом Будды и формой ступы. Ступа может рассматриваться как олицетворение мирового тела Гаутамы: ее разнообразные уровни, или ярусы, квадратные внизу, символизируют многочисленные планы, или уровни существования.

В 1898 году Пеппе близ Пиправы в Тараи была найдена и вскрыта ступа, которая, как оказалось после тщательного исследования, содержала останки Будды. Эта ступа отличалась от других находящихся там ступ размерами и формой. На глубине 10 футов от вершины была обнаружена небольшая разбитая стеатитовая урна, наполненная глиной, в которой оказались шарики, кристаллы, золотые украшения, резные камни и т. п. Отсюда вглубь шла круглая шахта, заполненная глиной и выложенная каменной кладкой. На глубине 18 футов исследователи наткнулись на громадную каменную плиту, которая оказалась крышкой массивного ящика из песчаника. Крышка эта под давлением каменной кладки раскололась на четыре части, но ящик оказался все-таки замкнутым, так как отдельные куски крепко держались между собой благодаря способу крепления крышки. Ящик оказался выдолбленным из твердого мелкозернистого песчаника отличного качества, из массивной глыбы, явно привезенной издалека, так как поблизости такой породы не встречается. Внутри ящика стояла стеатитовая урна с надписью на ней, сделанной древним письмом брахми и на языке магадхи[64]: «Это хранилище останков Возвышенного Будды из рода Шакья есть благочестивое сооружение братьев с сестрами, детьми и женами». Рядом с урной стоял роскошный хрустальный сосуд, наполненный зернистыми звездочками из листового золота. Он был закрыт крышкой с ручкой в форме рыбы. Слева от урны стояла ваза, а перед ними плоский круглый ящичек с крышкой и ручкой; слева от вазы находилась вторая стеатитовая урна большей величины, но без надписи. Все эти сосуды были наполнены до половины украшениями из золота, серебра, драгоценных камней, хрусталя в форме звезд, цветов, фигурок мужчин и женщин, птиц, слонов и т. д., также кусочками листового золота, на которых оттиснуты изображения льва и мистический знак свастики, или крюкообразного креста. В меньшем разнообразии форм подобные же украшения были найдены и в одной буддийской ступе в Бхаттипролу в Декане, где стояли три хрустальных сосуда, но поменьше, чем в ступе Пиправы, хотя похожие по форме. Специалисты, изучавшие ступу в Пиправе, пришли к выводу, что она оставалась нетронутой до 1898 года, так что в подлинности останков Будды не может быть сомнений[65].

Символика буддийского искусства

Некоторые исследователи полагают, что буддийское искусство значительно шире, чем искусство других религий, использует символы и эмблемы, которые обозначают сложные понятия. В целом есть основания полагать, что буддизм представляет собой более абстрактную религиозную доктрину, чем другие системы. Начиная с раннего периода, когда изображали дерево, пустой («уготованный») трон и колесо вместо Будды, учение опирается на символику репрезентации. Например, дерево бодхи является символом бодхи (просветления). Колесо, которое также стало эмблемой как просветления Будды, так и его первой проповеди, представляя момент, когда он останавливает Колесо Закона, присутствует и в позднейших версиях этого события[66].

Важным символом является лотос (чинтамани – «драгоценность, исполняющая желания»), а также ваджра («алмаз»; «гром»).

Важная тема в буддийском искусстве – змеиные цари (нагараджи), так как в Индии с древнейших времен поклонялись змеям, считая их воплощением духов рек и источников. Изображение нагарадж, связанных с темой воды, получило особенно яркое развитие в искусстве раннего буддизма.

Представление о нагараджах соотносится с нагами, персонажами индуистской мифологии, полубожественными существами со змеиным туловищем и одной или несколькими человеческими головами. Считается, что нагам принадлежит подземный мир – Патала, где находится их столица и где они стерегут несметные сокровища Земли. Наги считаются мудрецами и магами, способными менять свой внешний вид. Существуют и нагини, женские существа. Среди наиболее известных нагов – тысячеголовый змей Шеша, поддерживающий Землю. В индийских источниках представление о нагах – божественных змеях – смешивается с представлением о нага – исторических племенах, живших на северо-западе Индии еще до прихода туда ариев. Предполагается, что реальные нага были племенами монголоидной расы, имевшими своим тотемом змею (кобру). Кстати, на северо-востоке Индии есть штат Нагаленд, существует также язык нага.

В качестве иллюстрации к сказанному можно упомянуть известное изображение Шакьямуни, сидящего на троне из свернутых змеиных колец и под капюшонами царя змей Мучалинда (рис. 18).

Рис. 18. Шакьямуни на змеином троне.

Упоминавшийся выше символ ваджра символизирует неисчерпаемость энергии, он представляет абсолютную чистую силу Природы в ее могущественном проявлении и укрепляет тех, кто следует по пути к спасению.

В системе буддийских символов особое место принадлежит предметам, используемым во время медитации для ускорения процесса осознания. В восточноазиатских школах (например, дзэн в Японии) для этих целей используется любой предмет, если он способствует внутреннему сосредоточению. Один из самых замечательных примеров такого рода заключает в себе всего-навсего шесть плодов хурмы, которые представляют возможность верующему самому свободно интерпретировать и анализировать. (Кстати, шесть плодов хурмы – одна из самых излюбленных тем японских художников.) Это то, что в буддизме называется «визуальными наставниками».

Искусство буддизма использует также символику, связанную с животными. О значении змей речь уже шла выше. Лев ассоциируется с Буддой, указывая на его родовое имя «лев из рода Шакья», и эта связь подчеркивается «львиными тронами». Важные смыслы обнаруживает и образ слона.

Влияние индуистского искусства на искусство буддизма проявляется и в образах защитников и воинов, восходящих к древним индийским фигурам плодородия: от стражников, охраняющих двери, до групп по 8 или 12 воинов, стоящих в ряд в соответствии со знаками Зодиака. Во всех индийских религиях богини играли значительную роль, начиная с ведического периода они уступили место мужским божествам. Впрочем, отзвуки древних культов богинь присутствуют и в индийском искусстве, и в искусстве буддизма. Имеются в виду прежде всего чувственные образы, символизирующие плодородие и изобилие, – якши (юноши) и якшини, наиболее известные и часто встречающиеся на резной ограде ступы.

Ко времени появления тантризма, эзотерического буддизма[67], сложилась хорошо развитая иконография женских образов – от скульптурных изображений миловидных дев до сложных многоруких ужасающих видений.

В ваджраяне, буддийской форме тантризма, женщина символизировала мудрость и изображалась как пассивная фигура в паре с мужским божеством – активным партнером, отождествляемым с состраданием.

Среди самых интригующих и вызывающих изумление европейцев изображений – скульптура и живопись, представляющие пары, застывшие в любовных объятиях. Несмотря на живость поз, основная идея, хотя весьма тонко выражена, очень последовательна и логична: для спасения необходимы два качества – сострадание и мудрость. Наделяя мужчину качеством сострадания (упая), а женщину мудростью (праджня), эзотерический буддизм использовал для передачи учения самые элементарные силы Природы и основные инстинкты. Конечная цель в буддизме – устранение неведения – требовала искусного сочетания сострадания и мудрости, чтобы выйти за пределы этого земного мира и преодолеть иллюзии, ослепляющие верующего на пути к абсолютной правде буддизма. Среди величайших произведений буддийского искусства, особенно со второй половины 1-го тысячелетия новой эры, именно женские изображения занимают особое место. Знаменитая яванская Праджняпарамита воплощает такое же соединение мудрости и самоконтроля, какое можно встретить среди прекрасных мужских образов (например, образов Будды периода Гуптов, VII–VIII вв.). Таким образом, можно говорить о том, что искусство буддизма демонстрирует великую способность визуально представлять в высшей степени абстрактные понятия.

Ваджра в ведийской и индуистской литературе – оружие Индры, палица грома; в буддийской литературе – «алмаз, молния», символ прочности и неуничтожимости. В ваджраяне это символ активного начала и сострадания. Учение ваджраяна базируется на представлении, что феноменальный, чувственный мир не нужно считать иллюзорным, как было принято в ранних школах.

Такие эзотерические направления, как тибетский буддизм, не отказываясь от веры буддистов в абсолютную Пустоту, придавали большое значение реальному Миру. Они нашли истину в повседневной жизни и посредством сложных и тайных ритуалов открывали абсолютный смысл в обыденности; целью эзотерических школ было устранить невежество, чтобы открыть свет знания. Эзотерические ритуалы были основаны на убежденности в том, что материальные образы, или сенсорный опыт, могут сделать больше, чем просто указать путь. Настоящее понимание остается личным опытом человека. Такие направления, как чань в Китае и дзэн в Японии, также разделяют подобную убежденность в возможности неожиданного просветления, что сокращает длительный процесс традиционных школ буддизма.

Таким образом, искусство это во многом возникло из намеков на тайну, поддерживающих секретные ритуалы эзотерического буддизма.

Рис. 19. Тибетское Колесо жизни.

Суть буддийского учения о сансаре буддисты символически передают образом «Колесо становления» (Калачакра). Наиболее характерно в этом отношении тибетское Колесо жизни (рис. 19).

В центре колеса (в его ступице) сосредоточены три движущие силы: невежество, желание (или жадность) и пресыщение, представленные свиньей, петухом и змеей. Все они находятся в связи – буквально кусают за хвост друг друга. Ступицу объемлет круг, разделенный на две части – черную и белую. Фигуры белой половины поднимаются вверх, фигуры черной – опускаются вниз. Это изображение кармического движения фигур, совершающих восхождение к более высокому положению, и фигур, которые в ужасе опускаются к более низкому положению.

Далее изображен следующий круг, который разделен спицами колеса на шесть царств сансары. Наверху находятся дева – боги на небесах, пребывающие в роскоши, удовольствиях и благодати. Справа от них изображены асуры, завистливые боги, демоны, обуреваемые желанием достичь верхнего царства. (Символ дерева, корни которого у асуров, а плоды – у дева.) Ниже располагается царство, где обитают голодные духи, или прета. Они – в состоянии вечного голода и жажды. Чего бы прета ни коснулись, все обращается в огонь и нечистоты. В самом нижнем царстве находятся существа, пребывающие в муках: сознание их наполнено болью и страхом, в то время как их поджаривают на огне, замораживают и подвергают ужасной смерти. Это – ад. Слева внизу находится царство животных. Они наделены примитивным сознанием, поэтому и велико их невежество. Постоянные усилия животных направлены на поиски пищи. Последнее царство – царство людей. День за днем они едят и пьют, они рожают детей, болеют, становятся старыми, дряхлыми и умирают. Под деревом – две фигуры: мудрые люди медитируют и размышляют обо всем, что видят. Здесь изображено страдание, которое видел Будда, а также высшая возможность человека размышлять о страдании и избежать его.

Эти шесть царств представляют собой наши различные прошлые и будущие воплощения, которых нельзя избежать, никто и никогда не остается в одном и том же царстве навсегда – даже в царстве богов, поскольку они тоже являют собой те состояния ума, которыми обусловлены наши постоянные превращения.

Для буддистов каждый человек включен как составная часть в непрекращающийся ритм Природы.

В каждом царстве мы видим фигуру Будды, чье учение искусно приспособлено к нуждам населяющих каждое царство существ.

Обод колеса разделен на 12 сегментов, в каждом из которых представлена какая-либо сцена. Сцены изображают переход существ из одного царства в другое и называются нидами. «Колесо сансары» держит в руках страшное существо с тремя глазами, клыками и короной черепов. Это – Яма, Господин Смерти. Это «Колесо» – символическое зеркало. Яма держит его перед каждым из нас.

Образ Будды

По словам Т. Буркхардта, происхождение буддийского искусства от индуистского искусства – это своего рода алхимический процесс: буддийское искусство «растворило» космическую мифологию Индии и трансформировало ее в образы душевных состояний»[68]. Вместе с тем, по его мнению, оно «выкристаллизовало» тончайший элемент индуистского искусства, а именно квазидуховное качество человеческого тела. Именно это, в сущности, главное качество буддийского искусства «отливается» в несравненную формулу в сакральном образе Будды, вобравшем в себя все духовное блаженство, присущее древнему искусству Индии, и именно оно становится центральной темой, вокруг которой вращаются все остальные образы.

Искусство буддизма балансирует между двух миров – духовного и физического – в физической форме, что позволило ему соединить эти миры в искусстве огромной значительности и выразительности.

Таким образом, буддийское искусство выросло на почве искусства индуизма, впитав в себя все его возможности для передачи тончайших нюансов буддийских концептов, отражающих духовную позицию данной религии. Две формы, в которых решается эта позиция, являются здесь главными: тело Будды и лотос. Обе формы заимствованы из индуистского искусства и выражают, каждая по-своему, одно и то же: беспредельный покой Духа, осознавшего самого Себя. Более того, обе формы в буддизме служат опорой духовной реализации. Уже говорилось о том, что буддийское искусство является важнейшей опорой, визуальной опорой буддизма.

Тема Божественного Человека, возведенного на лотосовый трон, является индуистской темой. В первой главе речь шла о ведийском алтаре, воплотившем образ «золотого человека» (Хиранья-пуруши), символа Пуруши, Божественной Сущности в ее аспекте неизменной сути человека. Согласно Ведам, все вещи происходят от Пуруши.

Доктрина буддизма, являющегося, как уже говорилось, своеобразной атеистической религией, отрицает всякую божественность. В отличие от теоцентрических принципов других религий главным принципом буддизма является отрицание, с помощью которого он выстраивает эволюцию, как бы принимая человека и его небытие за отправной момент и создавая пирамиду, вершиной устремленную вниз и безгранично расширяющуюся кверху, по направлению к Пустоте (Шунья). Вершина пирамиды, обращенная вниз, здесь коррелирует с человеком, с человеческим началом. В религиях, строящихся на основе теоцентрического принципа, напротив, символом эволюции является пирамида, обращенная вершиной вверх. В таком типе пирамиды вершина представляет высшую, божественную реальность, являющуюся источником для всего сущего на Земле[69].

Буддизм устанавливает сущность человека – или сущность вещей – только в результате «субъективного» пути, то есть в результате духовного осознания этой сущности. Он отвергает всякое иллюзорное, всякое чисто умозрительное утверждение сверхформальной реальности. Буддизм исходит из того, что всякая мысль об Абсолюте становится недействительной, по словам Т. Буркхардта, вследствие ошибочной перспективы. Поэтому Будда говорит, что его учение не касается источника Мира, или души, и имеет дело только со страданием и с путем избавления от страдания. «Четыре Благородные Истины» буддизма содержат понимание того, что есть страдание и его источник и каковы пути избавления от страдания[70]. Известно, что Будда намеренно уходил от сложных для постижения тем и предлагал сосредотачиваться, с его точки зрения, на главном.

Понятно, почему буддийское искусство, по существу, никогда не могло изображать ничего, кроме главного образа Гаутамы со всеми признаками его отречения от Мира. Характерно в этом отношении известное изображение Будды: лишенный царственных атрибутов и сидящий в позе медитации, Будда держит в левой руке деревянную миску нищего, символ его отказа от внешнего мира; правая рука касается земли, в доказательство власти над ней. Таков «Будда Амитабха в раю Сукхавати»[71].

Необходимо отметить очень характерную деталь: эта аскетическая фигура, напоминающая некоторых древних индуистских предшественников, в конечном счете вбирает в себя, несмотря на отсутствие украшений (являющихся непременным атрибутом индуистских иконографических образов), все солярные силы древнего индуистского искусства. Благодаря своей победе над становлением исторический Будда в действительности интегрировал в себя всю безраздельную полноту существования.

Второй формой изображения Будды является лотос, который также становится главной темой в искусстве буддизма. Вспомним, например, лотосовый трон Будды, который возникает из заводи, как сам лотос рождается в илистых водах. Форма лотоса непосредственным, «безличным» и синтетическим образом выражает то, что человеческая форма Будды обнаруживает в более «личном» и более сложном образе.

Кроме того, эта человеческая форма благодаря своей симметрии и статической полноте приближается к форме лотоса. Изображение сидящего Будды представляет его именно в позе лотоса, являющейся позой медитации. Будду называют «сокровищем в лотосе» (мани падме).

Напомним, что в индуизме лотос символизирует Вселенную в ее пассивном аспекте, в качестве трона или вместилища божественного проявления, тогда как буддизм сравнивает лотос прежде всего с Душой, которая зарождается из темного и бесформенного состояния – грязи и воды – и распускается в свете Бодхи; Вселенная и Душа, тем не менее, соответствуют друг другу[72]. Полностью распустившийся лотос подобен колесу, которое является символом Космоса и Души.

Буддийское предание, которое приводит в своей книге Т. Буркхардт, гласит: когда Будда Шакьямуни поднялся со своего места под деревом Бодхи после длительной медитации, избавившей его от подвластности жизни и смерти, под ногами его расцвели чудесные лотосы. Он сделал шаг в каждом из четырех направлений пространства и, улыбаясь, обратился к зениту и надиру. Тотчас же небесные существа приблизились к нему, чтобы засвидетельствовать свое почтение. Предание это, несомненно, наделяет Будду вселенскими, божественными чертами, сближая его с божествами. История, как ее излагает легенда, предвосхищает победу буддизма над индуистским Космосом, победу, которая нашла свое отражение в искусстве. Будда часто изображается с сонмом божеств, составляющих его ореол. Считается, что древние индуистские божества покидают свои троны на вечной горе и тяготеют с тех пор, как настоящие спутники, к сакральному изображению Будды. Эти индуистские божества на буддийских изображениях предстают как эфемерные эманации Будды. Несомненно, речь здесь должна идти о сакрализации Будды и его изображений (рис. 20, 21).

Рис. 20. Будда (II век н. э.)

Рис. 20. Будда (V век н. э.)

Принято говорить о позиции относительного иконоборчества, характерного для буддизма и его искусства, что явилось, возможно, следствием проповедей самого Будды, по крайней мере его первой проповеди в Бенаресе, в которой он настаивал исключительно на отказе от страстей и сопутствующих им мыслей. Он запретил возведение памятника (четьи), к которому бы в знак почитания приносились дары верующих в отсутствие Будды. По всей вероятности, ранний буддизм намеренно избегал всяких изображений Будды. Согласно буддийским текстам, вступая в нирвану, Учитель сказал своим ученикам: «Учение и Устав, которые я вам проповедовал, должны стать вашими учителями, когда меня не станет».

Впрочем, буддийское искусство знает образ Будды, завещанный им самим. Полученный благодаря «самоотражению» образ Будды представляет особую категорию и относится к сакральным ценностям. О нем повествуют легенды, в одной из которых говорится о неспособности художников собственными усилиями уловить подобие Гаутамы или постичь его размеры.

Образ Шакьямуни, становясь образцом для других изображений, принял универсальный характер. Тем не менее он сохраняет в большей или меньшей степени сходство с историческим Шакьямуни. Как уже упоминалось, согласно легендам, он завещал свой образ потомству: царь Рудраяна, или Удаяна, послал к Благословенному художников, чтобы написать его портрет. Они пытались всуе уловить подобие Будды; тогда он заверил их, что духовная лень препятствует им в достижении цели, и приказал принести холст, на который он перенес свое подобие. Эта история напоминает христианскую традицию нерукотворного образа[73].

Другая легенда повествует об ученике Будды, тщетно пытавшемся написать портрет Учителя; он не смог уловить правильные пропорции, и каждая мера оказывалась слишком ничтожной. В конце концов Будда заставил его начертить контур своей тени, отраженной на земле.

Важный момент в обеих историях состоит в том, что сакральный образ предстает как отражение самого Будды. Что касается «меры», ускользающей от человеческого искусства, то она, подобно мере ведийского алтаря, соответствует сущностной «форме». Существует некая параллель между буддийским представлением и известной христианской концепцией: в Средние века «подлинная мера» тела Иисуса была передана потомкам запечатленной на колоннах.

Другими словами, личность Будды непостижима для обычного ума и не поддается изображению. Но образ Учителя, который получили буддисты, как считается, есть проявление великого милосердия Будды, который дал в свое время обет не вступать в нирвану, не освободив сначала все существующее от сансары. Адепты буддизма уверены, что невозможно уловить и передать состояние Бодхи, которого достиг Будда, извне, с помощью умственного умозрения или умственного восприятия символов. Они также уверены, что само Бодхи будет светить.

Специалисты говорят о «неизобразительном» характере раннего буддийского искусства. Характерно, что после смерти Будды в течение нескольких веков не было, по-видимому, никаких попыток к изображению Учителя и к почитанию его в известном материальном образе; в этом отношении первые века буддизма представляют некоторое сходство с первыми веками христианства, когда также не знали изображений Христа, Богоматери и т. д. и довольствовались только символами рыбы, ягненка, доброго пастыря, креста и т. д. На барельефах Санчи (II–I вв. до н. э.), которые принадлежат, пожалуй, к самым ранним скульптурным памятникам буддизма, Шакьямуни не изображен в человеческом подобии; его присутствие среди учеников и почитателей обозначено только символами, например, сакральным деревом Бодхи, украшенным драгоценными камнями, или Колесом Закона, помещенным на троне (рис. 22). Здесь опять-таки ощущается параллель с древними символами Христа, например, изображавшимися на дверях; древняя символическая иконография сохраняется вплоть до романского периода (XII–XIII вв.); в таких местах неохотно изображали Христа в человеческом облике, но, с другой стороны, свободно использовались монограммы в форме колеса и Древа Жизни. Символ «уготованного трона» обнаружен также на некоторых византийских иконах.

Рис. 22. Поклонение колесу.

Эволюция буддийских изображений, по мнению специалистов, свидетельствует о различных стадиях художественного воплощения. Так, перемещение плоскостного, живописного образа в образ пластический влечет за собой, с точки зрения адептов буддизма, преувеличенное «овеществление» символа, которое не всегда желаемо. Характерно, что это представление в некоторой степени относится и к христианскому искусству. Представление о том, что живописный образ Будды полнее соответствует сакральному закону, нежели образ скульптурный, вновь появляется в Японии, в некоторых школах буддизма. Отметим, что скульптурные изображения Христа возникают гораздо позже живописных, а в православном искусстве их практически нет.

В «золотом веке» буддизма (период тхеравады) пластический образ Будды, возможно, был излишним; он был несвоевременным в окружении, все еще насыщенном индуизмом. Впоследствии, когда духовное понимание и волевые намерения людей ослабели и когда произошло известное расщепление между помыслами и деяниями человеческими, любое слово благодати, включая сакральный образ, стало уместным и необходимым. (Опять-таки можно обратиться к христианской традиции и той роли, которую играла в ней икона.) В сущности, в этом и состоит основная функция искусства в системе религиозных ценностей.

Важная идея буддизма – идея о том, что жизнь представляет собой этап неумолимого процесса, идущего к перерождению в «чистой Земле» – Амитабхи – или к окончательному перерождению в нирване (в соответствии с учением хинаяны). Эта вера в неизбежность запечатлена либо в безмятежной улыбке Будды, отразившей уверенность в окончательном освобождении, либо созданием многократно повторенных одинаковых образов, таких как рельефы десяти тысяч Будд.

В Восточном Китае находится Пещера Десяти Тысяч Будд. Это один из многих храмов, вырезанных по берегам реки Хуанхэ, известных как Пещеры Лунмэнь. Этот храмовый комплекс был создан в 680 году, в ранний период Танской династии. Он представляет собой квадратную пещеру, стены которой покрыты тысячами крохотных барельефов, вырезанных из серого известняка (рис. 23).

Существующие школы буддизма по-разному представляют образ Будды, что является отражением их доктринальных расхождений. Так, хинаяна не придает статуям и изображениям Будды некоего мистического значения, что характерно для искусства махаяны. В хинаяне статуя скорее служит для напоминания об учении и дает адептам возможность воздать честь Будде.

Рис. 23. Пещера Десяти Тысяч Будд (Китай)

Определенные изменения происходят и в искусстве эзотерического буддизма – ваджраяне. Первое влияние эзотерических идей можно увидеть уже в ранних изменениях, которые произошли с образом исторического Будды Шакьямуни. В первые века новой эры приверженцы махаяны уже не акцентировали роль Будды как исторической личности, основателя учения и образца поведения для верующих. Его фигура стала восприниматься как одно из многочисленных воплощений космического Будды. Как знак такого изменения можно рассматривать появление гигантских изображений Будды – еще один пример движения к трансцендентному восприятию личности Будды.

Такие символы, как дерево Бодхи и Колесо Закона, определенные позы и жесты, были одинаково важны для обеих школ, но акцент махаяны на трех мирах – Земле, Небе и высшей сфере – оказал влияние на стиль и характер многих изображений. (Это одна из версий концепции трилока, то есть представления о трех мирах.) Махаяна трактовала в более абстрактной манере роль Шакьямуни как проявление высшей надмирной силы. С позиции приверженцев махаяны Будда является надмирным, трансцендентным существом изначально и сущностно. Трансцендентные образы в искусстве махаяны представляли Будду более отдаленным от земной реальности и приближенным к небесной сфере, первопричине всего. Эти различия подчеркивались и окружением, состоящим из бесчисленных спутников и летящих фигур, создающих атмосферу небесного великолепия.

Вообще по мере продвижения буддизма в Восточную Азию образ Будды становился все более великолепным внешне, однако внутренняя чувственность и даже эротизм, отличавшие индийские произведения, уменьшились.

Сутры «Аватамсаки», религиозное содержание которых стало краеугольным камнем доктрины махаяны (а впоследствии и некоторых школ китайского и японского буддизма), говорят о вселенской реальности Будды. В сутрах неустанно проводится мысль о взаимосвязи и взаимопроникновении всех вещей. В любой пылинке содержится целая Вселенная, и каждая пылинка – это Будда, каждая пора кожи которого свидетельствует о зарождении и исходе всех миров.

В сутрах «Аватамсаки» вселенская реальность Будды представлена в образе башни Будды будущего – Майтрейи, который сопоставляется с абсолютным Миром дхармы или с космическим Телом Будды. Согласно описанию, приведенному в сутре, в этой башне «все предметы расположены таким образом, что разделенность перестает существовать и они сливаются друг с другом, но при этом не утрачивают своей индивидуальности, ибо в каждом из них отражается образ поклоняющегося Майтрейе. Это происходит повсеместно за счет всеприсутствующего взаимоотражения образов»[74].

В дальнейшем Будду стали отличать определенные атрибуты, например, особым способом сплетенные пальцы или такие уникальные знаки, как выпуклость на темени (ушниша), обозначающая чрезвычайную степень его ментальных сил; урна (третий глаз); завитки волос и отметины на подошве в виде лотоса и колеса. Вообще художники старались в общем следовать указаниям буддийского канона, передавая в изображениях Будды его ушнишу и урну, оттянутые мочки ушей, восседание его на «львином» престоле[75] и т. д., но они давали вместе с тем известный простор своей фантазии и художественному вкусу, следуя в то же время общим приемам классического искусства. Так, воспроизводя возвышение на голове Будды (ушниша), они придавали ему более естественную форму волосяного шиньона и изображали волосы красиво вьющимися, а не строго, согласно канону, составленными из мелких шишкообразных завитков (впрочем, встречается и такой тип). Но они следовали неизменно традиции в том, что не изображали на Будде никаких украшений и не влагали в его руки никакого предмета, кроме (в некоторых случаях) милостынной чаши. Отвислые мочки ушей Будды объясняют тем, что знатные индусы того времени любили украшать себя всевозможными драгоценностями – ожерельями, цепями на груди, браслетами на руках и ногах, диадемами и коронами на голове, наконец, массивными серьгами и кольцами в ушах, постепенно расширявшими отверстия в ушных мочках. Но Будда отбросил всякие украшения, вынул и серьги из своих ушей, вследствие чего его ушные мочки, как считают, должны были отвиснуть.

Адепты буддизма (как и индуизма) различают божества по кругу их деятельности, наиболее популярные имеют общепринятый набор атрибутов, поз и жестов. С образом исторического Будды, Шакьямуни, связано несколько жестов, таких как знак передачи учения (дхармачакра-мудра), когда две руки лежат на коленях – в позе медитации, а когда одна рука поднята и повернута ладонью вперед – это жест утешения и защиты. Наиболее необычная, но и широко распространенная поза, с опущенной к земле правой рукой, символизирует момент просветления.

В изображениях божеств, как правило, присутствуют определенные предметы-символы, как ваджра, или небольшая ступа, в короне Майтрейи, то есть Будды грядущего Мирового Порядка. Некоторые из атрибутов, например цветок лотоса, могут принадлежать нескольким божествам, так же как и различные жесты рук.

Часто в композицию прямо под фигурой Будды включается Колесо Закона, что продолжает более раннюю символическую традицию, восходящую к индуизму. Изображения могут включать различные эпизоды из жизни Будды. Хорошо знаком образ полулежащего Будды – изображение его окончательного триумфа (паринирвана). Другие эпизоды, которые отражают восемь ключевых событий жизни Будды, также могут составлять единичные или групповые композиции. Речь идет о встрече Шакьямуни с болезнью, смертью, отшельником-аскетом; отречение принца от трона; его медитация в лесу, чудо в Сарасвати, первая проповедь в Бенаресе.

Легенды упоминают еще об одном, менее значительном эпизоде, однако воплотившемся в очень известный и почитаемый образ. Легенда гласит: некоторое время спустя после того, как Будда достиг просветления, он взошел на небеса, чтобы проповедовать перед 33 божествами; убитый горем в результате его отсутствия царь Удаяна приказал изготовить статую Будды из сандалового дерева, которую он показал Будде по его возвращении. К несчастью, этот образ не сохранился, но, очевидно, он был самым ранним портретным изображением Будды. С течением времени событие и образ, известный как Будда Удаяна, стали почитаться священными, они приобрели большую популярность, особенно в Восточной Азии. Эта скульптура изображает Будду в полный рост с поднятой правой рукой в жесте утешения, его одежда покрыта характерными волнообразными складками, в чем некоторые специалисты усматривают результат воздействия индийской скульптуры.

Божественные будды махаяны, называемые дхьяни-будды (будды созерцания), господствуют над десятью направлениями пространства: восемью направлениями розы ветров и двумя противоположными вертикалями. Физическое пространство здесь является образом пространства «духовного»: десять направлений символизируют основные аспекты, или качества, Бодхи; центр, из которого эти десять направлений излучаются и с которыми они в принципе идентичны, – невыразим. Поэтому божественные будды суть духовные проекции единого Будды Шакьямуни. В результате они представлены как возникающие из его головы – и в то же время это прообраз всех воплощенных будд. Каждый будда неизбежно «содержит в себе» всю природу Будды, проявляя более акцентированно тот или иной аспект: «один будда становится несколькими, а несколько – одним»[76].

С одной стороны, многочисленные дхьяни-будды соответствуют разнообразным духовным позициям Шакьямуни, с другой – Шакьямуни как таковой неотделим от духовного космоса, который они составляют. Полагают, что он является воплощением Будды Вайрочаны, который расположен в центре космической розы и чье имя – «Тот, который распространяет свет во всех направлениях».

С другой точки зрения, он воплощает Будду Амитабху (Всесострадательного), который властвует над западным направлением и в качестве своего спутника, или аналога (или эманации), имеет бодхисатву Авалокитешвару, известного на Дальнем Востоке под своим даосским именем Гуань-Инь, или Каннон.

С образом Будды постепенно сближаются – по своим признакам и атрибутам – изображения бодхисатв, имеющих сходство с классическим типом Шакьямуни, от которого они отличаются только соответствующими приметами; их можно идентифицировать также с помощью жестов и мудр, однако те же жесты являются в то же время характерными особенностями различных поз или различных этапов учения.

Считается, что бодхисатвы господствуют над десятью направлениями пространства, впрочем, они так же неисчислимы, как песчинки Ганга, говорят сутры[77], и каждый из них управляет тысячами миров.

Таким образом, основной образ Будды, сидящего на лотосе и окруженного сиянием, допускает бесконечные изменения.

Согласно символической традиции, развитой в некоторых теократических школах махаяны, беспредельное сострадание Будды присутствует в мельчайших частицах Вселенной в форме столь же многочисленных бодхисатв на лотосовых тронах. Та же идея бесконечно выражаемого проявления нашла свой выход в некоторых классических изображениях буддийского рая, где многочисленные будды и бодхисатвы, аналогичные друг другу, покоятся на лотосе, возникающем из божественной заводи или цветущем на ветвях великого дерева.

Эта плеяда будд, по словам Т. Буркхардта, как бы компенсация отсутствия «теории» в подлинном смысле слова, то есть в теоцентрическом видении Мира.

Традиционный образ Будды основывается до некоторой степени на каноне пропорций, а отчасти – на изображении отличительных признаков тела Будды, выведенных из священных писаний.

Так, диаграмма пропорций, используемая в Тибете, представляет очертание фигуры, заключенной, кроме головы, в прямоугольник, который отражен в прямоугольнике, обрамляющем голову; подобным же образом очертание грудной клетки, измеренной от уровня плеч до пупа, проецируется в пропорционально уменьшенном масштабе внутри прямоугольника, окаймляющего лицо (рис. 24).

Рис. 24. Диаграмма пропорций «истинного образа» Будды.

Размеры на нисходящей шкале регулируют высоту торса, лица и сакрального выступа на макушке головы. Пропорции, предписанные в этой диаграмме, которая может иметь варианты, обеспечивают статическое равновесие образа в целом и впечатление непоколебимого покоя.

Характерно, что Будда здесь сидит в позе «лотос», которая традиционно считается священной. Эта поза, воспроизводящая очертания пирамиды, как верят адепты, в наибольшей степени (как и сама пирамида) обеспечивает концентрацию энергии.

Уже говорилось о скрытой аналогии, существующей между человеческим образом Будды и формой ступы с ее разнообразными уровнями и ярусами. Та же самая иерархия отражена в меньшем масштабе и в человеческом образе Будды, чей торс подобен кубической части ступы, тогда как голова, увенчанная выступом «природы Будды», соответствует куполу, завершенному пинаклем[78] (то есть ушнишей).

Жесты рук ведут свое происхождение от канона мудр, унаследованного буддизмом от индуизма. В целом символизм жестов основан на том, что правая рука вполне естественно соответствует активному полюсу Вселенной, или души, тогда как левая рука представляет пассивный, или воспринимающий, полюс. Эта полярность является полярностью Пуруши и Пракрити, Неба и Земли, Духа и души, воли и чувства и т. д. Поэтому связь положений обеих рук может в одно и то же время выражать основной аспект учения, состояние души и фазу, или аспект, Космоса.

Образ Будды запечатлевает некоторые из его личностных характеристик, тщательно охраняемых традицией; эти характеристики, по словам Т. Буркхардта, наносятся на иератический тип, общая форма которого более или менее определена, или зафиксирована, и присуща более природе символа, чем портрета[79]. Таким образом, в образе Будды соединились черты исторической личности и характеристики, присущие сакральному типу. Любопытно, что в глазах представителей Дальнего Востока, воспринявших образ Будды из Индии, этот образ всегда сохраняет определенные индийские этнические черты, даже если китайские или японские реплики выдают монгольское происхождение.

По мнению специалистов, изображение с чертами монголоидного типа никоим образом не умаляет подлинной выразительности и религиозного смысла образа, совсем наоборот: его выражение невозмутимого покоя, статической полноты и безмятежности усиливается этим сочетанием черт разных народностей. Образ Будды, таким образом, сохраняя в своей основе исконные индийские этнические черты, как бы выходит за пределы одного этноса, приобретая наднациональные характеристики. В этом есть нечто подобное магической связи, которая устанавливается между верующим и сакральным изображением: верующий как бы проецирует на него то ощущение, то чувство, которое вызывает в нем сакральный образ. Подобное воздействие на верующего оказывает, например, христианская икона.

Еще один образ Будды, заслуживающий отдельного упоминания, – коронованный Будда. Впервые он появился в Индии после периода Гуптов (VII или VIII в.) и стал популярен в Центральной Азии благодаря тенденции махаяны представлять Будду как небесного владыку.

Новый толчок развитию индийского искусства дало искусство греческое. Уже в постройках ирано-индийского стиля заметно эллинистическое влияние, например, в изображениях кентавров, гиппокампов, форм в виде сирен с рыбьим хвостом, даже Силена и Геракла. Но в полной мере оно проявилось в Гандхарском царстве, в Северо-Западной Индии, особенно во II–IV веках н. э.[80], хотя сюжеты, воспроизводимые ими, почти исключительно индийские и буддийские.

В гандхарской скульптуре прослеживаются различные влияния – греко-римское, среднеазиатское и буддийское. Некоторые авторы полагали, что гандхарские скульптуры были изготовлены эллинизированными индийцами, другие авторами работ считали даже римских мастеров. В скульптуре Гандхары очень рано появляются изображения Будды в образе человека[81]. До этого, как считают, Будда изображался преимущественно различными символами, среди которых наиболее часто встречающимися являются колесо, трон, дерево бодхи и т. д. Несомненно, греко-римское влияние явно ощутимо в памятниках гандхарской школы, но все же, по словам некоторых искусствоведов, гандхарский скульптор имел сердце индийца и руки грека. И тем не менее специалисты полагают, что речь идет о возникшем и развивавшемся в течение относительно длительного периода греко-буддийском искусстве. Основой его были тесные контакты буддийской Индии с эллинистическим миром.

Значение эллинистического влияния на скульптуру гандхарской школы, как утверждают некоторые специалисты, зачастую преувеличивается. Его результат, возможно, отразился только в тенденции к натурализму, чуждому восточной традиции. Натурализм действительно угрожал подавить сакральность изображений, но вскоре его наступление было приостановлено. С этого времени натурализм продолжал существовать только в пределах строго традиционных рамок основы, в форме утонченного богатства линии или поверхности, оживляющих произведение в целом, отнюдь не нарушая его сущностного качества. Эллинистическое влияние слегка сдвинуло художественный план выражения, не изменив его сущности. Местные тенденции, на которых основывалось гандхарское искусство, оказались сильнее западного, эллинистического влияния. Хотя сам факт западного влияния на буддийское искусство чрезвычайно интересен. Так, любопытно, какие изменения претерпело изображение Будды в гандхарской школе: одежда Будды очень напоминает тогу патриция; божественный ореол, непременный атрибут изображений, превращается в какой-то каменный диск, мало связанный с общим замыслом[82].

Дверью, через которую вошел эллинизм, явился, очевидно, философский характер буддизма в его мировосприятии.

Греческий тип лица Будды заметно отличается от других индийских изображений. Однако и ему придаются некоторые характерные черты: выпуклости на черепе, особая, как некоторые считают, «прическа» (ушниша), блестящий кружок между бровями (урна, третий глаз), неправдоподобно длинные руки (в положении стоя ладони достигают колен), плоские ладони и ступни.

Считается признанным, что буддийская скульптура никогда не изменяла своему первоначальному идеалу. Перед нами лицо с гармоничными чертами, длинные ресницы защищают глаза от зрелищ призрачного мира, и кажется – Будда ушел в себя, погружен в сосредоточенное созерцание; он продолжает размышлять над учением и наставляет учеников через свое зримое изображение. Облик Будды не похож на образы индийских богов с их пышными телами, богатыми украшениями и причудливыми позами. Напротив, художники с самого начала придерживаются правила, ставшего затем традицией, что Будду следует изображать скромным, сдержанным, серьезным.

Итак, сакраментальная функция образа Будды обусловлена тем, что этот образ увековечивает присутствие самого Будды и представляет в известном смысле необходимое дополнение доктрины, составленной из чистых отрицаний. Так, изображение Будды, сидящего в позе лотоса, с полузакрытыми глазами и улыбкой на устах представляет Учителя, погруженного в состояние глубокого созерцания и полного величавой отрешенности. Покой, который выражает статуя Будды, – это особый покой; его лицо обращено не к миру страдания, а к будущему «освобождению» и к нирване.

В искусстве каждой религиозно-философской традиции, таким образом, возникает и по-своему решается проблема отображения высшей, трансцендентной реальности. Буддийская религия, несмотря на то что ее основатель не одобрял создания образов и проповедовал отказ от материальной собственности, приобрела богатейшую в мире и самую разнообразную систему визуальной поддержки.

Вообще в буддизме ощущается сильное влияние индуизма, что обусловливает широкое использование в махаянской иконографии символов, которые в индуизме ассоциируются с различными божественными аспектами, включая, например, божественные орудия, подобные ваджре, и даже преумножение голов и рук у отдельно взятого божества.

С другой стороны, возможно также, что индуистская иконография находилась под влиянием буддизма, поскольку ее антропоморфизм был развит после укрепления позиций буддизма в Индии.

Символика буддийской мандалы

Возникший на индийской основе буддизм усвоил из индуизма понятие «мандала» и передал его своим более поздним продолжениям, прежде всего разным вариантам северного буддизма (махаяна, хинаяна, ваджраяна, тантризм) в Тибете, Центральной Азии, Монголии, Китае, Японии.

Мандала – один из основных сакральных символов в буддийской мифологии; ритуальный предмет, воплощающий символ; а также геометрический знак необычайной красоты и сложной структуры. Живописные буддийские мандалы демонстрируют двухмерный способ передачи всех тонкостей буддийского миропредставления.

Наиболее характерная схема мандалы представляет собой внешний круг с вписанным в него квадратом; в этот квадрат в свою очередь вписан внутренний круг, периферия которого обозначается обычно в виде восьмилепесткового лотоса или восьми членений, сегментирующих этот круг. Квадрат ориентирован по сторонам света, связанным к тому же с соответствующим цветом примыкающего изнутри пространства квадрата. (Так, в мандале в системе тибетского ламаизма север – зеленый, восток – белый, юг – желтый, запад – красный; центр соотносится с голубым цветом, хотя в данном случае цвет мотивируется прежде всего объектом, изображаемым в центре.) Посередине каждой из сторон квадрата находятся Т-образные врата, продолжающиеся вовне, уже за пределами квадрата крестообразными изображениями, иногда ограниченными малыми полукружиями. В центре внутреннего круга изображается сакральный объект почитания – божество, его атрибут или символ, метонимически используемый в ритуале, особенно часто ваджра в разных вариантах – одинарном, двойном, тройном и т. д.

Изображения мандалы, как правило, многочисленны, иногда их стремятся воспроизводить в возможно большом количестве экземпляров и помещают в разных местах, признаваемых сакральными, например в храмах, на холсте, на жертвенных блюдах. Мандалы изображаются живописно; изготовляются из камня, дерева, металла, глины, песка, теста и др.[83]

Наиболее универсальна интерпретация мандалы как модели Вселенной, «карты Космоса». Космологическая интерпретация мандалы предполагает, что внешний круг обозначает всю Вселенную в ее целостности, очерчивает границу Вселенной, ее пределы в пространственном плане, а также моделирует временную структуру Вселенной. В этом внешнем кольце нередко изображаются 12 символических элементов – нидан, выражающих 12 соотнесенных друг с другом причин, звеньев цепи «взаимозависимого происхождения», вызывающих и обеспечивающих непрерывность жизненного потока. Эти 12 нидан на мандале моделируют бесконечность и цикличность, «круг времени», в котором каждая единица определяется предыдущей и определяет последующую. Изоморфность основных частей мандалы и так называемой калачакры – «колеса времени», высшего и наиболее сокровенного из четырех направлений ваджраяны, – также актуализирует временной аспект мандалы. Наконец, внешний круг мандалы вообще соотносится с календарными и хронологическими схемами северного буддизма и всей Центральной и Юго-Восточной Азии (рис. 25).

Рис. 25. Мандала.

В Тибете и Монголии мандала рассматривается как место обитания божества или божеств. Прецедент нисхождения божества имел место, согласно преданию, в VIII веке, когда Падмасамбхава – основатель буддийского тантризма, которому приписывается и изготовление первой мандалы, нуждавшийся в божественной помощи, сооружал мандалу и вставал на семидневную молитву, после чего божество спускалось в центр мандалы и совершало то, ради чего оно призывалось. Этот мотив движения божества сверху вниз, с Неба на Землю, в центр мандалы вводит вертикальную координату в структуру мандалы, хотя эта координата обнаруживается и актуализируется как основная только во время ритуала. Движение по вертикали, как и его последний, завершающий этап – божество в центре мандалы, связывается с другими символами вертикальной структуры Мира – Мировой Осью, Древом Мира, ритуальным сооружением.

Таким образом, мандала – это «план» Вселенной, сведенной к своим простейшим структурным началам, но это также и средство коммуникации с божеством: одновременно идеограмма Космоса и икона.

Как отмечают специалисты, мандала, безусловно, имеет признаки художественного произведения, а иногда и перерастает в него. Но в отличие от чисто художественного творения мандала принадлежит религии.

В тибетской традиции мандала тесно связана с «песочной живописью», которая, впрочем, встречается и у других народов. В прошлые времена в Тибете мандалы строились из мелких полудрагоценных камней: бирюзы, яшмы, малахита, жемчуга, кораллов с их яркими естественными красками. Сейчас большинство монастырей, практикующих тантрические ритуалы, создают мандалы из однородного мелкого песка.

Структура и цветовое решение песочных мандал, а также последовательность их построения описаны в особых текстах, которые монахи выучивают наизусть. Таким образом, песочные мандалы создаются в рамках тантрических ритуалов. Перед тем как приступить к сооружению песочной мандалы, монахи проводят целый ряд подготовительных ритуалов, направленных на очищение платформы, благословение инструментов и цветного песка. Любопытно, что нанесение песка начинается от центра к периферии. Построение большой мандалы занимает около десяти дней. Работая над мандалой, монахи должны постоянно пребывать в медитативном сосредоточении.

Мандала просветленного божества живет ровно столько, сколько длится соответствующий ритуал. Ее не оставляют в музее, как экспонат, поскольку ее главное назначение состоит в том, чтобы служить основой для медитационной практики. Как только практика завершена, мандала должна быть разрушена. Разрушение мандалы – особый ритуал, смысл которого состоит в подчеркивании непостоянства всего Сущего и цикличности Бытия. Прежде чем разрушить мандалу, монахи должны попросить просветленных божеств, которые на протяжении всех этих дней пребывали в песочном дворце, вернуться в свои небесные обители.

Мандалы – космические диаграммы удивительной сложности и красоты. В мандале представлено деление пространства по четырем сторонам света и соответственное расположение божеств, а центр занимает главное божество – Вайрочана (букв. «сияющий»), важнейший космический Будда. Важную роль в мандале играют цвета и всевозможные символы, передающие элементы схемы Мироустройства.

Эзотерическое искусство буддизма ориентируется прежде всего на геометрический порядок. Пантеон выстроен по типу геометрической структуры сетчатой мандалы или ее скульптурной аналогии, которая также следует определенному порядку.

В одной мандале, отражающей устройство Вселенной, может быть до тысячи образов, расположенных в соответствии с правилами универсальной гармонии. В сущности, вся система буддийских представлений о мироздании может быть передана в одной мандале.

В своем изображении духовного космоса буддийские мандалы придерживаются вековой композиции раскрытого лотоса, напоминающего о множественности проявлений ведического Агни (Огня).

Буддийская танка

Танка (тиб. «свиток») являются иконографическими образами, используемыми в качестве визуальной опоры в различных религиозных практиках тибетского буддизма. Танка (танкха) – характерный вид буддийского искусства, своими корнями связанный с индуистским искусством. В Древней Индии существовал особый вид портретной живописи – пата, выполнявшейся на специальной ткани (касая, внешняя одежда монаха).

Материал, используемый для танка, – это льняная или хлопчатобумажная ткань, а иногда и шелк для особо важных изображений. В живописи танка в качестве пигментов используются минералы, например малахит или киноварь, а также некоторые краски, приготовленные из растительного сырья. Они смешиваются с животным клеем и желчью, чтобы сделать танка более стойкой. В некоторых случаях танка – это живопись золотом. После окончания работы танка вшивается в парчовое обрамление. После этого совершается обряд освящения танка, который в тибетском буддизме проводит опытный лама.

На танка обычно изображают будд, бодхисатв, иллюстрируют жития святых и великих учителей. Танка бывают разными по размеру: от нескольких квадратных сантиметров до нескольких квадратных метров. Большие танка исполняют целые группы мастеров, и на работу уходят многих месяцы и даже годы.

На севере Индии особой популярностью и известностью пользуется танка «Белая Тара»[84]. (Впрочем, там же известны и танка «Зеленая Тара».) Белая Тара узнаваема по таким атрибутам, как белый цвет тела, семь глаз, три из которых расположены на лбу, а еще четыре – на ладонях и ступнях. Таким образом, как считается, она видит всех живых существ на всех локи (то есть во всех измерениях бытия). Изображение Белой Тары включено составной частью в систему известной практики, целью которой является обеспечение долголетия и устранение несчастий. С точки зрения буддийской доктрины, ценность обретения долгой жизни не в эгоцентрическом упоении собой, но в возможности иметь достаточно времени для совершенствования на духовном пути.

В прошлые времена этот вид живописи был широко распространен в Тибете. Но сейчас эта традиция угасает в самом Тибете. Самобытные тибетские стили танкографии и пластики ритуальной скульптуры на грани исчезновения, поскольку не находит официальной поддержки буддийское искусство. Буддийский мир Северной Индии в значительной мере взял на себя миссию сохранения исчезающих в соседних регионах художественных традиций. Часть тибетцев, вынужденных покинуть родину после 1959 года, осели неподалеку от Дхарамсалы в Северной Индии. Работающие здесь известные танкописцы четко определяют свою миссию: сохранение уникальной тибетской культуры в изгнании.

Литература

Арвон Анри. Буддизм. М., 2005.

Буркхардт Т. Сакральное искусство Востока и Запада. Принципы и методы. М., 1999.

Ермакова Т. В., Островская Е. П. Классический буддизм. СПб., 1999.

Категории буддийской культуры / Ред. – сост. Е. П. Островская. СПб., 2000.

Пишель Р. Будда. Его жизнь и учение. Ростов-на-Дону, 2004.

Фишер Р. Искусство буддизма. М., 2001.

Глава 3. Искусство ислама

Основные принципы культуры и искусства ислама

Когда в VII веке появился ислам, Аравия находилась на низком уровне развития как в религиозном смысле, так и в политическом и социальном плане. Это объясняется разобщенностью населявших ее племен. Возникшая исламская вера, которую связывают с именем Пророка Мухаммеда, явилась консолидирующим фактором, обусловившим появление единого этноса, создателя могущественной мусульманской империи, объединившей также и многочисленные неарабские народы. Практически с самых ранних периодов своей истории ислам выступал как опора мусульманской цивилизации, как основа складывавшейся в ней системы культурных ценностей.

Мусульманское искусство, возникшее из практических потребностей, отражает устои ислама и оригинальную эстетику, явившуюся результатом особого мировосприятия. Как полагают специалисты, наивысший расцвет мусульманской культуры пришелся на IX–XII века, когда были сформулированы общие принципы мусульманской культуры, определившие идеологию, традиции, нравственные нормы, психологию и поведение мусульман. «Золотой век» мусульманской цивилизации подарил миру богатые культурно-исторические памятники, многие из которых сохранились до сих пор.

Чтобы приблизиться к пониманию принципов и основ мусульманского искусства, необходимо понять, что же такое есть ислам как понятие историческое и религиозное. Само слово ислам буквально означает «покорность, предание себя Богу». Но оно, конечно, включает в себя целый ряд понятий[85].

Сердцевину культуры ислама представляет духовное творчество, основополагающее художественное, но одновременно служащее условием его восприятия. Как отмечает Ш. М. Шукуров, «носитель культуры в Средневековье воспринимает произведение, исходя из заданности Закона и выработанности Правил. Если Закон трансцендентен, то Правило указывает на имманентные закономерности делания и восприятия искусства. Само же искусство рождается на пересечении трансцендентного и имманентного[86], то есть того, что объективно и внеличностно предзадано как Закон, и того, что делает Правила таковыми, какие они есть»[87].

Таким образом, есть высшая, надфизическая, вечная реальность, представление о которой составляет ядро мировосприятия в той или иной традиции. И есть своего рода «модификации», как бы приспосабливающие восприятие вечных истин к конкретным историческим условиям, конкретным реалиям нашего Мира. Правила относятся как раз к этим «модификаторам», позволяющим «правильным» образом, с одной стороны, нечто создавать-передавать, а с другой – так же адекватно все это воспринимать.

Одним из ключевых представлений, лежащих в основе религиозной концепции ислама, является представление о Единстве, по природе своей в высшей степени «конкретное», но представляющееся человеческому разуму как абстрактная идея. Стоит отметить, что представление о Единстве (идея всеединства) встречается во многих цивилизациях, в том числе и в традициях древности. Но в мусульманской доктрине эта идея является ключевой, основополагающей и культуроопределяющей. Специалисты полагают, что существует много обстоятельств, обусловливающих именно абстрактный характер исламского искусства, который, в частности, объясняется особенностями семитского менталитета. Ислам сосредоточен на Единстве, а Единство невыразимо в терминах какого бы то ни было образа[88].

В VIII веке, явившемся периодом стремительного распространения ислама в Северной Африке и Азии, на основе изречений, приписываемых Пророку Мухаммеду, были разработаны законы и принципы, регламентирующие искусство, в частности проблему изобразительности. В одном из таких изречений говорилось: «Ангелы не входят в дома, где есть собака, и в дома, где есть изображения». Это изречение было истолковано как нежелательность вообще любого изображения живых существ как отвлекающих внимание верующего.

Впрочем, запрещение образа в исламе не является абсолютным. Это требование касается только предметов исламского религиозного культа. Начертание образа допустимо как элемент светского искусства при условии, что он не представляет ни Аллаха, ни лик Пророка.

Когда Мекка была завоевана мусульманами, Пророк прежде всего приказал уничтожить всех идолов, которых арабы-язычники воздвигли во дворе Каабы; после этого Пророк вошел в святилище. Его стены были расписаны византийским художником. Среди прочих образов там было изображение Авраама, мечущего прорицательные стрелы, и Богоматери с Младенцем. Как сообщают предания, Пророк прикрыл их руками и приказал устранить все остальное.

Лишь в исключительных случаях дозволяется «образ, отбрасывающий тень». Такой образ возможен, когда он представляет стилизованное животное, например, в архитектуре дворцов или в ювелирном деле. Вполне допустимым считается изображение растений и фантастических животных, однако в сакральном искусстве предусмотрены только стилизованные формы[89].

Согласно легендам, один художник, только что обращенный в ислам, пожаловался Аббасу, дяде Пророка, на то, что он не знает, что изображать (или высекать). Патриарх посоветовал ему не пытаться изображать ничего, кроме растений или фантастических животных, не существующих в природе.

Создание стилизованных форм занимает важное место в искусстве ислама: считается, что только через стилизацию, то есть создание некоего обобщенного изображения, можно проникнуть в сущностную природу изображаемого.

Исследователи отмечают, что отсутствие образов в мечетях преследует две цели. Одна – негативная, то есть речь идет об устранении «присутствия» (имеется в виду человеческого, субъективного), которое могло бы противопоставить себя Присутствию – хотя и невидимому – Бога и стать источником заблуждения ввиду несовершенства символов. Другая, позитивная, цель утверждает трансцендентность Бога, поскольку Божественную Сущность вообще невозможно с чем бы то ни было сравнить[90].

Мусульманской концепции Единства присущи различные аспекты и смыслы. Так, речь идет об аспекте соучастия, ибо для Единства характерны принцип многообразия и принцип аналогии. И в этом смысле сакральный образ предполагает высшее Единство и выражает его своим способом. Иными словами, выражение сакрального, восходящего к Единству, осуществляется многочисленными способами, которые ни в коей мере не искажают сущностной идеи. Вместе с тем концепция Единства предполагает также и принцип различения, так как присущая каждому существу внутренняя целостность отличает его от всех остальных в том смысле, что оно уникально и не может быть ни перепутано с другими, ни заменено. Таким образом, Единство предполагает и аналогию, и разъединение, размежевание. Такое понимание Единства ощущается в искусстве ислама, им интуитивно владеют все мусульманские мастера.

Более того, последний аспект Единства (имеются в виду несходные планы Единого) в большей степени отражает трансцендентность Высшего Единства, его «Не-изменность» и Его абсолютную Единственность (Одиночество – по терминологии некоторых исследователей). Согласно основному символу веры ислама, «нет никакого божества, кроме Бога» (ла илаха илла-л-лах); из-за несходства различных планов Бытия все собрано под безграничным сводом Высшего Единства: раз уж признается конечное, можно больше не рассматривать его «бок о бок» с Бесконечным, и по этой самой причине конечное воссоединяется с Бесконечным[91]. Искусство ислама представляет собой сферу соединения конечного с высшей реальностью, которая есть исток, образец и Закон для художественного творчества.

С этой точки зрения мусульманский мастер озабочен тем, чтобы не совершить ошибки перенесения природы абсолютного (вечного) на относительное (конечное) и не приписывать относительному автономного существования: только воображение способно породить подобную иллюзию (ал-вахм). В силу этого убеждения мусульманин видит в изобразительном искусстве проявление этой чудовищной ошибки; он убежден, что образ, порождаемый изобразительным искусством, отражает один уровень реальности в другом. Таким образом, он усматривает в этом своего рода нежелательную подмену. И единственной гарантией против этого заблуждения является мудрость (хикма), то есть знание, которое все ставит на свои места. Знание в мусульманском искусстве представляет собой чрезвычайно важную категорию, являющуюся неотъемлемой частью творческого процесса. Другими словами, каждое художественное творение должно рассматриваться согласно законам его собственной формы бытия. Так, в соответствии с правилами мусульманского искусства архитектуре надлежит передавать статическое равновесие и состояние совершенства неподвижных тел, которое для мусульман является олицетворением правильной формы кристалла. Отметим сразу, что кристалл занимает особое место в системе мусульманских символов.

По мнению специалистов, «объективность» исламского искусства – это отсутствие субъективного побуждения, или импульса. Впрочем, здесь нет ничего общего с рационализмом, поскольку рационализм, по сути, есть ограничение Разума (имеется в виду Высшего Разума) мерой одного человека. Исламское искусство лишено какой-либо антропоморфности, то есть антропоморфной, личностной интерпретации того, что составляет объект художественного творчества. Логическая суть этого искусства остается безличностной и качественной.

Согласно исламским взглядам, разум (ал-акл) – это прежде всего способ человеческого восприятия открываемых истин, которые и не иррациональны, и не сугубо рациональны. В открываемых благодаря творческому процессу истинах пребывает благородство Разума, и в этом благородстве Разума – источник благородства искусства. Необходимо уточнить, что представление искусства как плода разума и науки, свойственное мастерам ислама, вовсе не означает, что искусство рационалистично. Более того, такой взгляд на искусство вовсе не исключает духовную интуицию, совершенно противоположную разуму; считается, что разум не сковывает вдохновение, а подготавливает почву для безличной красоты. Таким образом, разум человека здесь присутствует, но, согласно исламским представлениям, во-первых, он воспринимается как проявление Высшего Разума; во-вторых, речь не идет о том, что разум ставит какие-либо границы в проявлении Высшего Разума; в-третьих, разум необходим в творческом процессе, так как он продвигает мастера к постижению истин, восходящих к Высшему Разуму, то есть к осознанию Мироздания; и, в-четвертых, подобное понимание разума как составной части творческого процесса не исключает духовной интуиции, воспринимаемой как важная компонента работы мастера.

Исламское искусство иногда называют абстрактным искусством, но исследователи обращают особое внимание на различие, которое отделяет абстрактное искусство ислама от современного «абстрактного искусства». Современные авторы проявляют в своих «абстракциях» реакцию на иррациональные импульсы, приходящие из подсознания, реакцию более непосредственную, изменчивую и личную. Другими словами, современный мастер исходит как бы из своего эго. Для мусульманского же художника «абстрактное» искусство – это выражение Закона, возможное так же, как возможно проявление Единства в многообразии конечных форм.

Т. Буркхардт приводит рассказ автора одного исследования, посвященного исламскому искусству, который, убежденный в своем знании европейской скульптуры, однажды пытался стать подручным у мастера-декоратора в Северо-Западной Африке. «Что пожелал бы ты изобразить, – спросил мастер, – если бы тебе довелось украшать простую стену, подобную этой?» – «Я хотел бы создать композицию из виноградных лоз и заполнить их изгибы изображениями газелей и зайцев». – «Газели, зайцы и другие животные существуют повсюду в природе, – ответил араб, – зачем их воспроизводить? Но создать три образца геометрической розы, один с 11 сегментами, а два других – с 8, и соединить их таким образом, чтобы они совершенно заполнили это пространство, – вот это искусство»[92].

Для мусульманского мастера искусство, следовательно, заключается не в простом изображении предметов, не в стремлении изобразить их такими, какими он их воспринимает, а в стилизации предметов, благодаря которой художник способен проникать в их сущностную природу, поскольку именно в ней заключается подлинная красота; и эта красота происходит об Бога. Всякая стилизация, убеждены мусульманские мастера, дает возможность высвободить эту красоту, сделать ее ощутимой, доступной для лицезрения. Внутренняя красота предмета, созвучная его внутренней природе, вызывает в памяти знаменитые трансцендентные идеи-эйдосы Платона, составляющие основу его учения. Специалисты отмечают наиболее общее исламское представление, согласно которому искусство – не более чем способ облагораживания материала. Это хорошо ощутимо, в частности, в архитектуре, орнаментике, каллиграфии. Согласно известному изречению Пророка Мухаммеда, Бог прекрасен и Он любит красоту. Мусульманский мастер в своем творчестве, в сущности, стремится выявить, проявить эту Божественную Красоту, которая скрыта во всем.

У мусульманского художника – особые отношения с «вещью», воспринимаемой как единица творения. Как отмечает Ш. М. Шукуров, это обращение с «вещью» представляет со-прикосновение, ответчивое прикосновение к «вещи», дающее возможность лишь приоткрывать скрывающую ее смысл завесу: в суть вещей надо не вторгаться, а именно проникать сквозь череду скрывающих ее завес[93]. Разговор с «вещью» имеет целью выявить внутреннюю, присущую ей красоту.

Кстати, известный специалист по исламу С. Дж. Аштийани полагает, что научная интерпретация сама по себе уже есть завеса, затмевающая сущностные черты «вещи».

Таким образом, один из важнейших принципов организации искусства ислама требует, чтобы оно соответствовало внутреннему закону предметов, и мастер творит в полном согласии с этим принципом.

Главное откровение ислама – это Божественное Слово, непосредственно обнаруживаемое в Коране и «реализумое» благодаря ритуальной декламации. Божественное Слово должно сохранять словесное выражение, мгновенное и нематериальное, подобное акту творения; таким образом, оно, как считается, сохраняет в совершенстве свою воспринимающую силу, не подвергаясь тому разрушению, которое как бы просачивается в самую природу пластических искусств в результате использования осязаемых материалов и проникает из поколения в поколение в создаваемые из этих материалов формы. Так объясняют исследователи иконоборческие тенденции, характерные для искусства ислама.

Согласно исламской догматике, Бытие проявляет себя во времени, а не в пространстве; с точки зрения мусульман, речь находится за пределами перемен, вызываемых временем в пространственных объектах. Подобный взгляд на вещи и способ его выражения вполне естественны для людей, постоянно находящихся в движении, и в особенности для семитских кочевников. Ислам переносит эту точку зрения на духовный уровень и закрепляет ее в искусстве.

Искусство ислама существенно отличается от христианского искусства[94]; у них разные художественные установки. Христианское искусство ищет образ человека в сфере возможного, основанного на принципе тождества. Именно по этой причине, как полагают исследователи, портрет в искусстве Возрождения не стал носить сугубо религиозного характера, не переставая, однако, оставаться образом сакрального характера. Человек в христианском искусстве оставался мерой вещей. Космогоничность этого принципа вставала над правилами искусства. Архетипическая мера порождала искусство возможного и потому предполагаемого подобия[95].

Искусство ислама стоит на прямо противоположной позиции: образ человека обретается в сфере виртуального, развертывая трансцендентную идею в многообразии форм. В искусстве ислама не существует меры человека, не существует сферы возможного, соответственно, нет портретности.

В отличие от христианства в исламе Бог не предстает в человеческом облике. По этой причине в исламе была исключена проблема иконных изображений. По образному выражению некоторых исследователей, в христианстве присутствует, как уже говорилось, «вкус к антропоморфизму» (А. И. Комеч), проявленный не только в иконописи, но и в символике храмового строительства.

В искусстве ислама связь Бога и человека воплощалась иными средствами. По своему существу графические начертания, художественное оформление арабской графики является латентным (но глубоко оправданным) проявлением сакральных начертаний Корана. Таков один из примеров активизации художественного мышления в рамках доктринальных представлений[96].

Если в христианстве Божественное Откровение было воплощено в личности Иисуса Христа, то в исламе Откровением, Божественным Словом явился Коран. Именно это отличие и проясняет активизацию «антропоморфного мышления» в христианстве.

Коран, Священная Книга мусульман, представляет собой центр, основу исламской доктрины и художественных концепций. Коран, заключающий все богооткровенные истины, открытые Мухаммеду, воспринимается мусульманами как книга, существующая вне времени. Человек же живет во времени, и поэтому он не может понять Вечную Книгу, находясь внутри временного потока. Для этого ему необходимо уйти от времени, то есть перестать быть просто человеком и обрести иной статус (святого человека, совершенного человека, ангела). Слова «книга – ловушка времени» очень точно передают суть взаимоотношений между мусульманином и Кораном, то есть между временем и Вечностью.

Единственным и неизменным условием при обращении вообще к книгам в Средние века оставалось одно – знание правил их прочтения и умение их толковать. Так, текст Корана представляет собой такой уровень повествования, который не может быть охарактеризован как нечто логически связанное. Его нельзя пересказать, он рассчитан только на вчувствование. Коран, как древние Священные Писания других мировых традиций, скорее ближе тому типу словесности, который напоминает современную манеру сложения поэзии и прозы – поток сознания.

Эта черта является доминирующей и в целом в культуре ислама. Большая часть поэзии мусульманских народов (и особенно иранцев и таджиков) оставляет впечатление некоторой вербальной абстракции. Скажем, газельный жанр поэзии не поддается переводу на другие языки в силу своей ассоциативности, отсутствия сюжета или его размытости и просто иного стиля мышления.

Аналогичный стиль мышления активизируется и в визуальной практике. Арабеска – не просто орнамент, это также уровень абстракции, своего рода поток сознания.

Искусство ислама развивалось вместе с традицией толкования, которая вообще хорошо известна на Ближнем Востоке, и прежде всего в иудейской среде. В этом смысле ислам в определенной степени наследовал иудаизму; Тора имела свой канонический комментарий – Талмуд, Мидраш. Характерно, что само появление толкования связано с проблемой времени: Коран как «Книга вне времени» нуждается в переводе вечных истин на язык конкретного времени. Толкование к Корану, которое называется тафсир, и обеспечивает эту адаптацию священного текста к конкретному времени. Смысл графического начертания заключен в форме: дополнительные значения и символика возникают не в самой графике, а в различного рода толкованиях.

Как отмечает Ш. М. Шукуров, ислам – культура, принципиально и осознанно нацеленная на акт интерпретации. А художественное творчество является одним из важнейших инструментов глубинного толкования[97].

Наряду с устными и письменными тафсирами существовали и изобразительные. Искусство изобразительного комментария к Корану было известно в самые ранние времена ислама. Относительно известного положения о существующем в исламе запрете на изображение необходимо отметить следующее. Во-первых, Коран в принципе не должен иллюстрироваться. Изобразительный комментарий не может быть внедрен в Откровение. Комментарии всегда носили маргинальный характер; они существовали за его пределами, в других книгах.

Во-вторых, в самом Коране не существует запретов на изображение живых существ. По словам Ш. М. Шукурова, все, что говорится в популярной литературе по поводу запретов на изображение живых существ, – грубейшая ошибка, основанная на незнании текста Корана и культуры ислама. В Коране содержатся лишь призывы к уничтожению идолов. Да и вся богатейшая изобразительная традиция ислама противоречит этим утверждениям[98].

Ислам наследовал свою ортодоксию иудаизму в том, что Священное Писание должно быть незыблемо в своей литургической службе. Текст Писания следует читать в мечетях и в быту только по-арабски. Ведь арабский язык, по убеждениям мусульман, есть сакральный язык, ибо на нем Откровение явилось Мухаммеду. Христианская же доктрина, поставив во главу угла Богочеловека, была в большей степени свободной в обращении с текстом своего Писания. Отсюда становится понятным, почему Евангелия переводятся на всевозможные языки, тогда как Коран – принципиально закрытый текст.

Исламская архитектура

В исламской архитектуре оказались запечатленными все самые характерные особенности мусульманского искусства. В ней нашли свое отражение, в частности, черты кочевого менталитета, хотя архитектура относится главным образом к культурам оседлых народов. Ряду элементов конструкции, например колоннам, сводам и портикам, присуща известная автономия, несмотря на единство целого. Узоры арабесок, «устилающих» стены, неизбежно сохраняют живыми некоторые элементы кочевой обстановки, состоящей фактически из ковров и тентов[99].

Классическая мечеть с многочисленными колоннами восходит к дому, который построил Пророк Мухаммед в Йасрибе (впоследствии – Медина), ставшему мечетью и неоспоримым прообразом мусульманской мечети. Обычная мечеть, в форме обширного молитвенного зала, с горизонтально вытянутой кровлей, подпираемой многочисленными колоннами, вызывающими в памяти пальмовые рощи, несет на себе отголоски кочевой жизни. Даже изысканная архитектура мечети в Кордове (Испания) с ее двухъярусными аркадами – это воспоминание о пальмовой роще. Мавзолей с куполом и квадратным основанием особенностями своей формы также согласуется с кочевым духом.

Все арабские города, как считают специалисты, строятся по образу и подобию возведения Мекки и Медины. С VII по XXI век именно такая тенденция преобладает в построении исламских городов. В центре такого города обязательно должна строиться мечеть, которая своим фасадом обращена в сторону Мекки. Омар, один из первых халифов, даже заставлял строить все дороги так, чтобы они в конечном счете приводили к Мекке.

Мечеть не отражает иерархических отношений между Богом и людьми. В противоположность средневековой христианской церкви, где эти отношения символизировались путем разграничения пространства с выделением клироса, предназначенного для проповедника, мечеть – просто место для коллективной молитвы. Пространство здесь сплошное, часто прямоугольное, над которым доминируют минареты – башни, с которых созывают правоверных на молитву. На каменных стенах здания выгравированы тексты Священного Корана (рис. 26, 27).

Само слово мечеть, по-арабски масджид, означает место поклонения. Мечеть представляет собой отдельно стоящее здание с куполом-гамбизом, иногда мечеть имеет внутренний двор. Флигелем к ней пристраиваются башни-минареты числом от одного до девяти. Молитвенный зал лишен изображений на стенах; как уже было сказано, могут быть начертаны строки из Корана на арабском языке. Стена, обращенная к Мекке, имеет пустую нишу, михраб. Справа от михраба расположена кафедра-минбар, с которой проповедник имам читает свои проповеди верующим во время пятничной молитвы. При мечетях, как правило, работают школы-медресе.

Рис. 26. Мечеть Омейядов в Дамаске.

Михраб, молитвенная ниша, ориентированная в направлении Мекки, – место, где имам, произносящий молитву, стоит перед рядами правоверных, которые повторяют его жесты. Основная функция михраба – акустическая, ибо эта ниша призвана отражать слова, направленные к ней; в то же время ее форма напоминает форму хора или апсиды[100], святая святых, общий вид которой она воспроизводит в уменьшенном масштабе. Символически эта аналогия подтверждается светильником, висящим перед михрабом. Лампа напоминает о «нише света» (Коран: «Аллах – свет небес и земли. Его свет – точно ниша; в ней светильник в стекле; стекло – точно жемчужная звезда…», сура 24:35). Как считается, михраб, функция которого состоит в том, чтобы отражать Божественное Слово, является символом Божественного Присутствия.

Рис. 27. Каир. Мечеть Мухаммеда Али.

Апсида, которая украшает несколько самых древних молитвенных ниш, как архитектурная особенность ведет свое происхождение от искусства эллинизма. Но, как полагают, она связана с древнейшим символизмом, где апсиду сравнивают с ухом и жемчужиной Божественного Слова.

В отличие от церкви исламский молитвенный зал не имеет центра. Расположение правоверных вокруг центра, столь характерное для христианских общин, в исламе можно наблюдать разве что во время паломничества в Мекку, в коллективной молитве вокруг Каабы. Впрочем, Кааба не представляет центра, который можно было бы сравнить с христианским алтарем. Более того, она пуста, и эта пустота имеет особое религиозное значение. Характерно, что даже знаменитый «Черный камень» помещен в углу Каабы, то есть он не отмечает центра и не является никакой священной функцией[101] (рис. 28).

Рис. 28. Мекка. Кааба.

Пустота Каабы, таким образом, в контексте доктринальной системы ислама обнаруживает существенную особенность. В индуизме, как уже было показано, храм есть центр Мира; в христианстве благочестие стремится сосредоточиться на конкретном центре, ибо «Воплощенное Слово» есть центр как в пространственном, так и во временном смысле; в христианском храме человек как бы сам себя помещает в центр Вселенной. А вот в исламе осознание Божественного Присутствия основано на чувстве Беспредельности; итак, для мусульманина Божественное предстает не в представляемом центре, а в образе беспредельного пространства. Поэтому пустота Каабы есть своеобразный символ этой божественной бесконечности.

Исламская архитектура ассимилировала многие черты, присущие иным традициям. Так, ею был заимствован купол; считается, что прообраз плана мавзолея, увенчанного куполом, обнаружен, в частности, в византийском, а также в азиатском искусстве, где он символизирует союз Неба и Земли: прямоугольное основание сооружения соответствует Земле, а сферический купол – Небу. Об этой символике много говорилось в разделе первой главы, посвященном индуистскому храму. Исламское искусство ассимилировало этот тип, сведя его к простейшей и ясной форме: между кубическим основанием и более или менее стрельчатым куполом помещен восьмиугольный барабан. Восемь граней барабана здесь, совершенно очевидно, соответствуют восьми направлениям, структурирующим пространство. В высшей степени совершенная и четкая форма подобного сооружения может господствовать над неопределенной ширью пустынного ландшафта.

Восьмигранное основание купола символизирует, как считается, трон Аллаха и мир ангелов. Квадратное же основание олицетворяет мир земной, материальный, а изогнутые линии свода воспринимаются как отражение линий купола небесного, окружность которого опустилась на Землю. Внешняя форма купола – символ красоты, а минарет – знак божественного великолепия.

Архитектурный мотив купола, ребрами опирающегося на прямоугольное основание, с которым он связан множеством различных способов, широко распространен в Малой Азии. Этот стиль основан на искусстве строительства из кирпича, и, как полагают некоторые исследователи, от него готическая архитектура со всем ее умозрительным духом приняла первоначальный импульс.

Рис. 29. Куббат ас-Сахра в Иерусалиме.

Купол, выполняющий функцию потолка, по своей форме напоминает небесный свод, через который как бы проходит Ось Мира. В образе купола олицетворяется связь человека с Единым Господом. Такое ощущение возникает во многих крупных мечетях: характерны в этом отношении мечеть в Исфахане (Иран, 927 г.) или Куббат ас-Сахра в Иерусалиме[102], в которых затейливые арабески и геометрические узоры сходятся в центр свода (рис. 29).

Стоит упомянуть, что, говоря о своем вознесении к Небесам (мирадж), Пророк описывает огромный купол из белого перламутра, опирающийся на четыре угловые колонны, на которых написаны четыре части коранической формулы «Во имя – Бога – милостивого – и милосердного» и от которых (то есть колонн) истекают четыре реки блаженства: река воды, река молока, река меда и река вина. Эта притча символизирует духовную модель всякого купольного сооружения. Перламутр или белый жемчуг – это символ Духа (ар-рух), купол из которого заключает в себе все Мироздание. Мировой Дух, сотворенный прежде всех других созданий, – это также божественный трон, объемлющий все Сущее. Символ этого трона – невидимое пространство, выходящее за пределы звездного неба. С земной точки зрения, которая естественна для человека и допускает конкретную символику, звезды движутся в концентрических кругах, более или менее отдаленных от Земли как центра и окруженных беспредельным пространством, которое, в свою очередь, «окружено» Мировым Духом, рассматриваемым как метафизическое «состояние» всего восприятия[103].

В сакральных сооружениях купол представляет Мировой Дух, тогда как кубическая часть здания в таком случае символизирует Космос с четырьмя угловыми опорами (арканами) как его элементами – принципами и невидимого, и видимого, то есть материального Мира. Тем не менее поскольку Единство всегда уникально (единственно), то в контексте божественного правильная форма здания с его многочисленными углами соответствует «граням» (аспектам, принципам) Божественных Качеств, а сам купол символизирует недифференцированное Единство.

Обычно при мечетях имеется двор с фонтаном, где правоверные могут произвести омовение перед совершением своих молитв. Зачастую фонтан прикрыт небольшим куполом, оформленным наподобие балдахина. Двор с фонтаном посередине, а также сад при мечети, орошаемый четырьмя ручьями, берущими начало из его центра, – все это сотворено как подобие рая, ибо Коран повествует о садах блаженства, где струятся водные источники – один или два в каждом саду – и обитают небесные девы (гурии[104]). Рай (джанна) по своей природе скрыт и таинственен; он соответствует внутреннему пространству, духовному миру, сокровенной сущности.

Важным элементом, характеризующим всю исламскую культуру, является уподобление исламского дома этому миру. Исламский дом, обнесенный стенами со всех сторон, украшенный источником или фонтаном, – святилище семьи, где женщина господствует, а мужчина только гость. Квадратная форма дома соответствует исламскому закону брака, который позволяет мужчине жениться на четырех женщинах при условии, что он будет в равной степени благоприятствовать каждой из них. Исламский дом полностью закрыт для внешнего мира; семейная жизнь удалена от жизни общественной, она обращена только вверх, к небу, которое она отражает внизу – в водном источнике двора.

Совершенно особый феномен в исламской архитектуре представляет использование света. Согласно Корану, истинный и совершенный свет – это Аллах, Всевышний и Великий: «Аллах есть свет земли и неба» (сура Ан-Нур, аят 35). Мусульманское учение воспринимается как свет; оно учит преодолевать время и высветлять ночь. Эта концепция отразилась в символике минарета, который должен высветлять путь человека к Храму. Сама этимология слова минарет связана с огнем, огнем, переходящим в свет, указывающий Путь[105].

В исламской архитектуре, особенно в Иране, использование фактора света приобрело важное значение: помимо освещения и особой энергетики, свет являет эффект «присутствия Бога». Исламские священные сооружения благодаря искусному использованию света порождают в воображении картину единого ансамбля – картину, которую не создают обычные мирские сооружения.

Многие элементы исламских сооружений светлы и прозрачны; они как бы излучают свет. Своей лучезарностью наиболее выдающиеся памятники исламского зодчества, такие как мавзолей Тадж-Махал, многие иранские мечети, сравнимы с бриллиантами.

Часто для священных сооружений выбирается в качестве главного белый цвет, олицетворяющий чистоту пустыни. Для мусульман белый цвет есть признак очевидного единства; другие цвета, возникающие от сияния света, отражают Единство во множестве и зависимость множества от Единства. Цвета принято связывать с определенными аспектами, и в этой палитре белый цвет – олицетворение «абсолютного Бытия», источника всего сущего (и источника любого из существующих цветов). Особое место в исламском мировосприятии занимает зеленый цвет, поскольку он связан с родом Пророка Мухаммеда. Зеленый цвет купола мечети Масджид ар-Расул в Медине олицетворяет цвет ислама.

Несколько слов стоит сказать об архитектуре мавзолеев. В исламской традиции мавзолеи, занимающие особое место в священной архитектуре ислама, представляют собой объект культа святых. Самая ранняя форма мавзолея, позднее развивающаяся в различных направлениях и вариациях, обнаруживает следующий общий план: в центре под куполом квадратного строения размещалась усыпальница с останками святого. Некоторые исследователи видят в архитектуре мавзолеев своего рода космограмму. В плоской проекции мавзолей, по их мнению, воспроизводит архаичный геометрический знак «мандалы»[106], широко распространенный в азиатской традиции. Основу ее структуры составляет триада: внешний круг – квадрат, вписанный во внешний круг, – внутренний круг, вписанный в квадрат. В восточной традиции, как уже говорилось выше, в знаке мандалы видят космограмму, раскрывающую модель Вселенной, «карту Космоса». При этом внешний круг обозначает всю Вселенную в целостности, он очерчивает границу, отделяющую гармонический Космос от Хаоса. Квадрат представляет Землю, земной мир, он моделирует направления, пространственные координаты Вселенной, стороны света.

В качестве иллюстрации к сказанному выше можно привести материал, касающийся совершенного архитектурного творения – мавзолея Саманидов, находящегося в священной Бухаре. Считается, что это – усыпальница саманидских правителей, возведенная в конце IX – начале X века. Исследователи полагают, что данное сооружение относится к первым исламским мавзолеям, в которых была воплощена исходная праформа «куб-купол». Загадкой мавзолея Саманидов являются его богатейший кирпичный декор, изысканная архитектурная композиция, которые многие ученые относят к доисламской культуре древнего Согда[107]. Это явилось основанием для появления версий относительно более раннего строительства мавзолея и даже трактования его как зороастрийского храма Солнца. И тем не менее другие специалисты видят в нем исламское священное сооружение.

Мавзолей имеет в тимпанах[108] своих арок принципиальную знаковую композицию, которая является его сущностной космограммой. Этот характерный квадратный знак находится симметрично от входа на каждой из двух сторон мавзолея. Каждый из знаков имеет в своей структуре четыре вписанных друг в друга квадрата; во внутренний квадрат вписан круг. В контур внешних квадратов вписаны 40[109] «перлов-колечек». Внутри квадратов имеются также большие и малые «двукрылые» знаки. Характерно, что эта геометрическая композиция является плоской проекцией объемного решения самого мавзолея, то есть их космограммы тождественны. На эту мысль наводит, помимо связи «куб-квадрат» и «купол-круг», параллель между 40 «перлами» знака и 40 арочными проемами в верхней внешней части стен.

В мавзолее Саманидов все, начиная с кирпича, плана, фасадов, строится на квадрате и его производных. Этим еще раз подчеркнуто определяющее значение квадрата в символике мавзолея. Напомним, что в традиции кочевников квадрат в отличие от круга соотносился прежде всего с погребальными сооружениями.

Специалисты усматривают в космограмме мавзолея Саманидов соединение исламской и доисламской символики. Например, многослойная символика сакрального числа 40 коррелирует не только с 40 могущественными мусульманскими святыми, но и с местным языческим культом Сиявуша, воплощавшего солярное божество, связанное с календарно-аграрным культом[110].

Геометрический гений, столь выразительно утверждающий себя в исламском искусстве, непосредственно проистекает из характера исламского мышления, абстрактного, а не «мифологического». По словам Т. Буркхардта, чтобы свести в наглядную схему всю внутреннюю сложность Единства – переход от Единого и Неделимого к «Единству во множественности» или «множественности в Единстве», – нет лучшего символа, чем ряд правильных геометрических фигур, заключенных внутри круга, или правильных многогранников внутри сферы[111].

Чувство ритма, присущее кочевым народам, и геометрический гений составляют основу духовного порядка, на которой зиждется все исламское искусство. Ритмичность, восходящая к особому восприятию времени, характерному для кочевых народов, строящемуся на представлении о цикличности времени, пожалуй, прежде всего проявилась в арабской просодии[112], которая распространила свое влияние до христианских трубадуров.

Где бы ни ассимилировал ислам существовавший до него тип архитектуры – в византийских странах, Индии, Персии, – дальнейшее развитие шло в направлении геометризации и ритмизации, геометрической точности, принимающей качественный, а не количественный и не механистический характер, соединения геометрического принципа с ритмом в решении архитектурных проблем. Пропорциональность достигается здесь преимущественно за счет деления окружности на различные упорядоченные фигуры. В конечном счете все параметры и пропорции здания возникают на базе круга, являющегося символом Единства, объемлющим все формы существования, что находит свое отражение в многочисленных куполообразных сооружениях с многогранными лоджиями, арками и ажурными потолками с трехгранными углублениями.

Некоторые упрекают исламскую архитектуру в неумении выделить функциональный элемент здания, как это делает, например, архитектура Ренессанса, которая подчеркивает несущие элементы здания и линии напряжения. Но, как замечает Т. Буркхардт, согласно взглядам ислама, такой подход означает не что иное, как путаницу между двумя порядками реальности и отсутствие интеллектуальной искренности, то есть своего рода сознательное порождение иллюзии: если тонкие колонны действительно могут нести на себе тяжесть свода, какой смысл в искусственном сообщении им состояния напряжения, которого нет, например, в природе минерала[113]? Другими словами, каждая архитектурная традиция имеет свою логику, которая апеллирует скорее не к человеческому разуму и его возможностям, а к надфизической, трансцендентной реальности и ее законам.

В Индии, где состоялась встреча двух архитектурных традиций, контраст между местной архитектурой и художественными идеалами мусульманских завоевателей особенно заметен. Индуистскую архитектуру, одновременно лапидарную и чрезмерно насыщенную символикой, сравнивают со священной горой с таинственными пещерами. Исламская же архитектура в большей степени склоняется к простоте и ясности. Впрочем, с самого начала исламская архитектура, несомненно, вобрала в себя некоторые элементы индуистской и буддийской архитектуры. Однако эти элементы дошли до нее через искусство Персии и Византии.

В Индии есть исламские сооружения, которые приравниваются к наиболее совершенным из существующих в мире. По мнению ученых, никакая другая архитектура не превосходила их. Одним из них, бесспорно, является мавзолей Тадж-Махал в Агре (Индия). Великолепное сооружение, построенное в 1632–1650 годах, представляет собой усыпальницу султана Шах-Джахана и его жены Мумтаз-Махал. Это – пятикупольное сооружение высотой более 70 метров из белого полированного мрамора с мозаикой из цветных камней, к которому примыкают четыре минарета и сад (рис. 30).

И все же исламская архитектура, как принято считать, наиболее верна своему специфическому духу в Магрибе, на западе мусульманского мира. Здесь, в Алжире, Марокко и Андалусии, она воплощает состояние кристального совершенства, превращая интерьер мечети – или дворца – в оазис свежести, мир, исполненный чистого, почти неземного блаженства.

Рис. 30. Тадж-Махал в Агре (Индия)

Уже отмечалось, что кристалл занимает важное место в мусульманской символике. Так, кристалл олицетворяет духовное совершенство, что отражено в формуле, исходящей от Халифа Али: «Мухаммед – это человек, подобный не другим людям, но – драгоценному камню среди камней». По мнению Т. Буркхардта, эта формула указывает на точку стыка между архитектурой и алхимией[114].

Византийские образцы, ассимилированные исламской архитектурой, с наибольшей ясностью прослеживаются в турецких вариациях на тему Айя-София. Софийский собор, или собор Святой Софии, Айя-София в Константинополе – выдающийся памятник византийского зодчества, символ «золотого века» Византии. Собор расположен в историческом центре современного Стамбула, в настоящее время является музеем. Более тысячи лет Софийский собор в Константинополе оставался самым большим храмом в христианском мире, вплоть до постройки собора Святого Петра в Риме. Собор был построен в 324–337 годах при византийском императоре Константине. В 1453 году завоевавший Константинополь султан Мехмед II повелел превратить собор в мечеть. К собору пристроили четыре минарета, и собор превратился в мечеть Айя-София. Поскольку собор был ориентирован по христианской традиции – алтарь на восток, мусульманским зодчим пришлось переиначить его в соответствии с исламскими канонами, поместив михраб в юго-восточный угол собора и обозначив тем самым направление на Мекку.

В нынешнем виде Айя-София состоит из огромного центрального купола, фланкированного двумя полукуполами, которые, в свою очередь, усилены за счет нескольких сводчатых апсид. Пространство собора обширно в направлении одной оси; в результате этого пропорции в высшей степени неуловимы и кажутся неопределенными из-за отсутствия выраженных сочленений. Мусульманские архитекторы, например Синан, развивавший тему центрального купола за счет соседних куполов, нашли новые решения, гораздо более геометричные по замыслу (рис. 31, 32, 33, 34).

Рис. 31. Софийский собор времен Византийской империи.

Рис. 32. Софийский собор.

Рис. 33. Софийский собор.

Подобная трансформация плана Айя-Софии, по мнению Т. Буркхардта, подобна огранке драгоценного камня, сделанного более правильным и сверкающим благодаря полировке[115]. Мусульманские мастера обладают высоким искусством облагораживать материал, словно утончая его структуру, делая его как бы невесомым и насыщенным светом, другими словами, уподобляя его кристаллу.

Характерным примером, иллюстрирующим сказанное выше о становлении исламской архитектуры, ассимилировавшей многие инокультурные элементы, является мечеть Селимие в Эдирне (Адрианополь) в Турции. Строительство мечети (1566–1574) связано с именем самого выдающегося турецкого архитектора Ходжи Синана, которого считают прямым наследником византийских традиций (рис. 35). Огромный купол мечети опирается на восьмиугольник – восемь столбов; образованная ими гигантская ротонда «вписана» в квадрат стен так, что все пространство слилось в одно целое. Таким образом, мечеть отмечает замечательная цельность. Стены сооружения, попеременно плоские и изогнутые в апсиды, как бы составляют единую систему ровных и закругленных линий с четко выраженными углами между ними. Просматривающаяся здесь явная тенденция к закругленности форм маркирует важность круга как архитектурного символа, несущего особое духовное содержание.

Рис. 34. Айя-София (интерьер)

Композиция здания строится на сужающихся кверху ярусах, плавно переходящих в полусферу купола. Ритм вертикальных и горизонтальных линий пронизывает всю архитектуру мечети. Своеобразные ступенчато поднимающиеся выступы, расположенные между арками и завершенные восемью башенками с небольшими шатрами, членят массу здания по вертикали. Эти башни перекликаются с четырьмя тонкими и стройными минаретами, которые своей символикой дополняют ощущение цельности всего сооружения.

Рассматриваемый изнутри купол мечети этого типа не парит в беспредельности, но и не давит на колонны. В исламской архитектуре ничто не выражает усилия, никакого контраста между Небом и Землей. Здесь отсутствует ощущение нисходящих свыше Небес, как в Айя-Софии, но нет и восходящего стремления готического собора. Таким образом, здесь возникает определенная гармония, баланс всех элементов конструкции, благодаря чему подчеркивается совершенство божественного образца.

Рис. 35. Мечеть Селимие в Эдирне.

Кульминационной точкой молитвы является момент, когда лоб простертого на полу верующего касается пола – той зеркалоподобной поверхности, которая упраздняет контраст высоты и глубины и делает пространство однородным единством без какого-либо частного направления.

Ощущение беспредельности в мечети достигается не за счет преобразования одной стороны антитезы в другую; в этой архитектуре трансцендентное не является исключительной целью, поскольку оно уже присутствует здесь и теперь и оно отделено от какого-либо стремления. Вездесущность жизни для мусульманина объединяется в сооружении, подобно алмазу.

Внешний вид турецких мечетей характеризуется контрастом между полусферой купола, более примечательного, чем в Айя-Софии, и шпилями минаретов – синтезом покоя и бодрствования, покорности и активного внимания.

Стоит отметить, что исламская архитектура вовсе не стремится полностью нейтрализовать тяжесть камня. Статическое равновесие требует неподвижности, но грубый материал как бы утончается и становится прозрачным благодаря высечению арабесок и резьбе в форме сталактитов и полостей и пустот, которые подставляют тысячи граней свету, увеличивая тем самым возможности проявления света, и придают камню и штукатурке свойства драгоценных камней. Здесь можно усматривать тенденцию мусульманских мастеров сосредотачивать свои усилия на работе с материалом, вернее с субстанцией, в поиске более совершенных способов выражения сущностной идеи и внутренней природы материала.

Например, аркады дворца Альгамбры[116] или некоторых мечетей Северо-Западной Африки покоятся в совершенной неподвижности и при этом кажутся сотканными из сияющих вибраций. Подобно свету, они сотворены прозрачными; можно сказать, что их сокровенная субстанция – не камень, а Божественный Свет, творческий Разум, таинственным образом пребывающий во всех своих созданиях. Божественный Свет, который мусульманские мастера ищут в материале, и свет, которым их усилиями насыщается этот материал, вызывает в памяти древнеиндийское представление о шакти как таинственной силе, в которой проявляется Божественное Творение (глава 1) (рис. 36).

Рис. 36. Дворец Альгамбры. Внутренний дворик (Испания)

В сопоставлении с исламской традицией искусство Ренессанса создается путем «органической» и субъективно антропоморфной интерпретации архитектуры. С точки зрения мусульманского мастера, в данном случае существует лишь один шаг от рационализма к индивидуалистической страстности и от них – к механистической концепции Мира, которая так чужда исламскому мировосприятию.

Первые мечети были ориентированы на север (главная сторона была северная): поначалу первые мусульмане в своих молитвах ориентировались на Иерусалим. После ссоры с иудеями ориентация была изменена на Мекку, ставшую главным религиозным центром, и, соответственно, на южной стороне была также возведена затемненная постройка. Важное значение приобрело понятие кибла, означающее стену, обращенную в сторону Мекки.

Традиционная мечеть отлична своей замкнутостью, огороженностью и отчетливым противопоставлением сакрального и секулярного пространств. В мечети в этом смысле много больше от синагоги, нежели от церкви. Мечеть окончательно не отгорожена от остального мира, она всегда его часть, что усиливается отсутствием института священников.

Пророк якобы говорил, что вся Земля ему видится Храмом. С этой точки зрения современная мечеть видится близкой метафорой словам Пророка. Мечеть буквально обнимает весь Мир, это метафорический образ Земли как Храма[117].

Исследователи современных форм мечети указывают на принципиальное различие в подходе архитекторов к решению ее пространственно-временных форм. Архитектура современной мечети в ее модернистских образцах значительным образом отличается от традиционных форм. В этом нет ничего странного, ибо именно мечеть становится объектом многих экспериментов современных архитекторов. Как отмечает Ш. М. Шукуров, новые пространственно-временные формы мечети оказывают сильнейшее воздействие на мышление мусульман. С другой стороны, определенные изменения в мусульманском мировосприятии также оказались сопряженными с поисками новых архитектурных форм.

Изменения коснулись трактовки пространства и времени, что явилось результатом нового понимания плоскости стен и потолка, роли опор. Кровля все чаще представала волнообразной и внешне лишенной опор (самонесущие кровли). Существуют проекты, преподносящие мечети вообще без крыши (проект багдадской государственной мечети). Роль же стены сводится к минимуму, или она отсутствует вовсе, открывая пространство мечети вовне.

Постройки теряют свою пространственно-временную замкнутость. Здание фактически становится одним из объектов окружающей среды. В результате внедрения принципа лендморфной архитектуры человек отныне перестает быть стесненным стенами мечети (например, мечеть Негери Сембилан в Малайзии, построенная в 1981–1982 гг.). Символической средой человека при таком осмыслении целей архитектуры становится все окружающее пространство. Человек отныне, оставаясь в пределах внутреннего пространства, причастен всему тому, что окружает мечеть.

Стена становится для современной мечети особо значимой. Если ранее стена, украшенная узорочьем арабески, была попросту препятствием, отгораживающим человека от внешнего мира, то теперь стена превращается в некий полог, экран, сквозь который беспрепятственно проникает свет, а вместе с ним и внешний мир. Отныне все открыто для верующего. В качестве примера Ш. М. Шукуров упоминает о мечети Нила в Хартуме (Судан) с интерьером, лишенным привычных стен. «Клиент, правительство страны было немало озабочено этим обстоятельством, указывая на то, что это принципиально отлично от традиции и никак не зафиксировано в Коране. С другой стороны, клиент вынужден был признать, что новая пространственно-временная среда интегрирует интерьер мечети с окружающим пространством и всей страной. Собственно эти цели преследует и ислам, резюмировал клиент. Так состоялась встреча новой архитектуры и традиционного мышления на суданской земле»[118].

Всеохватность и максимальная экстенсивность – вот что отныне характеризует пространственно-временное единство мечети. К примеру, лендморфный подход, столь ясно прочитываемый в современной архитектуре мечети (королевская мечеть в Брунее и мечеть в Хартуме на месте слияния Белого и Голубого Нила), демонстрирует явные попытки пробуждения новых ценностей в сознании мусульман. Мусульманин становится человеком Земли (в буквальном и метафорическом смысле), ибо аналогичные по форме здания светского характера рассыпаны по всему миру.

Орнаментика. Арабеска

В искусстве ислама, которое в наименьшей степени ориентируется на изображение конкретных образов, важная функция принадлежит орнаментам и узорам, сосредоточившим в своеобразной форме огромные возможности выражения мировоззренческих ценностей.

Наиболее типичным в этом отношении творением ислама является арабеска, в которой нашли свое отражение геометрический гений и кочевой менталитет. Арабеска (ит. arabesco, фр. arabesque – арабский) – европейское название сложного восточного средневекового орнамента, состоящего в основном из геометрических, каллиграфических и растительных элементов и созданного на основе точного математического расчета. Своей вязью арабеска покрывает архитектурное здание, изделие прикладного искусства, страницы рукописных книг. Сама идея арабески созвучна мусульманским представлениям о «вечно продолжающейся ткани Вселенной».

Арабеска должна рассматриваться как образец орнамента, в котором логика построения геометрического узора вступает в союз с живой непрерывностью ритма. Она строится на повторении и умножении одного или нескольких фрагментов орнамента. Бесконечное, протекающее в заданном ритме движение узора может быть остановлено или продолжено в любой точке без нарушения целостности узора. Такой орнамент исключает фон, так как один узор вписывается в другой, закрывая поверхность. Европейцы называли это «боязнью пространства»[119]. В арабеске присутствуют два основных элемента: переплетение и растительный лейтмотив. Первое, по существу, есть результат геометрического умозрения, что напоминает своеобразную геометризацию доктринальной системы буддизма (глава 2). Тогда как второе представляет собой тип графического ритма, выраженного в спиралевидных узорах, которые, как считают специалисты, возможно, ведут свое происхождение не столько от растительных форм, сколько от символики линии. Таким образом, обе темы в арабеске имеют как бы единый источник вдохновения (рис. 37).

Рис. 37. Оконная решетка. Мечеть Сиди Сайида.

В целом принято говорить о нескольких видах орнамента. Геометрический орнамент состоит из точек, линий (прямых, ломаных, зигзагообразных, сетчато-пересекающихся) и фигур (кругов, ромбов, многогранников, звезд, крестов, спиралей и др.). Растительный орнамент составляется из стилизованных листьев, цветов, плодов, веток и т. п. Зооморфный орнамент включает стилизованные изображения реальных или фантастических животных. Иногда подобный орнамент называют «звериным стилем». Антропоморфный орнамент в качестве мотивов использует мужские и женские стилизованные фигуры или отдельные части тела человека. Искусство ислама знает много блестящих примеров одновременного использования всех типов орнамента. Но именно в арабеске искусство орнамента было доведено до наивысшей степени совершенства.

Вахид Табризи, персидский поэт и теоретик, уподобил такую орнаментацию фигурам поэтической речи: изобразительная украшенность плоскости соприродна украшенности речи. Притом объединяющим здесь элементом является, несомненно, ритм. Известно, что доисламская поэзия, создавшая выдающиеся образцы и свои поэтические размеры, значительнейшим образом повлияла на всю культуру и искусство ислама. Более того, эта поэзия всегда была окружена особым пиететом в мусульманской среде.

Геометрическая орнаментика ислама включила в себя архаичные мотивы древних кочевых народов; таким образом, у исламских орнаментов очень древние корни. Конечно, в системе новых мировоззренческих ценностей с этими мотивами, как и со всеми ассимилируемыми элементами, происходила существенная трансформация.

Этическая и эстетическая осознанность орнаментальных мотивов в культуре ислама была утверждена практически вместе с возникновением высокого искусства как такового, то есть с момента появления каллиграфии, орнамента и архитектуры в контексте единого высказывания культуры ислама. Мусульманская арабеска, по словам Ш. М. Шукурова, «не есть просто орнамент, но тот уровень абстракции, тот поток сознания, который требует для своего понимания определенной подготовки. Именно поэтому европейскому читателю и зрителю остаются чуждыми и непонятными как коранический дискурс и стихи персидских поэтов, так и изобразительное искусство ислама. Все это требует комментирования и толкования»[120] (рис. 38).

Рис. 38. Панель с резной надписью

Решающую роль в этом процессе осознания орнамента как явления упорядоченного и упорядочивающего сыграли арабская графика и графический стиль мышления в культуре ислама. Графика и орнамент в искусстве ислама исключительно продуктивно взаимодействуют с другими художественными формами. (Это вообще является характерным для всего искусства Востока, в чем нам предстоит убедиться, в частности, на примерах искусства Китая и Японии.) Свидетельством тому является первый памятник высокого искусства ислама – реликварий Куббат ас-Сахра (Купол Скалы) в Иерусалиме. В реликварии каллиграфические надписи и орнаментальное убранство, составленное из растительных мотивов, впервые встречаются в архитектурном контексте, определяя иконографическое будущее всей программы мусульманского искусства (рис. 39).

Рис. 39. Куббат ас-Сахра.

Весь ход истории искусства и архитектуры ислама показывает существование связи архитектуры, каллиграфии и орнамента; ярко выраженная направленность храмового сознания мусульман является здесь важнейшей точкой отсчета. Именно в храме и в «поле зрения» храма разворачивается панорама видения Бытия человеком. По словам французского философа-исламоведа А. Корбена, «храм есть место, источник со-зерцания».

Растительные орнаменты сами по себе представляют собой очень интересную тему, составляющую важную часть мусульманского видения. Тема растительных мотивов встречается в Коране; в последнем аяте суры «Ал-Фатх» правоверные уподобляются крепкому побегу, стеблю. Это – образ масал. Интересен мотив уподобления правоверных растениям, демонстрирующий единство Бытия. Характерно, что существуют параллели этому образу в христианской и иудаистической традициях. Так, евангельский мотив уподобления правоверных «доброму семени» (Мат. 13:38) уходит корнями в ветхозаветную древность. В 3-й Книге Царств говорится: все стены Храма «внутри и вне» должны быть увиты пальмовыми и распускающимися цветами (6:18, 29, 32, 35). Все это является особо значимым в контексте ветхозаветной эсхатологии, согласно которой Небесный Храм будет утвержден среди народа нового Израиля, подобно древу среди растительности. В этой связи стоит вспомнить о некоторых корреляциях в символике креста, в которой человек и растение соответствуют вертикали в отличие от животного, соединяемого с горизонталью.

В исламе и исламском искусстве растительные мотивы нашли свое закрепление как метафоры рая, спасения и идеальной общины правоверных. В Коране говорится: «Разве не видел ты, как Бог приводит подобие (масал); доброе слово как доброе дерево, корень его тверд и ветви его на небесах?» (14:29). Согласно исламской концепции, залогом спасения мусульманской общины и каждого человека является Доброе Слово и Доброе Древо, изобразительный образ (масал) которых естественно разворачивается в Доме Бога (Байт Аллах).

Арабеска является метафорическим образом, фигурой в том или ином контексте высказывания. Считается, что в арабеске мусульманин пред-видит хорошо ему знакомый и предельно этичный образ своего будущего, осознавая трансцендентную реальность этого образа, – поскольку в первую очередь реален Храм, предвечное древо культуры, стеблем которого всегда остается правоверный. Таким образом, арабеска – одно из важнейших проявлений стиля культуры, ориентированной скорее на графические способы видения и высказывания.

Слово как таковое не может быть до конца выговорено, принципиально незаконченной должна оставаться и вязь арабески – метафоры вечной жизни правоверного[121].

Каллиграфические, растительные, а затем и геометрические конфигурации создают различные комбинации целостной духовной геометрии мироздания. «Наука украшения» (илм ал-бади) поэтической речи, сформировавшаяся в литературе в IX веке, и «орнаментация» художественно выделанной «вещи» – явления одного порядка. Их объединяют вязь и ритм.

Орнаменты со спиралевидными узорами – геральдическими животными и виноградными лозами – встречаются также в искусстве азиатских кочевников, замечательным образцом которого является искусство скифов с его знаменитым «звериным стилем». Элементы исламского декоративного искусства извлечены из богатейшего архаического наследия, которое было общим для народов Ближнего Востока и Северной Европы. Включенные исламским искусством некоторые архаичные элементы, такие как спираль, зигзагообразные линии, круги, стилизованные животные и др., соединяют орнаментику ислама с чрезвычайной древностью (рис. 40).

Рис. 40. Исламские орнаменты.

Это общее наследие, как полагает Т. Буркхардт, вновь всплыло на поверхность, как только отступил эллинизм с его, по существу, антропоморфным искусством. Христианское средневековое искусство также приняло его через фольклор переселенцев из Азии и через изолированное искусство как кельтов, так и саксонцев, ставшее одним из самых удивительных синтезов доисторических мотивов. Однако вскоре это наследие было затемнено и выхолощено в христианском мире под влиянием греко-римских образцов, ассимилированных христианством[122].

Согласно исследователям, исламский дух имеет гораздо более тесное родство с безбрежным потоком архаичных форм, поскольку они (эти формы) находятся в полной корреляции с сознательным обращением ислама к изначальному порядку, к «исконной религии» (дин ал-фитра)[123]. Он ассимилирует эти архаические элементы и сводит их к наиболее абстрактным и наиболее обобщенным формулировкам, «геометризуя» их, наделяя древние символы новой интеллектуальной ясностью и духовным изяществом.

Арабеска не случайно имеет своеобразные аналогии в арабской риторике и поэзии. Ритмическое течение мысли обретает четкость благодаря строго взаимосвязанным параллелям, инверсиям, противопоставлениям. Мусульманская арабеска – не просто возможность искусства без сотворения образов; это непосредственный способ постепенного исчезновения, растворения образов или того, что соответствует им на ментальном плане, точно так же, как ритмическое повторение определенной коранической формулы растворяет фиксацию ума на объекте желания. Более того, арабеска – удивительное средство, находящееся на вооружении исламского искусства, с помощью которого правоверный как бы погружается в ритмические волны, в особое, экстатическое состояние, приближающее его к восприятию Бога. В арабеске всякий намек на индивидуальную форму растворяется в безграничности непрерывного плетения; повторение идентичных мотивов, «цветистое» движение линий и декоративная прозрачность форм, выступающих в рельефе и вырезанных таким же образом «обратно аналогичных», – все способствует этому эффекту.

Таким образом, в арабеске мы наблюдаем синтез архаической символики с ментальной изысканностью и изяществом исламского искусства – в целях решения духовных задач, а не в чисто декоративных целях. Стены некоторых мечетей покрыты глазурованной керамической мозаикой или плетением изящных арабесок, что является прекрасной иллюстрацией содержания известного изречения Пророка Мухаммеда, согласно которому Бог скрывает себя за 70 000 покровов света и тьмы; если бы они все были удалены, все, чего достигает Его Взор, было бы испепелено от Его Лика. Покровы, которые сотворены из света, вуалируют Божественный Свет.

Искусство каллиграфии

И все-таки главным носителем идеи ислама было не изображение, а слово, художественно оформленное в виде надписи или символа. Основа художественного творчества мусульман – каллиграфия и орнамент (арабеска) – искусство изображения слова в искусстве изображения символа, соответственно. Священное слово Корана, высеченное на стенах и порталах мечетей, вплетенное в узоры ковров, тканей, керамики, написанное на страницах и переплетах рукописей, сопровождает мусульманина всю жизнь.

В мире ислама каллиграфия является благороднейшим из изобразительных искусств. Каллиграфия – искусство изображения слова, доведенное в арабских странах до высшей степени совершенства. Согласно преданию, Мухаммед сказал: «Письмо – половина знания». В арабских странах степень владения каллиграфией была показателем образованности и духовного совершенства человека. Мусульмане верят, что выведенное каламом (пером) слово, подобно цветку, озаряет душу и просветляет разум.

Как письменное выражение Корана каллиграфия относится par excellence к сакральному искусству. Она играет роль, более или менее аналогичную роли иконы в христианском искусстве, поскольку представляет видимую плоть Божественного Слова[124].

Основы каллиграфии преподавались в начальной школе и духовном училище, медресе. Однако подлинными виртуозами были лишь немногие избранные каллиграфы (хаттаты), искушенные во всех тонкостях арабских почерков и начертаний. Известный афоризм гласит: «Красота человека – в красоте его письма, а еще лучше, если оно у мудрого».

В священных надписях арабские буквы плавно переплетаются с арабесками, особенно с растительными мотивами, и, таким образом, приводятся в тесную взаимосвязь с азиатским символизмом Древа Жизни; листья этого Древа соответствуют словам Священной Книги.

Арабская каллиграфия обладает исключительными декоративными возможностями; ее методы варьируются от монументального почерка куфи с прямолинейными формами и вертикальными паузами до почерка насхи с линией такой текучей и извилистой, насколько это возможно (рис. 41, 42, 43).

Самым почитаемым арабским почерком является куфический почерк. Этим почерком написаны все ранние рукописи Корана, отчеканены легенды на ранних монетах, «украшены» ремесленные изделия и убраны памятники архитектуры. Почерк куфи имеет свой твердый визуальный облик – это прямоугольные монументальные литеры, которые часто обрастают растительными мотивами или переходят в орнамент. Различают несколько разновидностей куфи: листвичный куфи (куфи раннего этапа, когда пальметками убирались только две высокие буквы – алиф и лам) и цветущий куфи – буквы буквально обрастают букетом стилизованных растительных элементов.

Рис. 41. Почерк куфи.

Рис. 42. Почерк насхи.

Своим богатством арабское письмо обязано тому, что оно в совершенстве обладало развитыми «измерениями»: вертикальным, дающим буквам их иератическое благородство, и горизонтальным, объединяющим все буквы в непрерывном течении. Как и в символике плетения, вертикальные линии, аналогичные основе, соответствуют неизменной сущности вещей – благодаря вертикали утверждается постоянный, незыблемый характер каждой буквы, – тогда как горизонталь, аналогичная утку, выражает становление, или материю, которая связывает вещи между собой воедино. Мы видим, как в арабском письме вертикальные штрихи, притом только некоторых букв, как бы выходят за свои пределы и упорядочивают волнообразное течение горизонтальных линий.

Рис. 43. Мозаичная панель с надписью лабиринтообразным куфи.

Арабское письмо располагается справа налево, то есть оно, как считается, возвращается из сферы деятельности к сердцу. Среди всех фонетических шрифтов арабское письмо имеет наименее визуальное сходство с еврейским: еврейское письмо статично, подобно, как говорят, камню скрижалей Закона, хотя в то же время оно полно скрытого огня Божественного Присутствия, в то время как арабское письмо проявляет единство благодаря дыханию ритма: чем явственнее ритм, тем более очевидным становится единство[125].

В арабской графике не обозначаются краткие гласные, а потому текст не всегда поддается правильному прочтению. Во II веке эры хиджры[126] Халил ибн Ахмад ал-Фирахиди предложил систему огласовок, то есть надстрочных и подстрочных знаков. Введение огласовок явилось первым ощутимым шагом на пути эстетизации письма во имя эстетизации речи; письмо, таким образом, делает речь более правильной и прозрачной.

Выдающимся каллиграфом раннего времени и всей истории каллиграфии был Абу Али Мухаммад ибн Али ибн Мукла, родившийся в 866 году в иранском городе Шираз. Его письмо поражало своим мастерством современников и потомков, поэтому его называли киблой каллиграфов. Другими словами, в области каллиграфии он был непревзойденным авторитетом для всех и всегда.

Ибн Мукла изобрел шесть новых почерков (ситте) – насх, сульс, мухаккак, рика’, тауки, райхани. Он же ввел иконографический модуль для отдельной буквы – это круг и точка. Два этих элемента составляли метрическую основу письма. Точка в данном случае служит целям упорядочения письменности. Она появляется для того, чтобы организовать письменность. Она, по словам Ш. М. Шукурова, служит у Ибн Муклы мостиком между языком и письменностью. Точка является составным компонентом любой буквы. Пластическое своеобразие письменности зависит от точки.

Как отмечает Ш. М. Шукуров, Ибн Мукла ввел и пять принципов иконографической организации арабского письма:

1) следует следить за окончанием формы букв;

2) обращать внимание на пропорции букв;

3) различать геометрические формы относительно их горизонтального, вертикального и кругового движения;

4) обращать внимание на тонкие и толстые линии;

5) сохранять твердость и непринужденность в движении калама, не должно быть никакого дрожания калама[127].

Важным обстоятельством было то, что Ибн Мукла был иранцем. Эстетизация арабского письма явилась плодом иного этнического мышления. Ибн Мукла ввел новые эстетические принципы написания не просто для эстетической забавы, но он трудился во имя устрожения письменности, ради придания ей мерности и соразмерности, ибо геометрия – душа письма.

Стили арабского письма были канонизированы. В основе канонизации лежала строгая система «уставного письма» (хатт мансуб), разработанная Ибн Муклой. Существуют следующие канонические виды (почерки) арабской каллиграфии:

Куфи – самый ранний почерк, так называемое куфическое письмо. Термин происходит от названия города Куфа в Ираке. Этот стиль господствовал до XII века.

Насх (букв. «переписка») – горизонтальный строгий почерк. Наиболее простой и употребимый в культуре ислама. Даже современная печатная продукция основывается именно на этом почерке.

Сульс – само слово означает «одна треть», то есть одна треть вертикальной, прямолинейной, а две трети – криволинейной части букв. Очень гибкий почерк. Часто используется в архитектурных надписях, при переписке Корана, для каллиграфических упражнений.

Мухаккак – «правильный». Генетически связан с сульсом, но обладает большей строгостью. Считается, что мухаккак должен быть более прямолинейным и наиболее близок к куфи. Используется при переписке Корана, при украшении архитектурных сооружений.

Райхани («базиликовый») – очень изысканный почерк, который сравнивали с ароматом цветущего базилика. Он похож на мухаккак, но еще более витиеват, что и отражено в его названии.

Тауки – самый убористый почерк. Скоропись, исходящая от сульса. Применялся в канцелярской работе.

Рика – «скорописный».

Позже в отдельных регионах исламского мира выработались другие разновидности почерков. Так, персидскими каллиграфами были введены еще два стиля:

Та’лик (таалик) – быстрый в исполнении (скорописный). Скоропись, но обладает несомненной торжественностью. Его характеризует сглаженность углов.

Наста’лик – самый персидский из почерков. Он появился в XV веке в Герате при Тимуридах при дворе просвещенного Байсанкура Мирзы. Образован от насха и та’лика. Вся поэзия, все самое красивое пишется этим почерком. Почерк, выражающий большую степень достоинства и элегантности.

Шикаста – «изломанный». Этот почерк характеризуется достаточной долей неудобочитаемости. Использовался преимущественно суфийскими авторами, предпочитавшими скрывать подлинный смысл своих сочинений.

Дивани – «сумасшедший», «сумасшедший почерк». Этот почерк, так же как и шикаста, могут читать только знатоки, специально подготовленные люди.

Магриби (андалуси) – употребляется исключительно в районах Северной Африки и Испании. По форме некоторые буквы (например буква нун) походят на подковообразную арку. Манера письма отличается экономностью, некоторой сжатостью и декоративностью.

По словам Ш. М. Шукурова, в культуре ислама был создан и самым серьезным образом претворен особый стиль мышления, основанный на арабской графике, а генетически – на значении сакрального слова. Такой стиль мышления, стиль художественного мировосприятия был обозначен как графический[128].

От избранного стиля зависел способ очинки тростникового пера (калама). В одном трактате XIV века говорится: «Калам очиняется косо, и знай – кончик калама должен соответствовать длине фаланги большого пальца, но багдадские писцы очиняют его по длине ногтя…»

В XV–XVII веках в мусульманском мире распространился особый вид искусства – кита – миниатюрная картина, представляющая собой в то же время образец одного или нескольких почерков.

Характерно, что у монарха (халифа, султана) существовал свой каллиграфически написанный личный знак – тугра, содержащий его имя и титулы. Этот знак ставился в начале каждого указа правителя.

Искусство каллиграфии нашло интересное воплощение в таком жанре народного творчества, как шамаили – настенные панно, которые по сей день можно встретить в интерьерах сельских и городских мусульманских домов. Шамаиль в переводе с арабского языка означает «оберег», а с персидского – «портрет», «изображение». Написанные на стекле масляными красками своеобразные картины-изречения охранно-ритуального значения, сочетающиеся с орнаментально-живописным фоном, наряду с сурами Корана содержат философские изречения, афоризмы, цитаты из поэтических шедевров Востока. Шамаили с текстами фольклорного характера включают в себя строки из народных песен, пословицы, поговорки, иногда целые притчи о смысле жизни, о красоте и светозарности знаний, учения. Основной элемент композиций шамаилей – это укрупненная вязь арабского письма сульс, воссоздающая абстрактно-символическое содержание стиха Корана. Тексты на шамаиль наносили с помощью трафарета или кальки или непосредственно «живописали» их на обратной стороне стеклянной поверхности. Тонко раскатанная подцвеченная краской смятая фольга, иногда станиоль, подкладываемая под изображение, создавала в контрасте с фоном мерцающую, фантастически переливающуюся поверхность.

Другие виды исламского искусства

Принцип, требующий, чтобы искусство соответствовало внутреннему закону предметов, с которыми оно имеет дело, не менее почитаем и в прикладных искусствах, например в искусстве ковроделия, столь типичном для мусульманского мира. При этом для данного вида искусства характерно то же отсутствие образов в узком смысле слова и преобладание геометрических узоров. Впрочем, это не явилось помехой для утверждения художественного изобилия. Напротив, каждое произведение – за исключением работ, изготовленных для европейского рынка, – поражает своей красочностью, сложностью орнаментов, завораживающей и изысканной красотой узоров.

Специалисты отмечают, что техника плетения ковров идет, вероятно, от кочевого образа жизни. Ведь ковер является неотъемлемой частью обстановки кочевника, и именно ковры такого происхождения отличает совершенная и наиболее самобытная работа. Ковры городского происхождения зачастую выявляют некоторую искусственную изысканность, которая лишает формы и краски их непосредственной энергии[129].

Искусство кочевых ковроделов предпочитает повторение энергично обозначенных геометрических форм, а также внезапных контрастных чередований и диагональной симметрии. Подобное чередование наблюдается на протяжении почти всего исламского искусства: исламский менталитет проявляет на духовном плане взаимосвязь, которую кочевое мышление показывает на уровне психофизическом.

Характерно, что, когда одна из первых мусульманских армий завоевала Персию, в великолепном дворце Ктесифона[130] они обнаружили огромный «Ковер весны», украшенный золотом и серебром. Вместе с остальной добычей его взяли в Медину, где попросту разрезали на столько частей, сколько спутников было у Пророка. Этот явный акт вандализма, тем не менее, не только соответствовал правилам войны, сформированным Кораном, но и выражал также глубокое подозрение, которое испытывали мусульмане ко всякому человеческому творению, претендующему на совершенство и вечность. Ковер Ктесифона, между прочим, изображал земной рай, и его разделение между спутниками Пророка не лишено смысла[131].

Стоит отметить, что, и согласно легендам, и согласно утверждениям историков, персы умели ткать ковры еще в эпоху Кира Великого, предводителя из клана Ахменидов, который между 553 и 530 годами до н. э. подчинил своей власти крупнейшие государства тогдашнего Востока – Мидию, Вавилон, Лидию и часть Египта. Упоминания о персидских коврах встречаются в китайских документах времени, когда в Персии правила династия Сасанидов (224–641 гг. н. э.).

В правление Хосрова I Ануширвана персидские мастера создали один из самых знаменитых и, без сомнения, самый дорогой ковер страны. Громадный ковер, сотканный для тронного зала Хосрова I в Ктесифоне, назывался «Весна Хосрова» или иначе «Ковер весны». Вот как описывает этот ковер арабский историк: «По краям были изображены прекрасные цветы, вытканные голубыми, красными, желтыми и зелеными нитями и самоцветами, нити из золота изображали землю, течение вод было передано прозрачными драгоценными камнями. Из самоцветов были в этом саду и плоды на деревьях, а сами деревья были вытканы шелком».

Хотя исламский мир, будучи более или менее одинаковой протяженности с древней империей Александра Македонского, включал в свой состав многочисленные народы с долгим периодом оседлого существования, тем не менее этнические волны, периодически обновлявшие жизнь этих народов и налагавшие на них свою связь и законы, всегда были кочевого происхождения: арабы, сельджуки, турки, берберы, монголы. Это важное обстоятельство имело своим следствием закрепление кочевого менталитета в качестве главной составляющей мусульманской культуры.

Духовный стиль ислама отражается и в искусстве одежды, также несущем важную символику, особенно это ощутимо в мужском костюме собственно исламских стран.

В известном смысле искусство одежды коллективно и общераспространенно, и тем не менее опосредованно, оно является сакральным искусством, поскольку мужской костюм ислама – это как бы введенный в общее употребление костюм священника, точно так же, как было «распространено исламом» духовенство путем упразднения иерархии и превращения в священника каждого верующего. Любой мусульманин может совершать необходимые ритуалы своей традиции самостоятельно. В принципе каждый может председательствовать как имам на любом большом или малом собрании.

Как демонстрирует культура древних евреев, костюм священника является ветвью сакрального искусства в самом прямом смысле. Его формальный язык обусловлен двойственной природой человеческого тела, которое является непосредственным символом Бога и в то же время из-за своего эгоцентризма и субъективности плотнейшим из покрывал, скрывающих Божественное Присутствие.

Священническая одежда семитских народов с ее текучими, ниспадающими складками скрывает личностный и субъективно «страстный» аспект человеческого тела и, напротив, подчеркивает «богоподобные» качества.

В символике одежды древних семитских священников золотой диск, носимый на груди первосвященниками из Ветхого Завета, соответствует Солнцу; драгоценные камни, украшающие его тело, подобны звездам; головной убор подобен «рогам» полумесяца; бахрома его одежд напоминает о росе и дожде Благодати.

В христианских литургических ризах запечатлен тот же формальный язык, отнесенный к священнической миссии Христа, который одновременно является и священником, и жертвой.

Наряду с облачением священнослужителя, с его солярными характеристиками существует монашеская одежда, которая служит исключительно для нейтрализации личностных и чувственных аспектов тела.

Важный аспект данной темы – символика обнаженности, которая может иметь сакральный характер, поскольку она напоминает об изначальном состоянии человека и потому устраняет разобщенность между человеком и Вселенной. В этой связи интересно привести индийскую параллель. В Индии о наготе аскета можно услышать, что он «облачен в пространство».

Костюм мирянина может представлять одежду священных королей и знатных людей, которой противостоит одежда обычных людей. В первом случае костюм имеет королевские знаки отличия и геральдические эмблемы благородного сословия. Костюм мирянина возникает, с одной стороны, из простой необходимости или, согласно высказываемым мнениям, из тщеславия, из желания с помощью одежды, вернее особых знаков, подчеркнуть свой особый социальный статус и происхождение.

Вообще геральдика, вероятно, имеет двоякое происхождение. Исследователи полагают, что отчасти она ведет свое начало от тотемных символов кочевых племен, отчасти – от герметической, тайной символики. С помощью тотемных символов закреплялись различия разных этнических групп, принадлежавших к различным тотемным коллективам. Полагают, что оба потока смешались на Ближнем Востоке в эпоху сельджуков[132].

Христианство проводит различие между священником и мирским человеком, вся одежда которого может быть не более чем отражением суетности; она не противоречит стилю традиции лишь тогда, когда мирянин облачается в костюм кающегося.

Считается, что современный костюм, происходящий частично от Французской революции и в некоторой степени от английского пуританства, представляет собой законченный синтез антидуховных и антиаристократических тенденций. Будучи своеобразным протестом, он утверждает формы человеческого тела в соответствии с концепцией, враждебной Природе, и, по сути, искажает божественную красоту человека[133].

Современный мужской костюм обнаруживает любопытную перестановку прежних аспектов одежды: он отрицает тело, наделенное природной гибкостью и красотой, становясь выражением возникшего в определенную эпоху индивидуализма, враждебного Природе и связанного с инстинктивным неприятием всей иерархии.

Мужской костюм ислама – это синтез священнического и монашеского платья, в то же время он утверждает мужское достоинство. Это – тюрбан, воспринимаемый как корона, или венец, ислама, который, согласно изречению Пророка, является признаком духовного, а следовательно, жреческого сана наряду с белым цветом одежды; плащ с широкими складками и хаик, окутывающий голову и плечи. Этот костюм включил в себя некоторые детали одежды, предназначенной для обитателей пустыни, которые были обобщены и «стилизованы» в духовных целях. С другой стороны, монашеский характер исламского платья утверждается его простотой и более или менее строгим запретом золотых орнаментов и шелка. Только женщины могут носить золото и шелк, но не публично, только внутри дома – который соответствует внутреннему миру души – они могут появляться в подобном наряде.

Как отмечает Т. Буркхардт, всюду, где исламская традиция начинает приходить в упадок, тюрбан становится первым предметом, от которого стараются избавиться, затем – от ношения ниспадающих, текучих одежд, которые облегчают движения человека во время ритуальной молитвы. Что касается кампании в защиту шляпы, которая имела место в ряде арабских государств несколько десятилетий назад, то она была направлена на ликвидацию обрядов, ибо поля шляпы мешают лбу касаться земли в распростертом положении; кепка с козырьком, столь своеобразно наводящая на мысль о непосвященных, не менее враждебна традиции[134].

Особое место занимает «священное облачение» (ихрам) пилигрима, надеваемое им при великом паломничестве (ал-хадж) к сердцу сакральной территории, которая включает Мекку. Пилигрим носит только два куска ткани без шва, скрепленных вокруг плеч и бедер, и сандалии на ногах. Одетый таким образом, он остается незащищенным перед палящим зноем солнца, сознавая свою нищету перед Богом.

Влияние иранского элемента на культуру ислама

Иранская традиция оказала значительное воздействие как на мусульманское искусство, так и на культуру ислама в целом.

Исламское искусство Ирана явно привнесло в семитское направление скудного искусства арабов необходимую пластичность и выразительность. Даже стилистическая эволюция письма у иранцев приобрела выраженное живописное, а не графическое начало.

Важным моментом в системе взаимоотношений иранской и арабской традиций явилось особое решение проблемы места человека в искусстве (соответственно, и в культуре). Только у иранцев образ человека получил широчайшее распространение в искусстве. В этом смысле иранцы оставались индоевропейцами; решающим моментом здесь, таким образом, явился индоевропейский менталитет, отличный от арабо-кочевого.

Поэзия и искусство средневекового Ирана в значительной степени посвящены человеку. Более того, можно сказать, что человек (как и в христианском контексте) стоит в центре поэтического и изобразительного дискурса. Известно, что многие поэты и художники классической для Ирана эпохи (XIV–XVII вв.) были суфиями. Суфийский пласт в культуре ислама – это совершенно особое явление. Из всемирно известных суфийских поэтов назовем здесь Хафиза Ширази, Омара Хайяма, Джалал ад-Дина Руми, Омара Ибн аль-Фарида, Саади, Джами, Аттара[135]. Иранцы (суфии) способствовали налаживанию разговора мусульманского мира с эллинской традицией; многие из суфиев (стоит особо подчеркнуть, что по распоряжению правителей) отправились в Александрийскую библиотеку, чтобы привезти наиболее драгоценные рукописи великой античности. Именно они и перевели рукописи на фарси и арабский, включив это наследие в новую культурную традицию. Эта их деятельность в значительной степени повлияла на формирование религиозно-теоретической догматики ислама.

Иранцы сделали очень много для усовершенствования арабского письма. Так, вспомним, например, что знаменитый Ибн Мукла, реформировавший арабскую письменность, был иранцем.

К IX веку в Иране складывается новоперсидский литературный язык (фарси), перенявший арабский алфавит. Уже в X веке наступает расцвет классической литературы на фарси.

За пределами европейского понимания остается то, что мусульманская история искусства Ирана целиком и полностью основывается на изображении и представлении человека в его разнообразных связях с религиозно-философской доминантой (Ш. М. Шукуров). Именно иранский мир впервые осваивает образ человека в совокупности трех основных сфер ислама: начертания арабской графики, зооморфные и антропоморфные изображения; все они сосредоточены вокруг образа человека.

В середине XII века в Хорасане возникает практика оформления письма антропоморфными и зооморфными изображениями. Уникальность этого явления состояла в том, что Византия, Западная Европа и Древняя Русь использовали только практику оживления инициалов (то есть начальных букв в разделах книг). Из Хорасана указанная практика оживления письменности очень быстро распространилась по всему исламскому миру, вплоть до Испании.

Особенности иранского элемента в системе мусульманского искусства объясняют и появление портрета. Наиболее поразительным и достаточно широким кругом памятников является миниатюрная школа Шираза. В начале XIV века миниатюра занимает по отношению к рукописной странице вспомогательное положение. Но уже в конце XIV века происходят значительные изменения, связанные с именем Джунайда ас-Султани: увеличиваются размеры миниатюры, расширяется сфера жизненного пространства человека, растительность становится жизненной сферой этих персонажей.

Влияние школы Шираза было огромным. Оно проявлялось в разных ареалах мусульманского мира. Блестящим примером миниатюры, явно восходящей к школе Шираза, являются миниатюры мусульманской Индии XVII–XVIII веков, выполненные с необыкновенной пышностью, с использованием золотых и серебряных красок, поражающие изысканностью исполнения.

Иранская традиция в культурном пространстве ислама – это обширная тема; о непререкаемом значении иранской культуры в мусульманском мире говорит то, что с течением времени наряду с арабским языком, считавшимся божественным, важное место приобрел язык фарси, который стал восприниматься как ангельский язык.

* * *

Итак, искусство для мусульманина – это «свидетельство в божественном существовании» – именно в том смысле, что оно прекрасно без демонстрации субъективного индивидуалистического вдохновения; его красота должна быть безличной, подобно красоте звездного неба. Исламское искусство действительно достигает совершенства, что, по-видимому, не зависит от автора; все авторские успехи и неудачи уступают перед универсальностью форм[136].

Искусство ислама, как и вся исламская культура, обязано своим происхождением и существованием Слову. Именно Слово в его графической форме стало для ислама наиболее характерной изобразительной формой выражения культуры в целом. В культуре ислама был создан и претворен особый стиль мышления, основанный на арабской графике, а генетически – на значении сакрального Слова. Исследователи говорят о графическом по преимуществу стиле художественного мировосприятия, присущего исламской культуре. В целях сопоставления отметим, что в христианстве стиль художественного мировосприятия претворен в изображении, иконе, фреске, которые доминировали в сознании христиан над письмом в целом.

Здесь стоит отметить еще один очень интересный аспект исламского искусства – проблему так называемых нечитаемых графических надписей. Появление арабского письма на самых разных памятниках архитектуры, искусства и ремесла обычно рассматривается как знак приобщения всех этих памятников к культуре ислама. Важно присутствие самого арабского письма, в основе которого может и не быть никакого содержания, но всегда присутствует некоторый глубинный смысл. Пожалуй, это в наибольшей степени характерно для неарабоязычных областей исламского мира, для населения которых именно надпись, выполненная арабской вязью, была важным свидетельством приобщения к мусульманской культуре. При этом оказывалось не так существенным, понятными ли были эти надписи для местного населения.

Письмо действительно важно для мусульманина как образец чистого письма, не подлежащего обязательному прочтению. Очень часто на памятниках появляются арабские начертания, не предназначенные для прочтения; существуют примеры, когда изображенные лигатуры, выполненные на верхней кромке порталов, представлены таким образом, что прочесть их можно, только находясь сверху, читая их с Небес. Это обстоятельство, несомненно, является дополнительным свидетельством сакрального характера арабского письма. Более того, эта особенность коррелирует с фактами, относящимися к культурам древности; так, нередки случаи, когда символы священно-охранно-вотивного характера помещали в совершенно недоступных местах, предназначая их для соответствующих божеств и духов (например, сакральные символы, связанные с культом духа огня, могли помещаться в недоступных и невидимых местах очага).

Отмеченные выше особенности культуры ислама определяют однородность мировосприятия мусульманской культуры и искусства. Поэтому не было исключительно арабского, арабо-испанского, иранского, индийского. Существовали только местные редакции единого извода. Средневековая культура ислама была надэтнической.

Литература

Буркхардт Т. Сакральное искусство Востока и Запада. Принципы и методы. М., 1999.

Грюнебаум Г. Э. Классический ислам. М., 1988.

Массэ А. Ислам. 3-е изд. М., 1981.

Сурдель Доминик. Ислам. М., 2004

Фильштинский К. М., Шидфар Б. Я. Очерки арабо-мусульманской культуры. М., 1971.

Шукуров Ш. М. Искусство средневекового Ирана. Формирование принципов изобразительности. М., 1989.

Шукуров Ш. М. Искусство и тайна. М., 1999.

Шукуров Ш. М. Образ человека в искусстве ислама. М., 2004.

В написании главы также использованы материалы:

История искусства: Ислам и изобразительное искусство. – URL: http:// www.artproekt.ru/Civilization, http://odlar-yurdu.ru/index.php?newsid=225

Глава 4. Искусство суфизма

Общие сведения о суфизме

Среди исследователей бытует мнение, что все самое значительное, яркое, знаменитое в духовной жизни мусульманского Востока связано с суфизмом. Он присутствует там практически во всех сферах жизни. Однако никто из востоковедов не дал нам полного определения суфизма. Впрочем, многие утверждают, что проблема дефиниции суфизма связана с большими трудностями.

Суфизм часто называют философской ветвью ислама. По мнению Анхеля де Куатьэ, это не совсем так. Даже совсем не так. Отношения между суфизмом и исламом сложнее и запутаннее этого нехитрого определения[137].

Для фундаменталистов, которыми напугано западное сообщество, суфизм – это самый настоящий внутренний враг. В нем радетели Корана видят пережиток средневековых суеверий, идолопоклонство и нравственное разложение.

Суфизм, который называют также метафизикой ислама и мистическим исламом, – это не просто религиозная философия. Это самобытная духовная практика, существенно отличающаяся от «организованной структуры церкви». Понятие «суфизм» примерно в той же мере соотносится с «исламом», как «святые старцы» и РПЦ.

Суфизм, с одной стороны, сочетает в себе удивительные по глубине философские тексты, а с другой – привлекает некоей скрытой тайной, как говорят, невидимо присутствующей, которая восходит к древнему знанию.

Специалисты полагают, что суфизм зародился вскоре после смерти Пророка в среде мухадисов. Так назывались передатчики и собиратели хадисов. Именно в этой среде начинает развиваться аскетическое течение, которое исследователи рассматривают как первый зародыш суфизма[138]. Первые зачинатели суфизма – суровые ригористы из среды мухадисов, стоявшие в оппозиции к феодализировавшейся светской власти Омейядов.

Движение захидов выступало против превращения власти халифов в светскую власть. Цель состояла в стремлении остановить превращение власти халифа в светскую власть, повернуть историю назад, вернуться к идиллическим нравам первых халифов.

Движение захидов существенным образом отличалось от сложившегося позднее суфизма: оно было лишено основного элемента последнего – мистических переживаний.

Термин «суфий» в это время еще не существует. Обычное обозначение этих людей – захид («отшельник») или абид («служитель Божий»).

Люди давно поняли, что путь к постижению Истины существует. В поисках этого пути и сложилось религиозно-философское учение суфизм, которое выработало тончайшую систему организации внутренней жизни человека – путника, отправившегося в духовные странствия. Итак, цель суфизма – постижение Истины, и он предлагает Путь к ней. Те, кто находится, так сказать, внутри этой системы, т. е. сами суфии, считают, что происхождение суфизма не установлено, не датировано.

Однако существует и внешний рисунок явления, обозримая история, которая имеет конкретные привязки ко времени, к месту и к людям. Она начинается и развивается в рамках возникшего в VII веке ислама, по мере того как эта религия распространяется на Ближнем и Среднем Востоке, достигая Запада в VIII–IX веках. Истоки суфизма, как полагают специалисты, – в протесте против установок ислама, ограничивавших дерзания человека, в различном толковании того запрета (харам) и дозволенного (халал), которое определялось шариатом[139]. Вольнодумцы не соглашались с тем, что Бог отделен от Мира и человека, что он непостижим и недосягаем. Есть основания полагать, что суфизм соотносится с несколько отличными от ислама исходными духовными принципами. При этом суфии не отрекались ни от Корана, ни от Сунны[140].

Суфии в своих духовных исканиях опирались на изречение, которое приписывалось Пророку: «Кто познает самого себя, тот познает Бога». Из этого хадиса произошли многие тома суфийских сочинений, множество символико-аллегорических толкований, объясняющих, как можно осуществить то, что скрыто в словах Мухаммеда. В этих словах Пророка вычленимы два главных тезиса, которые явились концептуальной основой суфийского учения: во-первых, Бог познаваем и, во-вторых, для его познания необходима внутренняя, духовная работа.

Суфизм, по мнению некоторых исследователей, – это восстание Духа, обретение веры в себя. Суфизм утверждает, что, пройдя определенный Путь, человек может слиться с Богом, потому что Бог находится в его сердце. Бог, согласно суфизму, – это Истина и Любовь, Бог – это Красота. Весь смысл жизни в слиянии с Богом, в обретении Его в своем сердце. Путь этот – путь очищения, самопознания, самоотречения, отказа от материальных и физических радостей. Ранние этапы существования суфизма связаны с аскетизмом. «Тем, кто ступил на этот путь, – писал один из суфиев, – необходимы три вещи: свободные руки, свободное сердце и свободное тело».

Для ортодоксального исламского богословия суфизм часто был ересью и кощунством. Немало известно суфиев, казненных мусульманскими правителями за дерзкие слова о возможности слияния с Богом, об отождествлении себя с Ним. Эти идеи таили смертельную опасность, и потому для их выражения рождается тайнопись – бесчисленные символы и формулы, составившие стержень поэзии Востока. У суфийских авторов с давних времен был в употреблении особый почерк арабского письма – шикаста[141].

Путь к Богу, к постижению Его в своем сердце – это особый образ жизни. Ему обучают, по нему ведет учитель, наставник, помогая ученику научиться видеть, переживать и проживать бесчисленные ситуации во всей их многозначности, во всем их разнообразии. Не только знать нечто, а увидеть, понять, пережив это, пропустив через сердце.

«Знать – видеть – быть» – такой формулой можно охарактеризовать Путь суфия. Первая его ступень – «шариат» соответствует первой его части – «знать»: знать и исполнять основные законы ислама; это этап подготовительной работы (мистическое познание). Вторая ступень – «тарикат», на которой суфий учится видеть внутренним зрением, а если говорить современным языком – управлять подсознательным в себе и в других (опытное знание свидетеля), и, наконец, третья ступень – «хакикат», что значит «подлинное бытие» («правда»). Теперь, став арифом («познавшим»), он интуитивно постигает самую сущность Истины, растворяясь в объекте созерцания. Истина для суфия синоним Бога, а Бог для него значит Любовь.

Самоопределение суфизма относится примерно к X веку, именно тогда появились первые тексты, описывающие и систематизирующие это учение. В этот период суфизм пустил корни только в центральных областях старого халифата Ирака и Персии. Но прошло совсем немного времени, и его уже можно было обнаружить и в Испании, и в Северной Африке, в Средней Азии и Индии. Различные суфийские ордена и братства появлялись одно за другим. Ордена представляли собой многочисленные направления, со своим эзотерическим знанием, ритуалами, методами достижения необходимых состояний. Оттого, как полагают специалисты, суфизм и не поддается описанию как единое целое.

«Понятие суфизм не имеет четких рамок, – пишет Эрнст Карл в своей книге «Суфизм», – это своего рода символ, присутствующий в нашем обществе, им пользуются различные группы в различных целях»[142].

Есть свидетельства о том, что письменные источники содержат несколько десятков определений суфизма и его содержания, довольно далеких друг от друга. Тем не менее существует много особенностей, позволяющих говорить о едином суфизме как об ответвлении ислама, предложившем индивидуальный путь к Божественной Истине, в котором запечатлены общие принципы и единые нравственные нормы.

И хотя существуют разные суждения о происхождении слова «суфий» (или «суфи»): от греч. «софия» – «мудрость»; от «суф» – «шерсть», т. е. одежда суфия – грубая власяница; тем не менее сами они знают, что название это восходит к арабскому «свф» в словах «чистота» и «непорочность». (Здесь напрашивается сопоставление с именем Саваоф.)

Суфийские ордена имели различные эмблемы. Эмблема одного из них представляет сердце с распростертыми крыльями. Суфии считают, что на Земле сердце является вместилищем Божественного Духа. Когда Божественный Дух во всей полноте проявится в человеке, он воспаряет к небесам. Полумесяц – символ отзывчивости и искренности; согласно суфизму, только искреннее открытое сердце отзывается на Божественный Дух, который и поднимает над полумесяцем пятиконечную звезду – Божественную искру любви (рис. 44).

Высшей степени совершенства суфий может достичь лишь в том случае, если его ведет по Пути совершенный учитель – муршид.

Рис. 44. Эмблема суфийского ордена.

Идеи суфизма в России

Суфизм оказался очень привлекательным учением, последователями которого были не только мусульмане. К нему проявляли интерес во многих странах Европы. В начале XX века им заинтересовалась и русская интеллигенция. Во многом это было связано с пребыванием в России в 1913 году известного суфия Инайат Хана, который к тому же был композитором и музыкантом. Он известен как автор «Суфийского Послания о Свободе Духа»[143], которое он принес европейцам. Текст этот был переведен и на русский язык. Он явился в Россию, чтобы рассказать о суфизме.

Инайат Хан (1882–1927) – основатель Суфийского Ордена Запада. Это во многом легендарная личность. Возможно, именно Инайат Хан знаменует выход суфизма из лона восточной традиции в мировое культурное пространство. Полагают, что он был первым и последним проповедником суфизма на Западе.

В 1910 году он покинул Индию, где он родился. В течение долгих лет он путешествовал с лекциями и концертами по Америке и Европе, где его выступления пользовались неизменным успехом. Отмечают, что успеху его выступлений помогала его профессия музыканта. В России он познакомился с Вяч. Ивановым, графом Сергеем Львовичем Толстым (сыном писателя) и произвел на них огромное впечатление. В январе 1914 года в салоне Вяч. Иванова он познакомился с А. Н. Скрябиным. В тот момент русский композитор работал над новым музыкальным произведением, в которое он хотел включить восточную музыку. Речь идет о его «Мистерии», которая, по его замыслу, включив в себя идеи разных культур, должна была повлиять на развитие мира искусства XX века. Кстати, стоит в этой связи отметить, что это было время творчества символистов в поэзии и живописи, что помогает нам в некоторой степени понять духовную атмосферу в России того времени[144].

Благодаря Инайат Хану в России появляются первые суфии. У него даже была тайная встреча с православными священнослужителями в России. Сам он рассказывал о ней впоследствии: «Я по сию пору не встречал таких понимающих умов, в которых умещалось все, что касалось мудрости и истины. Они были очень удивлены, что истина также существует в совершенной форме за пределами их Церкви… Я покинул их, унеся с собой их дружеские чувства и взгляды симпатии».

Инайат Хан нес в западный мир философскую систему, которая прежде была открыта лишь в мире ислама. Этому знаменитому суфию удалось, как полагают некоторые исследователи, найти способ перевода суфийских идей и символов на язык, доступный европейцам. Рассказывают, что, когда закончилось его учение, его учитель сказал ему: «Ступай, дитя мое, в мир, соедини Восток и Запад гармонией музыки, распространяй мудрость суфизма, ибо ты одарен Богом Всемилостивейшим, Милосердным»[145]. Поэтому он и покинул свою родную Индию на долгие годы.

Любопытно, что перевод его «Суфийского Послания» осуществил офицер Андрей Балакин, который имел поручение от своего начальства вести наблюдение за действиями Инайат Хана. Но в конце концов он стал его учеником.

В суфизме российскую интеллигенцию, возможно, привлекало то, что многие суфийские учителя говорили о глубоком единстве всех религий, которые, по их суждению, суть «ветви единого корня». В этом, конечно, кроется существеннейшее отличие суфизма от ортодоксального ислама, а с другой стороны, его неимоверная временная глубина.

Отечественное востоковедение дало блестящие переводы замечательных поэтов-суфиев – Саади, Руми, Хафиза, Омара Хайяма и др.

Особенности суфийской культуры

Характерно, что суфийское движение во многих своих ответвлениях не ставит целью сделать весь мир состоящим из суфиев. Оно существует для того, чтобы объединить людей, которые хотят обучаться тому, как созерцать Бога и как служить Ему, как познать себя и Мир, в котором выпало жить человеку, как и где искать Истину. В сущности, это все очень древние истины, которые суфии сделали своими основными принципами.

Любопытные мысли можно прочитать в записной книжке Инайат Хана (1914), о котором только что шла речь:

– Если ты не хочешь, чтобы что-то произошло, не представляй этого.

– Если ты не хочешь, чтобы что-то было сделано, не говори об этом.

– Будь первым в даянии другим, но позади всех в приятии от других.

Путь у тех, кто оказался в суфийском океане, один – через самосовершенствование, к познанию самого себя, через очищение своего сердца от всего того, что мешает суфию слиться с Единым. Для суфия любовь есть то, что соединяет человека и Господа. И поэтому любовь как проявление священного духовного таинства оказывается в центре суфийского образа мысли. «Сгореть в Любви» – вот завет суфиев, который единственно имеет значение. Сгореть, чтобы жить с Богом. Нет ничего, кроме Бога. А значит, и тебя нет, и ты Бог. Да, не случайно суфизм воспринимался как еретическое учение. Но в этом была и его завораживающая сила и привлекательность.

Интересно, как сам суфий воспринимает суфизм. Его спрашивают: «Должен ли суфий обязательно быть мусульманином?» Отвечая на вопрос, суфий говорит, что в суфийских учениях нет требования принять ислам. Это не считается обязательным, потому что во многих направлениях суфизма одно из главных положений – положение о едином корне всех монотеистических религий. Все пророки – посланцы Единого Сущего. Каждая религия открывает путь в тайны Бытия, надо только прочесть ее сокровенные знания. Другими словами, в некоторых направлениях суфизма считается возможным постичь суфийскую теорию и практику без строгих рамок ислама.

Один из учителей суфизма сказал: «Суфий – это тот, кто заглянул в самую суть религии и отбросил все несущественное».

По мнению специалистов, от ислама суфизм отличают следующие его черты: это его мистика, которая проявляется прежде всего в стремлении к сокровенному знанию, религиозный «пуризм» и аскетизм (в определенной степени), вольный дух, проявляющийся в вере в человека.

Мистика суфизма состоит в том, что он ориентирован на мистические переживания. Этот мистицизм яснее всего сказывается у знаменитой женщины-подвижницы по имени Рабиа ал-Адавийа (р. между 713–718 гг., ум. в Басре в 801 г.). В раннем детстве она была выкрадена и продана в рабство. Однако, как повествуют письменные источники, святость ее жизни дала ей возможность вернуть себе свободу. После ряда лет отшельничества в пустыне она пришла в Басру, где вокруг нее собралась группа единомышленников[146].

Свое отношение к Богу она определила как любовь (махабба). Цель этой любви для нее – свидание, соединение с Богом. Поэзия Рабиа – свидетельство того, что постепенно готовилась почва для того, чтобы суфизм превратился в «гимн божественной любви», которым он стал в IX–X веках. Именно в поэзии Рабиа, как считают специалисты, впервые в суфизме прозвучала тема любви как тема любви к Богу.

До нас дошли пронзительные стихи Рабиа:

«О Господи, звезды светят, сомкнулись очи людей, закрыли цари врата свои. <…> Всякий влюбленный уединился со своей возлюбленной, а я теперь одна с Тобою. О Господи, если я служу Тебе из страха перед адом, то спали меня в нем, а если я служу Тебе в надежде на рай, изгони меня из него. Если я служу Тебе ради Тебя Самого, то не скрой от меня Своей вечной красы. Так охватила меня любовь к Богу, что не осталось у меня ничего, кроме любви к Богу».

В первые годы после смерти Пророка руководители мусульманских общин не признавали никаких наук, кроме «исламских» (тафсир и хадис). Но постепенно возникает потребность в западных достижениях. При правителе Мамуне (813–833) начинается широкое движение за перевод древнегреческих трудов по философии и логике на арабский язык. Так постепенно проникает в исламский мир греческое знание, и большинство этих переводчиков были суфиями.

Переводческая деятельность оказалась, в частности, связана с именем халифа ал-Ашари (ум. 935). Он считается создателем калама, то есть ортодоксальной мусульманской схоластики. Он воспользовался орудием своих противников и начал применять методы греческой философии в свою пользу.

Очень востребованными оказались переводы медицинской литературы. Известно, что Хунайн (род. 810) отправился в Александрию, где он специально изучал греческий язык. Говорят, он знал наизусть всего Гомера. Когда он вернулся, он получил заказ от багдадских врачей на перевод медицинских трактатов Галена[147]. Известны и его переводы философских трудов. Его сын Исхан ибн Хунайн уже целиком посвятил себя переводу философской литературы, в частности переводу важнейших работ Аристотеля.

К середине X века греческая наука получает уже широкое распространение, о чем свидетельствует интересная попытка подвести своего рода итог добытым знаниям. В Басре группа из пяти ученых объединяется в своего рода научный кружок, которому они дали название «Чистые братья». Они занимаются систематизацией греческого знания. Энциклопедия, которую они создают, должна, по их словам, очистить проникшие в ислам нелепости при помощи философской мысли[148].

Как суфийское движение оказалось связанным с литературой, преимущественно с поэзией, дав мировой литературе ряд бессмертных памятников?

Необходимо отметить, какое большое значение суфии придавали достижению экстатического состояния, считавшегося особой милостью, ниспосланной Богом, что составляло основу суфийской практики. Ее цель, познание самого себя, совершенствование, есть определенное устремление. Какой длины будет этот путь, когда что-то откроется в человеке, в окружающем мире, – это занимающемуся неведомо. Бывают мгновения хал – озарение, и это может быть самым неожиданным образом. И человек идет своим путем и даже не знает, когда и на какой «стоянке» его он окажется и сколько будет на ней пребывать. «Стоянка» (макам или макама) означает определенное достигнутое состояние.

Когда достигается кратковременное озарение, суфии говорят «душа поет», когда на краткий миг человек может почувствовать в себе нечто высокое, ощутить в себе связь со всем на свете, после чего он на все смотрит иначе. Другими словами, происходит некоторая трансформация его сознания.

Экстаз называется у суфиев ваджад. Это благословенное состояние есть признак духовного развития человека и источник всякого вдохновения и силы. Кроме того, состояние ваджада ведет человека к высшему счастью, которое есть вечный мир, и очищает от всех грехов. Состояния ваджада могут достичь только выдающиеся суфии[149].

Суфии наслаждаются состоянием ваджада, главным образом когда слушают музыку, известную у них под именем каувалли. Это особенная музыка, выражающая чувство любви, страха, желания, раскаяния и т. д.

Мастера утверждают, что дух человека может превратить всю окружающую Вселенную в его собственный дом, где все связано с ним самим. Еще мастера говорят, что человек, в самозабвении слившийся с Миром, равен Богу. Это значит, согласно суфиям, что стремление к совершенствованию священно.

Что такое совершенный человек, с точки зрения суфиев? И не станет ли он бесполезен в земной жизни, если воспарит к высотам духа? Не отгородится ли он от мира сего?

Суфии всегда говорили о практическом смысле своих идей. Вся их метафизика сопровождается примерами разумного человеческого поведения. Достигший совершенного состояния суфий возвращается в мир и живет в нем сообразно своему опыту и духовному облику. Считается, что он привносит свет в жизнь других.

Суфизм исходит из того, что каждый человек может стать богоравным. Мастер Мевляна (Руми) говорил человеку: «Ты стоишь обоих миров, небесного и земного. Но что поделать, коль сам ты не знаешь себе цены?» И еще он говорил: «Ты можешь забыть все на свете, кроме одного: зачем ты появился на свет. Не продавай себя дешево, ибо цена тебе велика!»

В своем учении суфии опираются на известное положение Корана: «Мы почтили сынов Адама, т. е. человека. Не небеса, не престол, а человека. Потому что он может достичь совершенства. И тогда Бог увидит в нем Свое отражение, Свое подобие» (Коран. 17:70).

Главное в суфийской практике – зикр. Зикр в своем буквальном значении – это поминание имен Аллаха. Суфийские авторитеты учат, что зикр – основа всего мистического пути. В Коране есть важные ключевые для суфия предписания о зикре. Например, там говорится: «Поминанием Аллаха успокаиваются сердца» (сура 13, аят 28). У Аллаха 99 имен. Чаще всего в формулах повторяются семь имен. У каждого ордена есть свой зикр, предписывающий слова, движения, жесты, частоту повторений и многое другое.

В зикрах может звучать бубен или флейта. Самое малое, как считается, что получают люди от зикра, – глубокое успокоение, освобождение от тревожных мыслей, от навязчивых идей, которые всегда мешают осмыслить что-то важное.

Зикру предшествуют дыхательные упражнения, которые готовят к необходимому качеству произнесения имени Аллаха. Они вырабатывались веками и передавались из поколения в поколение, в разных братствах свои. Они, как убеждены суфии, очищают семь центров, через которые человек получает энергию. Произнесение имени Бога – это нагнетание энергии, когда за счет зикра человек как бы подключается к определенному потоку.

Суфии давно поняли особое воздействие на сознание музыки и танца. Учитель Джалал ад-Дин Руми еще в XII веке открыл силу вращения в определенном ритме. В танце происходит трансформация сознания. У дервишей один из непременных элементов – вращение. Считается, что вращение под ритмическую музыку дает возможность «выхода» в какое-то другое состояние. Сами суфии полагают, что во время вращения закручивается «космическая спираль». Во вращении они явственно ощущают стремление ввысь, стремление к выходу. Возможно, речь идет об освобождении от всего бренного, что тянет вниз. Как говорили суфийские поэты, «из тюрьмы своего неведения выйди на свет». Полагают, что ритм вращения, возможно, дает синхронизацию с какими-то процессами в Космосе.

Вращение под музыку и пение дает особый эффект. Еще в раннем исламе существовал ритуал чтения Корана нараспев. Сегодня это стало поистине высоким искусством. Коранические стихи в исполнении знаменитых хафизов – чтецов-певцов – очень сильно воздействуют на психику.

Из средств, которые использовались для вызывания экстатического состояния, пожалуй, наиболее эффективным была признана музыка, инструментальная и особенно вокальная, сочетающаяся с художественным словом. Музыка у суфиев называется «пищей души» (гиза-и-рух). Будучи высшим из искусств, она, как считается, поднимает душу до высших областей духа. Будучи сама невидима, она скорее достигает невидимого. Подобно тому как только алмаз разбивает стекло, музыкальные вибрации служат для того, чтобы лишить действия вибрации физические и умственные и поднять таким образом душу[150].

Суфии полагают, что истинная музыка известна только одаренным людям. Они говорят о пяти разновидностях музыки:

1. Тараб – музыка, побуждающая тело к движению. Это – художественная музыка.

2. Рага – музыка, взывающая к уму. Это – научная музыка.

3. Куль – музыка, вызывающая различные чувства. Это – эмоциональная музыка.

4. Нида – музыка в видениях. Это – вдохновенная музыка.

5. Саут – музыка в отвлечении. Это – небесная музыка.

Еще в ранние периоды мусульманской истории слушание музыки было введено в обычай у целого ряда шейхов[151] и получило техническое наименование сама (от ар. самаа – букв. «слушание»). Основным назначением сама было вызывание экстаза. Сама устраивались на собраниях дервишской общины, а также на так называемых маджлисах, т. е. открытых собраниях[152].

Известный шейх Абу Саид ибн Абу-л-Хайра (967–1049), видный представитель хорасанского суфизма, широко пользовался в своих проповедях рубаи (четверостишиями), той стихотворной формой, которая имела народное происхождение и в этот период в аристократические круги доступа еще не получила. Рубаи – один из древнейших жанров персидско-таджикской поэзии. Рубаи имеет истинно народные корни. Считается, что как самостоятельный жанр сформировался в фольклоре задолго до становления письменной литературы. Полагают, что первым поэтом, создавшим рубаи в письменной литературе, был Рудаки (860–941), родоначальник поэзии на фарси.

Сам шейх Абу Саид не сочинял рубаи, а пользовался уже готовым материалом (народного происхождения). Видимо, так поступали шейхи и в предшествующую эпоху. Использовались главным образом любовные стихи, созданные как светская лирика, воспевавшие обычную земную любовь и только подвергавшиеся соответствующему истолкованию. Согласно ал-Газали, для целей сама была нужна именно любовная песня. Но Газали предостерегает от такого пения, которое вместо духовного восторга может вызвать чисто физическую страсть. Иначе говоря, производился отбор, привлекались преимущественно такие стихи, которые легко допускали символическое толкование. Отсюда предположение: уже в раннюю эпоху должна была возникнуть потребность в специальной поэзии, не насильственно толкуемой символически, а уже задуманной как символическая поэзия. Такая поэзия уже складывается в VIII веке. Вспомним, например, творчество Рабиа.

Все эти стихи очень близки друг другу по характеру. И не многие отличаются выраженным индивидуальным стилем. Когда суфийское движение распространилось в Иране, оно преимущественно стало развиваться в городах, где родной язык был персидский. Возможно, первое время на суфийских беседах пользовались только арабским языком. Чаще всего арабское пение воспринималось в Иране лишь как музыка, то есть сила воздействия художественного слова была слабой.

Рубаи в то время считались несовместимыми с сама шейха; они воспринимались как легкомысленные и безнравственные. Видимо, стихи такого рода были тогда преимущественно продуктом народного творчества. Вообще рубаи – форма не арабского происхождения. Рубаи – это импровизация, это такая форма, в какой и до наших дней иранцы и таджики изливают свои чувства.

Рассказывают, как шейх Абу Саид, проходя по нишапурскому базару мимо торговца рабами, услышал, как молодая рабыня пела в сопровождении музыкального инструмента чанга такие стихи:

Сегодня в этом городе нет такой подружки, как я.

Привели меня на базар, а покупателя нет.

К тому, кто хочет купить, влечения у меня нет.

А к кому влечение, тот купить меня не может.

О другом рубаи шейх Абу Саид говорил, что получил его от одного из своих учителей – Бишра ибн Йасина:

Без тебя, о душа, не знаю покоя,

благодеяния твои сосчитать не могу.

Если на моем теле каждый волосок станет языком,

то и тогда одну тысячную часть благодарности

выразить не смогу[153].

Здесь та же народная форма, но содержание показывает, что создано оно все же для суфийской беседы.

Наряду с рубаи среди использовавшихся Абу Саидом стихов есть и газель, близкая арабским стихам. Газель – вид моноримического лирического стихосложения в поэзии многих народов Востока. Состоит обычно из 5–12 бейтов, т. е. полустиший, в первом из них рифмуются оба полустишия, далее следует рифмовка через строку[154]. Примером могут служить газели Хафиза.

Вот пример газели:

На друга за всякий пустяк нельзя обижаться,

ибо эта любовь такова – то радость, то горе.

Если унизит вельможа, унижение – не в укор,

а если обласкает, то клеймо обиды остынет.

Сто добрых дел из-за одного злого нельзя забывать,

если опасаешься шипов, нельзя есть финики.

Он гневается, ты проси прощения,

ведь нельзя же каждый день брать себе нового друга.

Абу Саид стихов не писал. Но однажды он написал на обороте письма такой бейт:

Когда ты стал прахом, я стал прахом твоего праха,

когда я стал прахом твоего праха, я очистился.

Уже в середине X века на беседах шейхов стихи декламировались на персидском языке. Все образцы этих стихов отличаются одними и теми же свойствами: простотой, естественностью, близостью к народному творчеству. Ведь основная масса слушателей все же состояла из неграмотных и малограмотных ремесленников и мелких торговцев. Шейх должен был приспосабливать свои беседы к их уровню, его речь должна была быть доступной. Отсюда и обращение к народному творчеству, и стремление приблизиться к нему. Отсюда безыскусственность, простота, даже, может быть, примитивность языка. Изысканной игры слов, характерной для придворной поэзии, нет и следа, нет и столь типичной для нее эрудиции. Но зато есть стремление к максимальной эмоциональности, а отсюда – порывистость, широкое развитие словесной инструментовки, повторы, омонимы, глубокая рифма. Эти свойства суфийская лирика сохраняет и в более позднее время.

Характерной чертой суфийских бесед было стремление к наглядности и использование в качестве материала для поучения притчи. Притчи и народные анекдоты, сказки иногда занимали важное место. Пользуясь этим, шейх подводит под известный рассказ, притчу теоретическую базу, толкует применительно к основной теме своей проповеди. Благодаря общей направленности беседы, искусному вплетению цитат из Корана толкование производило на простые умы в то время, несомненно, глубокое впечатление.

Исследователи полагают, что все многообразие позднейшей суфийской литературы в конечном счете восходит к маджлису, из него вытекают, а тем самым и определяются общие для всей этой литературы черты.

Зарождаясь в городских кругах, будучи рассчитана на широкий круг слушателей, эта литература составляет, таким образом, своего рода контрбаланс к холодной технизации поэзии аристократической. И хотя суфийская поэзия проникнута духом мистики (иной она быть в то время и не могла), но ее связь с народом, ее неизбежная демократичность, ее тенденции к критическому отношению к феодальной аристократии делают ее неизмеримо более живой и жизнеспособной, чем поэзия придворная. Она в какой-то мере дает возможность судить о характере народного творчества отдаленных эпох, и в этом ее огромная ценность, не говоря уже о художественной силе многих творений суфийских поэтов.

Но у суфийских авторов есть еще одна заслуга. Когда на Иран и Среднюю Азию налетел ураган монгольских нашествий (XI–XIV вв.) и рухнули троны почти всех воображаемых «миродержцев», придворная поэзия умолкла. Восхвалять стало некого, ибо монгольским ханам трескучие касыды на непонятном языке были не нужны. Не стало подачек – не стало и придворных поэтов, ибо все их искусство очень часто состояло только в умении выпрашивать подачки. Сказать им, по существу, было нечего.

Но суфийские поэты в эти тяжелые годы не умолкали. Их аудитория – массы – осталась, ибо можно было уничтожить династию, но нельзя уничтожить народ. Суфийскому поэту было для кого писать, более того, эта масса нуждалась в нем еще больше, ибо она была разорена, истерзана и измучена и хотела услышать слово утешения.

Суфийский поэт говорил слушателям о любви к ближнему, учил их сплотиться, призывал к взаимной поддержке. Именно эти авторы спасли тогда лучшие традиции персидской литературы, донесли их до XIV–XV веков и так дали ей возможность еще раз обогатить мировую литературу такими бессмертными произведениями, как газели Хафиза и разнообразные творения Абд ар-Рахмана Джами.

Без изучения суфийской литературы получить ясное представление о культурной жизни средневекового мусульманского Востока нельзя. Ее классики продолжали оказывать влияние на целый ряд восточных литератур вплоть до XX века. Тем более что все крупнейшие авторы мусульманского Востока, за редкими исключениями, так или иначе были связаны с суфизмом и без знакомства с этой литературой в полной мере поняты быть не могут.

Деятельность ал-Газали

Ал-Газали (Газали) Мухаммед (1058–1111), мусульманский теолог, философ, мистик, иранец, писал преимущественно по-арабски. Выдающийся знаток и толкователь Корана, в числе прочих молодых интеллектуалов был приглашен везиром Низам ал-Мулком в Исфаган (Иран) ко двору захватившего Иран сельджукского[155] султана Малик-шаха.

В числе этих ученых был гениальный математик и астроном Омар Хайям, четверостишия (рубаи) которого, написанные в суфийской поэтической традиции, к тому времени уже получили большую известность. Газали был на десять лет моложе Хайяма. Во время своего пребывания в Исфахане Газали был еще далек от своего суфийского пути, поэтому доверительная беседа между ним и Хайямом тогда еще не была возможна.

В 1091 году Газали начинает преподавать исламское право (фикх) и другие науки в университете в Багдаде. Еще в период преподавания в медресе Газали пришел к выводу, что каноническое право (он написал несколько авторитетных исследований по этому вопросу) не может служить подлинной основой реальности, и впал в скепсис. Он обратился к суфийской практике. Он стал заниматься поисками озарения. Он понял, что для суфия главное не слова, а внутреннее восприятие. Газали говорил: «Я изучил все, что могли дать книги. Все остальное невозможно было постичь ни изучением, ни с помощью слов»[156].

В 1095 году Низам ал-Мулк и сам Малик-шах были убиты. Газали был вынужден прекратить свою преподавательскую деятельность. Он отправился в паломничество и следующие почти десять лет провел странническую жизнь суфия-отшельника в Сирии, Иерусалиме и Александрии. Именно в эти годы им был создан главный труд его жизни – четырехтомное сочинение «Воскрешение наук о вере», примирившее суфизм и ортодоксальный ислам и обеспечившее ему пожизненную и посмертную славу обновителя ислама.

Ортодоксальный ислам был противопоставлен суфизму, который он рассматривал как попытку игнорировать Закон и заменить его личным опытом познания реального смысла религии, что было весьма еретической идеей. Ал-Газали оказался единственным человеком, способным примирить ислам с интеллектуализмом, то есть с суфизмом. Этот еретик (впрочем, суфием он стал не сразу) добился таких успехов в своей деятельности, что стал фактически отцом мусульманской церкви. Говоря о нем, используют академический титул шейх-уль-ислам. В средневековой Европе его называли Альгазаль. Многие авторы считают, что он взялся ответить на вопросы, поставленные христианской теологией перед мусульманскими мыслителями, и он ответил на них.

Узаконенное положение суфизма и признание его многими мусульманскими богословами внутренним содержанием ислама есть прямое следствие деятельности Газали. Согласно суфийской концепции, все проявления религиозной и психологической деятельности по своей природе идентичны. Газали смог, используя эту концепцию, наглядно показать внутреннюю реальность религии и философии таким образом, что это позволило ему заинтересовать последователей всех религий. Газали утверждал, что существует единый источник всех подлинных метафизических учений.

Его интеллект считали непревзойденным в исламе. По мнению Газали, истинной задачей обучения является не накопление информации, а активизация сознания, что было слишком смелой идеей для схоластов его времени.

Газали умирает в 1111 году, не успев создать собственной школы. Его мысли продолжают жить в его книгах, известных уже в средневековой Европе и получивших высокую оценку Гегеля.

Главный труд Газали имеет множество разделов и глав. Самый первый раздел – «Книга о знании» – начинается так: «Пророк Господа, да пребудет на нем Его благословение и благодать, сказал: “Стремление к знанию – обязанность каждого мусульманина”. Также сказал Он: “Ищите знание даже в Китае”».

Одним из носителей высокого Знания и был иранец Газали, читавший древнееврейские и древнегреческие тексты и написавший свою книгу на арабском языке.

По суфийской традиции часть открытых ему истин Газали изложил в виде притч, многие из которых вошли в его книги. Это – «Книга о любви, радости и довольстве», «Книга Слушания и Экстаза», «О порицании гнева, ненависти и зависти», «О порицании скупости и порицании любви к имуществу ближнего», входящие в его многотомное сочинение «Воскрешение наук о вере».

В качестве иллюстрации приведем несколько притч Газали[157]:

«Терпение состоит из макамов[158] веры, а все макамы веры содержат три части: знания, состояния и действия. Знания – это посылки, они порождают состояния, а состояния порождают действия. Знания – как деревья, состояния – как ветви, а действия – как плоды».

* * *

«Я заметил, что знание бывает двух видов: обретенное посредством учения и данное природой. Знание, обретенное учением, бесполезно, если нет знания, данного природой, так же как солнце бесполезно глазу, лишенному света».

* * *

«Всевышним заложена в сердце человека некая тайна. Она так скрыта, как огонь в железе или камне. И так же, как ударом железа о камень высекается эта искра огня и падает на землю, так и приятная ритмическая музыка заставляет двигаться существо сердца и вводит в него нечто такое, что нарушает волю человека. Причина сего явления – то соответствие, которое может наблюдаться у человека с высшим миром, называемым духовным. Высший мир есть мир красоты и изящества. Основание красоты есть проявление гармонии того мира, ибо всякое изящество, красота и гармоничность, которые имеют место в этом чувственном мире, – суть плоды изящества и красоты того мира. Посему ритмичные и мелодичные звуки, будучи соразмерны, в то же время имеют сходство с чудесными звуками того мира и по этой причине запечатлеваются в сердце, трогают его и пробуждают в нем желание слушать их до такой степени, что человек сам не знает, что с ним происходит».

* * *

«Совершенство состоит в полном самоисчезновении и отречении от своих состояний».

* * *

«В мире суфия есть высшие намерения; для него вещи исполнены значения совсем в другом смысле, чем для людей, сформировавшихся под влиянием подготовки, навязанной обществом».

* * *

«Человек, желающий стать суфием, должен понять, что представления о добре и зле обусловлены не объективными факторами, а отдельными критериями или целым рядом их. До тех пор пока он не почувствует этого внутренне и не примет интеллектуально, он не будет готов к внутреннему пониманию. Внутренний опыт нельзя передать с помощью бесконечного повторения, его запасы необходимо пополнять из источника его же самого».

* * *

«Суфизм требует полного преобразования сознания, и начало этому должно положить признание того факта, что неразвитый человек мало чем отличается от сырья. Такой человек не обладает ни постоянной сущностью, ни единством сознания. Внутри него есть “сущность”, которая не соединена ни с ним самим в целом, ни даже с его личностью».

* * *

«Подготовку ума суфия нельзя считать завершенной, пока человек не поймет, что он должен сделать что-то для себя самостоятельно и прекратить думать, что другие смогут сделать это за него».

* * *

«Божественное знание настолько глубоко, что по-настоящему его знают лишь те, кто уже обладает им. Ребенок не имеет реального представления о достижениях взрослого. Обычный взрослый не может судить о достижениях ученого. Точно так же ученый не может понять переживаний озаренных святых, или суфиев.

* * *

«Существует много ступеней познания. Обычно человек подобен муравью, ползущему по бумаге. Этот муравей видит буквы и думает, что своим появлением они обязаны перу и ничему другому».

* * *

«Сомнение – это путь к Истине; кто не сомневается – не видит, кто не видит – не понимает, кто не понимает – остается в слепоте и заблуждении».

Суфийская поэзия

Самые выдающиеся суфийские поэты – Аттар Джалал ад-Дин Руми, Хафиз, Омар Хайям, Абд ар-Рахман Джами, Саади, Низами, Ширази и множество других поэтов и философов. Они составили славу не только мусульманской, но и мировой литературы.

Один из них – ал-Халладж (857–922) – так выразил общую суфийскую идею: «Я глубоко размышляю над всеми религиями и нашел, что они многочисленные ветви ствола, имеющего единый корень».

Другой поэт, ибн Араби (1165–1240), говорил, развивая сходные мысли:

«Мое сердце стало способно принять любую форму: оно и пастбище для газелей, и монастырь для христианских монахов.

И храм для идолов, Кааба для ходящих вокруг паломников, и скрижали Торы, и свиток Корана.

Я следую любви, и какой бы путь ни избрали верблюды любви, такова моя религия, вера».

Джалал ад-Дин Руми (1207–1273) в одном из своих стихотворений тоже говорит о единстве веры:

Если в мире есть любящий, о мусульмане, это я…

Если в мире есть верующий или христианский отшельник,

то это я.

В мире семьдесят два верования и секты,

но на самом деле их не существует,

ибо, клянусь Аллахом, если и есть всякое верование

и всякая секта, то это я.

Еще в XIII веке он открыл огромную силу вращения в определенном ритме. Говорят, что он первый из суфиев закружился под ритмичный звон молоточков ремесленников-ювелиров. Суфии верят, что вращение под ритмическую музыку дает возможность «выхода» в какое-то другое состояние.

В каждом суфийском ордене всегда жила традиция устной передачи сокровенного знания – в притчах, песнях, пословицах. Произведения суфийских авторов символичны, их смысл остается во многом закрытым для непосвященных читателей. За каждым понятием скрывается бездна смыслов.

Вот, например, знаменитое стихотворение Хафиза (XIV в.) «Соловей и роза», в котором много переплетающихся символических линий: соловей (поющий над розой) – человек, почувствовавший и осознавший любовь, он готов петь все дни напролет, вдыхая аромат любви. Роза – это душа, к которой пробудился человек, и душа – это Бог, и любовь – тоже Бог. Пробуждается человек в любви к земному, но он может взрастить ее до любви к небесному. Песнь соловья – это слова молитвы, слова преклонения, с которыми любящий обращается к возлюбленной. Лепестки розы – одежды, которые укрывают сущность души и образуют ее красоту. Шипы – трудности в жизни. И, наконец, самое главное – аромат розы. Он в суфийской символике является Божественным Духом. Когда роза раскрывается, она начинает изливать вокруг себя божественный аромат, наполняя им весь мир. И в этом излиянии духа она обретает бессмертие.

Соловей и роза

Я вышел на заре, чтоб роз нарвать в саду,

И трелей соловья услышал череду:

Несчастный, как и я, любовью к розе болен,

И на лужайке он оплакивал беду.

По той лужайке я прогуливался часто;

На розу я смотрю, на соловья и жду;

С шипом она дружит; но также неразлучен,

С любовью соловей, – все в том же он бреду.

Стенанья соловья мне в сердце болью пали,

И утешенья я не найду <…>

Так много роз цветет, но кто сорвать их может,

Не испытав опасную вражду?[159]

Хафиз – псевдоним знаменитого персидского поэта Мохаммеда Шамседдина. Известно, что он родился около 1325 года в Ширазе в незнатной и небогатой семье. Упорным трудом он получил полное богословское образование и стал хафизом, то есть человеком, знающим наизусть весь Коран. В дальнейшем он зарабатывал себе на жизнь в основном чтением Корана. С ранних лет он был знаком с произведениями Руми, Саади, Аттара, Низами. В возрасте 21 года он стал учеником Аттара. Некоторое время был придворным поэтом. Однако он добровольно удалился от двора в Исфахан. После смерти Хафиза (1389 или 1390) все его сочинения были собраны в обширный «Диван»[160] (первая редакция в конце XVI в.), получивший небывалую популярность и распространявшийся в огромном количестве списков в Иране и за его пределами. «Диван» состоит из 418 газелей, 5 крупных касыд-панегириков, 29 кит’а (небольших «стихотворений на случай») и 41 рубаи. «Диван» переведен на все европейские и многие азиатские языки. В современном Иране он занимает первое место по числу переизданий среди всего классического наследия.

Вот небольшое знаменитое стихотворение Хафиза:

Было плохо, станет лучше.

К миру злобы не питай.

Творчество Омара Хайяма

Одним из самых замечательных представителей суфийской поэзии является Омар Хайям (1048–1131). Он по праву считается одним из величайших поэтов Востока. Спустя восемь веков его рубаи все так же излучают глубочайшую мудрость.

Об Омаре Хайяме говорят, что он жил одновременно в двух измерениях – земном и высшем. Вначале по своим взглядам он был близок к мистическому пути каландрийа, а затем примкнул к суфийской школе хваджаган, период зарождения и формирования которой пришелся на последние два десятилетия его жизни. О мощной силе воздействия этой школы свидетельствует тот факт, что в виде братства она существует практически до сих пор. Большую часть жизни Хайяму пришлось скрывать свои суфийские убеждения, поскольку это мистическое направление было легализовано в исламе лишь в 1105 году. И только после этого в своем трактате «О всеобщности существования» он впервые изложил основные принципы суфийского Пути хваджаган.

С философскими взглядами Хайяма связана и не соответствовавшая его материальным возможностям относительная воздержанность в земных наслаждениях и утехах, отразившаяся в его жизнеописании и, на поверхностный взгляд, не соответствующая эпикурейским настроениям в его поэзии. В этом также нет противоречия. Дело в том, что суфийская поэзия, мастером которой был Хайям, пользуется, как уже отмечалось, особым языком, и в нем слова имеют наряду со своим обычным – внешним – еще и иное значение.

Конечно, человек может и имеет право наслаждаться поверхностным содержанием его стихов и воспринимать их буквально, как гимн радостям жизни, вину и красоте и как печаль, навеянную осознанием краткости земного бытия.

Прочтение же Хайяма на его тайном языке – языке суфи, где слова меняют свой смысл в зависимости от контекста и от уровня суфийского самосознания читающего и где «гончар» может, например, означать «Творец», «полная чаша» или «кувшин» – символ и мера человеческой жизни, роза – олицетворение красоты и чувственного наслаждения, кабак – человеческое тело, обитель души, проводящей в нем несколько кратких мгновений земной жизни, прежде чем пуститься в новые странствия по инкарнациям, и т. п., такое прочтение открывает Путь в прекрасные долины суфийской Вселенной – в тот параллельный мир, в котором странствовал Омар Хайям в годы своей земной миссии и где, как считают суфии, он пребывает и поныне[161].

После выхода знаменитой поэмы Эдварда Фитцджеральда «Рубайят Хайяма», ставшей классикой англоязычной литературы, бесконечно возросла популярность Хайяма, особенно в начале XX века, и игнорировать его славу и стремление к нему человеческих сердец не было никакой возможности и в Советской России.

И те, кто любил его, по словам Лео Яковлева, пошли на хитрость, создав мнимый «идеологически выдержанный облик»: один из немногих абсолютно свободных людей, высокий интеллектуал, мистик и индивидуалист был превращен в воинствующего атеиста и чуть ли не в «пламенного революционера». Что, конечно, отразилось, и на содержании переводов, в которых смелые и искренние мистические обращения к Богу, суфийские поиски Пути к Истине, Гармонии, Красоте и Любви нередко превращались в богоборческие или откровенно эпикурейские декларации, а скрытый мистический и философский смысл его стихотворений полностью игнорировался[162].

Очень показателен пример с судьбой его известного четверостишия. Вот перевод Р. Алиева и М. Османова, наиболее близкий к оригиналу (прозаический перевод):

Печаль убью я чашей в один ман.

Себя же обогащу двумя ритлями вина.

Сначала я дам трехкратный развод Разуму и Вере,

А затем женюсь на дочери Лозы.

Здесь отразились философские искания Хайяма, его размышления о путях к Истине. Он убедился, что такие привычные для него инструменты познания, как Разум и Вера, оказались недостаточно эффективными. Хайям опечален этим, но Вдохновение (вино) не покинуло его, и он решает обратиться к Интуиции (дочери вьющейся Лозы). Именно в этой иерархии средств постижения Истины – «Разум, Вера, Интуиция» – содержится ключ к пониманию скрытого смысла слов Хайама, ускользнувшего от переводчиков.

Так, в известном переводе И. Тхоржевского читаем:

Сегодня – оргия. С моей женой,

Бесплодной дочкой мудрости пустой,

Я развожусь! Друзья, и я в восторге,

И я женюсь на дочке лоз простой.

Переводчик здесь исключил слово «Вера», слово «Разум» заменил понятием «мудрость пустая».

А вот перевод Г. Плисецкого:

Нынче жажды моей не измерят весы.

В чан с вином окуну я усы.

Разведусь я с ученостью книжной и Верой!

В жены выберу дочь виноградной лозы.

Здесь печаль разочарования подменена жаждой винопития, а «Разум» – «книжной ученостью».

Есть и другие переводы, которые сохраняют лишь поверхностный смысл четверостишия – желание ученого, уставшего от своих переводов, говоря современным языком, как следует «расслабиться» выпивкой с друзьями, – и вполне могут украшать питейные заведения для умеренных интеллектуалов.

В переводе В. Державина вместо сомнений одинокого искателя Истины и вовсе возникает образ веселой коллективной пирушки:

Мы чашей весом в ман печаль сердец убьем.

Обогатим себя кувшинами с вином.

Троекратно дав развод сознанью, знанью, вере,

На дочери лозы мы женимся потом.

И лишь новый перевод хайямовского четверостишия, автором которого является Ирина Евса, сохраняет все ключевые слова оригинала, открывающие путь к скрытому смыслу этого стихотворения:

Я чашей в один ман убью печаль слезы,

Двумя – обогащу веселия азы.

Трехкратный дам развод и Разуму и Вере.

А разведясь, женюсь на дочери Лозы.

Омар Хайям был не только поэтом, но и мастером прозы. Об этом свидетельствуют страницы его трактатов, где он кратко и выразительно описывает условия, в которых ему приходилось жить и работать во время создания этих трудов. Великолепной научной прозой являются его философские работы. К сожалению, только один из своих трактатов – «Науруз-наме», довольно сложный текст, посвященный истории иранского доисламского Нового года, – он иллюстрировал небольшими рассказами, напоминающими по форме и содержанию суфийские притчи.

В завершение раздела, посвященного Омару Хайяму, приведем несколько его рубаи в переводе Ирины Евсы.

Как дождевые облака,

Пройдут и радость и тоска.

Пока ты медлил, жизнь

кувшин твой

Опустошила в три глотка.

* * *

Что мне миру сказать, если умники вы,

Не узрели рисунка Господней канвы.

Потянули за кончик сверкающей нити –

И узор в тот же миг распустился, увы!

* * *

Искусен тот Гончар, что чашами голов

Земной украсил мир, трудясь без лишних слов:

На скатерть бытия вверх дном поставил чашу

И горечью ее наполнил до краев.

Великий поэт Омар Хайям оказал сильное воздействие и на русские умы. Не случайно наш Сергей Есенин так проникновенно говорит о нем в одном из своих стихотворений:

Свет вечерний шафранного края,

Тихо розы бегут по полям,

Спой мне песню, моя дорогая,

Ту, которую пел Хайям.

Суфийские притчи

Суфийские притчи и сказки представляют собой особый, редкий жанр литературы. Это не только литературный жанр, но и средство медитации и сосредоточения. Специалисты говорят также об учебном характере сказок дервишей. Эти тексты составлены так, что сознание человека трансформируется. У читающего их появляется духовная тяга, он начинает задумываться о том, мимо чего он раньше проходил равнодушно. Для этих текстов специально подбираются сюжеты, понятные всем. С этими ситуациями все сталкивались. А при чтении притч происходит накопление чего-то в душе, в сознании. Цель та же – соединиться с чем-то, что нельзя выразить и что глубоко в человеке, что-то преодолеть в себе, очиститься. Суфий идет путем познания, он становится арифом, то есть познавшим. И в какой-то момент наступает состояние, когда человек может сказать о себе – да, я очищен. Любой процесс, с точки зрения суфиев, требует глубокого внутреннего очищения.

И всегда рядом должен быть учитель: суфизм передается Учителем. Но он приходит, когда ученик готов к его появлению. Надо чувствовать свой путь, свое движение по нему.

Сами суфии говорят, что много зависит от места, где идут занятия. С их точки зрения, есть благословенные места – там происходят какие-то легкие выходы, переходы в иные состояния. Важно и сочетание людей. Всюду действует суфийская формула «люди, время, место».

Суфийские притчи и сказки глубоко символичны. Но главное даже не только в этой символике, а в том воздействии, которое они способны оказывать на сознание ученика, направляя его по пути духовной трансформации.

В качестве характерного образца притчи приведем замечательный текст, записанный в 1994 году со слов среднеазиатского суфия Камалхона. Притча называется «Говорящие коты»[163].

«Жили два молодых человека. Они не были удовлетворены своей жизнью и отправились на поиски учителя. Много дней они шли, многое повидали, пока не услышали про великого святого. Решили они проситься ему в ученики. Шли несколько дней к селению, где жил Мастер, решили заночевать. Расположились на кладбище. На рассвете они услышали чей-то разговор неподалеку. Подкравшись потихоньку, они с удивлением обнаружили, что говорят между собой два кота. Один говорил другому: “Ты знаешь, сегодня ночью умер такой-то Мастер?” И юноши с содроганием услышали имя того, к кому они так стремились. Их горе было безмерно: они не застали в живых такого великого Мастера, что даже животные говорят о нем на человеческом языке. Удрученные случившимся, они решили хотя бы успеть на похороны. Придя в селение и найдя дом Мастера, они постучались, и у порога их встретил Учитель, живой и здоровый. Он пригласил их войти, и за чашкой чая они рассказали ему о разговоре двух котов. Мастер подумал и сказал: “Знаете, сегодня ночью я стоял на молитве, но под утро мое внимание рассеялось, моя молитва на мгновение прервалась. Наверное, поэтому эти симпатичные животные вдруг почувствовали, что я перестал существовать”».

Согласно комментарию суфия, молитва творится не только для самого молящегося, но и для всего живого и, подобно воздуху, наполняет все вокруг. Ну а если вдруг воздух исчез? Молитва и поклонение соединяют в человеке то, что будет существовать после его смерти: его дух, любовь, милосердие и сострадание, а прекращение молитвы останавливает человека на ступенях той лестницы, что ведет его к вечной жизни.

Важное место в суфийской литературе занимает известный цикл о Ходже (Мулле) Насреддине. Сам персонаж превратился в своего рода живой символ суфийской мудрости. В Бухаре стоит памятник Ходже Насреддину рядом с чайханой, куда идет суфий, после того как заглянет на базар. Автор памятника, видимо, был хорошо знаком с суфийской символикой: левая рука поднята вверх, ее указательный и большой пальцы соединены. Левая рука в ряде традиций символизирует тайное знание. Правая рука приложена к сердцу. Сочетание жестов означает: «Я искренне, от всего сердца, передаю вам свои знания» (рис. 45).

Мулла (Мастер) Насреддин является классическим персонажем, придуманным суфиями для фиксации ситуаций, в которых определенные состояния ума проявляются более отчетливо. Насреддиновские истории, известные по всему Среднему Востоку (они собраны в рукописи «Тонкости несравненного Насреддина»), представляют собой одно из самых необычных достижений в истории мистических учений. Если подходить к этим историям поверхностно, то большинство из них можно использовать в качестве шуток – и только. Их бесконечно пересказывают в чайханах и караван-сараях, в частных домах, в радиопередачах азиатских стран.

Неотъемлемой чертой такой истории является ее многомерность, поэтому понимать ее можно на любом из различных уровней. Здесь и шутка, и мораль, и нечто более высокое, что продвигает сознание потенциального суфия чуть дальше по пути самореализации.

Сам по себе рассказ о Насреддине не может привести к полному озарению, ибо суфизм есть нечто, что нужно пережить. Такой рассказ устанавливает особого рода связь между обычной жизнью и трансформацией сознания, чего ранее не удавалось достичь ни в одном литературном жанре[164].

Этот сборник используют для целей обучения только посвященные суфии. Отдельные «шутки» сборника можно обнаружить в литературных произведениях почти всех стран мира. Благодаря своему неувядаемому юмору эти истории доказали свою жизнеспособность, но этот фактор является второстепенным по сравнению с главным их предназначением, смысл которого заключается в том, чтобы создать основу для истинного суфийского отношения к жизни и сделать возможным достижение суфийской реализации мистического опыта.

Как совершенная система мышления Насреддин существует на столь многочисленных уровнях, что его невозможно уничтожить. Его юмор способен проникать сквозь установленные стереотипы мышления, навязанные человечеству привычкой и сознательными влияниями.

В действительности никто не знает, кем был Насреддин, где и когда он жил, и это естественно, так как основной целью было создание образа, не поддающегося однозначной характеристике и неподвластного времени. В данном случае для суфиев важна идея, а не человек. Впрочем, некоторые ученые предпринимали попытки детально разобрать «Тонкости» в поисках соответствующего биографического материала. Так, ссылаясь на слова Насреддина, что он живет в этом мире вниз головой, один ученый делает вывод, что мнимую дату смерти Насреддина, высеченную на его «надгробном камне», следует читать не как 386, а как 683. Другие ученые полагают, что 386 означает 300 + 80 + 6. Подставляя вместо полученных цифр буквы, мы получим корень ШУФ, от которого образовалось слово ШаУаФ – «заставлять кого-нибудь смотреть, показывать что-либо».

Классические насреддиновские истории показывают, что чисто схоластический подход к делу суфии считают самым непродуктивным. Вот несколько историй Насреддина.

* * *

«Перевозя некоего педанта через бурную реку, Насреддин сказал что-то такое, что показалось тому грамматически неправильным.

– Разве ты никогда не учился? – спросил ученый.

– Нет.

– Значит, ты потерял полжизни.

Через несколько минут Насреддин обратился к своему пассажиру:

– Учился ли ты когда-нибудь плавать?

– Нет, а что?

– Значит, ты потерял всю жизнь – мы тонем!»

Здесь подчеркивается, что суфизм есть практическая деятельность, отрицающая возможность достижения истины с помощью формального интеллекта и отрицающая шаблонное мышление.

Насреддин, как суфийский мастер, часто применяет дервишскую технику, которая состоит в том, что он играет роль непосвященного человека, чтобы сделать истину более яркой.

* * *

«Однажды прямо на голову Насреддину, шедшему по узкому переулку, с крыши дома упал какой-то человек. С этим человеком ничего не случилось, но мулла попал в больницу. Один из учеников Насреддина спросил его: “Какой урок вы извлекли из этого происшествия, Мастер?” – “Откажись от веры в неизбежность, даже если причина и следствие кажутся неизбежными! Избегай теоретических вопросов наподобие этого: “Сломает ли человек себе шею, если упадет с крыши? Упал он, а шею сломал себе я!””»

Поскольку мышление обычного человека шаблонно и он не может стать на совершенно иную точку зрения, от него почти всегда ускользает большая часть смысла происходящего.

* * *

«Насреддин ежедневно переводил своего осла через границу, нагруженного корзинами с соломой. Так как все знали, что он промышляет контрабандой, пограничники обыскивали его с ног до головы каждый раз, когда он возвращался домой. Они обыскивали солому, погружали ее в воду, время от времени сжигали ее, а сам Насреддин жил все лучше и лучше.

В конце концов он отошел от дел и перебрался на место жительства в другую страну. Много лет спустя его встретил один из таможенников. Он сказал: “Теперь тебе нечего скрывать, Насреддин. Расскажи мне, что ты перевозил через границу, когда мы никак не могли поймать тебя?” – “Ослов”, – ответил Насреддин».

В этой истории выделяется один из важнейших принципов суфизма, который гласит, что сверхъестественный опыт и мистическая цель стоят к людям гораздо ближе, чем они предполагают. Мнение о том, что трансцендентное должно быть обязательно далеким и трудным для понимания, возникло вследствие невежества отдельных людей.

Как истинный суфий Насреддин не попирает законов своего времени. Он делает свое сознание многомерным и даже для особых ограниченных целей не может допустить предположений о том, например, что к истине можно подходить со стандартными мерками. То, что люди называют истиной, связано с ситуацией, но они не могут ее найти, пока не осознают этого.

Внутренний опыт нельзя передавать с помощью бесконечного повторения, его запасы необходимо постоянно пополнять из его источника. Многие школы продолжают существовать еще долго после того, как их реальная движущая сила уже истощилась, превращаясь в обычные центры, где занимаются повторением неуклонно ослабевающего учения. Название этого учения может оставаться тем же, в то время как оно уже лишилось всякой ценности, а иногда и противоречит первоначальному своему смыслу. Об этом говорит история Насреддина «Утиный суп».

* * *

«К Насреддину приехал издалека один из его родственников и привез ему в подарок утку. Обрадованный Насреддин сварил ее и съел со своим гостем. Вскоре после этого к Насреддину стали приходить один за другим люди, называвшие себя друзьями и друзьями друзей “человека, принесшего утку”. Однако новых подарков никто из них не приносил.

В конце концов мулла вышел из себя, но тут появился еще один незнакомец: “Я друг друга друга того родственника, который принес тебе утку”, – заявил он и, подобно другим, уселся за стол в ожидании еды. Насреддин поднес ему тарелку горячей воды.

– Что это такое? – спросил гость.

– Это суп супа супа из той утки, которую принес мой родственник, – ответил Насреддин».

Обостренное восприятие, которым обладает суфий, иногда помогает ему переживать вещи, совершенно не воспринимаемые другими. Об этом – в последней истории Насреддина.

* * *

«Желая попросить милостыню, Насреддин подошел к большому дому. “Хозяина нет”, – сказал слуга. “Прекрасно, – воскликнул мулла, и хотя он ничем не смог помочь мне, передай, пожалуйста, своему хозяину совет. Скажи: “Когда будешь уходить в следующий раз, не оставляй свое лицо на окне – его могут украсть””».

В завершение раздела вот несколько притч известных суфиев без комментариев[165]:

«Тридцать лет я искал Бога. Но когда вгляделся, то увидел, что Бог был искателем, а искомым – я».

Баязид Вистами

* * *

«Баязид был очень беден, голоден и одинок в городе, через который он проходил. Ночь была так темна, и он сидел под деревом вне стен города, а это было опасно. И один ученик сказал: “Но как быть с нынешним положением? Если Он знает, что его возлюбленный Баязид в такой нужде, что город изгнал его, что он сидит под деревом, а вокруг бродят дикие звери, не давая возможности заснуть, – о ком ты говоришь? Разве Он не знает, в чем ты нуждаешься?” Баязид рассмеялся и сказал: “Он знает, что именно нужно в настоящий момент, – в этом моя нужда! Если это не так – то как же? Почему тогда все здесь? Бог знает, когда вам нужна нищета, и Бог знает, когда вам нужно богатство. И знает Он, когда нужно голодать, также Он знает, когда вам нужно участвовать в пире, Он знает! И в этом моя нужда в этот момент”».

Ал-Бистами

* * *

«Красота наличествует во всех вещах, посему мир красив. И Всевышний действительно Сам красив и любит красоту. Тот, кто любит красоту, любит и Красивого, и тот, кто любит Красивого, любит и мир».

Ибн ал-Фарид

* * *

«Однажды кто-то ударил Баязида Вистами палкой по лицу, и она сломалась. Почтенный шейх взял другую палку, миску меда и поднес тому человеку, который ударил его, со словами: “По вине моего лица ты потерпел убыток. Вот новая палка вместо старой и мед, чтобы ты мог подкрепиться”».

Баязид Вистами

* * *

«Пока человечество останется лишь мертвым грузом в этом мире, сонное, его так и будет бросать из стороны в сторону, как в лодке. Что могут увидеть люди в спячке? Какая реальная заслуга или наказание возможны при этом?»

Санои

* * *

«Люди, привязанные к этому миру, сами в себя влюбляются и считаются лишь со своим мнением. Человеческий род невольно претендует на превосходство и не осознает своих пороков».

Навои

* * *

«Первоначально ты был глиной. Пройдя стадию минерала, ты стал растением. Из растения ты стал животным и из животного – человеком. В течение этих периодов человек не знал, куда идет, но все же был вовлечен в это длинное путешествие. И еще сотню разных миров предстоит тебе пройти».

Руми

* * *

«Как бы капля ни философствовала, море остается морем».

Руми

* * *

«Однажды некий человек спросил у шейха, как ему достичь Бога. “Путей к Господу, – отвечал шейх, – столько же, сколько есть на свете существ. Но самый короткий и легкий заключается в том, чтобы служить людям, не обижать их, доставлять им радость”».

Абу Саид

* * *

«Некто постучал в дверь, и Баязид крикнул: “Кого ищешь?” Стучавший ответил: “Баязида”. Баязид заметил: “Я тоже вот уже три десятка лет ищу Баязида и все еще безуспешно”».

Ал-Бистами

* * *

«Нищий подошел к двери, прося подаяния. Хозяин вышел ему навстречу и сказал: “Извините, но дома никого нет”. – “А мне никого и не надо, – сказал нищий, – мне нужна еда”».

Джами

* * *

«Один скряга прятал все свои богатства и ничего не тратил на семью. Но однажды его сын обнаружил тайник. Он выкопал все золото и положил большой камень на его место. А деньги он прокутил. Вскоре отец обнаружил потерю и предался скорби, но сын попытался приободрить его, сказав: “Золото хорошо для трат, а для припрятывания камень ничуть не хуже”».

Саади

* * *

«Завершение круга существования есть свобода».

Насафи

Литература

Бертельс Е. Происхождение суфизма и зарождение суфийской литературы // Суфии. Восхождение к истине. М.: Эксмо, 2001.

Эрнст Карл. Суфизм. М.: Гранд-Фаир, 2002.

Омар Хайям. Сад истин. М.: Эксмо, 2005.

Суфии. Восхождение к истине. М., 2001.

Яковлев Л. Повесть о жизни Омара Хайяма, рассказанная им самим // Омар Хайям. Сад истин. М.: Эксмо, 2005.

Глава 5. Искусство Китая

Китайская пейзажная живопись

Основным предметом рассмотрения в данной главе является китайская пейзажная живопись. Определение «пейзажность» в отношении китайской живописи употребляется здесь как одна из качественных характеристик не только пейзажа, но и других живописных жанров. Само значение понятия «пейзажность» только приближено к той многоаспектности представлений средневековых китайцев о Природе – о Мироздании, – которая расценивалась в Китае как зримая модель Мира. Здесь преимущественно пойдет речь о китайской живописи периода Средневековья. Это – эпохи Тан и Сун, когда сложились основные принципы, определившие ключевые черты китайского пейзажа.

В Европе XVIII века китайское искусство рассматривалось как забавный курьез, а произведения его стремились представить экзотическим чудачеством, не имеющим художественного значения. Так, Дидро говорил о китайском искусстве как искусстве вымысла, не связанном с реальной действительностью. Исключения составляли только произведения прикладного искусства, которые поражали европейцев своим совершенством. Подлинное «открытие» Китая произошло относительно поздно.

Европейцев удивляло своеобразие выразительных средств, издревле выработанных в Китае, и неизменный, как им казалось, аллегоризм. Первое знакомство с пейзажной живописью Китая вызывает чувство разочарования. Перед взглядом проходит вереница длинных, потемневших от времени тусклых коричневых свитков, заполненных причудливо громоздящимися скалами. Эти лишенные рам картины, большая часть которых написана только черной тушью, сквозь которую проступает неподцвеченный тон бумаги или шелковой ткани, кажутся похожими друг на друга. Привыкший к восприятию европейских пейзажных композиций глаз ищет и не находит знакомые ему образы и формы, многокрасочную гамму масляной живописи.

К старинной китайской картине следует привыкнуть. Надо научиться смотреть так, чтобы не мешал потемневший фон, и тогда, по словам П. А. Белецкого, «оживут дивные линии, великолепные формы, будут чаровать изысканные сочетания красок»[166]. Старинный свиток-картина очень отличается от европейской станковой вещи. Китайская картина всегда имела свое особое назначение и свою целесообразность.

Европейская картина всегда предназначалась для того, чтобы висеть на одном месте. Она помещалась в церковном алтаре, в замке феодала, в спальне или столовой богача. Она была исполнена на доске, которую нельзя свернуть, или на холсте, укрепленном на подрамнике, была вставлена в раму или даже вмонтирована в стену.

Китайский свиток никогда долго не находился на стене. Его вывешивали (случай вертикального свитка) или разворачивали (горизонтальный свиток) только тогда, когда специально желали им любоваться. В этом случае впечатление сильнее, и художнику нет нужды прибегать к средствам, привлекающим внимание.

Основная сложность в восприятии китайского искусства заключается в двойственном значении каждого пейзажного сюжета, доступном и понятном каждому образованному китайцу, но чуждом людям непосвященным. Намек, поэтические ассоциации присущи всему старинному китайскому искусству, и особенно пейзажной живописи, которая служила средством духовного общения между образованными людьми и часто преподносилась как излияние сердечных чувств или благопожеланий к определенным событиям жизни.

«Искусство намека», искусство скупого, лаконичного образа достигло в Китае особенного, преувеличенного по сравнению с Европой развития[167]. Тем не менее китайский пейзаж не занял бы в мировой истории искусства столь важного места, если бы он не имел и другого, гораздо более широкого смысла, делающего его доступным и понятным людям, мало знакомым с китайской символикой. Чрезвычайно обостренное и непосредственное чувство природы[168], переданное с огромной искренностью и убедительностью, умение запечатлеть ее красоту и изменчивость – вот качества, прославившие пейзажную живопись средневекового Китая.

Китайское искусство оказало огромное творческое воздействие на искусство Японии, Кореи, стран Индокитая.

Основные особенности китайского пейзажа

Возникшая еще в древности картина устройства Мира оформилась в виде триады «Земля – Человек – Небо». Поэтому каждое конкретное явление воспринималось как существующее в связи с всеобщим. В китайской живописи мировоззренческие представления находили отражение в определенном формальном и образном строе свитков. Причем не только в пейзаже – сложной живописной форме представления образа природы, не только в жанрах «цветы и птицы», «животные», «растения и насекомые» и других, но и в жанре «люди».

Каждый китайский пейзаж всегда являлся в Китае выразителем самых лирических и возвышенных чувств своего времени. Сама символика китайского пейзажа явилась результатом постоянного обращения к образам природы для передачи человеческих чувств, мерилом которых она является. В этой символике закрепились важнейшие черты философской и религиозной мысли Китая. Так, пион служил символом знатности и богатства, бамбук ассоциировался с мудростью ученого. Пышный лотос, вырастающий нежным из ила и тины, не просто красивый цветок: лотос – знак чистого человека с незапятнанной жизнью, стойко проходящего через грязь и соблазны. А сочетание бамбука, вечнозеленой сосны и цветущей зимой дикой сливы мэйхуа, встречающееся во всех сферах китайского искусства (по-китайски – «три друга холодной зимы»), означает стойкость и верную дружбу[169].

Это своеобразное мировосприятие зародилось в Китае еще в глубокой древности и с тех пор превратилось на протяжении многих веков в сложную и детально разработанную эстетическую систему. Ни одна из характерных особенностей эмоционального содержания построения или колорита пейзажной живописи не являлась случайностью. Исследователи говорят о необычайно устойчивых принципах средневекового искусства в пору расцвета, которые способствовали кристаллизации его лучших достижений.

Сочетание пейзажной живописи и поэзии в средневековом Китае было чрезвычайно плодотворным. Оба этих искусства настолько проникнуты общими идеями и чувствами, что составляют единое целое. Китайские стихи дополняют живопись, раскрывают ее смысл, сообщают ей дополнительную образность. Часто на свитках китайских живописцев красивым каллиграфическим почерком выводились изречения или стихи, которые художник или сочинял сам, или заимствовал из классической литературы. Многие живописцы были и поэтами. Сочетание живописи и каллиграфии, которая на Востоке расценивается как вид искусства, возникло в Китае, по мнению специалистов, уже в первых веках новой эры.

В IX веке один из виднейших теоретиков искусства Чжан Янь-юань писал: «Когда не могли выразить свою мысль посредством живописи – писали иероглифы, когда не могли выразить свою мысль посредством письменности – писали картины»[170]. Это художественное соединение картины и надписи необычно для нашего восприятия. Китайские художники вписывали свои иероглифы в картины с таким мастерством и блеском, что надпись, органически входя в композиционный строй как один из декоративных моментов, придавала ей законченность и дополнительную остроту.

Иероглиф в Китае – нечто большее, чем обычное выражение мысли средствами письма. Его извилистая и упругая линия, то острая, то ломкая, то широкая и свободная, подобно живописи отражает настроение мастера, его темперамент, артистизм его натуры. Иероглиф – своего рода говорящий орнамент, включающий в себя две функции: изобразительную, поскольку живописец вкладывает в написание особый художественный смысл, и словесную, образующие вместе целостный образ.

Говоря об особенностях китайской живописи, необходимо отметить, что в совершенных произведениях живописи, всякой, и европейской, и китайской, великий мастер всегда оставляет зрителю простор для работы воображения. В китайской живописи этот элемент представлен в гораздо большей степени.

Уже говорилось о том, что китайское искусство – «искусство намека». Совершенно очевидно, что для его восприятия необходимо знание литературы, да и всей китайской культуры в целом. Поэтому оно во многом остается закрытым, непонятным для европейца.

Знание литературы позволяло зрителю по одному только изображенному в живописи персонажу вспомнить связанную с ним историю. Например, можно написать на картине одну цветущую ветку сливы, а в надписи сказать о том, что лед ломается на реке, и у знакомого с традицией зрителя возникнут картины весны и грядущего счастья.

Специалисты отмечают, что китайские художники замечательные колористы. Они умеют писать яркими «локальными» красками, умело сочетая контрастные, «несовместимые», казалось бы, тона; умеют при помощи одной только туши создавать сложную, почти цветовую гамму оттенков.

Китайские художники – замечательные рисовальщики. Они умеют замечательно обобщать форму, передавать движение. Они мастера уверенных, красивых и разнообразных линий.

Китайская живопись – бестеневая. Когда в конце XVIII века в Китай приехал английский посол Маккартни, он преподнес богдыхану[171] гравюры – портреты членов английской королевской семьи. Богдыхан и мандарины[172] никак не могли понять, почему на лицах портретируемых темные пятна. Они считали это следствием ранения, не понимая, что это тени[173].

Другими словами, в китайской живописи совершенно иное отношение к свету, источнику света. Если в европейской живописи непременно присутствует источник света, по отношению к которому «выстраиваются» тени (это может быть солнце, лампа и т. п.), то в китайской живописи нет источника света; картина вся пронизана внутренним, трансцендентным светом.

Одна из особенностей китайской живописи, присущая пейзажному жанру и отчасти порожденная им, заключается в необычном внешнем оформлении картины. В сущности, китайский свиток нельзя считать картиной в нашем понимании. У него нет ни тяжелой золоченой рамы, ни даже тонкого багета, который ограничивал бы его от плоскости стены, превращая в изолированный мир. В нем нет и той вещественной материальности, которая присуща картине. Кроме того, он никогда не является постоянным украшением жилища, дома, а вывешивается лишь для рассматривания, а затем свертывается и вновь убирается в специальный ящик.

Два вида свитков

Живопись на свитках возникла на рубеже китайской Древности и Средневековья и заняла важное место среди других видов искусства в китайской культуре. Древность с ее интуитивной формой восприятия Мира, синкретизмом познаваемого, познающего и способа познания была тем «золотым веком» целостного способа мышления, к которому обращались в поисках гармоничного восприятия Мира китайцы последующих веков.

Первые сохранившиеся до наших дней свитки относятся ко времени раннего Средневековья и приписываются кисти Гу Кай-чжи (вторая половина IV – начало V в.), хотя о живописи на свитках известно еще с конца Древности.

Китайские свитки имеют две формы. Одна из них вертикальная, когда развернутый и повешенный на стену длинный свиток ориентирован перпендикулярно к полу, другая – горизонтальная, когда свиток постепенно развертывается во всю ширь и по мере рассматривания снова свертывается на столе, поскольку действие ориентировано по горизонтали[174].

Вертикальные свитки обычно не превышают трех метров, тогда как горизонтальные, являясь своего рода панорамой, иллюстративной повестью, где показаны либо серии объединенных в единую композицию пейзажей, либо сцены городской уличной жизни, подчас достигают десяти метров. Горизонтальный свиток свертывается справа налево, вертикальный – сверху вниз.

Зритель не мог единым взором охватить многометровый горизонтальный свиток. Терпеливо развертывая и свертывая его в руках, зритель словно прочитывал длинную книгу путешествий, в которой перед его глазами проходили и последовательно сменяли друг друга во времени горные пейзажи, караваны, лодки, несущиеся в узких ущельях, города и тихие долины.

Вертикальный свиток – излюбленный формат для пейзажных композиций. В вертикальных свитках перед взглядом зрителя сразу, словно по волшебству, раскрывалась вся необъятная ширь Мироздания. Эта форма, сложившаяся в процессе длительных поисков выражения идеи Вселенной, позволила китайским живописцам показать Природу не в единичных, частных проявлениях, а как гармоничное стройное целое, вложить в пейзаж глубокий философский смысл.

Свитки хранились в закрытом виде. Как уже отмечалось, они не экспонировались стационарно. К ним, как к ценной книге, обращались только в определенных случаях, наделяя процесс созерцания изображения особым смыслом, обставляя более условными по своему характеру поведенческими атрибутами, что отличалось от восприятия, например, декоративно-прикладного искусства, непосредственно включенного в бытовое пространство.

Живописи на свитках был присущ более широкий набор изобразительных мотивов и технических приемов по сравнению с другими видами искусства.

Живопись на свитках изначально зародилась как искусство светское, в котором земное и сакральное были переплетены наиболее тонким, опосредованным образом, что соотносилось с самим характером китайской культуры. Живопись на свитках наряду с поэзией и каллиграфией была создана сословием служилой аристократии ши и наиболее отвечала характеру китайской средневековой цивилизации.

Живопись на свитках оказалась более гибкой изобразительной формой по сравнению с другими видами изобразительного искусства в обстановке хотя и не радикального, но постоянного изменения идеологической и культурной жизни Китая. Не случайно поэтому, что буддизм продолжил свое существование в искусстве в виде чаньской живописи на свитках, которая как художественное явление возникла еще в танское время и оформилась как школа в XIII веке, оказав большое влияние на всю дальневосточную живопись последующего времени[175].

«Горы-воды» и другие виды пейзажа

Пейзаж «горы-воды» (шань-шуй), особенно традиционный тип картины, являющийся классическим образцом китайского пейзажного жанра, равно как и все другие изображения природы, сложился и достиг расцвета в Китае ранее, чем в других странах. Его воздействие распространилось на искусство других средневековых восточных государств Центральной Азии, Ирана, Японии и Кореи, где пейзажная живопись возникла гораздо позднее.

В Европе пейзаж возник и сформировался начиная с эпохи Возрождения, то есть в период становления культуры Нового времени. Поэтому отличительным качеством стала иная, более активная – в сравнении с китайской живописью – роль человеческой личности.

Раннее возникновение пейзажной живописи в Китае связано с глубокой эстетической подготовленностью человека к восприятию образа Природы как самостоятельной художественной ценности. Необходимо отметить, что Природа в Китае преимущественно рассматривается как высшая, божественная реальность. Отсутствие той жесткой церковной догматики, которая в известной мере ограничивала сферу образов и чувств в европейской культуре Средневековья, определило более светскую направленность изобразительного искусства ряда восточных средневековых государств, в том числе и Китая.

Китайский художник воспринимает пейзаж как часть необъятного и просторного Мира, как грандиозный Космос, где человеческая личность – ничтожная часть Вселенной – растворена в созерцании великого непостижимого и поглощающего ее пространства.

По мнению многих специалистов, китайский пейзаж всегда фантастичен, несмотря на свою реальность. Впрочем, возможно, стоит говорить скорее не о фантастическом характере китайского пейзажа, а о том, что он дает прежде всего высшую, невидимую реальность, иной Мир. Природа в китайском пейзаже воспринимается как явление, которое господствует над жизнью и чувствами человека. Человек – всего лишь незначительная часть этой Природы, которая, как уже отмечалось, в китайском мировоззрении в некотором смысле тождественна Небесам, высшей реальности. Специалисты объясняют это свойство китайского пейзажа тем, что он неразрывно связан с философско-мифологической системой мышления, сложившейся еще в древности, но сформулированной и обобщенной уже в период Средневековья. Частное и личное выражение чувств в китайском пейзаже заменено характерным для Средневековья взглядом на Мир как нерасторжимое целое[176].

Древняя символика положила начало определенной традиции отбора обязательных компонентов картины. Именно в обобщенных и грандиозных ландшафтах с изображениями гор и вод наиболее цельно воплотились специфика китайского средневекового миропонимания и поиски характерного для этого времени эстетического идеала.

Природа в ее нетронутой и цельной гармонии воспринималась средневековыми поэтами и мыслителями как своего рода Храм, священное место очищения и возвышения духа, где человек постигает самого себя, обретая утраченную в суете мира гармонию души. Каждая часть, каждый атом природы являлись, по представлениям китайского художника-философа, не просто ее элементами, а выразителями тех же высоких идей, что и весь простор большого Мира, понимаемый как нечто непостижимое и необъятное.

Изменчивостью и динамичностью переданного пространства китайский пейзаж отличен от утонченного и по-своему совершенного метода показа природы в средневековой живописи других стран, в частности в иранской миниатюре.

В китайском изобразительном искусстве – иные принципы перспективного построения картины, отличные от европейских. А именно зачастую не совпадают законы линейной перспективы. Очень часто линии, которые мы привыкли видеть сходящимися вдаль, в китайских картинах, наоборот, удаляются одна от другой. Тем не менее китайские художники рядом других приемов умеют-таки создать иллюзию пространства.

Как уже отмечалось, китайская картина предназначена для рассмотрения с близкого расстояния. Отсюда и особенности китайской перспективы. Не следует забывать, что европейская перспектива так же условна и вовсе не соответствует тому, что мы видим на самом деле. Это легко заметить, если обратиться к фотографии, в которой перспективные сокращения не соответствуют художественной перспективе.

Именно непосредственное изучение природы становилось ведущим методом китайских художников. Китайские мастера пейзажа и китайские анималисты занимают выдающееся место среди художников всего мира и зачастую не имеют себе равных среди современников-европейцев.

Живописец-миниатюрист осознает природу как замкнутый в своих пределах прекрасный сад. Он выделяет особо каждый цветок, который сияет в его произведениях как отшлифованный драгоценный камень; он заботится о предельной четкости и завершенности каждой детали, заполняя весь лист наподобие ковра равными и по интенсивной звучности четко отделенными друг от друга пятнами, утверждая тем самым плоскостность и определенность статичного изображения природы.

Китайский и иранский пейзажи – это словно два разных мира. Иранский – чувственный мир неги и наслаждения; китайский – мир философских раздумий. Бескрайняя широта пространства, глубина и ясность пропитанных туманной влагой далей, всегдашняя недосказанность и сдержанная сила чувств китайских картин заставляют зрителя воспринимать в них Мир в его единстве, где детали составляют лишь часть всеобщего[177].

Здесь напрашивается параллель с исламским искусством, в котором также сильно, а пожалуй, и в большей степени ощущается эта сконцентрированность на Единстве. Впрочем, в исламском искусстве этот принцип, так сказать, более синтетичен; необходимость передачи идеи Единства не требует концентрации на отдельных, конечных формах Бесконечного.

Своей безлюдностью, широтой пространства, прозрачностью красоты китайский пейзаж отличен и от насыщенного цветом пейзажа русских икон, где природа, несмотря на свою фантастичность, всегда материальна и изображается лишь как фон, созвучный эмоциональному состоянию человека, которому определено центральное место.

Чрезвычайно интересна и китайская методика создания картин. Китайский художник создавал свою картину не по зарисовкам с натуры, а путем обобщения многовековых наблюдений, легших в основу определенных канонов. Построение пейзажа в большинстве случаев основано на нескольких традиционных принципах.

Само понятие «пейзаж» для китайских картин природы в известной степени условно. Восприятие природы и ее элементов в Китае в целом настолько всеобъемлюще, что почти все живописные жанры связаны с пейзажем. Многие из сцен, где изображены какие-либо детали природы, например стаи рыб, плывущих в глубокой прозрачной воде, ветка бамбука или распустившийся цветок, настолько близки по выраженному в них мироощущению к пейзажу, что их далеко не всегда можно расчленить. В том случае, когда наиболее значительное место отводится изображению цветов, птиц или животных, китайские художники относят подобные картины к так называемому жанру «цветов и птиц», как бы вычленяя из пейзажа еще один способ изображения мира природы[178].

При общности мировосприятия и стиля каждый из этих жанров имеет свою специфическую настроенность и особое эмоциональное звучание. Жанр «цветов и птиц» (хуа-няо), так же как «горы-воды», получил огромное распространение уже в VIII–XII веках и сохранил свою жизнеспособность до наших дней. Иногда произведения этого жанра писались на веерах, альбомных листах и почтовой бумаге.

Китайский художник в пору расцвета средневекового искусства, прежде чем писать свои картины, подобно естествоиспытателю, с бесконечной тщательностью изучал природу во всех ее мельчайших проявлениях. Его творческий метод основывался не на прямой передаче натуры, а на многолетней тренировке зрительской памяти и на копировании образцов (в сущности, именно поэтому сохранились многие выдающиеся произведения китайской живописи), на бесконечном повторении одних и тех же мотивов в различных аспектах и видах. Приближая к зрителю микромир природы (имеется в виду жанр «цветы-птицы»), художник помогал ему постигать все ее слагаемые.

В пейзаже «гор и вод» природа, напротив, отдалена от зрителя, который ее созерцает издалека. Китайские художники, которые, по мнению некоторых европейских специалистов, не подошли к открытию законов линейной перспективы, выработали свои особые принципы, помогающие создать иллюзию огромного пространства. Живописец смотрит на открывающийся перед ним вид как бы с высокой скалы, отчего горизонт расстилается перед ним необыкновенно широко. Автор картины словно находится одновременно и над землей, созерцая ее с высоты «птичьего полета», и будто видит перед собой еще более высокие горы, поднимая горизонт в бесконечную даль. Сама вытянутая форма свитка способствует такой передаче пространства.

Для того чтобы создать впечатление дальних и ближних расстояний, художник делит свой пейзаж на несколько планов, высоко поднятых один над другим. Таким образом, дальние предметы оказываются самыми высокими.

На переднем плане обычно размещены группы крупных предметов, скалы, деревья, иногда строения. Эти детали первого плана служат некоей масштабной единицей, с которой соотносятся все окружающие части пейзажа и расстояния. От этой ясной и чрезвычайно четко изображенной группы художник отделяет планы либо водным пространством, либо туманной дымкой, так что между передним и задним планами создается воздушный прорыв, разделяющий их расстояние, кажущееся безмерно большим. Стоит отметить, что воздушный прорыв здесь соотносится с ролью воздуха ци в китайской философии. Воздушное или водное пространство связывает в единое целое разрозненные части пейзажа, сливает их в единый ансамбль.

Для того чтобы усилить впечатление грандиозности Мира, живописец беспрерывно противопоставляет малые формы большим. Деревья кажутся огромными рядом с крошечными фигурками людей у подножия, но если зритель бросит взгляд ввысь, то увидит, что и эти деревья ничтожны по сравнению с махинами нависших скал, на вершинах которых сосны и ели выглядят былинками.

Так, путник, бредущий по горной тропе, занимает крошечное пространство: включенный в пейзаж, он сам может видеть только малую его часть, поскольку изображенная природа бесконечно больше и шире, чем может охватить человеческий глаз. Однако зритель, глядя на неспешно движущуюся фигуру, осознает благодаря ей окружающее пространство так, словно ему пришлось взглянуть на землю с гигантской высоты и переосмыслить все ее привычные глазу масштабы[179].

Китайским художникам в своих пространственных пейзажах удалось передать чувство духовного подъема и ощущение вечности, которое испытывает обычно человек, находящийся высоко в горах и созерцающий дали. Так, излюбленной темой является изображение одинокого даосского монаха-мудреца в горах.

Очень важное место здесь занимает Пустота (Небытие), понимаемая в философско-религиозном смысле. Эта идея, восходящая к древнейшим временам, получила свое оформление в даосизме. Пустота – в центре всего; она представляет единственную в своем роде трансцендентную Сущность. В китайской пейзажной живописи все эти элементы – горы, деревья и облака – существуют только для того, чтобы через контраст подчеркнуть Пустоту, из которой они, по-видимому, возникли в одно мгновение и от которой отделились, подобно эфемерным островкам. Эта Пустота оставляет свой отпечаток на разных уровнях реальности в качестве неопределенности, бесформенности, бестелесности.

Скалы здесь задуманы как восходящее движение Земли; деревья определены не столько своими статическими очертаниями, сколько структурой, которая обнаруживает ритм их роста. Космическое чередование ян и инь, активного и пассивного, очевидно в каждой форме композиции.

Итак, в данном стиле живописи нет определенной перспективы, сводящейся в единственную точку, но ощущение пространства возникает благодаря своего рода «поступательному созерцанию». Когда смотришь на «вертикальный» свиток, висящий на уровне сидящего зрителя, взгляд поднимается по планам, как по ступеням, от нижней части изображения до самого верха; «горизонтальный» свиток по мере его рассматривания развертывается из конца в конец. И взгляд следует «поступательному движению» и не отделяет целиком и полностью пространство от времени, и по этой причине оно ближе к настоящему переживанию, чем перспектива, искусственно приостановленная на единственной «точке зрения». Более того, все традиционные искусства, каков бы ни был их опыт, ведут к синтезу пространства и времени.

В китайской живописи находят свое выражение принципы даосско-буддийского искусства, которое не обозначает источник света через игру света и тени. Тем не менее китайские пейзажи наполнены светом, проникающим сквозь каждую форму, подобно божественному океану с жемчужным свечением: это блаженство Пустоты (санскр. шунья), которая светла благодаря отсутствию всякой тьмы.

Китайский (как и японский) художник никогда не изображает Мир наподобие законченного Космоса, и в этом отношении его видение отличается от видения уроженца Запада, чья концепция Мира всегда более или менее «архитектурна». Китайский художник является созерцателем, и для него Мир, словно созданный из снежинок, быстро кристаллизируется и быстро растворяется. Поскольку он никогда не перестает осознавать «не-проявленное», то наименее плотные формы (воздух – ци) для него ближе к Реальности, лежащей в основе всех явлений, отсюда тонкая передача атмосферы, которая восхищает нас в китайских изображениях тушью и акварелью.

Делались попытки связать этот стиль с европейским импрессионизмом, не обращая внимания на то, что их отправные моменты различаются в корне, несмотря на известные несущественные аналогии. Когда импрессионист делает условными характерные и устойчивые контуры вещей, предпочитая мимолетное воздействие (впечатление воздушного пространства), то это происходит не потому, что он ищет присутствие космической реальности, стоящей выше индивидуальных объектов, но, напротив, потому, что пытается создать субъективное впечатление, как бы мимолетно оно ни было; в этом случае эго с его полностью пассивной и эмоциональной чувствительностью искажает изображение.

Китайская (прежде всего даосская) живопись, напротив, в своем методе и в своей интеллектуальной ориентации избегает порыва разума и чувств, жаждущих индивидуального утверждения. Согласно принципам китайской живописи, мимолетность Природы со всеми ее неподражаемыми и почти неуловимыми качествами не является в первую очередь эмоциональным переживанием, то есть волнение, порожденное Природой, в любом случае не эгоистично и даже не гомоцентрично (не антропоцентрично), его вибрация растворяется в безмятежной тишине созерцания.

Как отмечает Титус Буркхардт, говоря о китайском пейзаже, «чудо мгновения, остановленное ощущение вечности, открывает изначальную гармонию, которая обычно скрыта под субъективной непрерывистостью сознания. Когда пелена внезапно разрывается, до сих пор не наблюдаемые взаимоотношения, связывающие воедино все существа и явления, обнаруживают сущностное единство»[180].

Отдельное изображение может представить, например, двух цапель весной на берегу ручья; одна из них пристально вглядывается в глубины вод, другая прислушивается, и своими мимолетными, но статичными позами они таинственным образом едины с водой, изогнутым на ветру тростником, с горными вершинами, всплывающими над туманами. Так, в одном аспекте девственной Природы Вечное, подобно вспышке молнии, коснулось души художника.

Становление китайской пейзажной живописи в VI–X веках

Для китайской культуры с древних времен был характерен культ Природы. Одним из самых ранних философских учений, обобщивших первые научные познания о Мире и имевших большое значение в дальнейшем развитии культуры Китая, был даосизм, распространившийся между VI–III веками до н. э. Основным законом Дао считалась изменчивость: постоянное движение процессов в Природе и переход их в свою противоположность[181].

Основой пяти элементов (воды, огня, дерева, металла и земли) является ци, то есть воздух или эфир, а источником этих всевозможных взаимодействий являются противоположные силы ян (мужское, активное, твердое начало – свет или Небо) и инь (женское, пассивное, мягкое начало – тьма или Земля).

Вместе с ци Дао составляет основу Мира. Дао отражает сущность Природы. Все явления, происходящие в Природе, даосизм соотносил с человеческими качествами и поступками, которые, будучи включены в единую цепь движения, должны неукоснительно вытекать из логики законов Природы. В Средние века это отношение человека к Природе приняло форму особого поэтического поклонения, нашедшего свое выражение в литературе и живописи.

Древнейшее учение в Китае – конфуцианство, являвшееся основным законодателем в вопросах государственной политики и общественной морали, но в противоположность даосизму, уделявшему небольшое внимание изучению законов самой Природы, тем не менее, заимствовало идею Дао для проповеди существующих законов сословного разделения людей. Решающее значение в этом учении отводилось принципу ли, то есть определенному порядку отношений, воплощающих волю Неба.

Культ Природы и ее религиозно-философское осмысление в значительной мере определили образный строй древнего и средневекового китайского искусства, и в частности пейзажной живописи.

В IV–V веках повсеместное и широкое распространение в Китае получил пришедший через Центральную Азию из Индии буддизм направления махаяны. В IV–V веках буддизм как единое и чрезвычайно гибкое вероучение завоевал в стране ведущие идеологические позиции.

Буддийская проповедь достижения мудрости и очищения духа путем созерцания Природы слилась в большой мере с даосскими пантеистическими воззрениями. Одновременно с буддийской литературой развивается и чисто национальная линия литературы, нашедшая яркое выражение в поэзии.

Наиболее органично, цельно шло в это время развитие светской станковой живописи. Многие черты ханьских[182] рельефов и росписей послужили основой в создании единой и непрерывной линии дальнейшего формирования китайской живописи.

Картины IV–VI веков имели уже определившуюся форму вертикальных и горизонтальных шелковых свитков. Они писались тушью и минеральными красками и сопровождались каллиграфически выполненной надписью.

Именно к этому периоду (VI–X вв.) относится подлинное слияние живописи и каллиграфии. Знаменитый каллиграф IV века Ван Си-чжи изобрел метод написания иероглифов единой линией. При таком способе кисть скользила от знака к знаку, почти не отрываясь от бумаги.

Китайское иератическое искусство

Хотя искусство китайского пейзажа, полное намеков, существует прежде всего для самого художника, оно является методом самореализующейся интуиции, и в качестве такового оно принято и развито дхьяна-буддизмом[183], который можно рассматривать как синтез даосизма и буддизма.

Техника живописи индийской тушью с ее каллиграфией текучих знаков, достигающей своего совершенства лишь в работах высочайшей интуиции, гармонирует с интеллектуальным стилем дхьяна-буддизма, который всеми своими средствами стремится вызвать после внутреннего кризиса внезапное озарение. Художник, следующий методу дхьяна, должен поэтому заниматься каллиграфической живописью до тех пор, пока не овладеет ею, а потом должен забыть ее. Подобным же образом он должен сосредоточиться на своем предмете, а потом отделить себя от него; тогда лишь одна интуиция станет управлять кистью.

Китайской живописи присуще представление о том, что поглощенность умом, или, точнее, пристрастным и озабоченным мышлением, препятствует раскрытию «инстинктивных» способностей души во всей подлинной их щедрости.

Так, в японском искусстве стрельбы из лука вдохновленный дзэном стрелок попадает в мишень, не целясь в нее. Вмешательство рассудка губительно воздействует на природный гений. Иллюстрацией тому служит китайская сказка о пауке, который вопрошает сороконожку, как она ухитряется передвигаться, не запутывая своих ножек; сороконожка начинает размышлять – и вот она уже не в состоянии двигаться…

Считается, что интуиция художника может выявить некие качества, подразумеваемые в его модели, но строгое соблюдение традиции и вера способствуют увековечению сакрального характера искусства.

Что касается пейзажной живописи, то неизменные правила искусства указывают на то, что мастер менее заинтересован в изображении предмета, чем в художественном процессе как таковом. Прежде чем сосредоточиться на своей работе, или, точнее, на своей собственной сущности, лишенной образов, художник-ученик дзэн (чань) должен со всей тщательностью подготовить свои инструменты и расположить их так, как для обряда. Предельная обусловленность его движений заранее предотвращает вторжение любого индивидуалистического «импульса». Таким образом, творческая спонтанность реализуется в пределах освященной основы.

Т. Буркхардт сопоставляет иератическое (буддийское) искусство и китайскую пейзажную живопись. Напомним, что буддизм имел и имеет сильные позиции в духовной жизни Китая. «Эти два изобразительных искусства объединяет то, что оба они выражают прежде всего состояние бытия во внутреннем покое. В иератическом искусстве это состояние внушается позой Будды или бодхисатвы и формами, исполненными внутреннего блаженства, тогда как пейзажи выражают подобное состояние благодаря “объективному” содержанию сознания, созерцательному видению мира»[184]. Необходимо отметить, что медитация на созерцаемые Землю и Небо, несомненно, является наследием даосизма.

Метод дхьяна, непосредственно отражающийся в искусстве, заключает в себе, по словам Т. Буркхардта, один момент, который приводит к многочисленным сравнениям. Это та роль, которая «выполняется» в данном методе бессознательными, или «не-сознательными», свойствами души. Важно не путать «отсутствие сознания», или «безмыслие», дхьяна-буддизма с «подсознанием» современных психологов, поскольку состояние интуитивной спонтанности, реализуемое методом дхьяны, существует, очевидно, не «под» обычным индивидуальным сознанием, а, наоборот, «над» ним. Согласно буддизму, подлинная сущность бытия – это «отсутствие сознания», ибо оно не является ни «сознательным» в смысле обладания рассудочным умом, ни «бессознательным» и темным, подобно низшим перифериям души, составляющим подсознательное.

Тем не менее, с точки зрения этого метода, область «отсутствия сознания», или «не-сознательное», благодаря некоей символической связи включает в себя «бессознательное» в аспекте потенциальности; этот аспект лежит на том же уровне, что и инстинкт.

Когда внезапное озарение пронизывает индивидуальное сознание, пластическая сила души стихийно реагирует на сверхразумную деятельность праджни[185] точно так же, как в Природе в целом все движения по видимости бессознательны, хотя в действительности подчинены Мировому Разуму. Природа подобна слепцу, который действует в том же духе, что и человек, одаренный зрением; его «бессознательное» является всего лишь частным выражением мирового «не-сознательного».

Некоторые специалисты полагают, что дальневосточная пейзажная живопись сродни искусству расположения домов, храмов и городов наиболее благоприятным образом в любом специфическом природном окружении. В сущности, это искусство систематизировалось в наиболее полной мере в китайской доктрине «ветры и потоки», которая представляет собой форму сакральной геометрии. Основанное на традиции ориентации, оно совершенно по своей природе и направлено на сознательное изменение определенных элементов пейзажа с тем, чтобы вызвать к жизни его позитивные качества и нейтрализовать вредные влияния, являющиеся следствием хаотических аспектов Природы.

Эта ветвь китайской традиции была также ассимилирована дхьяна-буддизмом, который становится дзэном в Японии и развивается там до степени совершенства.

Специалисты полагают, что в чаньской живописи была найдена наиболее отвлеченная от конкретики природного мира форма воплощения пейзажности, которая, по сути, стала выходом за изобразительные рамки живописи. Синтезировав различные аспекты китайской живописи, чаньские художники (Лян Кай, Ин Юй-цзян, Му Ци и др.) обозначили принципиально новый уровень воплощения пейзажности в изображении. Ее образность выявлена через чаньское представление о пустотной сути феноменального мира и самого сознания человека в результате влияния буддийской метафизики на мировоззрение средневековых китайцев. По сути, живописная пустота в чань-буддийских свитках была инструментом объективации для художника и средством обретения зрителем особого внутреннего видения, которое возникает только при вхождении в измененное состояние сознания.

Открытый чаньскими мастерами уровень представления пейзажности на изобразительной поверхности как состояния ее развоплощенности, когда проявляется пустотная основа мира, является радикальным, фактически выходящим из живописных рамок в сугубо метафизическое поле, что в целом соответствует иллюзорному характеру буддийского искусства как феноменального способа передачи универсального знания[186].

Ранние китайские трактаты о живописи

Уже в далекие годы Средневековья китайские мастера живописи зафиксировали результаты своих эстетических открытий в многочисленных теоретических правилах написания картин. Законы перспективы и их понимание в трактатах китайских живописцев звучат как стихотворения, где сами правила превращаются в воспевание величественной красоты Мира, стройное созвучие которого открылось глазам поэта-живописца. Очень характерно в этом отношении стихотворение знаменитого поэта-живописца VIII века Ван Вэя[187]:

Далекие вершины – без ртов,

далекие деревья – без ветвей.

Далекие вершины – без камней:

они, как брови, тонки – неясны.

Далекие теченья без волны:

они – в высотах, с тучами равны.

Такое в этом откровенье!

Одним из наиболее известных теоретиков раннего Средневековья был Се Хэ (V в.). Сохранилась лишь его работа «Записи о классификации старой живописи», которая известна также как «Шесть законов живописи». Этот труд Се Хэ, являющийся древнейшим теоретическим трудом в области китайского искусства, послужил основой для дальнейшей эстетики Китая.

Работа Се Хэ состоит из шести кратких формул, связанных между собой внутренним смыслом. В каждой из формул первая часть фразы как бы дополняется и расшифровывается второй.

Первое, самое главное правило гласит: «От звука духа – движение жизни» (или иначе – творческий дух должен отождествляться с космическим ритмом). Имеется в виду, что живописец должен испытывать в процессе творчества особое внутреннее напряжение, такую концентрацию духовных жизненных сил, чтобы в момент работы он источал жизненный трепет, наполняя им произведение, сообщая ему часть своего ци.

Этот термин в Средние века приобрел значение духовной жизненной силы материального мира. Именно это преобразованное представление о ци утвердилось в китайской средневековой эстетике. Применяя понятие ци, Се Хэ поставил вопрос об образной сущности, выразительных задачах и духовной значимости искусства, ставших в то время главными для определения его подлинной ценности.

Во втором пункте говорится о том, что мастер должен в совершенстве владеть кистью. В трактате это выражено следующим образом: «Кисть должна выявлять сокровенную структуру образа»; мастер должен «владеть структурно-костным методом как способом употребления кисти». Другими словами, линии его картины должны быть крепкими и исполненными внутренней силы, темперамента. Он должен уметь выявить своей кистью духовную структуру образа, раскрывая за внешним костяком невидимое существо характера.

Третье правило: «Сходство должно устанавливаться контурами». Изображение объекта достигается путем изображения формы, контур сообщает форме ее линии, облик.

Четвертое правило: «Особенности предметов передает цвет». Имеется в виду соответствие типу вещей при нанесении красок. Китайские мастера поясняют, что художник должен тщательно изучать природу и отражать ее в живописи.

В пятом пункте («Расположение и планировка») утверждается, что художник должен уметь располагать и планировать композицию своих произведений, чтобы в них ощущалось гармоническое равновесие.

В шестом пункте («Передача как копирование») говорится, что живописцу необходимо добиться совершенства в копиях со знаменитых шедевров не путем сухого подражания, а путем овладения материалом.

Итак, в основе произведения лежит ритм, изначально выраженный посредством структуры линии, а не статический план и не пластические контуры вещей, как в случае традиционной живописи Запада.

Важно отметить, что эти лаконично выраженные правила уже в V веке суммировали известный опыт многих предшествующих поколений.

Характерные для средневекового миропонимания поиски взаимосвязей между всеми явлениями, стремление выразить внутреннюю сущность Мироздания породили в искусстве многообразие законов и правил. Так, известный художник IV–V веков Цзун Бин говорил, что свое непосредственное восхищение красотой Мира он понимал в характерном для Средневековья философском плане, как проявление Дао или движение жизни, тех общих духовных законов, что наполняют Вселенную.

В своем трактате «Предисловие к изображению пейзажа» Цзун Бин писал: «Созерцание природы очищает дух и помогает человеку постичь Дао, заключенное в красоте реальных форм пейзажа». «Пейзаж материален, но он постигается духом… Цель творчества – передать дух посредством искусства. Дух бесконечен и бесформен, но он присутствует во всех вещах. Он покоится в разуме священномудрого и отражается в произведениях художника. Когда он (художник) напишет пейзаж, он также наполнится духом…»[188]

Творческий процесс и вдохновение художника и поэта Цзун Бин, так же как и Се Хэ, связывает с проникновением в духовную сущность Бытия, и пейзажный свиток он понимает как средство приближения к этой сущности.

Художники ранних периодов

Один из самых ранних китайских художников – Гу Кай-чжи (344–406). Самым поэтическим его произведением является свиток «Фея реки Ло», созданный в качестве иллюстрации к оде поэта Цао Чжи (192–232). Это – длинный, развертывающийся по горизонтали узкий свиток. Лирический сюжет, повествующий о духе молодой женщины, фее реки Ло, полюбившей земного человека, с которым она не может соединить свою судьбу, развертывается на фоне пейзажа, написанного прозрачными бледно-зелеными и светлыми коричнево-красными красками. Пейзаж соединяет всю композицию.

Изображение природы в этом произведении очень условно, соотношения пропорций людей, гор и деревьев не соблюдены, сами горы, омуты и романтический, полный тайн ночной пейзаж, описанный у Цао Чжи, не соответствует тому почти не связанному друг с другом фрагментами, которыми Гу Кай-чжи строит свою картину.

Весь ландшафт как бы состоит из условных знаков. Маленькие причудливые холмики, расположенные в несколько рядов друг за другом, означают описанные в поэме высокие и острые хребты скал, на уступах которых появляется прекрасная обитательница реки Ло. Широкая гладь воды также передана в виде узкого ручейка. Несколько тоненьких стволов изображают лесные чащи. И вместе с тем, несмотря на значительную условность изображения людей и природы, Гу Кай-чжи удалось передать фантастическую прелесть поэмы и тонкую поэтичность человеческих чувств, как бы сплетенных воедино с ландшафтом. Пожалуй, это один из первых опытов соединения поэзии и живописи в китайском искусстве.

Специалисты отмечают, что формирование пейзажа как самостоятельного жанра происходило между III и VI веками.

Другое произведение этого периода (конец VI в.) – свиток Чжан Цзы-цяна «Весенняя прогулка». Это – образец полихромной живописи; здесь единая панорама горной природы с широким пространством. Смысл китайского названия пейзажа, исходящий из древних культов гор и вод и религиозно-философского осмысления взаимодействия противоположных сил ян и инь, отчетливо выражен в этой картине.

Свиток «Весенняя прогулка» дает просторный вид на реку, обрамленную лесистыми горами. Мы видим округлые серо-голубые вершины скал, прочерченные бесчисленными тонкими линиями, обозначающими трещины и складки; постепенно уменьшаясь, они уходят вдаль, теряясь в туманной дымке. Благодаря тому что точка зрения ландшафта дается сверху, горизонт удаляется вглубь и водное пространство, окаймленное скалами, кажется особенно большим. Построение картины типично для раннего китайского пейзажа с его четкой схемой расположения планов, графической остротой и цветовой звучностью повторяющихся силуэтов. Вся композиция строится на динамическом линейном ритме повторения одних и тех же форм в разных, довольно резко сопоставленных масштабах и вариантах.

Благодаря воздушному разрыву между планами и ритму удаляющихся скал и холмов создается впечатление известной просторности ландшафта.

Присутствие людей оживляет природу, делает ее обитаемой. Однако в этом пейзаже, передающем мировоззрение китайского Средневековья, доминирующее значение имеет Природа, в которую человек включается лишь как часть ее.

Пейзажная живопись в эпоху Тан

VI век с его новым восприятием искусства и все подготовившей эстетикой предшествующих столетий явился преддверием подлинного расцвета и пейзажной живописи, временем, когда философские размышления и эстетические переживания, сосредоточенные вокруг Природы, впервые получили широкие возможности своего воплощения в творчестве.

Пейзаж становится одним из подлинно ведущих жанров в пору образования могущественного государства Тан (618–907), достигшего в VII–VIII веках своего подъема.

Это был период блестящего расцвета средневековой культуры не только Китая, но и других стран, в том числе Японии и Кореи. В годы правления Танской династии была изобретена ксилография, открывшая возможности книгопечатания.

Впервые была основана литературная академия Ханьлинь, где объединялись ученые, живописцы, поэты, такие как Ван Вэй, У Дао-цзы, Ли Сы-сюнь, Ли Бо, Ду Фу, Хань Юй и др. Были организованы учебные заведения шести типов. Учащиеся изучали классические конфуцианские книги, поэзию, музыку. Почти все образованные люди того времени владели стихосложением. Знание поэзии являлось обязательным требованием для участия в государственной службе.

Танская поэзия открыла собой новую страницу в истории не только китайской, но и мировой литературы. Собрание танских стихов, составленное в XVIII веке, насчитывает 900 томов и включает произведения, написанные более чем двумя тысячами поэтов. Поэзия становилась не только искусством, как в прошедшие периоды, но и сложной наукой, требующей знаний истории и мифологии, большого мастерства, где поэтический вымысел и фантазия сплетаются с целой сетью литературных и философских ассоциаций.

В танское время поэзия и живопись сближаются чрезвычайно тесно, они как бы заимствуют друг у друга выразительные средства. С необычайной лаконичностью, всего несколькими иероглифами изображает поэт Ли Бо – тонкий живописец слова – широкие пейзажи. Поэзия, кстати, во многом предвосхитила пути развития пейзажа, она, по мнению многих исследователей, была ведущим элементом по отношению к живописи. Стихи Ли Бо, как и других поэтов-каллиграфов, создают художественно-зрительный образ, где все продумано, вплоть до динамики линий, и вместе с тем поражают законченностью и свободной простотой мысли. По мнению исследователей, стихотворения танских поэтов являются законченными пейзажами, сотканными из тонких намеков и символов.

В качестве характерного примера так называемой «пейзажной живописи» приведем два стихотворения двух разных авторов[189].

Ли Бо (701–762). «Белая цапля»:

Вижу белую цаплю

На тихой осенней реке,

Словно иней, слетела

И плавает там вдалеке.

Загрустила душа моя,

Сердце – в глубокой тоске.

Одиноко стою

На песчаном пустом островке.

Ван Вэй (699–759). «Радости сельской жизни»:

После ночного дождя

Каждый цветок тяжел,

Ивы и тополя

Ярче зазеленели.

Осенние лепестки

Слуга еще не подмел,

И гость мой – горный монах –

Все еще спит в постели.

Здесь мы наблюдаем прием раскрытия человеческих чувств через пейзаж, употребляемый в танских стихах, который сложился на основе характерного для Китая философского пантеистического мировоззрения.

Буддизм, бывший основной идеологией танского государства и достигший своего наивысшего расцвета, также поддерживает идею слияния человека с окружающим миром природы, идею уединения и отшельничества.

Мысль о познании смысла жизни и проникновения в тайны Вселенной в горах, среди уединенной природы, высказывалась и раньше, в даосских учениях. Но в танское время человек открывает ее поэтический дух, погружаясь в созерцание далей.

Многие танские поэты, подобные знаменитым Ван Вэю и Ли Бо, становились монахами, странствовали в горах среди природы, считая себя носителями идей буддизма и даосизма. И в то же время и Ли Бо, и Ван Вэй были глубоко светскими, «мирскими» людьми, государственными чиновниками, которых волновали судьбы отечества и которые любили природу как ищущие красоту поэты. Такое состояние было характерно для танского периода.

Многие видные деятели культуры той эпохи (VIII–IX вв.), например Юань Чжэнь (779–831) и Хань Юй (768–824), выступали против идей буддизма. Они были сторонниками возрождения конфуцианских взглядов на литературу как носительницу общественного мнения.

В период Тан в истории китайского искусства можно говорить о сложившихся и имеющих свои установившиеся принципы разнообразных видах и жанрах живописи. Светская живопись этого периода, существовавшая независимо от религиозной, разделилась на самостоятельные жанры.

Появляются труды, посвященные живописи, к каждому жанру предъявлялись свои требования, для каждого разрабатывались свои правила. Большая часть высказанных в это время требований была тщательно сохранена традицией на протяжении дальнейшего развития искусства феодального Китая.

Танских пейзажей сохранилось так мало, что имена и биографии многих художников, их стихи и мысли, равно как и описание их картин, нам известны лучше, чем сами картины.

Наиболее знаменитыми пейзажистами этого времени считались два представителя семьи Ли – живописцы Ли Сы-сюнь (651–716) и его сын Ли Чжао-дао. Оба работали при императорском дворе. Ландшафт для них являлся цельным и самостоятельным миром.

Именно танский пейзаж впервые разрешает задачу показа грандиозного могущества Природы. Пейзажи Ли Сы-сюня и Ли Чжао-дао написаны интенсивными синими, зелеными и белыми красками, резко выступающими на золотисто-коричневом фоне свитка силуэтами и обведены по контуру золотистыми линиями. Здесь уже наблюдается стремление к скрупулезному освоению деталей и одновременно к восприятию натуры как фантастического космического ландшафта.

В сохранившейся до нас приписываемой Ли Чжао-дао картине «Путешествие императора Мин-хуана в Шу» живописец строит композицию на сочетании огромных, словно устремленные кверху копья, условных горных вершин с крошечными деревьями у их подножия, а также на противопоставлении масштабов природы еле заметным фигуркам путников. Основой динамики картины является линейный ритм. Линия, тонкая и графическая, резко очерчивает все силуэты.

Здесь – большое стремление к пространственности. Но это подчеркивает не столько дальние просторы, хотя картина и делится на несколько выработанных традиционных планов, сколько невероятную высоту гор. Зритель видит их так, словно сам с вершины горы смотрит в ущелье, что и рождает у него ощущение глубины. Еле намеченные крошечные деревья на вершинах подчеркивают неприступность этих вершин для человека.

Здесь еще только намечается воздушная среда, которая, отделяя первый план от последующих, создает ощущение бесконечной дали в пейзажах мастеров более позднего времени. Столь любовно выписанные человеческие фигуры вне природы не имеют самостоятельной значимости. Они как бы составляют ее микроскопическую часть, включаясь в нее и подчиняясь ее настроению.

Для создания наиболее лирических, возвышенных и обобщенных образов природы в живописи на свитках художники танского времени применяли технику так называемой монохромной туши, в основу которой были положены как каллиграфические свойства линии, так и принципы живописной нюансировки. Они писали одной черной тушью, достигая при помощи размывов большого богатства тонов. Самыми известными мастерами в этой области были У Дао-цзы и поэт-живописец Ван Вэй.

У Дао-цзы – одна из самых прославленных и легендарных фигур в истории китайской живописи. Ни об одном художнике периода Тан не сохранилось столько восторженных отзывов. О нем говорили, что он был единственный мастер, в творчестве которого воплотились все шесть принципов Се Хэ. Все его произведения погибли в конце танского времени. Сохранились лишь описания его картин.

Ван Вэй, считавшийся последователем художественной манеры У Дао-цзы, интересен тем, что с его именем связано становление монохромного пейзажа, определившего специфическое направление стиля китайского искусства живописи. Его картины дошли до нас лишь в поздних копиях.

Даже дошедшие до нас поэтические названия композиций Ван Вэя определяют новую направленность его исканий: «Поэтические чувства, навеянные покрытой снегом рекой», «Прощальная трапеза среди снега», «Любование рекой, покрытой снегом», «В горах появились желтые сливы» – здесь заключен тот эмоциональный поэтический подтекст, который расширяет сферу зрительских образов, сообщая картине дополнительную прелесть.

Особенность картин Ван Вэя состоит в присутствии большой воздушной пространственности, созданной путем разнообразия оттенков черной туши, размывы которой дают возможность более тонко и плавно, чем в многоцветных картинах, противопоставлять дали и масштабы разных планов. Он умел объединять предметы воздушной дымкой, создающей ту градацию нюансов, которая помогает воспринять разрозненные элементы как единое пространственное целое.

В длинном свитке «Просвет после снегопада в горах у реки» нет ни сияющего великолепия красок, ни фантастической нагроможденности горных вершин, которые придают пейзажам этих живописцев особую мажорную звучность. Ван Вэй – лирик, он предпочитает изображать природу как место покоя и тишины, как место уединения (рис. 46).

У Ван Вэя черные оголенные ветви деревьев и темная холодная пелена воды на переднем плане особенно выделяют белую поверхность снежного покрова, смягчающего очертания горных вершин. Все застыло. Эта картина – как бы образ зимы, сковавшей всю Землю.

Рис. 46. Ван Вэй «Просвет после снегопада в горах у реки»

И в то же время его картины не являются чем-то отличным по своему стилю от традиций танских многохромных пейзажей. Пространственность и цельность в его свитках сочетаются с декоративной четкостью линии и тщательностью отделки, кулисным расположением плоских гор, что сближает его с манерой других живописцев танского периода.

Ван Вэй как бы предопределил пути новой живописной эпохи, когда жизнеутверждающая красочность и фантастика, присущие танским художникам, сменились поисками более глубоких отношений и поэтических раздумий.

Ван Вэй-живописец сумел в своем творчестве максимально приблизиться к Ван Вэю-поэту с его философской глубиной мысли и возвышенной красотой чувств.

Пожалуй, именно танский пейзаж положил начало подлинному интересу к духовному миру человека, своеобразно осмысленному и переданному через мир природы.

Говоря в целом о китайской пейзажной живописи танского периода, мы отмечаем характерную для нее чрезвычайную глубину и внутреннюю сложность. Это свойство китайского пейзажа, несомненно, связано с тем, что все живописцы той поры были и поэтами, и философами. В сущности, китайская пейзажная живопись необыкновенно философична. Она представляет как бы размышления живописцев-мудрецов о Природе, Мире, человеке в этом Мире.

«Пять династий» (907–960)

Это – период междоусобной войны, которая привела к образованию множества локальных центров, одним из которых, в частности, был Сычуань – центр производства шелковых тканей.

Изображение природы становится главным средством выражения возвышенных чувств («горы-воды»). Стремление Ван Вэя отобразить одноцветной тушью гармоническое лицо природы получило свое завершение в монохромном ландшафте периода «Пяти династий». Почти все пейзажи этого времени написаны в единой тональности. Даже цветные пейзажи близки монохромным и по выраженным в них чувствам, и по мягкой гармонии красок, отличных от звучной яркости пейзажей Ли Сы-сюня. В них нет подробной описательности и детализации, которые ощущаются во всех танских пейзажах, в том числе и у Ван Вэя.

Здесь – новое соотношение человека и Природы, которая, как правило, изображается почти пустынной. Масштаб самой Природы становится еще грандиознее по отношению к человеку – одиноко бредущему в горах путнику или рыбаку, еле ощутимые фигуры которых усиливают ощущение космической бесконечности Мира.

Идея художника здесь состоит в отражении идеи о Мире – носителе духовного единства, о красоте природы, отражающей гармонию Вселенной.

Пространство, по-новому осмысленное художником, становится символом безграничности Мира, постичь которую может лишь творческий разум, а не обычный взгляд художника.

Цзин Хао (конец IX – первая половина X в.) – философ и поэт-живописец. Его трактат «Записи о правилах работы кистью» – это изложенные в образной форме диалога между юным художником и мудрецом-отшельником мысли автора о творческих путях живописи.

«Художник спросил отшельника, что представляет собой живопись:

– Это изображение внешней красоты в сходстве. Не так ли?

Почтенный муж возразил:

– Нет, не так; живопись – это умение изображать, выражать формы вещей схватывать подлинную сущность. Внешняя красота не может быть воспринята как реальность. Тот, кто не понимает этого, достигнет лишь случайного подобия, но его живопись не будет содержать истинной правды.

Художник:

– Что такое подобие и что такое правда?

Старец отвечал:

– Подобие может быть достигнуто без дыхания жизни, но когда достигнута подлинная правда, полностью раскрыты и дух и сущность. Когда кто-нибудь пытается передать дыхание жизни через внешнюю красоту форм, жизнь уходит из изображения и оно мертво»[190].

Старец поведал юноше и о существовании шести основ живописи, необходимых для творчества: ци (дыхание жизни), юнь (отзвук), сы (идея), цзин (вид, природа), би (кисть), мо (тушь).

«Старец сказал: “Есть два вида недостатков в живописи. <…> Те, что зависят от форм, и те, что от них не зависят. <…> Если недостатки зависят не от форм, а подавляют подлинный отзвук дыхания жизни, они искажают и сами объекты. Тогда, как ни активны кисть и тушь, все в этой картине будет мертво. Такое грубое искажение не может быть исправлено”»[191].

Рис. 47. «Рыбак в зимний день»

Трактат Цзин Хао отражает отношение к искусству живописцев Китая зрелого Средневековья. Здесь вновь переосмысливаются и приспосабливаются к эстетическим и мировоззренческим требованиям своего времени известные шесть законов живописи Се Хэ.

Подлинных пейзажей периода «Пяти династий» до нас дошло очень мало, несмотря на значительное количество известных нам имен живописцев: Цзюй Жань, Лу Хуан, Дун Юань и др. (рис. 47).

Уже в конце периода Тан возник своеобразный жанр живописи, тесно сплетающийся с пейзажем, – «живопись цветов и птиц» («цветы и птицы») и его развитие – «живопись растений и насекомых» («растения и насекомые»). В X веке он стал одним из самых тонких разнообразных проявлений средневекового пантеизма.

Особенно много художников работали в этом жанре на юге страны, в провинции Сычуань, где процветало искусство художественной вышивки и ткачество.

Живший на рубеже танского времени и «Пяти династий» поэт, каллиграф и философ Сыкун Ту, проповедник даосских и буддийских воззрений, поясняет в своем трактате-поэме глубокий символический смысл каждого цветка, растения, птицы, дающих поэту творческое вдохновение:

«Прекрасная природа также может своей пышной роскошью и тонкой прелестью сообщить душе поэта соответствующее наитие, глядящее на познавшего его оком Вечно-истинного Дао. <…> Тонкий запах горных цветов участвует в извилинах творчества. Цветы опадают – конец весне и начало пышного лета. Их смерть совершается в полном безмолвии, но в присутствии поэта, живущего природой для своего вдохновения. Одинокое и высокое дерево напоминает высокое устремление духа над землей. Зеленые ели и сосны окружают со всех сторон дом погрузившегося в уединение и освободившегося от мира поэта. <…> Длинные бамбуки осеняют хижину поэта со всех сторон, и их звуки привлекают его восторженное внимание. В ивах живет яркая красота природы, и ее тень на извилистой тропе создает тонкое наслаждение. Лазурные цветы персика, усыпавшего дерево пышным блеском весны, дают образ пышному творчеству, а в красном цвете абрикосовых чащ есть то истинно роскошное убранство природы, которое понятно только просветленному. Опадают осенью листья, и грустный шум их аккомпанирует печальной душе поэта, исполненной мировой тоски.

Иногда птицы нарушают своим криком тишину этой немой природы и как бы оттеняют погруженность человеческого духа. Порхающая иволга оживляет картину пышной весны. И, наконец, величавый одинокий «святой» аист – символ даоса, освобожденного от жизни, парящего в высях Духа – есть та самая птица, с которой поэт как бы вместе летает в воздухе. Такова немая, мертвая для других и красноречивая для поэта природа»[192].

Наиболее известными из живописцев «цветов и птиц» середины X века были Хуан Цюань (900–965), Сюй Си и Чжао Чан.

Сюй Си, например, писал многочисленные картины с изображением бамбука, редких деревьев, разнообразных трав, цикад, бабочек и насекомых. Лотосы, поднимающиеся из темной воды, опадающие в воду листья или пышные цветы магнолии, водяные птицы – таковы его излюбленные сюжеты. Он покрывал светлыми, прозрачными красками нанесенные тушью контуры и давал легкую розовую подцветку по краям.

Мотивы композиций Чжао Чжана навеяны жизнью маленького сада – своего рода микрокосма, где он, уединившись от людей, наедине с природой наблюдал жизнь каждого отдельного растения.

Ранним утром он, обходя сад, брал в руки головки цветов, чтобы ощутить их осязаемую прелесть. В его пейзажах – изображение цветущей ветки дикой яблони с темной листвой, бархатистыми цветами и плотными бутонами либо ветви распускающегося жасмина.

Пейзажная живопись середины X–XIII века

Эпоха династии Сун (960–1279) – противоречивый этап в истории китайского искусства. Начальный этап сунского периода характеризуется борьбой в философии самых различных направлений. По мнению ряда исследователей, эпоха Сун, которая сменила период «Пяти династий», была подлинным «золотым веком» китайской живописи[193].

К XII веку наиболее ярким выразителем этого периода был Чжу Си (1130–1200), считавший, что основой всех вещей являются активная творческая сила ли – идеальное начало, властвующее над Вселенной, – и материальное содержание ци, подчиненное этому вечному творческому источнику. Ли формирует материю, предшествуя ей и наполняя ее. Ли также является божественной волей Неба, постижение которой составляет цель человеческого существования. Основой знания является исследование, наблюдение, однако целью знания он полагал проникновение в духовную сущность вещей. Учение Чжу Си – не конфуцианство; в нем духовное начало господствует, определяя существо Природы и человека, регламентируя связь мира Природы и этических норм поведения людей, устанавливая естественность и нерушимость иерархической системы феодального общества.

Одним из самых ярких представителей искусства периода Сун является Су Ши (1036–1101). Су Ши – блестящий поэт, мыслитель, каллиграф и художник. Вместе с тем он был и выдающимся политиком. В своих пейзажных стихотворениях он излагает конфуцианское духовное понятие сущности вещей, заключенной в их внешне доступной глазу материальной оболочке. В основе его теории – положение о скрытом от человека духовном смысле Природы[194].

Общее для всех областей культуры – стремление к познанию и проникновению в жизнь Вселенной, проявляемое в стихах, живописи и философии этого времени.

Почти все жанры живописи этого времени связаны с Природой. Для этого периода характерен расцвет жанра «цветов и птиц».

Сунские художники полагали, что духовное начало Природы выражено как в великих, так и в ничтожно малых проявлениях ее сил, находящихся в бесконечном движении и взаимодействии. Однако в отличие от прошлого сунский пейзаж гораздо теснее связан с человеком.

…Вот усталый путник подъехал к заброшенной стеле, на которой высечена древняя надпись. Кругом природа пустынна и дика. Гигантские корявые сосны оплели корнями голые скалы. Жизнь словно замерла в этом затерянном краю, куда неожиданная судьба завела путника, задумчиво созерцающего воздвигнутый кем-то в прошлом памятник. Это – монохромный пейзаж «Читающий стелу», созданный художником Ли Чэном. Фигура всадника сама является эмоциональным усилением образа Природы. Здесь нет традиционной композиции, построенной на сочетании гор, вод и дальних просторов, – всего лишь несколько острых камней и сосен да фигура путника (рис. 48).

Рис. 48. Ли Чэн «Читающий Стелу».

Картина художника начала XI века Сюй Дао-нина, изображающая расступившиеся горные острые пики, среди которых взору открываются бесконечные зовущие дали, волнующие своей неизведанностью. Длинный свиток Сюй Дао-нина «Ловля рыбы в горных потоках», развертываясь по горизонтали, представляет грандиозную композицию: острые горные вершины севера, покрытые редкой растительностью, каменистые мелкие реки, текущие по ущельям и соединяющиеся на переднем плане в большую гладь горного озера, – все объединено единым мощным ритмом, все построено на единстве многообразия Природы.

Черная тушь с размывами и золотистый ровный тон шелка помогают передать ощущение целостной неразрывности и протяженности Мира в его пространственной глубине.

Эпоха Сун. Живописец и теоретик Го Си

Одним из крупнейших мастеров и теоретиков в области пейзажной живописи раннего сунского периода был Го Си (ок. 1020–1090). Его сын, полководец, ученый и художник Го Сы записал высказывания отца, дополнив их своими воспоминаниями о нем. Этот документ, популярный в Китае и Японии, до сих пор сохраняет значение для понимания принципов китайской живописи.

До нас дошел трактат Го Си «Высокое послание лесов и потоков», обработанный впоследствии его сыном Го Сы. Го Си пишет, что «в живописи “горы и воды” существуют принципы, которые нельзя выразить грубо и поспешно»[195].

Го Си призывает художников к наблюдению нюансов и смен состояний природы в зависимости от времен года:

«Туман, окружающий горы, различен в разные времена года. Горы весенние легки и изысканны по очертаниям, они как будто улыбаются; летние горы сине-зеленые, как будто на них упали капли росы; горы осенние просторны и чисты, как будто украшены румянами (принаряжены); горы зимние грустны и спокойны, словно они погружены в сон.

Когда эти идеи выражены в картине, а изображение лишено мелочности (т. е. не перегружено деталями), атмосфера горного тумана передана удачно»[196].

Го Си пишет о необходимости знать правила перспективы. Он возражает против слепого подражания образцам прошлого, что особенно знаменательно для теории искусства сунского периода с его большой свободой и неутомимой творческой энергией: «Достижения прошлого должны быть внимательно изучены для того, чтобы художник мог создать свой собственный стиль». Он сопоставляет природу с человеком, одухотворяет ее, наделяет человеческими качествами: «Живописец должен отождествлять себя с пейзажем и созерцать его до тех пор, пока его существо не станет близким ему».

«Камни – кости природы, кости должны быть сильными, вода – кровь природы, она должна быть текучей».

Вот еще несколько высказываний Го Си[197]:

«Почему умные и добродетельные люди так ценят пейзаж? Потому, что среди гор и вод, питаемых почвой, произрастают деревья и травы, и даже скалы там веселятся, как малые дети. Потому, что в эти места удаляются от мира мудрые люди, изучающие жизнь; потому, что там резвятся обезьяны и летают аисты, громко крича от радости, которую дарует им природа.

…Но горе, если художник пишет пейзаж небрежно и равнодушно. Это то же самое, что закидать божество грязью или сыпать нечистоты в прозрачный ручей.

…Большой художник должен изучать принципы разных школ живописи. Так же точно, читая многие книги, мы узнаем мысли наших предшественников, что позволяет нам оформить наши собственные вкусы.

…Желающий изучить живопись цветов, пусть поместит цветущее растение в глиняный горшок и разглядывает его сверху; изучающий живопись бамбука пусть возьмет ветку бамбука и лунной ночью рассмотрит тень от нее на белой стене».

«Облака надо изображать, имея в виду время года. Весной они тихие и спокойные, мягкие. Летом густые, с зародышем грозы и бури. Осенью редкие, легкие, а зимой мрачные, свинцово-серые. <…> Очертания облаков различны и зависят от ветра: когда ветра нет, облака могут быть подобны дыму, в бурю легкое облако напоминает развевающееся платье».

По поводу жанра «горы-воды» Го Си пишет в своем трактате:

«Вода – это кровь гор, деревья и травы – их волосы, облака и туманы – их божественные одежды[198]. Вода – это зеркало гор, в котором отражаются брови и глаза домов, их изгороди; вместе с тем вода – это душа рыбаков. Вот почему горы особенно прекрасны, когда они рядом с водой. Они бывают приятнее и веселее, когда их оживляют дома, изгороди, свободные рыбаки. Таким образом сочетаются горы и вода.

Гора исполнена мощи. Она должна быть высокой и утесистой, с движениями, напоминающими движения человека, удобно расположившегося в величественной позе. <…>

Вода – существо живое: то она глубока и спокойна, то она кроткая и гладкая, а в другой раз обширная, как океан, вздутая, как мускулы. Она может быть резко изогнута, как крылья, может устремляться в стройном течении, может быть быстрой и сильной, как стрела.

Как богат ручей, текущий издалека! Он образует каскады, сплетает туманы на небе, низвергаясь на землю к удовольствию рыбаков. Радуются прибрежные травы и деревья. Они похожи на прелестных женщин под фатой из тумана, а иной раз они блестят и сверкают, как солнце, внезапно осветившее долину. <…>

Если гора кажется невысокой и находится не в отдалении – она на самом деле незначительная, наоборот, даже высокие горы вдали кажутся плоскими и невысокими. Если смотреть на гору с “соседних вершин”, то появляется плановое расстояние»[199].

«Идея планового расстояния – это мягкость в величии, подобно величию океана».

А вот несколько размышлений Го Си о живописи:

«Истинный художник должен посвятить себя красоте, быть кротким и великодушным. Мысли его должны быть приятными, подобными тем, которые называют “жирными, как масло”».

«Художник должен быть в состоянии не только понимать, но и воссоздавать в своем изображении мысли и эмоции других людей. Достигнув таким образом понимания других людей, он сможет держать их (своих зрителей) “на кончике кисти”».

«Если мысль становится подавленной, если впасть в меланхолию, если тобою овладела навязчивая идея – где уже тут работать и тем более чувствовать характер других».

«Пусть в доме царит тишина, и я нахожусь в самой отдаленной комнате, пусть окна будут раскрыты, а со стола стерта пыль и воскурены благовония, – но если десять тысяч вульгарных мыслей полезут в голову, я потеряю способность к возвышенному пониманию искусства, я не смогу творить».

«Иметь всегда только одну манеру накладывать мазки кистью – значит не иметь манеры. Пользоваться только одним видом туши – значит ничего не смыслить в рисовании тушью».

«Сортов кистей очень много: острые, круглые, жесткие, мягкие, подобные иголке или похожие на ножик».

«Иногда надо пользоваться светлой тушью, иногда черной, густой, иной раз жженой, иногда морского цвета или тушью, которая быстро стекла с камня (для растирания туши), иногда нужно прибавлять синьку, а то бывает необходима пыльная, долго валявшаяся в комнате тушь.

Светлая тушь, положенная 6–7 раз, образует густой тон, но этот тон не мертвый и сухой, а мокрый; густая и жженая туши хороши для штрихов (полос), форму сосен и угловатых скал ими не сделаешь, несмотря на их темноту. Набросав контуры, необходимо еще раз пройти синькой и тушью, тогда формы как бы освободятся от туманов и росы».

Как полагает П. А. Белецкий, нигде не сказано лучше о старинном китайском художнике, нигде лучше не изложены основные принципы старинного китайского пейзажа, чем у Го Си[200].

Вот что пишет Го Сы о том, как работал его отец:

«Го Си готовился к написанию картин как к большому празднику. Иногда он подолгу не брался за кисть. <…> Но по прошествии времени он вымывал руки, очищал и приготовлял тушечницу, брал лучшую кисть и прекрасную тушь, словно ожидая высокого гостя. Затем работал, не отрываясь, поглощенный своей деятельностью. Подразумевая под теми порывами вдохновения, которые как бы одухотворяли работу Го Си, “дыхание жизни” (ци юнь), нисходящее на подлинного мастера свыше»[201].

Го Си, по существу, раскрывает характерный для Средневековья творческий метод, основанный на длительном наблюдении, бесконечной тренировке зрительной памяти и накоплении опыта, позволявших впоследствии создавать произведения словно единым дыханием.

Го Си рисует и людей: небольшие по размеру фигурки людей, хижины, мостики, храмы – важный элемент его композиций.

Рис. 49. Го Си «Начало весны в горах»

До нас дошли немногие из картин Го Си, написанные в технике монохромной черной туши. Его картины отличаются большой свободой в передаче воздушного пространства. Воздух обволакивает все предметы в его композициях, делает их живыми и осязаемыми, уничтожает линейную плоскостность, присущую ранней конструктивной схеме китайского пейзажа.

Один из его шедевров – «Начало весны в горах». В вытянутом свитке неясные горы, расположенные в глубине картины, вырастают словно из облаков тумана, отделяющего их на гигантское расстояние от первого плана (рис. 49).

Законы перспективы, разработанные еще в танское время, в пейзажах Го Си достигают высокого совершенства.

Особая пространственность ощущается в другом горизонтальном свитке Го Си – «Осенний туман рассеялся над горами и равнинами». Передний план четок, словно с него уже сошел туман, тогда как далекие горы, пропитанные влажным воздухом, неясны, и трудно отличить на горизонте их призрачные вершины, выступающие из туманной пелены облаков. Го Си намеренно срезает верхний и нижний края картины, как бы позволяя фантазии зрителя расширить ее до бесконечности (рис. 50).

Рис. 50. Го Си «Осенний туман рассеялся над горами и равнинами»

Вместе с тем пейзажи Го Си не лишены большой доли условности. Плоские, то резко очерченные, то мохнатые вершины гор поражают взгляд своей причудливой фантастичностью. Человек здесь играет подчиненную роль. Он не проявляет себя в Природе ни активным участником, ни властителем Мира, он включается в нее, сливаясь с ее жизнью.

Другие известные авторы периода Сун

Творчество Го Си вовсе не являлось одинокой вершиной. Общий уровень развития пейзажной живописи в эпоху Сун был исключительно высок, как во время жизни Го Си, так и позже.

Еще в эпоху Пятицарствия в Нанкине была основана Кайфынская академия художеств. Го Си с молодых лет был ее членом.

Поэт и живописец Су Ши – еще одна выдающаяся фигура этого времени. Его творчество противоположно целеустремленности исследовательского духа Го Си. Он был противником академических приемов живописи, он находился в оппозиции к методу живописцев, входивших в состав Кайфынской академии.

Он проповедовал свободное творчество, основанное на скрупулезном исследовании деталей, не на тренировке и практике, а на умении путем интуиции, с помощью дарованного свыше вдохновения уловить внутреннюю сущность предмета. Внешняя форма сама по себе является лишь безжизненной оболочкой; видимый мир – иллюзия, подлинными являются духовные ощущения, способные раскрыть человеку истинный смысл вещей.

Для определения искусства близкой ему группы художников Су Ши ввел термин «живопись благородных людей», подразумевая под этим конфуцианским понятием, что лишь люди благородного происхождения, выдающиеся по своим духовным качествам, словом, некие избранники могут достичь в живописи подлинного выражения сущности Мира, тогда как профессиональные художники остаются лишь грубыми ремесленниками.

Су Ши писал пейзажи, жанровые сцены и побеги бамбука, изучая его структуру, незаметный рост, его тень на стене, чтобы затем как бы по наитию единым движением выразить его символическое существо.

Активный, романтический, ищущий дух Су Ши выразился в особенной остроте наблюдения, в изысканном лаконизме изображения ветвей бамбука не как чего-то случайного, а как важной и полной таинственного значения части большого Мира.

Ми Фэй (1051–1107) – представитель того же направления и близкий к Су Ши. Он не был членом Академии, его манера письма не соответствовала ее принципам. Ми Фэй также считал себя «дилетантом».

Он работал в свободной манере, используя как материал непроклеенную бумагу. Работа на такой бумаге не допускает правил, очень трудна, не позволяет добиваться исключительных эффектов. Он совершенно отказался от контуров и штрихов. Он заменил их пятнами, наложенными горизонтально. Кисть его, обильно насыщенная влагой, оставляла на бумаге несколько растекшихся пятен, которые намечали замечательный ландшафт, изысканный по технике и полный настроения. Ми Фэй любил писать горы с круглыми вершинами, поросшие лесом и окутанные туманами. Его пейзажи называли «всезастилающими облаками» или «деревьями без корней», так как из тумана или облаков на его картинах выглядывали только вершины гор и кроны деревьев.

Как отмечает Н. А. Виноградова, Ми Фэй – романтик и поэт – идет далее своих предшественников, развивая их идеи о понимании воздушной и пространственной сферы, о поэтическом восприятии Мира как огромного пространства, наполненного воздухом[202].

Известен его пейзаж «Весенние горы и сосны», на котором мы видим мягкие конические серо-голубые вершины гор, которые обволакивает золотисто-розовый туман. Море в тумане почти не видно. Картина выполнена в манере так называемого «бескостного метода передачи» (рис. 51).

Интересно отметить, что теоретические позиции Ми Фэя, противоречащие академическим установкам, не приводили его к расхождению с общей линией развития живописи, что свидетельствовало о внутреннем духовном родстве его образов с картинами других живописцев. Но он вместе с тем создал свое направление в искусстве средневекового Китая.

Рис. 51. Ми Фэй «Весенние горы и сосны»

В качестве сравнения можно упомянуть картину видного представителя Академии Чжао Да-няна (известен в 1070–1100 гг.). В его картине «Речной туман» ощущается не меньшая воздушность, живописность и одухотворенность, но стиль совершенно иной.

Любопытно, что при дворе императора Хой Цзуна (1100–1125) был организован музей, где сохранялись собранные Хой Цзуном тысяча пятьсот произведений живописи начиная с III века. Хой Цзун установил систему государственных экзаменов по живописи, дающих право на вступление в члены Академии и получение высоких чинов. Императором назначались темы и сюжеты, выбранные из отдельных произведений различных поэтов, которые должны быть оригинальны и с максимальной лаконичностью истолкованы в живописи. Подчас одна поэтическая фраза требовала образной интерпретации (рис. 52).

Большое влияние на живописцев сунской императорской Академии оказало и развитие естественных наук. Художники должны были, подобно ученым-естествоиспытателям, знать до мельчайших подробностей породы цветов, структуру листьев, древесной коры, повадки птиц и животных.

Картина, подобно литературному произведению, была средством культурного общения, она дарилась на Новый год или в знак какого-нибудь события так же, как и стихи, написанные красивым каллиграфическим почерком.

Рис. 52. Хой Цзун «Фазан»

Именно в сунское время произошло разделение жанра «цветов и птиц» на два направления.

Первое – виртуозное и красочное по манере – особенно культивировалось в Кайфынской академии, оно проявляло интерес к детальной и достоверной фиксации видимой реальности и было далеким от пейзажной живописи и более ограниченным по своим тенденциям.

Второе, тесно связанное с мировосприятием, свойственным китайской пейзажной живописи, отличалось своей философской глубиной и богатством чувств. Представитель второго направления – Цуй Бо, работавший в Академии в Кайфыне во второй половине XI века. Он изображал небольшие пейзажные сцены, проникнутые глубоким лирическим настроением. Современники называли его «мастером пуха и пера» (рис. 53).

Одновременно с развитием монохромных произведений продолжали существовать и развиваться многоцветные пейзажи, сочетающие яркую красочность, идущую от традиций прошлого, с большой живописностью, пространственностью и воздушностью, характерными для сунского периода.

Рис. 53. Цуй Бо «Бамбук и цапля»

Важное место в искусстве Китая этого периода занимали Ван Шэнь (вторая половина XI в.) и Ван Симэн (конец XI – начало XII в.). Творчество последнего известно по единственной сохранившейся подписной картине «Тысячи ли гор и рек». Эта картина – грандиозный многометровый горизонтальный свиток. Написана в традиционной декоративной манере, очень яркими и интенсивными красками. Изображение динамически развертывающейся вширь и вглубь волнообразной ритмической цепи синих гор, четких на переднем плане, прозрачных и туманных вдали, широких просторов воды и лесных чащ. Он показывает воду как бы вибрирующей, комбинируя переходы тонов. Издали зритель воспринимает свиток как необозримо широкий пространственный ландшафт.

В конце XI – начале XII века изображения природы начинают сочетаться с бытовыми сценами. В сунское время наблюдается включение пейзажных мотивов во все сюжеты, связанные с раскрытием мира человеческих переживаний. Например, многометровый горизонтальный свиток художника Кайфынской академии Чжан Цзе-дуаня «Праздник Цинмин на реке Бянхэ». Это – изображение города Кайфына: его ворот, башен, кварталов, улиц с людьми, лодок на реке. Начинается картина с показа видов природы – пустынной и просторной. По мере приближения изображения к Кайфыну люднее становятся берега реки, выше поднимается горизонт, уже не открывающий небо, а заполняющий все пространство снизу доверху зданиями, деревьями и людскими фигурами. Словно весенний поток вливается в жизнь Кайфын. Кайфын как основной культурный центр страны процветал до 20-х годов XII века. В 1127 году он был завоеван чжурчжэнями[203], вторжение которых привело к разрушению многих сооружений и произведений искусства. Многие жители бежали на юг.

Эпоха Южная Сун

На юге страны, в городе Линьане (Ханьчжоу), куда бежала большая часть интеллигенции, возрождается художественная деятельность. Император Гао Цзун организует здесь Академию живописи.

Вторая половина XII – начало XIII века – время необычайного по интенсивности развития пейзажной живописи. На смену приподнятым величавым просторам, характерным для живописи Северных Сунов, приходит пейзаж, воспевающий мягкую, тихую и простую природу, настроения которой находятся в полном созвучии и гармонии с личными переживаниями человека. В этот период наблюдается усиление значительности индивидуальных эмоциональных переживаний.

К концу XI – началу XII века постепенно сближаются столь несхожие области живописи – «горы-воды», «цветы-птицы», бытовой жанр. В южносунский период уже трудно провести дифференциацию между внутренним содержанием различного вида пейзажей.

Рис. 54. Ли Тан «Чтение зимой в горах»

Знаменитый художник Ли Тан (1050 – ок. 1130) постепенно перешел от грандиозных и суровых ландшафтов к изображению скромной сельской природы, на фоне которой протекает мирная жизнь человека. Он как бы выявил и заострил то направление пейзажа, которое, подготавливаясь исподволь, на протяжении предшествующих столетий, определило лицо живописи XII века. Его последователи еще больше усилили лирический и жанровый аспект в воспроизведении природы (рис. 54).

Ученик Ли Тана, Ли Ди (ок. 1100–1197), продолжил наметившиеся направления в живописи. Его картины – пейзажные сцены быта, сцены деревенской жизни: бредущие по лугу ленивые буйволы, на спинах которых удобно расположились мальчишки-пастухи, зимние пейзажи, где природа и люди кажутся погруженными в задумчивое, дремотное состояние.

Особую значительность человеческий образ в его сопоставлении с природой приобретает в конце XII – начале XIII века в творчестве Ма Юаня и Ся Гуя.

Рис. 55. Ма Юань «Одинокий рыбак на зимнем озере»

Ма Юань (работавший в 1190–1224 гг.) – создатель большого количества самых разнообразных пейзажей. У него – горы и воды, сосны, нависшие над обрывом, туманные дали и поникшие над озером ветви ивы. Большинство его пейзажей написано черной тушью или акварельными красками в одной тональности. Он изображает всегда крайне ограниченный круг предметов, с тем чтобы сосредоточить внимание на главном, что раскрывает эмоциональное содержание картины.

Ма Юань – лирик. Например, его свиток «Одинокий рыбак на зимнем озере» (рис. 55), где вся природа как бы усыплена настроением грусти мягкого и однообразного зимнего дня. До самого горизонта простирается бесконечная ровная пелена туманной водной глади. Берега и небо исчезли, слившись с мглистой дымкой, и лишь одинокая маленькая лодка с пригнувшейся фигурой рыбака качается на волнах. Она вырисовывается четким силуэтом на неясном фоне воды, ровная поверхность которой тронута легкими штрихами, обозначающими течение и как бы оживляющими ее. Здесь стремление показать величие природы. Она соразмерна глубокому чувству человека-созерцателя, растворившегося в ее задумчивом спокойствии. Этот человек-созерцатель, поэт и философ всегда является неотъемлемой частью пейзажей Ма Юаня. Притом даже если он и не изображен – он как бы незримо присутствует.

Картина «Лунная ночь» Ма Юаня – изображение вдохновенного поэта, созерцающего луну сквозь ветви нависшей над ним старой сосны. Художник использует вытянутую форму свитка, чтобы показать стоящую в небе луну, осветившую безмолвное великолепие ночи. Ни строений, ни рек, ни дальних гор. Только силуэт огромной скалы в левом углу картины. Всю остальную часть занимает небо, поднимающееся до верхнего края картины и опускающееся так низко, что кажется, будто под ногами поэта развертывается бездна. Здесь изображен человек – поэт и мечтатель. Он словно проводник той духовной энергии ци юнь (рис. 56).

Рис. 56. Ма Юань «Лунная ночь».

Современник Ма Юаня, Ся Гуй, работал в 1190–1225 годах. По духу он близок Ма Юаню. Его картина «Буря»: на переднем крае узкого, вытянутого кверху монохромного свитка мы видим согнутые мощным порывом ветра деревья, вздувшуюся реку и маленькую человеческую фигурку, бегущую укрыться под навесом. Эта сцена занимает лишь небольшую часть свитка. Все изображено на фоне воздуха, словно поглощающего на огромном пространстве все предметы (рис. 57).

Рис. 57. Ся Гуй «Буря».

Из общего русла выделялось очень оригинальное направление (XII–XIII вв.), стоявшее особняком от Академии. Представители этого направления были монахами, ушедшими от жизни и исповедовавшими буддийское учение направления чань («созерцание»). Наиболее известные из них – Му Ци, Лян Кай и Ин Юй-цзян. Согласно чань-буддизму, существует лишь один Путь – созерцание, умение найти истину в самом себе, достичь такого состояния, когда человек сливается с окружающим миром, растворяется в нем одним усилием духа.

В горах Ханьчжоу были основаны буддийские монастыри, где жили художники школы чань. Пейзажи живописцев чань еще больше отошли от декоративной четкости и классической ясности танских и раннесунских пейзажей. В них ощущается стремление к эскизности, зыбкости и неясности изображаемых форм, придающих неуловимость самому сюжету. Порой пейзажи Му Ци и Ин Юй-цзяна как бы скрывают видимую природу от зрителя, который должен домысливать через неясные намеки ее облик.

В их картинах – изображения животных, птиц, лесных зверей, а также портреты людей. По их представлениям, эти произведения имели глубоко символический философский смысл, неразрешимый загадочный подтекст. Прекрасной иллюстрацией может служить свиток Лян Кая – портрет поэта Ли Тай-бо: изображен поэт, бредущий с высоко поднятой головой и в поэтическом экстазе слагающий стихи. Портрет Ли Тай-бо – не конкретное изображение личности поэта; это скорее широкий образ поэтического, ничем не сдерживаемого вдохновения, символ вольной, не связанной условностями творческой мысли. Лян Кай пишет силуэт человеческой фигуры, словно иероглиф, единым движением кисти, давая зрителю возможность насладиться красотой и свободной легкостью каллиграфической линии. Фон свитка ничем не заполнен, благодаря чему фигура движется словно в пустоте. Однако эта пустота приобретает значение пространства «неконкретного» мира, в простор которого уходит фигура Ли Тай-бо (рис. 58).

Рис. 58. Лян Кай Портрет Ли Тай-бо.

Острое эмоциональное ощущение природы, исполненной печали, передается в картине Му Ци, изобразившего лохматую обезьянку, сидящую на вершине старой, заросшей лианами и высохшей сосны, нежно обвив руками своего детеныша (рис. 59).

Рис. 59. My Ци «Обезьяна с детенышем»

Итак, для пейзажной живописи эпохи Сун характерны важные изменения, расширение тематики, разнообразие сюжетных мотивов. Изменился изобразительный язык. Живописная нюансировка, мягкость и свобода красочных пятен, тональность и воздушность сменили почти локальную насыщенность красок танского пейзажа.

Образ природы, бывший при Сунах, по существу, единственным выразителем глубоких человеческих дум и чувств, явился для этой поры развитого Средневековья некоей всеобъемлющей областью искусства, наиболее ярко и всесторонне раскрывающей идеалы своего времени.

Сунский период с его двойственностью и сложностью, явившись временем наиболее широких возможностей расцвета пейзажа, не мог в дальнейшем стимулировать столь же бурное поступательное развитие.

Идеи и образы сунского времени не смогли быть воплощены столь органично на протяжении последующих столетий.

Пейзажная живопись конца XIII – начала XVII века

В конце XIII века завоеванный Китай стал центром государства монголов, положивших начало новой династии Юань. Впервые вся территория Китая была подчинена чужеземной власти. Этот период длился около 90 лет и характеризовался уничтожением национальных культурных ценностей, разрухой, обнищанием северной части страны, что не могло не отразиться на духовной жизни Китая. Главным следствием явилось постепенное ослабление высокого духовного напряжения, которое составляло эмоциональную основу поэзии и живописи сунского периода. В этот период в живописи усиливается иносказательность, что явилось в условиях чужеземного господства отражением стремления мастеров найти средства выражения мыслей и содержания с помощью языка, непостижимого для пришельцев.

В XIII–XIV веках пейзаж остался по-прежнему одним из ведущих жанров. Свой протест художники выражали, в частности, в пассивном отказе от всякой государственной деятельности. Большая часть художников жили не в столице, а в южных провинциях Китая. Для живописи юаньского периода характерна внешняя архаизация.

Немногословность, которая характеризует сунскую живопись, сменяется в XIII–XIV веках значительно большей усложненностью образов, интересом к разнообразию технических приемов и колористических сочетаний.

Соединение поэзии и каллиграфии с живописью в юаньских пейзажах приобрело небывалые до этого времени размеры. Надпись на свитках юаньских живописцев дополняла и расшифровывала их скрытый смысл, вводила зрителя в круг тайных помыслов и ассоциаций художника.

Ритм живописи развивался в ритме каллиграфического почерка, которые взаимодополняли друг друга. Такая картина уже становилась поэмой, в которой живопись и стихи имели одинаково важное значение, соединяя чисто зрительное и смысловое впечатление. Появилась известная литературность пейзажа, низводящая его порой до иллюстрации литературного сюжета.

Характерная для сунского времени «живопись благородных людей» определила ведущий принцип, характерный для творчества художников этой поры. Живопись стала для них лишь средством выражения своих личных, скрытых от всех движений души, требующих специальной расшифровки, недоступной профанам. Образованные деятели, занимающиеся искусством «для себя», противопоставляли себя, подобно Су Ши, профессионалам, работавшим по заказу, а не по велению сердца. Это была форма политического протеста. Другими словами, внешней деятельности они предпочли как бы «уход в себя».

Одной из важнейших иносказательных тем юаньской живописи становится изображение бамбука – символа возвышенного ученого, стойкого перед невзгодами, не сгибаемого бурями.

* * *

В 1644 году Китай был завоеван маньчжурами. Это событие имело важные последствия для страны: развитие Китая в значительной мере было приостановлено. Цинские правители отгородили Китай от остального мира.

Современные тенденции

В завершение главы, посвященной китайской живописи, очень кратко остановимся на тех направлениях, которые проявляются в культуре современного Китая, его живописи и каллиграфии прежде всего.

«Цзяньби» – «лапидарная кисть». Одной из характерных тенденций китайской живописи второй половины XX – начала XXI века является устремленность к сжатости, лапидарности, краткости и уплотненности художественного языка. Еще в начале XX века один из идеологов реформаторского движения в литературе и искусстве писатель Чжоу Цзожэнь (1885–1968) видел в развитии лапидарного стиля «малых форм», приближающего читателя к интимному миру писателя, одно из основных направлений будущей китайской литературы.

По мнению некоторых представителей современной китайской культуры, в основе искусства лежат вычитание, отбор, сокращение. Так возникают природная естественность, первозданная безыскусственность, четкая простота, концентрированная сжатость. Полагают, что корни этого явления – в даосско-буддийском учении об идеальности нулевой позиции, направленность к которой очищает человека от ложного, преходящего, случайного и подводит к подлинному, сущностному, вечному.

В китайской классической духовной традиции тема «краткости» занимает видное место. «В редких речах таится естественность» – говорится у Лао-цзы (V–VI вв. до н. э.) в «Дао дэ цзине». Идеал лаконизма в приложении к литературе и искусству выражен в известном идиоматическом выражении – «Одним листом (выразить) осень» (и-э чжи-цю).

Традиции «лапидарной кисти» (цзяньби) как определенного стилистического направления в живописи берут начало от прославленных мастеров сунского времени Ши Кэ (X в.), Лян Кая (XIII в.) и Му Ци (XII в.), явившись своего рода одной из кульминационных точек в развитии характерной для китайской живописи с самых ее истоков направленности на выражение «идеи-сути» (се-и). Это направление авторы связывают также с появлением на еще более ранних стадиях живописи и каллиграфии «одним ударом кисти» (иби хуа).

Рис. 60. Ци Байши «Сом»

Эстетико-философские основы «лапидарной кисти» оказались созвучны другому бурно развивающемуся, особенно с конца XX века, стилистическому направлению, связанному с новым подъемом интереса к идеалам наивной простоты и детской непосредственности, находящим отражение в своего рода художественном «примитиве». Нередко лапидарный стиль совпадает с примитивом, и этот синтез отражает одно из самых типических и интересных явлений конца XX – начала XXI века. Свойственные «лапидарной кисти» открытый каллиграфизм языка, тяготение к гротеску, а с ним и возможное введение в картину юмористического начала представляют собой качества, столь органичные для китайской художественной традиции в целом.

К шедеврам «лапидарной кисти» могут быть отнесены многие произведения Ци Байши[204], выполненные им в стиле «широкого выражения сути» (да се’и). В его творчестве «лапидарная кисть» звучит особенно убедительно в интимном мире камерных альбомных листов (рис. 60). Таковы, например, «Грибы» с примечательной надписью-темой по левому краю: «Грибы этого сорта – из южных краев, по вкусу куда лучше северных. Старец Ци Байши испокон веков отдает им предпочтение». Или «Попадается мелкая рыбешка» (т. е. удача) с надписью-темой по правому краю и подписью «93-летний Байши». Или «Головастики», где каллиграфия дается прямо по волнам: «Глядя на вас, не забываю свои ученические годы. Байши».

Это же стремление «одним листом передать осень» чувствуется в работах Сюй Линьлу (р. 1916) – одного из талантливейших учеников Ци Байши, например, в его «Пейзаже» или «Воробье на ветке бамбука».

Типична для данного направления работа Хуан Юнюя с изображением стрекозы, которая, изогнувшись, пытается укусить кончик своего хвоста (по теме басни его же сочинения «Кусание других»), или же другое его произведение в стиле «лапидарной кисти» по теме еще одной басни «Девушка с красными волосами».

Пожалуй, с наибольшим успехом богатые возможности и потенциал жанра «лапидарной кисти» проявляются в сфере «живописи интеллектуалов»[205]. Так, этот стиль отчетливо проявляется в серии работ Чжоу Хуацзюня (р. 1948) по мотивам поэзии Су Ши. Такова, например, проникнутая гротесковым юмором его картина с изображением уток, написанная им на стихотворные строки: «Подле бамбука персик в цвету, несколько веток всего лишь, / На весенней реке теплоту воды познали первыми утки». (Тема дается свободной полускорописью по правому краю листа.)

Известный мастер масляной живописи и скульптор-реалист Хоу Иминь (р. 1930) в 1983–1984 годах создает целую серию отмеченных юмором работ в стиле «лапидарной кисти». Среди них «Золотые рыбки в аквариуме» (1984), где под изображением двух рыбок, плавающих в аквариуме, и одной лежащей около него крупная каллиграфическая надпись: «Рыбам надлежит учиться плавать, нельзя заниматься прыжками». Или «Навозные жуки» (1983) с сопровождающей надписью-темой: «Навозный жук испокон веков пользуется дурной славой, но на деле является чистильщиком степей. Этой картиной вношу исправление в его репутацию». Характерно, что произведения этой серии художник сопровождает типичной для «живописи интеллектуалов» ремаркой – «Игра тушью».

«Чжитоухуа» – «живопись пальцем». В китайском понимании прекрасного традиционно особое место отводится «удивительному» (ци) и «искусному» (цяо). Поэтому не случайно наряду с кистью как обычным орудием живописца и каллиграфа появились различные виды бескисточного письма – куском бамбуковой палки, палочкой для еды, волосом, свернутой бумагой, ножом, ногой и т. д. Наибольшее распространение получила «живопись пальцем». Утвердившаяся как самостоятельный художественный жанр в XVIII веке, она получает новое развитие с середины XX века и к последней его четверти обретает особую популярность.

Подъем «живописи пальцем» в XX веке связывается с именами Цянь Сун-яна (1898–1985) и особенно Пань Тяньшоу (1897–1971), внесшего большой вклад в теорию и практику ее развития.

Рис. 61. Цан Су-жень «Крабы»

Техника «живописи пальцем», предполагая строгое следование общим для традиционной живописи канонам письма, строится на последовательной и системной работе подушечкой пальца, ногтем и краем ладони. Главную нагрузку несет, как правило, указательный палец, активно участвуют большой и мизинец, используются и другие пальцы. Контурные линии, точки пишутся ногтем, плоскости – подушечкой. Тонкие детали исполняются обычно ногтем мизинца, широкие мазки – подушечкой большого пальца. Нередко используются край ладони и обратная сторона пальца. Работа пальцем порою сочетается с работой кистью (например, в раскраске). Требующая отточенного мастерства «живопись пальцем» (принципиально исключая простую имитацию кистевой живописи) подразумевает присутствие в картине особого «привкуса пальца», характеризующегося акцентным звучанием таких качеств, как легкость, непосредственность, непринужденность, спонтанность, лаконичность, обобщенность и импровизационность.

Сами китайские мастера утверждают, что в «живописи пальцем» нет в известной степени сковывающей подчиненности кисти. Все во власти пальца, его движения (Пань Тяньшоу)[206]. Среди высказываний о «живописи пальцем» Цянь Сун-яна встречаем следующее: «В старину говорили: “В живописи особую ценность имеет случайный, неправильный мазок”. Так вот в живописи пальцем нет ни одного “правильного, неслучайного” мазка. Единство “безыскусного, шероховатого” и “искусного, гладкого” лежит в основе любого искусства, и тем более живописи пальцем…»[207]

Перспективность будущего развития «живописи пальцем», заложенную в ее способности постоянного отклика на движение времени, хорошо выразил молодой художник Цзе Баолинь в надписи, сделанной им к выполненной в этой технике картине Чжан Личэня с изображением бамбука и камня: «Сие написано под влиянием нового понимания и видения мира, ощущение “удивительного” проявлено в полной мере. Традиционная живопись соединилась с современным мышлением, выражая дорогу поисков нашего поколения»[208].

В качестве примера техники «живописи пальцем» приведем две известные работы Ван Чжихая (р. 1942):

«Нарциссы и камень» (1985).

Сверху по правому краю надпись из двух поэтических строчек: «Светлая тушь тихо вторит аромату нефритовых рос, / Чистой одеждой нарциссу – небожителю среди вод», и левее ниже: «год ичоу (1985), начало весны, третий месяц Чжихай, тушь пальцем», после чего следуют две именные печати. Мерцающее пятно «нефритового» размыва туши, искусно выполненное без использования, казалось бы, необходимой в этом случае кисти, находясь в диагональной связке с отдельно стоящим справа кустиком нарциссов, вместе с ним занимает, по-видимому, ведущее место в выразительной системе этого типичного для Ван Чжихая произведения.

Красота и утонченность гаммы мазков, рисующих стебель и цветы этого выделенного из общей группы кустика, подчеркивается «грубостью» энергично написанного камня на переднем плане. Сдвинутый влево, он уравновешивает каллиграфию надписи и одновременно усиливает выразительность белизны пустого пространства правой части листа. По другой диагонали каллиграфия «ведет диалог» с густой кипой нарциссов. Динамика и уравновешенность композиции в целом помогает глубже почувствовать «пространство идеи», подсказанной текстом поэтической надписи.

«Банан под снегом».

Без подписи, только печать в нижнем правом углу – «Чжихай, тушь пальцем». Движение тона, градация влажности, широта мазка и растека туши, напоминающие технику помо (брызганой туши), знакомую по обычной живописи кистью, отмечены особой непосредственностью и живостью, предлагая зрителю мысленно увидеть быстрые движения руки художника. Написанные ногтем тонкие лапки птички и редкие, изогнутые веточки под нею в контрасте с большим черным разливом туши, изображающим листву, воспринимаются как кульминационный момент художественной выразительности данного произведения.

Рис. 62. Сюй Бэйхун «Галопирующий конь»

Завершим главу, посвященную китайской пейзажной живописи, примечательными словами известного художника Хуан Биньхуна (1863–1955): «Пейзажная живопись призвана отображать дух природы, и художник не должен заниматься выкрадыванием внешних форм. Живопись – это не изображение внешних ликов окружающего мира, но передача таящейся внутри этого мира души»[209].

Литература

Белецкий П. А. Китайское искусство. Очерки. Киев, 1957.

Буркхардт Т. Сакральное искусство Востока и Запада. Принципы и методы. М., 1999.

Виноградова Н. А. Китайская пейзажная живопись. М., 1972.

Виноградова Н. А. Искусство Китая. М., 1988.

Виноградова Н. А., Николаева Н. С. Искусство стран Дальнего Востока. М., 1999.

Осенмук В. В. Чань-буддийская живопись и академический пейзаж периода Южная Сун (XII–XIII вв.) в Китае. М.: Смысл, 2001.

Соколов-Ремизов С. Н. Живопись и каллиграфия Китая и Японии. Между прошлым и будущим. М.: УРСС, 2004.

Глава 6. Искусство Японии

Основные особенности

Возможно, японцы гораздо больше, чем другие народы, открыты для восприятия Мира во всем его разнообразии, и проявляется это в противоречивых тенденциях в искусстве.

Одна тенденция – отражение внешнего мира – своего рода прямая имитация. Мир отражается в зеркале, которое как бы удерживает стороннего наблюдателя от проникновения в тонкий и эмоционально уязвимый мир японцев.

Вторая тенденция, скорее, интроспективная, обусловленная замкнутым и сдержанным характером островного народа, она отразилась в особой поэтической образности, подарившей жизнь выразительным формам и средствам, свойственным только Японии[210].

Примеры первой, зеркальной, тенденции – период Асука-Нара (552–794), когда приглашались художники с континента; в конце периода Камакура (XII–XIII вв.), когда японским художникам заказывались произведения в китайском стиле; в период Мэйдзи (XIX в.), когда в страну приглашали огромное количество иностранных специалистов, на этот раз из Европы, для основания школ искусств, а японских студентов сотнями посылали за границу; а также вторая половина XX века, когда искусство следовало западноевропейским образцам.

И все же именно вторая тенденция в наибольшей степени отражает японскую уникальность, о чем свидетельствуют произведения, созданные в период Дзёмон (7500 г. до н. э.), Хэйан (VIII–XII вв.), Момояма (XVI в.) и в начале периода Эдо (XVII–XVIII вв.).

Реакция Японии на иностранные влияния была своеобразной; наблюдалось стремительное восприятие новых идей, если они задевали какую-то созвучную струну в душе японского художника. Но в то же время, если по требованию высокопоставленных заказчиков-покровителей мастер должен был создавать произведение в иностранной манере, как отмечает Джоан Стэнли-Бейкер[211], совершенное владение стилем и техникой помогало подчеркнуть именно чуждое и непонятное. Впрочем, императоры и большая часть аристократии последовательно отдавали предпочтение самобытному и интроспективному направлению в искусстве.

Какова была реакция японского художника на влияние Китая в последние двенадцать столетий? Как он выбирал и трансформировал свои образцы? Это наиболее интересные проблемы развития японского искусства, и то, как они решались, говорит о его удивительной жизнеспособности и прочности.

Речь идет о совершенно разных культурах.

В период Хэйан (VIII–XII вв.) японские придворные аристократы поддерживали художников. Им нравилось изображение мотивов, знакомых им по равнине Ямамото (низкие облака, мягкие округлые линии, цветы, расцветающие в разные времена года). Эти пейзажи совершенно не похожи на монументальные панорамы из гранитных пиков и расстилающихся просторов, характерные для китайской пейзажной живописи, так что в результате происшедшая трансформация оказалась настолько глубокой, что искать китайские оригиналы почти бесполезно.

Наряду с изящной живописью, которой наслаждались в камерной обстановке, в эпоху Хэйан существовали произведения, предназначенные для больших залов. Они походили на настенные росписи в китайском стиле с изображением построенных параллельными рядами прославившихся добродетелями мужей.

Одно из основных чувств, которые вызывают картины японских художников, – это спокойствие, умиротворенность, которая ощущается во всем. Каменные дорожки, ведущие к воротам, например, замедляют шаг идущего. В интерьере чайного домика чувство умиротворения рождается из асимметрии пространства, теплых оттенков и «шерстистой» текстуры поверхности.

Путь чая особо подчеркивает эмоциональную восприимчивость японцев: окружающая среда выстраивается таким образом, чтобы стимулировать созерцательность и умиротворение. Чайная церемония – это своего рода часть процесса созерцания.

Специалисты по японскому искусству отмечают особые отношения, внутренние взаимосвязи человека и «его вещи», которые вызывали «поклонение несовершенству», т. е. естественному. Китайская гладкая селадоновая чаша, как и величественный китайский пейзаж, слишком совершенна и недоступна: взгляду японца она кажется холодной, она, как говорят японцы, «никого не ждет» и не нуждается в человеческой симпатии, «соучастии» зрителей, чтобы сделать видимой красоту.

Уже при первом взгляде на японское искусство мы можем лично оценить вполне человеческие несовершенства, заметные в его произведениях, уютность комнат с простыми стенами и грубыми поверхностями, прелесть неглазурованной керамики Бидзэн, которая оборачивалась соломой, сгоравшей при обжиге и оставлявшей неровные отметины на тулове сосуда. Здесь художник демонстрировал уникальное понимание материала, он как бы следовал за ним. Здесь нет границ между искусством и человеком. Возможно, именно в этом ощущается желание японского художника противопоставить свое, национальное, искусство китайскому.

Ничто не выражает дух народа лучше, чем его ремесла, и японское народное искусство мингаэ нашло поклонников по всему миру. В мингаэ, по свидетельству специалистов, проявились благородство духа, любовь к простоте и восприятие красоты во всех созданиях природы.

Простой крестьянский дом с его грубо отесанными деревянными балками, неокрашенными стенами и тростниковой крышей обусловил появление утонченного стиля сукия, выросшего из эстетики чайной комнаты и оказавшего большое влияние на современность.

Как отмечает Т. Буркхардт, интерьеры японских домов предельно сдержанны и этим противопоставлены разнообразию окружающих садов и холмов, которое можно отринуть или принять благодаря регулирующим освещение боковым стенам[212]. Когда боковые стены павильона или комнаты задвинуты, то не остается ничего отвлекающего ум; рассеянный свет проникает сквозь бумажные окна; окружение монаха, сидящего на циновке, гармоничное и простое, ведет к «пустоте» собственной сущности.

И, напротив, когда он раздвигает стены, его внимание обращено к природному окружению, и он созерцает мир, как если бы увидел его впервые. Он замечает тогда и своеобразную структуру ландшафта, и естественное его «расположение», сочетающееся с искусством садовника, который знает, как держаться в тени перед духом природы, придавая ей при этом форму в соответствии со своим вдохновением.

В комнате царят чистота и порядок, каждая форма свидетельствует о той разумной объективности, которая располагает вещи надлежащим образом, уважая при этом их природу. Каждому из основных материалов – кедру, бамбуку, тростнику и бумаге – соответствует особый, только ему присущий смысл; общая геометрическая строгость интерьера смягчается колонной, грубо обработанной топором, или изогнутой балкой, похожей на корявое горное деревце; благодаря этому бедность становится сродни благородству, оригинальность – чистоте, первозданная природа – мудрости. Здесь царит неизменный закон духа, а вместе с ним – простота и красота природы.

В жизни японцы всегда и во всем стремятся к гармонии и изысканности. Японская еда красиво разложена в различные емкости и сервирована в неспешной и изящной последовательности на лакированных подносах. Забота об эстетическом впечатлении распространяется на материал и на психологический аспект трапезы. Принимаются во внимание как сезонные, так и социальные особенности, поскольку сервировка должна ублажать чувства обедающего человека. Расписание подачи блюд, их появление в чашах различной формы, узора, материала замечательно сочетаются друг с другом. Умение ценить такие тонкости составляет существенную часть наслаждения в японской культуре и особенно в искусстве.

Японский художник или ремесленник во время работы словно сливался со своим произведением. Хорошо зная и чувствуя качество материала, он подчеркивал все, что может радовать глаз. И подставка для палочек из рыбного ресторана, и живописное произведение с подписью художника хранят частицу этого необыкновенного развитого художественного восприятия Мира.

И в литературе считалось, что совершенства в создании стихотворных строф (рэнга) можно добиться только в настойчивых совместных упражнениях поэтов на регулярных собраниях. Более чем в какой-либо культуре японские поэты соединяли свои голоса; гончары представляли процесс единым целым (оставляли на поверхности отпечатки пальцев и следы случайных погрешностей во время обжига); резчики по дереву и граверы полагали, что деревянные волокна и неровности от долота есть неотъемлемые и существенные части законченной работы.

Художник и его материалы – глина, дерево или кисть с тушью и бумага – вместе создают произведение. То, что важно для других культур, – например, самовыражение личности, стирание всех следов творческого процесса (необработанные края, следы от пальцев или долота) или соблюдение перспективы, – для японцев не имеет значения.

Философия, интерес к глубинным построениям (будь то архитектурное пространство или плотные мазки кисти по поверхности картины), идеи постоянства и неизменности большей частью чужеродны японцам. Но во многом именно эти качества были порождены китайскими формами, пришедшими позднее в Японию. И мы видим, как раскрывался японский гений, неустанно видоизменяя континентальную модель и находя для нее собственные, близкие ему выразительные средства.

Поэт Синкэй (1406–1475) так описал путь к художественной завершенности: «Пока существование поэта не будет пронизано осознанием мимолетности мира до такой степени, что он никогда, ни при каких обстоятельствах не забудет об этом, в его стихах не будет по-настоящему глубокого чувства»[213].

Исторические сведения

Японская археологическая наука – одна из старейших и наиболее систематизированных на Дальнем Востоке. Первые керамические изделия относят к 11 000–7500 годам до н. э.

Самая ранняя культура – Дзёмон (первые свидетельства около 7500 г. до н. э.). Дзёмон – культура охотников. С ней связывают, в частности, любопытные находки – интересные человеческие фигуры (2500–1000 гг. до н. э.), которые по форме напоминают крылья насекомого или раковину глаза. Наиболее значительным религиозным наследием периода Дзёмон считаются круги из камней и менгиры, обнаруженные на севере страны – в Тохоку в районе Акита и дальше к северу, на Хоккайдо. Некоторые из камней – до 30 м. в диаметре.

Каждый такой менгир располагается в центре квадратной ямы для захоронений, где помещались кости, покрытые галькой. Эти захоронения напоминают найденные в Сибири, относящиеся к бронзовому веку и началу железного.

Но отличительная особенность японских памятников состоит в том, что в центре ставится большой вертикальный камень таким образом, что лежащие вытянутые камни расходятся от него лучами.

Культура Яёй (около 300 г. до н. э. – около 300 г. н. э.) названа по имени местечка, что находится недалеко от Токио. Некоторые ученые полагают, что народ Яёй (называемый в китайских хрониках Ва или Во) – первые люди, обосновавшиеся в Японии, от которых произошла современная японская нация. Считается, что они прибыли с континента и поселились на севере острова Кюсю.

Согласно специалистам, искусство обращения с металлом было завезено около III века до н. э. Одним из самых поразительных предметов, завезенных в Японию, был бронзовый колокол дотаку. Колокол украшен узором, разделенным на 12 частей, что символизировало 12 месяцев года. На колоколе хорошо просматривается магический орнамент рюсуй, или изображение текучей воды (С– или S-образные спирали в обрамлении параллельных линий), который извивается зигзагом. Эти орнаменты частично встречаются на керамике и гробницах. Важно отметить, что они стали частью японского художественного языка последнего времени. Характерно, что некоторые колокола украшены двойными С-образными спиралями. Некоторые колокола были найдены вдали от поселений, где их аккуратно захоронили. Эти колокола присущи только культуре Яёй.

Из Кореи, с которой жители островов с самых ранних времен имели тесные связи, а также из других мест ввозились артефакты: зеркала, колокола дотаку, церемониальные мечи, кувшины в форме ореха кешью. Все эти предметы являются основными ритуальными предметами культуры Яёй.

Специалисты отмечают очень любопытную деталь: культура Яёй (даже по сравнению с последующей культурой Кофун) производит впечатление развитой цивилизации, мирной и утонченной, использовавшей сложные ремесла.

Именно во время Яёй мастера стали впервые отдавать предпочтение художественной ясности как в форме, так и в декоре. Эта ясность является квинтэссенцией духа Синто (Синто – «путь богов»), веры и духовной практики, которая, по всей видимости, развивалась примерно в это время.

У японцев с древних времен бытует представление о ками. Считается, что ками, или сверхсознание, находится во всем: в древних деревьях, в огромных валунах, в деревянных святилищах очень простых форм и безо всякого декора.

Любовь к естественному материалу и ничем не тронутой свежести, которые стали существенными признаками японского искусства, впервые получает выражение в период Яёй. Стоит также отметить, что эти характерные признаки есть отражение культа ками; уважение к ками ощущается у японцев во всем.

Период Кофун (300–600 гг. н. э.) – последний доисторический период. Назван в честь появляющихся в это время курганов (кофун) – огромных поднимающихся в виде холмов, вначале круглых, потом в форме замочной скважины. Самые главные находки, относящиеся к этому периоду, были сделаны на острове Кюсю.

Как и в культуре Яёй, в период Кофун наблюдается развитие идентичной практики захоронений, использование зеркал с изображением модели Мира. Самые грандиозные открытия были сделаны в долине Кавати в префектуре Осака. Речь идет прежде всего об императорских мавзолеях.

Ученые полагают, что первые правители пришли с континента через север Кюсю.

Археологи обращают особое внимание на ханива – глиняные фигурки, которые часто находят в курганах. Ханива постепенно приобретали антропоморфные и зооморфные черты.

К V веку относят появление новой культуры – культуры всадников и воинов, которая имела общие черты с культурой Силла в Корее.

В конце периода Кофун на острове Кюсю развивается новый вид захоронений типа дольменов, в которых стены выложены камнем, внутренние комнаты украшались живописью, а иногда в них помещались каменные саркофаги с резьбой или рисунками.

Рис. 63. Бронзовое зеркало V в. (мотив тёккомон)

К этому периоду относится появление самых ранних узоров – из красных и черных ромбов. Позднее появляются изображения лошадей, птиц, лодок, а также магические спирали и концентрические круги. По мнению специалистов, самым удивительным из образов является мотив тёккомон («прямые-линии-и-полукружия»). Он состоит из серии разорванных арок, нарисованных над диагоналями или крестами. Можно высказать предположение, что в некотором смысле этот узор напоминает мандалу. Обычно этот узор находят в местах захоронений. Это один из первых примеров поразительного соединения прямых и изогнутых линий, которое стало позднее примечательной особенностью искусства Японии, приметой его графического языка (рис. 63).

Асука и Нара (552–794) – первый исторический период, который характеризуется появлением синтоистских святилищ.

Религиозная практика в древней Японии была основана на глубоком чувстве благоговения перед естественными проявлениями сил природы – солнцем, водой, деревьями, скалами, звуком и тишиной. Много позже эта практика получила наименование Синто – «Путь богов» – в отличие от буддизма, который был завезен в Японию в VI веке.

Хотя позднее синтоизм выработал собственный тип архитектуры, искусства, института священников и ритуалов, по сути, он является самобытной религией без какой-либо догмы и священных писаний.

В самые ранние периоды истории синтоизма первые священные территории, предназначенные для очищения и уединения, представляли собой участки, огороженные камнями. Здесь поклонение существовало в чистом виде – в полной тишине и без особых ритуалов. Другими словами, для ранних синтоистских святилищ была характерна чрезвычайная простота форм и ритуала. Никто, кроме синтоистских жрецов, не имел права входить во внутренние помещения святилища. Исследователи указывают на заметные отличия его от буддийской архитектуры. В синтоистском храме в глубине находится спрятанный от глаз квадрант круга[214], представляющий святая святых. (Таково, например, древнейшее синтоистское святилище Исэ Дзингу, IV в.).

Именно в период Асука (552–646) в Японии появляется буддизм, поразивший, по мнению японистов, самую сердцевину духовного самосознания японцев. Полагают, что введение буддизма оказало глубокое и длительное влияние на все стороны жизни в Японии.

Высшее присутствие (или ками), которое японцы так остро чувствовали и которое не требовало никаких специфических форм или атрибутов, теперь в изобилии проявилось в человеческом облике. Множество монахов и монахинь исполняли тщательно регламентированные религиозные обязанности внутри просторных залов, наполненных антропоморфными статуями, освещенных свечами и затуманенных курящимися благовониями.

Как отмечают некоторые исследователи, с приходом буддизма Япония познакомилась с понятиями системы, порядка и предписания. Буддизм перевел безмолвное и спонтанное взаимодействие с духами в организованную программу ритуальных обрядов. Впрочем, необходимо говорить о сближении и в некотором смысле слиянии буддийских и синтоистских верований.

Буддизм попал в Японию из Кореи в VI веке. Однако многие сообщества иммигрантов в Японии практиковали буддизм еще до того. Как свидетельствуют записи, китайский ученый корейского происхождения Вани познакомил Японию с китайской письменностью в 405 году.

Культурные связи с Кореей усилились при принце Умаядо, более известном под его буддийским именем Сётоку (573–621). Это была эпоха, для которой была характерна атмосфера брожения, время борьбы пробуддийски настроенных людей и сторонников синтоизма, также высокопоставленных людей.

В период Асука развивалось буддийское искусство, и японская живопись и скульптура этого периода в основном отражали буддийские догмы.

Следует отметить удивительную скорость, с какой японцы воспринимали влияние с континента, особенно буддизм. Это были частые контакты на протяжении тысячелетий. Исследователи говорят об огромной культурной восприимчивости в период Асука, которая могла отражать осознание японцами своей национальной недостаточности перед лицом городской, континентальной культуры и компенсировать жгучее желание приобрести международное уважение.

В период Тэмпё (VIII в.) японцы столь же сердечно, как и прежде корейскую, приняли китайскую культуру, буддизм и государственное устройство. Придворное платье сменилось с корейского на китайское, дворцы теперь строились в континентальном стиле с крытыми черепицей крышами, яркими пурпурными шпилями и полами из сланца.

Но не все было принято: была отвергнута китайская еда, а также привычки. Позже внутри дворца в китайском стиле, расположенного в столице Хэйан, личные помещения императора сохранили японские традиции крытых темным кедром крыш и колонн из гладкого чистого дерева. Даже перед лицом постоянного влияния с континента подобные примеры проявления самобытного вкуса встречались постоянно.

Такая же ситуация сложилась и сегодня, когда интенсивно пытаются отстаивать интернациональный образ Японии в мире искусства. Художников с «интернациональным образом» посылают на выставки за границу, а тех, кто под влиянием окружающего мира создает произведения совершенные и оригинальные, игнорируют дома и исключают из внимания за границей. Это желание равенства с внешними державами, вероятно, зародилось во времена Тэмпё – периода самопознания и самооценки.

Китайские ремесленники восприняли все виды влияний из Центральной Азии, Индии и Персии и на протяжении нескольких поколений создавали произведения в космополитической смешанной манере, известной как стиль эпохи Тан. В Японии увлечение стилем Тан длилось менее чем жизнь трех поколений.

Японцы с присущей им проницательностью выбирали одно и отказывались от другого. Так, сосуд начала IX века из сокровищницы Сёсоин хотя и совершенно симметричной и ровной формы (в соответствии с канонами Тан), но покрытый крапчатой прозрачной зеленой глазурью, которая образовалась в результате произвольного оседания золы на тулово при обжиге. Китайский гончар посчитал бы такую глазурь несовершенной и даже неприемлемой; японцы увидели в ней еще одно измерение красоты. Гончар не контролировал и не желал контролировать каждый дюйм декоративной поверхности, позволяя материалу и обжигу в равной степени принимать участие в завершении работы.

И хотя японские мастера изготавливали глазурованную «трехцветную» керамику в китайском стиле, стиле Тан (санкай), но она не пользовалась популярностью у последующих поколений. Наоборот, появившаяся за ней естественно-глазурованная японская керамика из печей Тамба или Бидзэн приобрела всемирную известность и дает отчетливое представление о так называемой красоте «случайности».

Впрочем, исследователи отмечают в японской живописи сильное китайское влияние. Карта земель Тодайдзи (756 г.) позволяет узнать, как еще использовалось знакомство с китайской живописью. Остроконечные скалы уступили место мягким округлым холмикам, похожим на те, что встречаются в долине Ямато. Эти мягкие контуры позднее станут признаком национальной живописи ямато-э («живопись на японские темы»). Деревья на вершине холмов не пронзают небо, а переданы при помощи толстых, мягко закругляющихся мазков тушью.

Хэйан (794–1185) – период очень важный в истории Японии. Это было время национальной самоидентификации, что нашло отражение и закрепление в создании новой столицы и появлении новой формы буддизма – дзэн, или дзэн-буддизма.

Перенесение китайских институтов на японскую почву происходило слишком быстро и широко и, как полагает Дж. Стэнли-Бейкер, доказало их недееспособность[215]. Знаковым событием было основание новой столицы Хэйан-кё (букв. «Столица мира и спокойствия», ныне – Киото) в 793 году, что означало начало новой эры. Киото являлся столицей вплоть до Реставрации Мэйдзи в 1898 году.

Виднейшая фигура этого периода – Кукай (774–835). Он – духовный лидер, поэт, ученый, изобретатель и исследователь. В 816 году он основал монастырь на горе Койя и школу Сингон («Истинное слово», или мантра), школу эзотерического буддизма. Он спроектировал здание монастыря в соответствии с устройством мандал.

Сэр Джордж Сэнсон, описывая культуру позднего Хэйана, употребляет выражение «правление вкуса», который пронизывал буквально все аспекты повседневной жизни и превратил «религию в искусство, а искусство в религию». Так, образ Амиды («Святой Будда Амида») стал важным объектом медитации, вдохновляющим художников на создание произведений удивительной красоты в новом и совершенно японском живописном стиле и в скульптуре.

В период Фудживара (897–1185) в произведениях светского искусства, созданных в местных мастерских, и даже в предметах, сделанных в китайской манере, несмотря на всю любовь хэйанских придворных к китайской живописи, все больше и больше просматривались японские черты.

Япония ассимилировала целый ряд духовных и визуальных влияний, перенесенных из Центральной Азии, Индии и Персии. Но в X–XI веках, как отмечают исследователи, имеет место стремление обнаружить свою эстетическую идентификацию. Говорят о более внимательном взгляде, обращенном внутрь себя. Все это способствовало величайшему художественному расцвету.

Эпоха Камакура и Муромати (1185–1573) – период правления военных диктаторов (сёгунов), хотя они и действовали от имени императоров.

В это время складывается особая культура военного сословия, которая не имела аналогов ни в предшествующей истории Японии, ни в истории Китая; культура, опиравшаяся на честь и преданность сюзерену. Многие воины были связаны с синтоистскими святилищами, так же как аристократы эпохи Хэйан – с буддийскими храмами. Особое значение в этот период имеет работа кузнеца, изготавливавшего мечи. В сущности, она приобретает священный характер.

К этой же эпохе относится появление реалистического портрета, в котором чувствуется влияние китайской скульптуры эпохи Сун. В дзэн-буддийском искусстве также развивается жанр портретной живописи: многочисленными становятся изображения дзэнских учителей.

Живопись Камакура (XII–XIII вв.) характеризуется преимущественно жанром портрета: портреты пишутся для того, чтобы они хранились в храмах. Характерный образец этого жанра – портрет сёгуна Минамото-но Ёритомо. Любопытно, что существовал и скульптурный портрет того же человека (рис. 64).

Рис. 64. Портрет сёгуна Минамото-но Ёритомо.

Для периода Муромати характерна монохромная живопись (рис. 65, 66, 67).

Рис. 65, 66, 67. Пейзажная живопись периода Муромати.

В эпоху Адзути – Момояма и Эдо (1576–1868) развитие получает декоративная живопись, создававшаяся для замков. Стоит отметить пышные композиции из цветов, пейзажи или фигуры, написанные на покрытых золотом поверхностях стен и раздвижных панелях.

Важное значение приобретает декоративная живопись тушью. Японские художники долгое время отдавали предпочтение как туши при передаче тонких оттенков туманной дымки, так и длинным плавным линиям, огибающим широкие пространства.

Период Адзути – Момояма – период окончательного триумфа японизации.

Живопись ямато-э. Связь с национальной литературой

Хэйан создал свою пейзажную живопись – ямато-э («живопись на японские темы»). Достигла своего зенита японская каллиграфия письма азбукой кана. Китайские иероглифы, заимствованные в VI–VII веках, используются с IX века для написания неизменяемых частей знаменательных слов и некоторых слов. Изменяемые части (и отдельные слова) пишутся слоговой азбукой кана (результат графического сокращения иероглифов), существующей с X века в двух вариантах: катакана (используется главным образом для записи заимствованных слов) и хирагана (используется для собственно японских слов). Направление письма сверху вниз и справа налево, встречается и горизонтальное написание (в настоящее время – обычно слева направо). Итак, собственная система адаптации китайских иероглифов была выработана между IX и X веками. В японской слоговой системе каждый из отобранных китайских иероглифов был сокращен до нескольких штрихов и читался как слог. Характерно, что японцы на протяжении тысячелетий истории довольствовались устной передачей поэзии и легенд через песни и танцы.

Со временем в полной мере проявились глубокие различия между культурами Китая и Японии; в Японии многие художественные предпочтения, бывшие характерными признаками японского искусства, теперь получили наивысшее выражение[216].

Японские художники с энтузиазмом усвоили китайские традиции писать пейзажи тушью. Это вызвало к жизни многие школы и способствовало развитию каллиграфии.

В конце концов живопись ямато-э уже имела мало общего с любым из современных ей китайских стилей или даже с ее предшественниками периода Тан. Пейзажная живопись ямато-э находилась под большим влиянием утонченных форм литературы того времени, таких как поэмы, посвященные четырем временам года, знаменитым местам, на тему моно-но-аваре (или того, что вызывает грусть, часто переводится как «грустное очарование вещей») (рис. 68).

Японские поэты, отходя от китайских представлений о весне, заменили образ сливы под снегом на цветущую вишню (сакуру), величественные горы на рисовые поля.

Рис. 68. Живопись ямато-э.

Мир японских образов переливался цветами глицинии, мерцал морскими берегами, весенними дождями, весенней луной и туманами, как в поэзии, так и в живописи.

Стремление хэйанцев запечатлевать самые незначительные проявления чувств в поэзии распространилось затем и на живопись, дневники, письма, украшения ширм и повествовательные свитки.

Даже в садах того периода, как реальных, так и изображаемых, растения и кустарники были организованы таким образом, чтобы пробуждать определенные эмоции. Уникальной особенностью этого времени стало появление в садовых прудах, а также в руководствах по устройству садов острова, засыпанного белым песком и напоминающего по форме облако, воспринимавшееся как отражение Неба. Эта своеобразная «работа» с пространством в некоторой мере перекликается с ролью раздвижных панелей, которые обычно окружают комнату со всех сторон. При этом огороженность может чередоваться с «восстановлением» рамок обычного пространства: раздвижные панели раздвигаются, и человек включается во все пространство, с садом, деревьями, растительностью, то есть с окружающим миром.

Одной из замечательных особенностей японского искусства является изначальная неотделимость его от быта, от повседневной человеческой жизни. В сущности, из стремления удовлетворять потребностям того же быта возникла японская проза. В эпоху Хэйан было создано множество повестей (моногатари), которые постоянно переписывались и читались, как правило, обитательницами женских покоев. Причем характерной особенностью этих повестей была неразрывная связь с изображением. Под моногатари в эпоху Хэйан понимался обычно не столько даже сам текст, сколько свитки (эмаки) или же тетради (соси), представлявшие собой соединение текстовых фрагментов с живописными. Хэйанские моногатари изначально были рассчитаны на одновременное чтение и смотрение.

Наиболее прославленное среди созданных аристократами произведений искусств – повествовательных свитков является «Повесть о Гэндзи» – роман о придворной жизни, написанный в конце X века придворной дамой Мурасаки Сикибу. В «Повести о Гэндзи» описывается, как госпожа рассматривает картинки, в то время как прислуживающая ей дама читает текст. Самая ранняя серия иллюстраций на эту тему относится к 1120–1130 годам и сохранилась только во фрагментах. Роман состоял из 54 глав. В той же повести в главе «Сопоставление картин» упоминаются свитки с повестями, иллюстрации к которым принадлежат лучшим живописцам, а текст исполнен лучшими каллиграфами того времени. Можно предположить, что и сама «Повесть о Гэндзи» была, говоря современным языком, проиллюстрирована почти сразу же после ее появления на свет.

К сожалению, иллюстраций XI века, то есть самых первых не сохранилось. До нашего времени дошли (частично) свитки XII века, так называемые «Гэндзи-моногатари-эмаки», скорее всего сделанные по более ранним образцам (рис. 69). На эти свитки ориентировались художники последующих поколений. К концу эпохи Муромати (1392–1573) был создан подробный свод правил, определявший, какие эпизоды и как именно должно изображать всем, кто берется иллюстрировать «Повесть о Гэндзи». Естественно, что акцент мог смещаться в зависимости от художественных вкусов эпохи, но смещался он незначительно; традиция все-таки брала верх.

Рис. 69. Иллюстрация к «повести о Гендзи». XII в.

Пик интереса к живописному освоению произведения Мурасаки Сикибу приходится на эпоху Эдо (XVIII–XIX вв.); законодателями в этой области стали художники школы Тоса, которые открыли новое направление в иллюстрировании «Повести о Гэндзи», создав каноны чрезвычайно яркой, тонкой живописи на сикиси (прямоугольные листки плотной бумаги).

Из таких сикиси часто компоновались ширмы, но еще чаще их собирали в тетради с иллюстрациями к «Повести о Гэндзи». В XVIII веке возникла традиция использовать тетради с иллюстрациями к «Повести о Гэндзи» в качестве непременной составной части приданого невесты – каждую из 54 глав оформляли в отдельную тетрадь, и все тетради складывали в отдельный красивый ларец.

Традиция создания и восприятия текста в неразрывной связи с его визуальной стороной оказала определенное влияние на саму структуру текста моногатари.

Характерная особенность этих иллюстраций состоит в том, что авторов японских повестей интересует не столько связанность повествования, подчиненность его единой сюжетной линии, сколько детальная разработка отдельной сцены.

Когда читаешь хэйанские моногатари, перед тобой возникают, сменяя друг друга, разные, далеко не всегда связанные последовательным сюжетом эпизоды из жизни героев, и создается ощущение, что сама жизнь протекает как бы за кадром, нам же дозволено подглядеть (как хэйанскому кавалеру сквозь изгородь) только отдельные ее моменты. Эта фрагментарность, сосредоточенность на конкретике отдельных сцен ощущается и в живописи, связанной с хэйанскими моногатари.

Нигде в этой живописи нет каких-либо характеристик или выразительных лиц. Похожие на маски лица написаны в технике хикимэ кагихана (линия-глаз, крючок-нос), которая обозначает черты лица, но не индивидуальности.

Еще в эпоху Хэйан возник такой специфический прием японской живописи, как «сорванная крыша», который позволяет одновременно видеть то, что происходит и в разных помещениях дома, и вокруг него. Другими словами, используется старинный прием фукинуки ятай (взгляд с высоты птичьего полета), когда при изображении в интерьере убираются потолок и части стен. (В романе много сцен, которые происходят внутри помещений.) Образующиеся при этом ломаные линии (динамичность которых подчеркивает статичность фигур) как нельзя лучше передают характерную особенность традиционного японского интерьера с его многочисленными открытыми плоскостями, являющимися как бы продолжением окружающей природы. В результате человеческие фигуры, интерьер и природа сплетаются в единое целое.

«Правление вкуса» в высшей степени способствовало развитию цвета. Искусство сочетания цветов в повседневной одежде свидетельствовало о хороших манерах, как и умение разбираться в поэзии, каллиграфии и даже в бумаге для любовных писем или умение изящно назначить свидание.

Женская и мужская живопись

В период Хэйан остро ощущалось различие между проявлениями, связанными с общественной жизнью, и частными эмоциями. Публичная жизнь ассоциировалась с мужским (отоко) принципом, и его внешними проявлениями была китаизированная архитектура и поэзия – стихи записывались китайскими иероглифами (канси)[217].

Внутренний мир выражался в женской (онна) форме и в таких самобытных искусствах, как японская слоговая азбука кана, которая лучше подходила полисиллабической поэзии.

Эта дихотомия вызвала к жизни появление терминов онна-э (женская живопись) и отоко-э (мужская живопись) в сочинениях периода Хэйан. Исследователи идентифицируют онна-э с интровертными эмоциями и чувствами, а отоко-э с экстравертной физической активностью.

Онна-э (стиль свитков «Повести о Гэндзи») создает ощущение покоя в живописи благодаря тонким композиционным приемам. Для роскошных сцен (как в женской, так и в мужской живописи) часто используется трудоемкий процесс окрашивания: нижний пласт рисунка покрывается толстыми ровными слоями краски почти без тональной градации, после чего контуры прорисовываются тонкими сплошными линями. Точные изображения костюмов и причесок рисовались специалистами. Каллиграфические фрагменты писались полностью хираганой (японским слоговым письмом); бумага окрашивалась в разные тона и украшалась небольшими кусочками, вырезанными из золотой фольги.

Отоко-э часто связывается с историческими событиями, такими как основание монастырей или войны. Шумная, насыщенная действием повествовательная мужская живопись полностью контрастирует статичной и наполненной чувствами женской живописи.

Исторические события изображаются реалистически, а ничем не сдерживаемые эмоции открыто демонстрируются с помощью физических действий и мимики лица. Даже штрихи, которыми нарисован пейзаж, наполнены действиями: линии поднимаются и отступают…

Известный образец мужской живописи – изысканная группа из трех живописных свитков, известная как «Легенды горы Сиги» (1156). Здесь показаны дико жестикулирующие горожане. Сцена дана с верхней точки (как и свитки «Гэндзи»). Повествование и изображение простираются дальше на целый свиток. Художник использует прозрачные краски, чтобы выявить энергичную работу кисти. Эскизная работа кистью применялась с периода Нара для подготовительных рисунков, но теперь она сосуществовала как «признанное всеми» самостоятельное искусство.

От этого периода также сохранились уникальные монохромные свитки, написанные тушью, в стиле отоко-э. Например, свитки «Развлекающиеся звери» (XII–XIII вв.), созданные буддийскими монахами. (Это – образец монохромной живописи.) Их веселое содержание вызывало многочисленные комментарии: изображение игр, ритуалов и других повседневных занятий людей дается через животных, часто одетых в человеческое платье (рис. 70).

Рис. 70. «Развлекающиеся звери» (XII – XIII вв.)

В сущности, мы видим здесь легкие карикатуры на духовенство. Например, обезьяна, одетая монахом, совершает подношение ветки персика перед буддийским алтарем; ее непрерывное пение показано в виде волнистых линий, выходящих из ее рта. Толстая лягушка, гордо восседающая на листе лотоса и с листком банана в виде ореола, торжественно принимает подношение обезьяны. Рядом лиса и заяц, зажав в когтях буддийские четки, бормочут заклинания. Часто встречаются изображения животных верхом на лошадях. Животные устраивают пикники. В целом эти свитки высмеивают человеческую природу.

Искусство юмористических рисунков тушью воскресло в середине периода Эдо, в XVIII–XIX веках, когда карикатуры манга стали популярным жанром, которым занимались такие великие мастера, как Кацусика Хокусай.

По мнению специалистов, две японские линейные традиции – прямая, «железная» линия, которую можно видеть в живописи онна-э, и волнистая, поднимающаяся и ниспадающая линия живописи отоко-э – обе происходят из китайской фигуративной живописи[218].

Развитие и совершенствование японской каллиграфии кана (онадэ) рассматривается японцами как квинтэссенция самобытных искусств периода Хэйан.

Синтоистские основы японского искусства

Сколь ни отличается Путь богов-ками (Синто) от Пути даосов или буддистов, в нем не может не быть тех первичных признаков, которые присущи любому Пути. Говорят: «Все Пути ведут к Одному», то есть основа всех Путей едина, ни один на себе не замыкается, открыт другому во имя общей задачи – очищения, просветления Сущего. Различны лишь формы проявления единой Сущности – в зависимости от национальных особенностей, национального характера.

Как отмечает известный японист Т. П. Григорьева, с точки зрения синтоистов все, что видит человек, не есть Реальность, абсолютная Истина, а лишь ее отблеск[219]. Невидимый мир, хотя и присутствует незримо, все определяет, всему дает жизнь. Но и видимый мир, творимый человеком, хотя и не есть конечная Истина, есть ее возможность.

Конечная цель Пути – самостояние каждой сущности, ее реализация в свободном общении, что исключает существование одного за счет другого.

Путь сам по себе являет высочайшую терпимость, не принуждает, не действует силой, реализуется неделанием, ненасилием над природой вещей. Потому и называют Путь (Синто) моральным Законом Вселенной, который шаг за шагом ведет Сущее к Благу (яп. Дзэн), но ведет через человека, каким ему предназначено быть.

Неощущение «как бы двойного бытия» (по Тютчеву), смещение земного и небесного, когда временное, конечное принимали за вечное, приводило каждый раз к кризису духа, нарушая все мировые отношения. Не потому ли цивилизации, следующие Пути, оказались более устойчивыми, менее подвержены социальным катаклизмам, чем те, которые искали опору в человеке, объявив его прежде времени «богоравным», центром Вселенной, вместо того чтобы обнаружить этот центр в душе человека.

Следовать Пути – значит сообразовывать свое поведение с естественным ритмом Сущего, неотъемлемого от божественного замысла, следовать предустановленным Переменам. Все, казалось бы, вращается по кругу, но, вращаясь по кругу, восходит к Высшему по закону Пути.

Смена состояний в Природе (день – ночь, свет – тьма, тепло – холод, расширение – сжатие) не есть сам Путь, но есть его Ритм, пульсация Пути, свидетельство его Дыхания.

Все живое пульсирует (вдох – выдох, прилив – отлив), чтобы избежать застоя, изнемогания. Все движется туда-сюда (яп. дзюн-гяку), плетя узор мировой ткани. Если бы не было Небесного замысла, не было бы и узора.

Японский мастер не нарушит природу целого, ибо целостен Путь, неделим, непрерывен, безостановочен, от него нельзя отклониться. Если отклонишься, то утратишь свое дарование (т. е. себя).

Путь искусства ведет к тому же: в единичном проявить Единое, изначальный Свет, к которому устремляется все Сущее.

Почему синтозм избежал участи других, так называемых «общинных» религий, которые были вытеснены или оттеснены на периферию мировыми религиями? И не только синтозм, традиционное японское искусство так же сохранилось почти в первозданном виде. Должны же быть этому какие-то причины, как и тому, что японское искусство признают современнейшим из искусств за пределами Японии. И если именно Синто называют основой или «корнем» японской культуры, то, значит, есть в этом Пути нечто, что не зависит от времени.

Ёсида Канэтомо (1435–1511) писал о том, что Синто – корень всех законов. «Синто – корень и ствол; конфуцианство – ветви и листья; буддизм – цветы и плоды» – древнего происхождения… Но без корней может ли быть дерево, тем более – цветы и плоды?[220]

Не потому ли вера в богов-ками стала Путем японцев? Отказаться же для народа от своего Пути – все равно что отказаться от своего лица, от своих предков, от своего предназначения.

Что же отличает именно Японский Путь? Что позволило японцам уже в самой древности поверить в Мир невидимый? И для японцев Путь неуловим, «явленное» не может его исчерпать, дать представление о мире неявленном, невидимом, где обитают боги, которых не счесть.

Японские боги ведут себя непредсказуемо для человека, неожиданно, но можно узнать их волю, приноровиться к ним в сердечном отклике.

Для японцев ясно одно: боги не любят беспорядок, когда человек не считается с законами Природы, созданной ими когда-то и одухотворенной их присутствием. И они напоминают людям о почитании Природы, которая способна дать человеку не только пристанище, но и научить его всему, ремеслу и искусству, потому что сама есть пристанище богов и их упование.

Потому стремились не столько познать Истину, недосягаемую человеческому разуму, сколько пережить ее в экстазе, сердечном возбуждении. Главное – иметь открытое сердце, способное восторгаться, и в этом состоянии узнавать, чего хотят от людей их божественные предки.

О жизни и нравах богов японцы знали из устных преданий, зафиксированных в VIII веке письменно в священных текстах «Кодзики» («Записи о деяниях древности», 712 г.) и «Нихонги», или «Нихон сёки» («Анналы Японии», 720 г.).

Сердечная вера в вездесущих богов удержала японцев от десакрализации Мира: божественное не поддается рациональному объяснению, иначе перестает быть божественным. Отсюда стремление сохранить в тайне то, что передано богами. Хранящееся в главном синтоистском святилище Исэ Дзингу, в павильоне богини Солнца Аматэрасу священное зеркало, которое богиня вместе с мечом и яшмовыми подвесками передала своему внуку Ниниги в качестве регалий императорской власти, никто не вправе увидеть.

Неудивительно, что и на художественную литературу распространилось это правило – хранить «тайные традиции», что можно объяснить особым отношением к тексту и слову, оберегая их от профанации. Как правило, знание «тайной традиции» передавалось по наследству, от отца к сыну, членами рода-хранителя какого-то памятника, или от учителя к ученику, способному оценить его сокровенный смысл. Лишь в эпоху Эдо, когда к культуре приобщились горожане, стали доступнее «закрытые тексты».

«Тайные традиции» имеют глубинные корни. Японскую культуру можно назвать «культурой предания». В ее основе древнее предание, идущее от «эры богов».

Само знание священно, а самый надежный хранитель – это чистое сердце, которое не исказит, не умалит предание, а не слово, которое, хотя и имеет душу, все же не способно сохранить его в полной мере. Потому так устойчива традиция передачи знания «вне слов» (гэнкай), вне письменного текста (фурю мондзи) – культура молчания, паузы, пустоты, чтобы одно не мешало другому. «Один цветок лучше, чем сто, дает почувствовать цветочность цветка». Японию часто называют страной, где не вступают в споры. Не это ли помогло ей сберечь свою национальную энергию, не сбиться с Пути?

Японцы уверены, что боги-ками живут повсюду – на Земле, на Небе, в любом явлении Природы, но присутствуют незримо, тайно.

Т. П. Григорьева полагает, что Синто следует рассматривать как Путь Японии, «корень» или основу японской духовности[221].

Исследователи отмечают характерное для японцев благоговейное отношение не только к своей культуре, но и к культуре вообще, вне пространства и времени, где бы она ни произросла. Скажем, в Японии сохранились древнейшие тексты, утерянные в Китае. Или говорят, что только в Японии процветает музыка гагаку, вобравшая в себя музыкальные традиции восточных стран.

Благоговейное отношение к Природе порождает то, что в наше время называют экологическим образованием. Мерилом Истины становятся не добро и зло, которые условны, а Красота, ни от чего не зависимая, извечная, свободная. В наглядной форме это выражено в искусстве японцев – в поэзии, музыке, архитектуре, устройстве жилых домов, планировке сада, искусстве букета.

И здесь следование Пути, который не знает остановки, не может прерваться ради какого-либо искусственного построения, течет свободно, самоестественно. Отсюда склонность к асимметрии, скажем в японских садах, которые не задерживают взор на себе, а дают невидимое в отличие от симметрии, останавливающей взор на том, что заключено между двумя точками.

Японское искусство не возводит границ, его цель – вывести за пределы видимого, материального мира, дать пережить реальность извечно Сущего. Условны всякие преграды, Путь ведет к безусловному, к Истине, явленной в образе Красоты. Поэтому и называют путем разные японские искусства, как «путь чая» или «путь поэзии», «путь сада», «путь каллиграфии», «путь букета».

В домах подвижные перегородки вместо стен и дверей, вместо неподвижных рам подвижные сёдзи, обтянутые тонкой бумагой, которая не только пропускает дневной свет, но и делает его ощутимее.

Пространство само по себе прекрасно, поэтому ничего лишнего, никакой мебели, разве что полка для цветка. Чем меньше предметов, тем свободнее дыхание Жизни. Чем меньше фрагментов на картине или меньше слов в стихотворении, тем больше простора для истинного чувства.

Любовь к пустоте, незаполненному пространству, к недомолвке, намеку – свойство японского вкуса. Похоже, несвобода претит Пути богов – вне свободы ничто состояться не может, не может быть самим собой, а именно к этому ведет Путь.

В японском искусстве отступить от правила не менее почетно, чем следовать ему. Задача мастера – не возводить преграду между людьми и богами, человеком и Природой, между тем, что было, и тем, что есть. Это и есть поэтика ёдзё (сверхчувство или чувство в его полноте, неконтролируемое), приглашающая пережить то, что недоступно поверхностному взгляду.

Здесь опять, уже в который раз, мы убеждаемся в том, что восточное искусство стремится выработанными им средствами приоткрывать для человека скрытые тайны Бытия, давать ему возможность заглянуть в Мир невидимый.

Для мастера важно найти неожиданный образ, поворот известной темы, чтобы она вызвала «эмоциональный отклик» (т. е. ёдзё). Стоит вспомнить слова, записанные Мацуо Басё в его дневнике «По тропинкам севера»: «Может ли кто из людей запечатлеть взмахом кисти или словами Небесное искусство Творения!» О своем творчестве он писал: «…Записывал, что случилось в пути, потом соединил записанное в одну книгу». И зачем упорядочивать то, что уже упорядочено в душе, сопереживающей цикаде, цветку, мотыльку?[222]

Японское поучение гласит: «Тот, кто, родившись человеком, не знает закона человеческого, тот не есть человек, хотя бы по внешнему виду и был человеком, но по сердцу он то же, что животное».

Суть Японского Пути состоит в «Очищении», а не в «Исправлении», в очищении всего наносного, навязанного извне. Ибо исправлять можно то, что изначально несовершенно, имеет искаженную форму. Очищают же то, что изначально совершенно, гармонично, по каким-то причинам загрязнилось, утратив свой изначальный лик.

Потому известный мыслитель XVIII века Мотоори Норинага и поставил своей целью возродить Путь древних, то, что изначально присуще японскому сердцу. Он говорил: «Не познав сердце древних, трудно познать Путь». В известном своем труде «Душа бога Наоби» Мотоори Норинага писал: «Если во что бы то ни стало вы стремитесь к Пути, то надо… тщательно изучать древние японские книги. Тогда само собой придет знание того, что нет такой вещи, как путь, который предписывает принятие и исполнение какого-либо учения. Ваше знание будет не чем иным, как следованием по Пути богов»[223].

Путь не является тем, что познается через учение. Путь – это истинное сердце, с которым человек рождается. Из этого становится понятной великая функция японского искусства.

Популярность Мотоори Норинага такова, что к нему нередко обращаются ученые, как в самой Японии, так и за ее пределами. Дело в том, что современный мир утратил чувство целого, укорененности в своей национальной традиции. Оттого и возникает чувство неуверенности, растерянности и жажда знания древних о смысле Пути.

Японцы уверены, что есть Нечто, что стоит над бесчисленными богами, которые могут быть и добрыми, и злыми, которые порождены извечной духовной силой. Вот, в сущности, суть японского пантеизма. На уровне множества, даже иерархического, нет Истины, нет Целого. Но есть некая высшая точка, неподвижный Центр, вертикальная Ось или Небесный стержень, «священный столб», который так же видим и невидим. Этот «стержень» и удерживает сонм богов и людей, как и все сущее, в Равновесии. Говорят же: «Колесо движется, потому что ось неподвижна».

Боги более могущественны, чем люди, потому что ближе к «Наоби-но Митама». Это понятие очень трудно перевести однозначно. Это – «Очищение», «Очищающий дух». Вообще японские понятия неоднозначны в принципе, ситуативнее, как и сами иероглифы.

Норинага утверждает, что люди превосходят животных и птиц. Люди действительно зависят от богов, но они наделены Богом творения способностями и свободой в пределах своих возможностей. Мотоори Норинага говорил: «Если человек думает, что он может все предоставить воле богов и снять с себя ответственность, то он глубоко ошибается. Каждый несет ответственность за то, что он совершает в своих пределах»[224]. Бог творения, по его словам, каждому предоставил возможность творить по свободной воле; если же человек не делает этого, то он теряет дарованную Богом способность творить благое и становится подобен насекомым и птицам.

И, наконец, Норинага подходит к самому главному утверждению: только через литературу человек может вернуться к себе истинному, преисполненному творческих сил, которыми наделил его Бог творения. Он призывал: «Возьми за правило сочинение стихов, чтение древних повестей, и узнаешь поэтический дух предков». «Человек, который умеет сочинять стихи и читать высокую литературу, может, и не подозревая об этом, очиститься от всех нынешних рациональных мыслей, которые подавили его сердце…»

По мнению японцев, литература дает возможность сообщаться с синтоистскими богами, которые в большей степени похожи на истинного человека, нежели современные люди, а Синто, в свою очередь, помогает понять литературный труд, объемлющий все стороны ума, рациональные и иррациональные, сознание и подсознание.

В отличие от конфуцианства и буддизма синтоизм не ведет шумных споров о Добре и Зле или о Справедливости и Несправедливости. Литература позволяет вернуться к истинной человечности, как и Путь богов. Синтоизм человечен в своих изначальных воззрениях на Мир и человека; его космосом управляют антропоморфные боги. От них произошли люди, которые в конечном счете станут богами. В сущности, это очень древняя и универсальная идея о том, что люди – боги. Это, без сомнения, говорит о древности синтоистских воззрений.

Читая литературу древних, человек может узнать о тех извечных чувствах, которые глубже моральных и рациональных поучений, он узнает очарование вещей (моно-но аварэ). Другими словами, литература, искусство «учат» «человечнее», нежели все дидактические трактаты.

Японцы уверены, что благодаря литературе человек узнает, кто он в действительности, и какое место занимает в Мире, и что надлежит ему делать в этом Мире.

Огромное значение для японцев имеет чувство прекрасного – моно-но аварэ. Мотоори Норинага превыше всего ставил «сердце, способное очаровываться».

Глубокий смысл связи воплощает уже одна из трех регалий императорской власти – магатама (яшмовые подвески), которые наряду с зеркалом и мечом богиня Солнца Аматэрасу вручила внуку Ниниги, отправляя его править островами Японии. Каждая из регалий отражает какую-то сторону японской души: зеркало – искренность, правдивость; меч – стойкость, мужество; а яшма – сострадание и чистоту.

Как отмечает Т. П. Григорьева, символ японской гармонии (Ва), подразумевающий скорее троицу, чем двоицу, скорее асимметрию, чем симметрию, пропорциональность (как на Западе). Двоица, по представлениям японцев, симметрия замыкает пространство, останавливает движение, что противоречит Пути. Асимметрия, напротив, дает возможность прорыва по вертикали в беспредельность. Две стороны сообщаются между собой по горизонтали (туда-обратно, дзюн-гяку), одновременно устремляясь по вертикали к Небу. (Здесь явно ощущается представление о трехчастном Мире.) Неустойчивое равновесие и создает устойчивость процесса, в котором все самообразуется в стремлении к самозавершению[225].

В этом японцы видят гармонию. Японская гармония не только неоднозначна, но подвижна, изменчива, она сама пребывает в Пути.

Может быть, японцы более чем кто-либо сумели реализовать это свойство Пути: с одной стороны, уравновесить разное, избежать односторонности, с другой – не останавливаться на одном, двигаться в естественном ритме, чтобы не выпасть из Бытия.

При императрице Гэмме (707–715) название Японии – «Ямато» – стали писать двумя иероглифами: «Великая Гармония», имея в виду завет богини Аматэрасу, как повествуют «Нихон сёки», распространять дух Гармонии по всему Миру, соединив «восемь углов под одной крышей».

Собственно понимание Гармонии таково, каково понимание Пути, олицетворяющего единство покоя-движения. Соединяя два в одно не силовым образом – по типу эха, резонанса, оживляли сущее, предоставляя одному сообщаться с другим в сердечном отклике.

Истинное или изначальное сердце и есть просветленность, спасение человека. Все следует изначальному, ибо изначальное не имеет изъянов и не имеет конца.

Творчество воспринимается японцами как Путь. Ученые полагают, что в следовании Пути, а не временному эго, которое всегда зависит от времени и от себя, причина нестарения, вневременности японского искусства.

Считается, что боги «Кодзики» дали образец и первой танки (ута), и первому танцу (кагура). Заданный образец, ритмический строй танки более не нарушался. Правило хонкадори (следование изначальной песне), которого японские поэты придерживались во все времена, заключалось не только в том, чтобы сделать узнаваемой известную танку, слегка изменив ее звучание, но и в том, чтобы не отрываться от изначальной танки, заданной богами.

Все уже существует в непроявленной форме, в чистом виде, и изначальная танка, и изначальный звук. Это сакральное слово хон («изначальное») означает то, что принято называть «архетипом» (хондэцу), который есть сущностный признак основы. Кстати, само слово «Япония» – «Ни-хон» – основа или исток Солнца.

Итак, в неявленном виде все уже существует – и мысль, и образ, время от времени напоминая о себе в неповторимом мгновении. Потому столь органичны дзэнские принципы: гэнгай – «говорить без слов», фурю-мондзи – «передавать значение, не опираясь на “начертанные знаки”, вне текста, от сердца к сердцу». То есть вовсе не обязательно написать, чтобы увидеть, если это уже есть.

Главное для японцев – изображать «как есть» (ари-но мама), не искажать Истину, которую никогда не понимали как верность факту. Внешнее правдоподобие не в состоянии передать истинно-сущее.

Люди и боги едины, взаимопроницаемы, как Небо и Земля; человеку предназначено стать ками. Потому что все Сущее зародилось не из Хаоса, как принято у нас переводить изначальное состояние, а из вечной Гармонии, присущей первым богам.

Творчество – это встречный процесс, взаимность Земли и Неба, мастера и божества. Всякая идея, всякий образ, по мнению японцев, исходят из мира богов, человек – исполнитель. Если он способен донести Истину, то сам становится Творцом, то есть Творчество и Исполнение двуедины.

Выдающийся поэт XVII века Мацуо Басё говорил: «Кто не видит во всем цветка, тот дикарь. У кого в сердце нет цветка, тот подобен животному. Изгони дикаря, избавься от животного, следуй Творящему Духу и вернешься в Него». Это кредо японского мастера[226].

Есть основание говорить о «целостном» характере японской культуры, не утратившей Неизменного в Изменчивом. Басё прекрасно сформулировал закон японской культуры: «Без Неизменного нет Основы. Без Изменчивого нет обновления». Оттого не увядает японское искусство, потому что они рано разглядели в цветущих и опадавших цветах Цветок Вечности.

Все может вызвать озарение – скажут буддисты. Все может вызвать восторг (аварэ) – скажут синтоисты, если сердце открыто прекрасному, если, любуясь луной или алыми листьями клена, входишь в молитвенное состояние. Именно об этом говорил поэт Мёэ (1173–1232): «Глядя на луну, я становлюсь луной. Луна, на которую я смотрю, становится мною. Я погружаюсь в Природу, сливаюсь с ней».

Путь – это не только взаимоприсутствие и взаимопорождение, но и чередуемость сторон, позволяющая не утратить Основу (как вдох-выдох позволяет не прерваться жизни). Японцы вверили себя Пути, и потому так явственно просматривается смена эпох: то преобладает «мужской» стиль в культуре, то «женский». Так было с самого начала: на смену преисполненных таинственной силы сосудов Дзёмон, тайна которых до сих пор не разгадана, приходит мягкий, женственный стиль керамики Яёй (III в. до н. э. – III в. н. э.). Одно уравновешивает другое по требованию вселенского Равновесия (Ва). На смену жизнестойкой, как японская слива, зацветающая в феврале, поэзии «Манъёсю» приходит изысканная, как цветы быстро опадающей сакуры, поэзия антологии «Кокинсю» (905 г.). Потом вновь ищут таинственную красоту югэн, как в театре Но.

Некоторые выдающиеся представители японской культуры, как Камо Мабути, были сторонниками «мужского» стиля и признавали главными достоинствами «японского сердца» прямоту и правдивость. А вот Мотоори Норинага оказывал предпочтение «женственному» стилю, позволяющему японской поэзии хранить Путь богов, дух великодушия и утонченности. По его словам, в изяществе – основа Пути поэзии, и, значит, все в человеке, начиная от сердца, должно быть изысканным. Нужно избегать всего грубого, вульгарного, мелкого в чем бы то ни было – в чувствах, словах, манерах, обрядах, а почитать все утонченное, гармоничное, спокойное, дух благородства.

Японское кокоро – это нечто особенное, то, без чего нет ни японской поэзии, ни японской повести. Ничего нет, потому что нет того, что лишено сердечного дара, – будь то человек или травы, деревья, времена года. И у каждого свое сердце. Это то, что делает каждую вещь самой собой, живой и одухотворенной.

Японский мастер знает, что можно через одно сказать обо всем, но нельзя через все сказать об одном. Один японский поэт сказал: «Написать стихотворение, которое нравилось бы всем, – нетрудно, а написать такое, которое нравилось бы одному, – трудно».

Когда ученики мастера Кобори Энсю захотели похвалить его коллекцию чайной утвари, то сказали, что каждая вещь у него изумительна, не то что у Рикю (XVI в.): его изделия может оценить лишь один из тысячи. На что мастер с горечью ответил: «Это говорит о моей заурядности. Великий Рикю любил те вещи, которые нравились только ему. Я же невольно приноравливаюсь к вкусам других. Рикю в самом деле был один из тысячи мастеров чайной церемонии»[227].

Японцы уверены: каждый миг таит в себе Вечность, в каждом цветке выражена суть всех цветов. В этом особенность видения японцев: «Одно во всем и всё в одном». То есть единичное в его полноте дает пережить Единое. Извечная, сокровенная Красота является в неповторимом образе, что и позволяет пережить явление в его подлинности. Вместе с тем каждая вещь пребывает в Пути, в следующий момент она уже не та. Мастер творит, сообразуясь со временем года, но новая весна уже не та весна или та и не та, как в дзэнском афоризме: «Каждая встреча бывает лишь раз». В каждой мысли содержится тысяча мыслей. Едино знание сердца, но уникально каждое его проявление.

Изначальная Форма, или изначальная, не-линейная связь, запечатлевшая видение древних японцев, стала структурообразующей в японской культуре. По-японски это «возводить одно над другим», может быть, одно из самых древних слов, которое не раз упоминается уже в «Кодзики» и в постоянно встречающемся сочетании «восемь облаков», расположенных друг над другом по вертикали. Т. П. Григорьева увидела в этом древнем образе структурообразующее начало, которое обусловило композиционное построение и в архитектуре (форма пагоды: один ярус находит на другой), и в письменности – вертикальные строчки[228].

Эту восходящую ярус за ярусом структуру можно обнаружить и в храмовой архитектуре, и в строении пятиярусных и семиярусных пагод, и в чередовании пяти– и семисложных слов в танка (пятисложные стихи). Она же в вертикальных рядах японской графики кана, которая, как уже говорилось, появилась в IX веке, чтобы уравновесить «мужской стиль» китайской иероглифики мягкостью, гибкостью женской манеры письма.

Ту же вертикальную ось, соединяющую с Вечным, обнаруживаем и в хайку (или хокку) – трехстишиях. Говорят, хокку – это сжатая до точки Вселенная.

В повестях-моногатари отсутствует линейная сюжетная связь, но есть «ступени», ведущие по себе к Миру невидимому.

Сэн-но Рикю (1533–1591), говоря о правилах чайного ритуала, главным поставил «истинное сердце»: вложить душу в приготовление чая важнее, чем следовать правилам или искусно подобрать чайную утварь.

Повесть «Гэндзи» называют вершиной японской прозы всех времен. Здесь – исток традиции Прекрасного, которая повлияла на всю последующую культуру. Все виды искусства, начиная от прикладного и кончая искусством планировки садов, обращались к повести Мурасаки Сикибу «Гэндзи». По мнению Кавабата Ясури, у Мурасаки Сикибу – японское сердце, которое передалось Басё.

Что отличает повесть Мурасаки Сикибу? Прежде всего проникновение в дух Красоты, которую тогда ощущали как «очарование вещей» (моно-но аварэ). Человек, способный чувствовать красоту вещей, не может быть плохим, не способен на коварство. Главная цель повести – донести очарование вещей. Этим она отличается от конфуцианских и буддийских книг.

Специалисты, говоря о Мурасаки Сикибу, отмечают также то, что позволило Кавабата говорить о ее «японском сердце». Для творчества Мурасаки Сикибу характерны удивительная проницательность, чувство единосущности Мира, непротивопоставление одного другому, ибо все уравнено красотой. Здесь постоянное ощущение неизменного – Основы, японского чувства прекрасного, с одной стороны, и мудрого отношения к тому, что способно обогатить это чувство, расширить духовное пространство личности, с другой. То есть, следуя Японскому Пути, не пренебрегать тем, что может дать китайская культура, но и не превозносить ее сверх меры.

Говорят, что Мурасаки Сикибу следовала завету вакон кансай («японская душа» – «китайские знания»), завещанному Сугавара Митидзане (845–903), признанным после смерти «Небесным богом» и покровителем искусств. Он был одним из просвещенных людей своего времени, возведен императором Уда в должность правого министра. Знаток китайского канона, прославленный сочинитель китайских стихов (канси), он отказался возглавить посольство в Китай, осознавая, что Японии на какое-то время лучше побыть наедине с собой, чтобы не утратить Путь, который слишком стал укореняться в сторону Китая. Свою идею он выразил в форме вакон кансай, то есть нужно изучать китайскую мудрость, но не в ущерб японской душе (вакон).

Вся история Японии в ее культурном, духовном проявлении свидетельствует о постоянном стремлении к Истине – Макото.

Характерно, что, когда на долгое время были прерваны отношения с Китаем, все взоры были обращены на возрождающийся стиль: в поэзии, живописи, музыке, каллиграфии, прозе.

В «Гэндзи» воспроизводится мысль Митидзане: «Только на основе китайских знаний дух Ямато может упрочить свое значение в мире»[229]. С одной стороны, Мурасаки признает, что невозможно пренебречь мудростью Китая, с другой – для нее это лишь знание, полезное для японской души. Ведь считается, что монотогари – это запись того, что произошло в мире богов от века богов до наших дней.

Собственно каждый народ имеет свою душу, но не каждый осознает это, не каждый заботится о ней. Счастливый выбор японцев: уверовав в Душу Ямато и всячески оберегая ее, они расширяли свое духовное пространство и уверенно вошли в XXI век[230].

Душа многогранна. Японская душа: не только мужественный характер свойствен этой душе, но и женственный. Важно, чтобы не было чего-то одного. Если доминирует женственность, то энергия нации расслабляется и на смену утонченной аристократии Хэйана приходит грубая сила воинов эпохи Камакура (1185–1333). Но в таких случаях вмешивается Наоби-но Митама и выравнивает положение. В следующие эпохи самурайского правления уже сочетались оба стиля, мужской и женский, твердый и мягкий – «меч» и «хризантема», ставшие национальной эмблемой.

Известно, что Мотоори Норинага делал упор на «духе женственности», говоря о японской литературе, и находил его, естественно, и в сердце самурая. Скажем, самурай готов жизнь положить за своего сюзерена из чувства долга, но разве он не испытывает то же чувство тоски по родителям, детям, жене?

Вся культура японцев свидетельствует о неприятии «части», чем и привлекает тех, кто ищет свободу в сфере искусства. Когда японец говорит дзибун («я»), это еще не значит, что он ощущает себя частицей чего-то (общества, фирмы), это значит, что он не отделяет себя от остального мира и от самого себя истинного. Бун можно понимать как причастность к целому, не теряя своего достоинства.

Чем же привлекает японское искусство, пожалуй, одно из самых популярных в современном мире? Видимо, верностью Пути, естественному ритму, позволяющему не расщеплять явление, пережить его в целостности. И получается, что в формуле вакон ёсан («японская душа» – «европейские науки») акцент сместился со второго – европейских наук на первое – душу или японский образ мышления. Во всем японцы, стало быть, остаются верны своему Пути, в котором они видят смысл бытия.

Основные принципы японской живописи. Гравюра. Хокусай

В ранних японских пейзажах, в которых отчетливо ощущается влияние китайской пейзажной живописи, прежде всего эпохи Тан, мы видим нагромождения гор, вод и кущей. Позже приходит простота и лаконичность, создаются «пустые пейзажи»: ученый созерцает водопад либо плывет в лодке в сопровождении мальчика, или поэт сочиняет стихи, любуясь опавшими листьями. Пейзаж сокращается до двух-трех деталей – едва намеченные на периферии свитка горы, несколько листьев или веток (рис. 71).

Рис. 71. Кадзан Ватанабэ «Весенний пейзаж»

Японские художники в отличие от западных не создают иллюзию сплошной поверхности картины, а оставляют большие пространства незаполненными, называя этот прием ма – «промежуток», «пауза». Ма может содержаться в спектакле театра Но или Кабуки, в архаических танцах и песнях – пауза во время действия; в стихотворении – тогда это цезура; в живописи или гравюре – это незаполненные «пустые» части поверхности бумаги или шелка. «Пустота» такого рода рождает образы и идеи, которые иным образом появиться не могут. Японский исследователь Такаси Исикава, говоря о ма, отметил: «Художник через пустое пространство может выразить такие явления природы, как туман, дымка, облака, вода, или дать намек на бесконечность мира»[231].

Героя таких картин в Китае называли «уединенным человеком, вольным мужем», он наслаждался покоем и созерцательностью одинокой жизни в горах, предавался размышлениям о природе, звездах, стихах, беседовал с друзьями, наслаждался вином и чаем.

Возможно, следуя этой традиции, Кадзан Ватанабэ (1793–1841) на своем свитке «Весенний пейзаж» (шелк, тушь, подрисовка) изобразил поэта Басё, создателя трехстиший хокку (хайку). Сохраняется даже портретное сходство. Басё узнаваем, как и на изображенных тушью иллюстрациях к его дневнику «По тропинкам севера»: круглая лысая голова, большой нос, сосредоточенный грустный взгляд. Обычай бродить по Японии в бедной одежде монаха и соломенных сандалиях характерен для поэтов той эпохи. Басё, как и другой великий поэт, писавший танка, – Сайгё, бродил по дорогам Японии, совершая многодневные переходы по горам и долам, где не встретишь никого, где можно забыть о жизни в долинах.

Охочусь на вишни в цвету.

В день прохожу я – славный ходок! –

Пять ри, а порой и шесть.

(Перевод В. Марковой)

Оба они хотели приблизиться к природе настолько, чтобы постичь в стихах ее внутреннее содержание. «Учись у бамбука, что такое бамбук, учись у сосны, что такое сосна» – так говорил Басё, проповедуя умиротворенное внимание к потоку жизни, полную поглощенность миром природы.

Такие пейзажи – пустые, одноцветные, с минимумом деталей – целиком плод самосозерцания, в них детали не столь важны, они не реалистичны, это целиком умозрение. Сайгё знаменит тем, что, увидев морской пейзаж с островами в местности Мацуяма, не создал никакого стихотворения. Это было воспринято его современниками как наилучшее из возможных произведений. «Пейзаж был так прекрасен, что великий поэт встретил его глубоким молчанием» – таково было общее мнение.

На картине Ватанабэ мы видим Басё, перед глазами которого разворачивается «пустой пейзаж»: едва проступающие кручи гор, силуэты деревьев, легкими взмахами кисти намеченные бело-розовые цветы сакуры. Он вбирает в себя пейзаж полностью и во всех деталях, напряженно вглядываясь и принимая его в себя в ритме дыхания. За его спиной второстепенный персонаж – мальчик с поклажей, его фигура оттеняет напряженное внимание мастера, вникающего в суть вещей.

Известно, что восторженное почитание Японии начиналось с восхищения японскими гравюрами. Долгое время образ Японии в сознании европейцев сливался с миром сюжетов японской классической гравюры. Этот вид искусства Японии наиболее популярен и лучше всего изучен.

Первыми собирателями японской ксилографии в Европе стали люди искусства – Эдуард Мане, Эдгар Дега, Ван Гог, Камиль Писсарро, Поль Гоген, Пьер Боннар, Анри Тулуз-Лотрек, Жюль и Эдмон Гонкуры, Эмиль Золя. Многих европейских художников привлекал в работах японских мастеров не только национальный колорит, но и удивительные композиционные построения, неожиданные ракурсы, тонкое чувство линии и цвета. Запад соприкоснулся с принципиально иной системой, где были решены задачи, которые ставили перед собой импрессионисты и постимпрессионисты: усиление роли локального пятна и чистого цвета, передача в картине эмоционального образа природы. Европейцы интуитивно уловили самую суть искусства японской ксилографии – восприятие Мира, позволяющее одновременно фиксировать единичные, мгновенные проявления жизни и в то же время запечатлевать события, приобретающие универсальный смысл.

Техника печати с деревянной доски, пришедшая из Китая одновременно с распространением буддизма, известна уже с периода Нара (710–794). До наших дней сохранились ранние ксилографические изображения буддийских святых и разного рода охранительных символов, делавшиеся в основном для паломников. Позднее, с периода Хэйан (794–1185), на гравюрах появились божества и исконно японского синтоистского пантеона, а также священные животные (черепаха, журавль, карп). Несомненно, эти ксилографии носили сакральный, магический характер и использовались в качестве оберегов и талисманов.

Начало XVII века характеризуется появлением иллюстрированных ксилографических книг, издававшихся массовыми тиражами, расширением сферы их бытования в городской среде. Появляется множество изданий, не связанных с буддизмом, а иллюстрирующих литературные произведения того времени. В подобных изданиях текст и иллюстрации печатались черным цветом с одной доски.

В XVII веке формируется особое направление в искусстве, получившее название укиё-э. Этот термин достаточно сложен и многозначен. Слово укиё в древности обозначало одну из буддийских категорий и могло переводиться как «бренный мир» или «юдоль скорби». Одновременно оно могло пониматься как «быстротекущий мир наслаждений». В конце XVII века понятие укиё стало обозначать современный мир, мир земных радостей, единственно реальный мир земной любви и наслаждений. Слово э в термине укиё-э означает «картина». Живопись укиё явилась непосредственным предшественником гравюры укиё. Не существовало даже четкого деления на мастеров живописи и гравюры. Часто одни и те же художники работали и в той и в другой технике[232].

Возникшая в XVII веке в среде набиравшего силу «третьего сословия» – горожан, ремесленников, торговцев – ксилография отражала их взгляды на искусство. Менее скованная канонами, чем классическая живопись, она могла быстрее реагировать на все происходящие события и, будучи наиболее массовым, популярным и доступным для горожан видом искусства, развивалась в русле демократических тенденций, характерных для культуры того времени. По содержанию гравюра была тесно связана с бытописательной сатирической литературой укиё-дзоси, пьесами театра Кабуки, новой поэзией. Ее стиль соответствовал новым тенденциям в живописи Эдо, в тематике которой важное место заняли жанровые сцены.

В укиё-э объектами изображения становятся и пышная процессия знатного аристократа, направляющегося из провинции в столицу, и шествие бродяг, идущих по дороге, и жизнь обитательниц веселых кварталов, и события за кулисами театра Кабуки. Поистине укиё-э можно рассматривать как своеобразную иллюстрированную энциклопедию жизни эдосцев.

Гравюру создавали художник, резчик и печатник. Процесс создания гравюры выглядел следующим образом. Художник делал контурный рисунок тушью на тонкой прозрачной бумаге. Гравер, наклеив рисунок лицевой стороной на доску продольного распила (для этого использовалась древесина вишни, иногда груши или самшита), вырезал первую печатную форму. Оригинал при этом уничтожался, поэтому до нас дошло так мало авторских рисунков, по-видимому, предварительные эскизы. Затем делалось несколько черно-белых оттисков, на которых художник иероглифами обозначал задуманные цвета. Резчик изготавливал необходимое количество (иногда более тридцати) печатных форм, каждая из которых соответствовала одному цвету или тону. Печатник, обговорив с художником цветовую гамму, наносил краску растительного или минерального происхождения и на влажной рисовой бумаге печатал гравюру вручную. До XIX века японцы практически не знали печатного станка. Коллективный метод работы художника, резчика и печатника, узкая специализация мастеров, цеховая организация процесса обусловили своеобразие японской каллиграфии.

Цветная гравюра нисики-э получила широчайшее распространение в Японии с середины XVIII века. В этой сфере работали сотни профессиональных художников. Они рисовали актеров, проституток, воинов, простолюдинов, природу. Их производительность была колоссальной. Горожане с удовольствием приобретали грошовые гравюры, тщательно рассматривали их, прятали их в альбомы. Вешать на стены эти гравюры принято не было.

Живопись в Японии всегда наглядно отражала основные тенденции культурной и общественной жизни страны. Эпоха Эдо (1603–1868) характеризуется определяющей ролью интенсивно развивающихся городов, ставших центрами расцвета торговли, ремесел и искусств. Именно в Эдо (Токио), новой столице страны, началось становление нового направления в изобразительном искусстве – жанровой живописи, получившей название укиё-э («картины повседневной жизни»). Направление формирования этого вида живописи во многом определялось вкусами горожан.

Первым и наиболее популярным стал жанр бидзинга («картины красавиц»). Интерес к женским персонажам не случаен. Важную роль в жизни городов играли так называемые «веселые кварталы», бывшие единственным местом, где горожанин мог ощутить себя свободным, независимым человеком, которому доступны все земные радости. Это был особый мир, где не существовало обыденных житейских проблем и социального неравенства. Украшали этот «земной рай» беззаботные красавицы, законодательницы мод, известность некоторых из них соперничала со славой знаменитых актеров театра Кабуки. Большим спросом у горожан пользовались также изображения гейш, девушек из чайных домиков и модных магазинов. Красавицы, запечатленные в живописи, утрачивали индивидуальные черты, поскольку художникам важно было передать в создаваемом образе идеализированное представление о прекрасной женщине, отстраненное от обыденности реальной жизни (рис. 72).

Рис. 72. Судзуки Харунобу «Летний полдень»

Наиболее известными художниками эпохи Эдо были Кацусика Хокусай, Миягава Тёсюн, Кацукава Сюнсё, Тоёхару Утагава, Эйси Тёбунсай, Утамаро Китагава и др.

Утамаро Китагава принадлежит к наиболее известным в России японским художникам. Его гравюры, в первую очередь с прекрасными женскими образами, неизменно пользуются успехом у самых широких зрительских кругов (рис. 73).

Рис. 73. Утамаро Китагава «У реки Акутагава»

Один из самых известных в мире художников Японии – Кацусика Хокусай (1760–1849). Талант его многогранен. Хотя он прославился главным образом как мастер цветной графики на дереве, Хокусай оставил богатейшее наследие в живописи, рисунке, иллюстрации книг. Он был прозаиком и поэтом, широко образованным человеком, глубоко изучившим древнюю культуру Китая и Японии, знакомым с европейской гравюрой, методами европейского искусства.

Хокусай создал около тридцати тысяч рисунков и гравюр, проиллюстрировал более пятисот книг. Выполненные им многометровые традиционные живописные свитки – эмакимоно, иллюстрирующие легенды и сказания Японии, небольшие нарядные поздравительные открытки суримоно, книжные иллюстрации, рисунки для резчиков миниатюрных фигурок нэцке, изготовителей вееров, узоры для ткачей и вышивальщиков – все говорит об исключительной широте его таланта, изобретательности, зоркости глаза и гибкости ума.

Но главной чертой Хокусая являлась его неудержимая страсть к познанию Мира. Хокусай был художником-философом, и все, что открывалось его проницательному взору и запечатлевалось на бумаге его кистью, осмыслялось им с точки зрения всеобщих законов Мироздания, вечной и постоянно меняющейся жизни Природы.

В конце XVIII – начале XIX века Хокусай испробовал свои силы в разных видах и жанрах графики. Параллельно с экспериментами в области станковой графики он начал работать и как иллюстратор, выступая, подобно многим графикам своего времени, одновременно и в качестве художника, и в качестве автора книги.

Особую известность приобрели его картины, относящиеся к эпохе Эдо, объединенные в серии «Японские водопады», «Японские мосты», «36 видов на гору Фудзи» и другие, давно ставшие классическими произведениями японской живописи (рис. 74, 75, 76).

Рис. 74, 75, 76. Хокусай. Три пейзажа.

Но, пожалуй, со временем гравюра становится самой плодотворной сферой деятельности Хокусая. В юности ему хотелось испробовать свои силы во всех видах и жанрах графики. Но наиболее ярко талант молодого Хокусая раскрылся в работе над особым видом гравюр – суримоно, издававшихся в виде поздравительных открыток благопожелательного содержания, изображающих жанровые сцены, цветы и растения, животных и птиц, пейзажи, деревья, богов счастья и богатства, предметы – символы добра и благосостояния.

Суримоно отличались особой нарядностью, так как выполнялись к знаменательным датам, праздникам, датам, связанным со сменой времен года, дням рождения, свадьбам. В суримоно обязательно вводилась поэтическая надпись, дополняющая, а иногда и поясняющая художественный образ. Для этого вида гравюр обычно использовались дорогие сорта мягкой плотной бумаги и применялась особая техника гравирования и печати: цветной рельеф, тиснение, узоры из шелковых нитей, присыпка золотом, серебром и перламутровым порошком. В отличие от обычных гравюр суримоно не продавали в книжных лавках. Их издавали частным образом, и для этого применяли особые краски и особую технику печати.

Рис. 77. Хокусай «Женщина с вязанкой хвороста» (суримоно)

Хокусай со своим экспериментаторским духом и постоянными поисками выразительных средств существенно расширил границы сложившихся в суримоно тем и выразительных возможностей, ввел новые мотивы, придал гравюрам значительно большую, чем прежде, выразительность.

После 1805 года суримоно Хокусая вновь изменили свою форму. Они увеличились в размерах и стали почти квадратными. Их образы приобрели особую поэтичность, созвучную сопровождающим изображение стихам. В маленьких сценках художник сумел выразить глубокие и важные суждения о мире. Подчас его суримоно апеллировали к древним литературным образам, подчас говорили языком народной поэзии, вызывая в зрителях множество разнообразных чувств и ассоциаций.

Так, о надвигающихся зимних холодах, о домашнем тепле и уюте рассказало новогоднее суримоно «Женщина с вязанкой хвороста» (рис. 77), хотя на гравюре нет ни изображения зимы, ни новогодних приготовлений, а показана лишь молодая крестьянка, несущая на голове вязанку хвороста. Хокусай намеком рассказал о приближающейся зиме, напомнив зрителям о деревенском обычае отправлять в город в первые дни нового года девушек для продажи хвороста горожанам. Стихотворный текст, сопровождающий гравюру, создал с ней единый образ, рассказав о деревенской девушке – дарительнице радости:

Фигура тонка, как ива,

В тумане легком

Может раствориться.

(Перевод Н. Виноградовой)[233]

Путь поэзии

Синто, Путь, которому следуют японцы, – это Гармония и Красота, проявляющиеся во всех сферах жизни японского общества. Конечно, главной сферой в этом отношении является искусство, впрочем, для японцев это может быть любая область, где манифестируется их творческий гений. Речь может идти о производстве тканей для кимоно, сложнейшем процессе создания бумаги или тофу, производстве мечей и т. п. Творческие способности японцев могут раскрываться в искусстве создания садов, в тщательном уходе за древними сакральными источниками, знания о которых передаются из поколения в поколение, и т. д.

Синто проявляется в совокупности различных путей, каждый из которых соответствует особой области творчества. Говорят о пути сада, пути поэзии, пути театра, пути чая (чайной церемонии) и т. п. И все же ведущей здесь, без сомнения, является поэзия, в которой, говорят, живет душа Японии.

Сами японские мастера выделяют важнейшие составляющие поэзии, которые находят свое отражение и в других видах искусства – в живописи и каллиграфии. Так, Мацуо Басё говорит прежде всего о каруми – легкости, которую он включает в круг художественно-эстетических основ поэтики трехстиший хокку. Это близко той «беззаботной легкости», что является определением бабочки, в образе которой китайский мудрец увидел себя во сне. Эта легкость родственна китайскому понятию цинсянь (сянь) – «чистая безмятежность», о которой говорит Акутагава, используя японский термин сэйкан. По мнению мыслителей прошлого, речь здесь идет о «безмятежности внутренней цельности духа», характерной для способа восточного мышления (например, И. В. Киреевский).

Еще одна очень характерная черта японской поэзии, проявляющаяся и в других видах искусства, состоит в философско-эстетических понятиях ценности пустоты, неисчерпаемости потенциала незримого, невысказанного, пустоты, одной из сторон которой является тишина, молчание, разговор без слов.

Классическим примером темы «разговора без слов» является стихотворение Рёкана «Славословие белому вееру»:

«Круглый веер, в его белизне – особый смысл. / Когда бы краски коснулись его, все бы сразу пропало. / А так – вроде бы ничего – и вместе с тем – целый мир: / И цветы, и луна, и постройки, и что угодно еще»[234].

Как прямое развитие темы «Белого веера» воспринимается другое стихотворение Рёкана:

«Во дворике тихом началось пышноцветье цветов, / Благоухание их проникает в комнату к нам. / Друг перед другом молча, без слов сидим. / Весенняя ночь вот-вот подойдет к концу».

Устойчивым рефреном звучит тот же мотив в четырехстишии Рёкана:

«Гляжу на тебя, а ты все молчишь и молчишь. / Но разве не бесконечны те слова, что ты говоришь. / Стопками в беспорядке на кровати разбросаны книги. / Дождь хлещет по сливе, за занавеской».

А вот другое стихотворение того же Рёкана, в котором вновь звучит тема «Белого веера»:

«Холодная ночь в пустом кабинете, / Дымок куренья вот-вот иссякнет. / За дверью бамбука густая роща, / На койке несколько томиков книг. / Вышла луна, и в пол-окошка бело, / Вокруг тишина, лишь насекомых стрекот. / Разве в этом не скрыт беспредельный смысл. / Друг перед другом молча, без слов (сидим)»[235].

Конечно, главное здесь – пустота, безмолвие. В этом «разговоре без слов» скрыт «беспредельный смысл».

Специалисты подчеркивают важное место, которое занимает в поэзии Японии (как и Китая) тема «сна-сновидения» (юмэ). С одной стороны, философско-буддийская концепция сна как иллюзорности, призрачности бренного мира («Пузыри на воде») и рядом лирико-поэтическое его восприятие как мечты, витания в облаках мечтаний, в дымке воображения. Тема «сна-сновидения» вообще присуща духовной культуре Востока.

Эта тема отчетливо проявляется, например, в знаменитом стихотворении старого Рёкана, содержащем ответ юной Тэйсин:

«В этом приснившемся мире / Сон, то, что снится во сне, / Сон и то, что во сне приснилось, – / Куда же сон поведет».

Тема «мечты-сна» и связи с творчеством хорошо выражена в известной китайской идиоме: «Во сне увидеть, как на кончике кисти появился-расцвел цветок». В этой идиоме закрепилась память о предании о вещем сне, приснившемся юному китайскому поэту Ли Бо[236].

Часто в теме «сна-сновидения» звучат иные интонации – витания в эмпириях мечты, надежд, устремлений, обретения пьянящей легкости гармонии, вдохновения. В этой же теме усматривают прямую связь с понятием «беззаботной легкости, раскрепощенности, блаженной расслабленности – кан (кит. сянь), о котором уже говорилось выше. Специалисты усматривают в нем «драгоценное качество», необходимое для пробуждения вдохновения.

Популярная тема традиционной японской живописи – «снег, луна, цветы» – как отражение особенностей времен года находит свое отражение и в поэзии. Об этом говорится в стихотворении Догэна (1200–1253):

«Весна – цветы,

Летом – кукушка,

Осенью – луна,

Зимой чистота и прохлада снега».

Уходящий в древность праздничный ритуал любования снегом зимой, цветом сакуры весной и луной осенью прочно вошел в традицию духовной жизни Японии. Ритуал этот в истоках своих имеет классическую культуру периода Хэйан.

И, конечно, в данном случае мы имеем дело далеко не просто с символами времен года. «Снег, луна, цветы», олицетворяющие красоту сменяющих друг друга четырех времен года, по японской традиции олицетворяют красоту вообще: красоту гор, рек, трав, деревьев, бесконечных явлений природы, в том числе и человеческих чувств. «Никогда так не думаешь о друзьях, как глядя на снег, луну или цветы – это ощущение лежит и в основе чайной церемонии. Встреча за чаем – та же встреча чувств…» Приводя известное конкодори – стихотворение «Вослед» Рёкана («Что останется после меня? / Цветы – весной, / Кукушка – в горах / И листья клена – осенью»), Кавабата пишет: «В этом стихотворении, как и у Догэна, простейшие образы, простейшие слова, незамысловато, даже подчеркнуто просто, поставлены рядом, но, чередуясь, они передают сокровенную суть Японии»[237].

И, безусловно, наибольший интерес представляют требующие домысливания слова о «красоте вообще» и о «сокровенной сути Японии». В этом проявляется и аварэ – ускользающая прелесть жизни, и тайна, и всё собравшая пустота вечности.

Творчество Мацуо Басё

Басё (1644–1694), настоящее имя Дзисинтиро Гиндзаэмо, – великий японский поэт, сыгравший большую роль в становлении поэтического жанра хайку (хайкай, хокку). В Японии Басё и в наши дни пользуется огромным авторитетом, к его творчеству обращаются японские поэты разных поколений. Басё был близок к буддийской школе дзэн, оказавшей значительное влияние на его творчество.

Рядом с хижиной в предместье Эдо Фурукаве, где в течение длительного времени жил поэт, был посажен банан (басё), поэтому хижина получила название Банановой (басё-ан), отсюда и прозвище поэта[238]. Басё много путешествовал по стране, черпая силы и вдохновение в природе. В искусстве Японии оказался запечатленным облик Басё-странника. Вспомним, например, уже упоминавшийся знаменитый свиток Ватанабэ «Весенний пейзаж», на котором мы видим фигуру Басё. Помимо многочисленных трехстиший, в его литературное наследие входят хайбун («эссе») и кикобун («путевые дневники»).

В историю культуры Японии Басё вошел как мастер трехстиший. Именно он превратил хайку из простого народного стихотворения, нередко комического характера, в отточенный по своей форме вид поэтического творчества, в котором отразилось философское восприятие Мира.

Трехстишие хайку занимает достойное место в мировой поэзии. Это – уникальное явление японской культуры, вобравшее в себя ее своеобразные черты, сделавшееся достоянием мировой литературы. Хайку отражает особое поэтическое мышление, особое поэтическое видение. Хайку не дает полного описания события, явления, предмета. В нем главное остается как бы невысказанным, оно присутствует лишь намеком, символом. В нем остается простор для мысли читателя, домысливающего картину, которую автор трехстишия создает лишь небольшими, легкими, изящными штрихами.

Басё разработал поэтику хайку, выдвинув основные принципы для этого жанра: фуэкирюко («изменчивость неизменного»), саби («благородная печаль», «патина»), хосоми («утонченность»), каруми («легкость»).

Творчество Басё свидетельствует об исключительной любви поэта к природе. В этом отразилось его следование дзэн, но, пожалуй, прежде всего здесь ощущается присутствие Синто, в котором – основа японской национальной религии – синтоизма, строящегося преимущественно на культе Природы и культе Красоты. Вот почему, рассуждая о Природе и творчестве художника, Басё говорил своим ученикам – а их было более двух тысяч – о том, что необходимо быть естественным и постоянно обращаться к природе. Он утверждал, что если человек не способен видеть в вещах «цветок», то есть красоту, если он не видит луну, он становится варваром.

Стихи Басё отличаются предельной краткостью и точностью образов, вызывающих цепь понятных японским читателям ассоциаций. Вот его знаменитое хайку о вороне:

На голой ветке

Ворон сидит одиноко.

Осенний вечер[239].

Это стихотворение, в котором так удивительно точно передаются осенняя тишина и спокойствие природы и так зримо видится напряженный силуэт ворона, имело широкий резонанс не только в духовной жизни Японии, но и в Европе, вспомним хотя бы знаменитого «Ворона» Э. По.

Печаль постоянно ощущается в стихотворениях Басё. Но это не печаль разочарования и скорби по чему-то утраченному. Это чувство грусти (саби), которое вызывает непостижимая и недостижимая красота вещей – моно-но аварэ («грустное очарование вещей»).

Это настроение и мировосприятие прекрасно ощущаются в другом, тоже хорошо известном хайку Басё:

Зимняя ночь в саду.

Ниткой тонкой – и месяц в небе,

И цикады чуть слышен звон.

В 1687 году Басё создает самое знаменитое свое стихотворение «Старый пруд», которое вошло в сборник стихов «Хару-но-хи» («Весенние дни»):

Старый пруд.

Прыгнула лягушка.

Всплеск воды.

Это стихотворение вызвало к жизни многочисленные комментарии, которые занимают не один том. В этом предельно кратком произведении поэт, пожалуй, с наибольшей полнотой выразил аварэ – «грустное очарование вещей». Здесь все начинается с абсолютной тишины, со спокойной, статичной картины. Затем начинается движение – «прыгнула лягушка». И это движение сопровождается звуком всплеска воды. Другими словами, здесь, среди незыблемого покоя, который сродни вечности Мироздания, ощущается присутствие «зародыша» движения. Здесь есть и еще один смысловой план. Старый пруд – это японская поэзия, вобравшая в себя множество имен и произведений. Лягушка, которая прыгает в воду пруда, вызывая в нем волнение, отклик, – это поэт. В сущности, Басё имел в виду самого себя, а всплеск (или «плюх» – по некоторым вариантам) – это новое слово, которое произнес в литературе Басё.

Тишина, изредка нарушаемая одиночным звуком, часто присутствует в хайку Басё:

Тишина кругом.

Проникает в сердце скал

Легкий звон цикад.

Смысл Басё умеет раскрыть через скрытую сущность букашки, скромного цветка. Своими хайку он призывает других быть внимательными к красоте Сущего: уметь видеть и уметь слышать. Притом взор Басё устремлен не только на малую, малоприметную часть Мироздания, но он прозревает и грандиозные картины Мира.

Бушует морской простор!

Далеко, до острова Садо,

Стелется Млечный Путь.

Басё воздвигает один ярус над другим, как бы упираясь в Млечный Путь. Трехстишие часто заключает в себе три плана перспективы:

На высокой насыпи – сосны,

А меж ними вишни сквозят, и дворец

В глубине цветущих садов.

Басё любит играть с символами: порой его хайку представляет собой развернутую метафору. Вот стихотворение, которое он написал, покидая гостеприимный дом своего друга:

Из сердцевины пиона

Медленно выползает пчела…

О, с какой неохотой!

Здесь в образе пчелы, с неохотой выползающей из сердцевины прекрасного пиона, мы должны видеть самого Басё. А дом хозяина (Мастера Тоё) поэт уподобляет цветку пиона. Подобный символизм был обычным для поэтов эпохи Басё.

Говоря о значении творчества Мацуо Басё, мы приведем здесь слова Т. П. Григорьевой: «В поэзии Басё есть что-то высшее, что объединяет разных людей, что вне границ пространства и времени. Есть что-то в его поэзии такое, что делает Басё одним из любимых поэтов наших дней. И это «что-то» та форма гуманности, которая выросла на доверии человеческой природе, на (конфуцианской по своему происхождению) идее, что эта природа изначально добра»[240].

Путь театра. Театр Но

Японский театр представляет собой совершенно исключительное явление. У него явные синтоистские корни[241]. Очень характерен в этом отношении знаменитый театр Но, который оформился в XIV–XVI веках и за эти прошедшие века не претерпел коренных изменений. Он сохранился в первоначальном виде и до сих пор не утратил к себе интереса. Еще в XIV веке выдающийся деятель Сэами говорил, что искусство Но призвано смягчать сердца всех людей. Удивительно, но он видел в этом искусстве основу для возрастания долгого благоденствия и средство продления жизни до глубокой старости[242].

В чем же причина такой устойчивости? Ведь не случайно Сэами утверждал, что есть конец жизни, но нет предела Но. Должно быть, по мнению Т. П. Григорьевой, причина кроется в «приобщенности к вселенскому Пути, который непрерывен, безостановочен, ведет к благу»[243]. То есть театр Но оказался, как и другие виды японского искусства, гармонично встроенным в общую систему мировоззренческих ценностей, явившуюся для него своеобразной питательной и вдохновляющей средой.

Путь Но (Нокудо) – это самобытное явление, вобравшее в себя Синто и приобщившееся к дзэн-буддизму. В нем, как в зеркале, отразились архетипические свойства традиционного искусства Японии, которое называют гэйдо (гэй – «мастерство», до-мити – «Путь»). В сущности, это слово является одним из ключей к пониманию японского театра. Характерно, что до выступает в том же значении, как и в слове дотоку («мораль»). Исполнительская же техника воспринимается не как таковая, а мыслится как выражение человечности[244].

Вообще искусство для японцев прежде всего Путь с присущими ему чертами, и об этом свидетельствуют и названия таких, в сущности, ритуальных действ, как путь чая (тядо), путь поэзии (кадо), путь каллиграфии (сёдо) и т. д. Другими словами, все виды японского искусства как бы находятся в едином русле, в сущности, все они едины.

Японские мастера следовали закону Неизменного в Изменчивом (фуэки-рюко), веря, что без Неизменного нет Основы, без Изменчивого нет обновления. Следовали этому закону и создатели театра Но, в котором выкристаллизовались традиционные формы: мифологические, магические, ритуальные – древние представления саругаку, земледельческие обряды дэнгаку, церемониальные танцы бугаку, музыка гагаку, синтоистские мистерии кагура (ками-асоби – «игрища богов») и блестящие образцы поэзии и прозы эпохи Хэйан. Ритмическая проза Но (соробун) включает образцы Манъёсю и Кокинсю, эпизоды из Гэндзи-моногатари, военных повестей (гунки) и старинных рассказов (сэцува).

Истинный Путь олицетворяет Единое, извечную связь неявленного, но истинно-сущего мира духовного и явленного в форме. Путь, который называют «моральным Законом», имманентен Сущему. Он обладает целостной природой: лишь Целое может быть истинным, может быть прекрасным, вызывая сердечный отклик. Оттого такое значение в театре Но придается правильному соотношению одного с другим, чтобы одно не ущемляло другое, а оттеняло существо. Все на сцене существует само по себе – музыка, слово, хор, – но существует в невидимой связи одного с другим, повинуясь закону вселенского Равновесия (Ва). Законченность, завершенность отдельного есть условие единства разного, единого звучания всего спектакля. Таким образом, искусство Но являет оптимальное отношение нераздельности и неслиянности, что на языке дзэн звучит как «одно во всем и всё в одном». Отсюда стиль пьес ёкёку – цудзурэ-нисики («парча из лоскутов») и метод цугихаги – наложения, чтобы одно не заслоняло, не затмевало другое. Здесь особенно ощущается потребность в законе соответствия одного другому (соо): пения, музыки, танца.

Искусству Но присущ язык метафоры, иносказания, намека. («В намеке, – по словам Д. Т. Судзуки, – заключена вся тайна японского искусства».) «Сочинять пьесу означало не только придумать текст, но одновременно и держать в уме действие (то есть быть актером и режиссером), и музыку, и интонационный строй пения (то есть быть композитором и распевщиком). Момент сочинительства в реальности – это момент рождения текста, а в потенции – еще и зрительного и звукового образов спектакля. На такое был, конечно, способен только актер, то есть человек, досконально знавший законы сцены»[245].

Таким образом, здесь важнейшее значение придается закону соответствия, уравновешенности, все отдельное тяготеет к завершенности, целостности, как бы сворачивается в себя. В искусстве японского театра каждая сцена, даже каждый жест, каждый монолог актера как бы замыкается на самом себе, но невидимым образом, подхваченный хором, переходит в диалог, прямой и обратный, – в созвучие разного. Естественно, традиционный тип мышления: не одно после другого, а одно в другом, или одно параллельно с другим, не линейный, а многомерный тип связи, – не мог не сказаться и на ощущении времени и пространства.

Отношение ко времени, можно сказать, синтоистское. Если оно от чего и зависит, то прежде всего – от смены времен года, установленного, по убеждению японцев, богами. Это чередование (весны – лета – осени – зимы) окрасило в свои тона поэтические антологии и повести. В театре Но игра актера не только соответствует времени года и указывается сезон, но и время суток, которое так же неровно, пульсирует в сердечном ритме, ибо у времени есть свое сердце.

Об этом речь идет в приводимом Т. П. Григорьевой фрагменте знаменитого сочинения «О преемственности Цветка» («Кадэнсё»): «Если говорить о сокровенных принципах (хиги), прежде всего нужно знать, что достижение совершенства в любом деле зависит от равновесия инь-ян. Дневная энергия – это ян. Поэтому играть можно спокойнее, чтобы уравновесить ее энергией инь. Когда наступает время энергии ян, нужно созидать иньскую энергию – в этом душа (кокоро) инь-ян. Это начало пути к совершенству в искусстве Но. От этого зависит, получится ли пьеса интересной.

Вечером, когда преобладает энергия инь, нужно играть оживленно, выбирая яркую пьесу, тогда в душе зрителя раскроется цветок ян. Исполнение будет совершенным, когда вечернее представление уравновешено светлой энергией ян. Если же к энергии ян добавить игру в стиле ян, а к энергии инь – игру в стиле инь, то равновесия (Ва) не получится, а стало быть, и совершенства не будет. А если нет совершенства, откуда взяться интересу?»[246]

Мало того, и в каждом мгновении существуют две стороны: время «мужское» (одоки) и «женское» (мэдоки).

Время способно сжиматься и расширяться, пребывать в вечности и в одном мгновении. Прошлое живет в настоящем более, чем само настоящее. Это связано с верой в небесных богов, которые могут время от времени спускаться на Землю, призываемые людьми, потом возвращаются наверх, в небесную сферу, укрывающую мир людей, призванных в конечном счете стать вровень с Небом.

Можно сказать, что театр Но перекидывает «мост» от Небесного Пути, неявленного, извечного, таинственно-прекрасного, к земному, явленному, от мира богов к миру людей.

От эры богов, запечатленной в «Кодзики», унаследовал театр Но и порядок дзюн-гяку: начинать с «правильного» (дзюн) и переходить к «обратному» (гяку), и, судя по «Кодзики», небесные боги его строго придерживались. Скользящее движение по сцене в театре Но также можно увидеть и в земледельческих представлениях. «В храмовых синтоистских мистериях оно называется дзюн гяку дзюн (“вперед – назад – вперед”). Это определенный замкнутый круг троекратного повторения движения, а иногда и целой сложной системы движений, из которых первый и третий комплексы совпадают, а второй является их противоположностью. Это троекратное магическое движение также рассматривается как символическое движение удара мотыги о землю, успокаивающее духа поля: движение вперед – дзюн, назад – гяку и опять вперед – дзюн»[247].

Представления Но пронизаны синтоистскими мотивами, а «пятиступенчатый» цикл пьес (го-дан) начинается с «пьес о богах» (ками-моно), как, скажем, одна из древнейших пьес «Окина» («Старец») – об обожествленном после смерти хранителе культа. В представлении «Окина» принимают участие еще два персонажа. Один из них – это Самбасо, персонаж в черной маске, известный в народных представлениях как божество гор. Здесь, в Но, он олицетворяет Землю. Второй персонаж, без маски, так называемый Сэндзай, олицетворяет третье начало Вселенной – Человека.

Актеры, участвующие в этом представлении, проходят специальное очищение, едят перед представлением отдельно от остальных особую пищу и т. д. Совершаемые ими танцы и пение означают гармонию Вселенной и испрашивают мир и процветание стране, олицетворяя гармонию трех начал: Неба, Земли и Человека. То есть Человеку предназначено подняться до небесного уровня или стать богом. Есть пьесы, которые начинаются с чтения молитвословий норито, содержащих «песни богов» (ками-ута). В главной, «зеркальной комнате» (кагами-но ма) актер перед выходом на сцену меняет свой внутренний облик, вглядываясь в круглое зеркало, будто в сердце Аматэрасу. Само слово «зеркало» – кагами, согласно словарям древних японских слов, означает: ка или кага от слова кагаёу – «сверкать» и ками – «бог». Таким образом, по мнению А. Е. Глускиной, «сверкающий бог», «сверкающая богиня» связаны с солнечной магией и с земледельческим культом, породившим народные пляски, легшие в основу театра Но.

Исследователи Но, подчеркивая ритуальный характер этого действа или священнодействия, отмечают, что «порождающая всеобъемлющую заданность зрелища не единственная характеристика спектакля Но. Ритуал показа драмы должен быть осуществлен безупречно красиво. Поэтому другой не менее важной особенностью театральной стилистики Но является изысканная, завораживающая красота: совершенство и строгость сценической площадки, роскошество костюмов, загадочная прелесть масок»[248].

И все же по преимуществу внешние признаки, причина бессмертия Но лежит глубже, в сфере духа или души изумительного, таинственного, диковинного, в которой Мотоори Норинага находил первые признаки ками. Уже в древние времена японцы привыкли воспринимать все необычное, неожиданное как проявление невидимых ками и поклоняться этой стороне действительности и превозносить ее, желая угодить богам. Ценится то, что вызывает чувство восторга (аварэ), а чувство восторга вызывает то, что неожиданно является взору, пленяет сердце.

Отсюда столько внимания оттенкам, нюансу, интонации, еле заметным переходам, что не натренированное ухо и не заметит. Эта интонационность – особенность японской культуры. Театр Но – и следование правилам – в Но канонические движения и позы, – и незаметное отступление от них, ибо Но – это прежде всего Путь, который недоступен человеческому разумению, но доступен чувству.

Таинственно и само название пьес ёкёку, хотя само слово появилось уже в XIX веке. Существуют разные мнения относительно его содержания. Многие, начиная с Сэами, связывают его с другим понятием – кёку. В словаре старых слов кёку сравнивается с драгоценным камнем. В толковом словаре Кодзиэн кёку – нечто поверх правил, отклонение, импровизация, сообщающая исполнению особое очарование (мёми). Музыка, пение (он-гёку) означает «изгибающийся звук».

Может быть, и здесь сказывается стремление к несмешиваемости, целостности, которая только и причастна Истине; целостен внешний покой застывших поз, дающих простор внутреннему движению. Как отмечает М. Гундзи, «сердцевиной японского исполнительского искусства являются так называемые ма (паузы). Причем эта пауза не временная. Она также связана с психологией выражения. К этому понятию паузы близко подходит то, что в японском искусстве называется кокю (унисон, сопереживание) или ёхаку (оставленное незаполненным пространство, белое пятно). Это можно было бы назвать проявлением сущности национальной специфики. Искусство паузы при этом стало со временем настолько отточенным, что фактически превратилось в способ выражения…

Эта пауза выражает физиологическое состояние красоты в японском искусстве… Именно через эти паузы происходит общение между актерами и зрителями. Актеры посвящают всю свою жизнь созданию этих мгновенных пауз, а зрителям эти мгновения приносят наслаждение, как бы очищают их»[249].

Таким образом, ёкоку (ё)утау (речитативное пение) и кёку можно понимать как такое исполнение, которое своей гибкостью вызывает наслаждение и сочувствие, радует душу, что отвечает назначению Но. Утончая чувство, приобщая к Красоте, искусство Но меняет человека. Делая сердце одного человека созвучным другому сердцу – не только человека, но и всего, что его окружает, что можно увидеть и услышать, Но расширяет внутреннее бытие личности. Как говорит Сэами, «исполняя Но, нужно ставить музыку (он-кёку) на первое место. И если проявить искусность, то пение и танец сольются с музыкой»[250].

Тогда освободившийся дух начинает действовать сам по себе, спонтанно, самоестественно. Самоестественно возникает и чувство диковинности – когда вещь предоставлена самой себе. Тогда и игра уже не игра, а действительное чудо. Забывает о себе не только актер, но и зритель – в состоянии со-переживания, «не-я», «не-думания о своем», и ему уже пьеса кажется совсем другой, хотя изменилась лишь интонация. Тогда рождается Тайный Цветок, или Цветок Истины, рождается из чувства диковинности сущего.

Итак, предмет искусства Но – не социум и страждущая от него личность, а то, что извечно преследует непросветленного человека, подверженного страстям и суете. Социум – лишь частное выражение Пути, его теневая сторона, как и индивидуальная жизнь есть лишь временное проявление извечного «я». Поэтому и не возник в Японии жанр трагедии, тем более трагикомедии, чтобы не было трагического мироощущения, сосредоточенности на человеческом «я», привязанность к которому считается главным на пути к спасению. Но есть вера в извечное «я», в блаженство, к которому идет следующий Пути.

А трагикомедии быть не могло, потому что одно не смешивается с другим, чтобы не нарушить полноту, завершенность отдельного – высокого и низкого. Впрочем, примерно с XVI века пьесы Но перемежаются фарсовыми сценками кёгэн (букв. «безумные слова», «слова, вывернутые наизнанку»), которые призваны снять напряжение, рассмешить народным говором и юмором.

Сэами не раз напоминает, что лишь в состоянии самозабвения актер может раскрыться в полной мере. Самозабвение делает возможной полную самоотдачу, самовоссоздание в творческом акте себя подлинного, затаенного.

Этой цели подчинено все в театре Но, начиная от Красоты сокровенного – югэн – и кончая приемами игры на почти пустой сцене, олицетворяющей «пустотность», иллюзорность страждущего мира. От него избавляет искусство мономанэ (букв. «подражание вещам», но «подражание» – не греческий мимесис[251], а моно – более дух, чем вещь, или вселенские сущности, как физические, так и духовные, – душа вещей – мир невидимый, но проницаемый мастером). «Нечто выглядит подобным, но не выглядит правдивым», – говорит Сэами.

То же следование неизменному и изменчивому обусловило язык символа («понятие» как таковое не соответствует целостному мышлению, не разделяющему сущность и существование). Это культура подтекста, иносказания, намека (ёдзё – сверхчувства – или того, что позволяет пережить чувство в его полноте, вселенское чувство). Прямое определение лишает предмет очарования, а именно очарованность, чувство диковинности напоминает о присутствии божественного в земном.

Наконец, все должно быть овеяно ароматом сокровенной Красоты – Югэн (ю – «глубокий, туманный, трудно различимый»; гэн – «темный, глубокий, затаенный»). Югэн предстает как элегантность, грациозность, изящество, но за ними ощущается глубина таинственного, невидимого мира, приводящего душу в содрогание. Другими словами, красота – как истинная, изначальная красота – в японском мироощущении ассоциируется с тайнами Мироздания, с божественной реальностью. Ее воспринимают как мистическую красоту. Если аварэ – красота явленного, видимого мира, то югэн – это аварэ, умудренное опытом, прошедшее сквозь жестокость самурайских битв, рождает чувство непрочности сущего, отчего оно становится еще милее сердцу. Эта потаенная красота разлита повсюду, но лишь чуткое сердце способно увидеть излучаемый ею свет, свет изначально сущий.

Рис. 78. Андо Хиросигэ «Снег в Камбара»

Сэами постоянно говорил актерам: «Без Югэн нет Но». Ибо конечная цель Пути – Но: пробудить, преобразить человека, предназначенного к изначальной гармонии.

Не в этом ли причина увлеченности театром Но режиссерами и драматургами Запада, впрочем, не всегда осознаваемая? В 80-х годах XIX века. Европа была покорена японским искусством, начиная с гравюры укиё-э, которая, по признанию импрессионистов, изменила их взгляд на творчество, а потом и театром Но. По крайней мере, у Ж. Гонкура были основания говорить о триумфе «японизма». Известно, что театральному искусству японцев учились К. Станиславский, В. Мейерхольд, А. Таиров, Б. Брехт, Б. Бриттен. П. Гудман называл Но «драмой мудрости» и сам сочинял пьесы в стиле Но. Артур Уэйли, один из лучших знатоков Японии, в 1921 году издал книгу «Японские пьесы Но», утверждая, подобно Сэами, что «Но будет существовать вечно, что бы ни случилось с самим театром».

В наши дни наблюдается чуть ли не всеобщее увлечение японским театром. Дело в том, что, как утверждают специалисты, западная традиция, исходящая из греческого лона, исчерпала себя и нуждалась в обновлении[252]. Но почему не нуждалась в обновлении традиция театра Но? Не потому ли, что его искусство причастно Пути или Вечности? А именно о вечном начали размышлять режиссеры, ищущие выход из тупика, к которому приводит всякая замкнутость, зацикленность на посюстороннем. Обострилась потребность возврата к себе истинному, преодоления бездны, прерванной связи души с извечным Духом.

Рис. 79. Андо Хиросигэ «Переправа через реку Оигава»

В заключение еще раз отметим удивительную целостность японского искусства как неотъемлемой части своеобразной культуры Японии. Японское искусство давало пример того, что уже назрело в европейском сознании, и прежде всего – целостный взгляд, преодоление психологии «части», ибо «эго» и есть «часть», возомнившая себя целым. Поистине все Пути ведут к Одному (рис. 78, 79).

Литература

Бабочки полет: японские трехстишия / Пер. с яп. В. Н. Марковой. М., 1999.

Мацуо Басё. Избранная проза. СПб., 2000.

Дьяконова Е. М. Природа в поэзии // Синто – путь японских богов. Т. 1. СПб., 2002.

Григорьева Т. П. Синтоистская основа японской культуры // Синто – путь японских богов. Т. 1. СПб., 2002.

Григорьева Т. П. Синтоистские корни театра Но // Синто – путь японских богов. Т. 1. СПб., 2002.

Соколов-Ремизов С. Н. Живопись и каллиграфия Китая и Японии. Между прошлым и будущим. М.: УРСС, 2004.

Стэнли-Бейкер Джоан. Искусство Японии. М., 2002.

Глава 7. Искусство каллиграфии в дальневосточной традиции

Сущность каллиграфии как искусства

Дальневосточная каллиграфия – не просто система письма, это один из ведущих видов искусства, обладающий своим, глубинным смыслом. Восприятие каллиграфии требует определенного уровня интеллектуальной и духовной культуры; в каллиграфическом языке важен не только смысл написанного и то, как написано. В каллиграфии соединяются глубинный, внутренний смысл и визуальная символика. Дело в том, что китайские и японские иероглифы, помимо информационной функции, выполняют множество других задач. Опытный каллиграф несколькими движениями кисти может вызвать эмоциональный образ передаваемого предмета, передать свое мимолетное ощущение и даже особый «аромат» времени, легким намеком создать ассоциативную связь, подключающую каллиграфический текст к целой цепи разновременных параллелей.

Китайская иероглифическая письменность, сформировавшаяся более трех тысячелетий назад, оказала огромное влияние на письменность соседних стран. Искусство каллиграфии было привезено в Японию вместе с китайской письменностью в V веке н. э. Развитию японской живописи и каллиграфии способствовали контакты с континентом, откуда в начале VII века было заимствовано искусство изготовления красок, бумаги и туши.

В Японии каллиграфия (сёдо) считается одним из видов изящных искусств. Благоговейное отношение к каллиграфии в Японии, по сути, является, как полагают, отражением ее статуса в Китае.

Значительный вклад в эволюцию каллиграфии эпохи Хэйан, в осознание ее как эстетической категории внес монах Кукай (774–835). Он и его современники – император Сага (786–842) и придворный Татибана-но Хаямари (ум. 842) – запомнились следующим поколениям как Сампицу («Три кисти»).

В тот же период произошел переход от жесткого копирования китайских стилей каллиграфии к ее творческой ассимиляции и включению ее в японскую культуру.

Концепции каллиграфических стилей, как Китая, так и Японии, строились на представлении о том, что написанный текст должен доставлять эстетическое наслаждение. Красота – одна из важнейших составляющих каллиграфии как искусства. Именно красота во многом определила особый статус каллиграфии в системе видов искусств, обусловив появление своего рода культа каллиграфии.

Необходимо также отметить, что каллиграфия как искусство формировалась и развивалась на основе традиций, знание которых необходимо как мастеру, так и читателю-зрителю.

Стилистические изменения в каллиграфии от эпохи к эпохе были связаны главным образом с изменениями в композиции иероглифа. И китайские каллиграфы эпохи Хань, и танский каллиграф Оуян Сюнь, и сунский мастер Ми Фу, и юаньский Чжао Мэнфу – все они, стремясь к усовершенствованию классических стилей, прежде всего вносили новое в композицию.

За длительный период существования каллиграфии в Китае сложилось много различных стилей (почерков). Так, пожалуй, самый известный почерк – кайшу, или «регулярный стиль», представляет собой модификацию стиля лишу. Стиль кайшу известен как быстрый, сокращенный, но это еще не цаошу. Стиль цаошу особенно широкое распространение получил в эпоху Тан. Знаменитый каллиграф эпохи Сун Хуан Тинцзян писал в стиле цаошу, по словам современников, словно воссоздавая «движение ветра и облаков, дракона и змеи».

Много разновидностей линий существует в классической каллиграфии и, соответственно, много приемов их воспроизведения. В китайской эстетической теории выделяются четыре свойства каллиграфических линий: кость, мясо, мускулы и кровь. Иероглиф, в котором «выявлены» костяк и мускулы, называется «мускулистый»; иероглиф, в котором «много мясистости и слабый костяк», называют «поросенком». Так определяет, в частности, основные качества каллиграфии один из древних трактатов.

Оуян Сюнь характеризует подлинно совершенную каллиграфию (цюэ хао) прежде всего формулой, которая является определяющей и для китайской живописи, – «идея пребывает раньше кисти».

В Японии заимствованная из Китая система письма называется кандзи, то есть «иероглифы из Китая». В Китае им соответствует китайский почерк кайшу («нормализованное письмо», «регулярный стиль»). Сначала японцы писали по-китайски, но вскоре китайские иероглифы были адаптированы к особенностям японского языка. На основе китайских иероглифов развилось национальное письмо Японии – кана, представленное двумя разновидностями – хирагана и катакана. Историю японской каллиграфии принято связывать с распространением в стране буддизма.

Существует несколько стилей написания китайских иероглифов (сётай), отражающих исторический процесс развития письма в Китае. Тансё, или «архаический стиль», в Японии предназначался для изготовления официальных печатей. Райсё, или «канцелярский стиль», предназначался для официальных документов. Это очень древние китайские стили. В Японии они широко использовались вплоть до эпохи Эдо, когда изучению истории Китая стали придавать особо большое значение.

В Японии более употребительным стилем стал кайсё, или «прописной стиль». Существует также гёссё, то есть «бегущий стиль», который основывается на убыстренном движении кисти и определенном сокращении черт иероглифа. Этот стиль явно перекликается с китайской так называемой «скорописью», или «дикой скорописью». Японский стиль сосё, или «травяное писание», восходящий к китайскому цаошу («травящее письмо»), – настоящий «курсивный стиль», когда сокращаются или соединяются части отдельных иероглифов.

Итак, в каллиграфии все традиционно. Традиционными являются прежде всего материалы для занятий каллиграфией. Одним из самых необходимых элементов искусства каллиграфии является тушь. Кистью и тушью для письма в Китае пользовались уже в I веке до н. э. Твердая тушь приготовляется на основе клея и сажи. Чаще всего используется сажа, получаемая путем сжигания смолы хвойных деревьев с добавлением специального клея. Существует множество видов туши самых разных оттенков и качества, с расчетом на разные уровни мастерства.

В тушь более высокого качества добавляются ароматические вещества: мускус и гвоздика. Полученная смесь впрессовывается в деревянную форму, придающую туши при затвердении вид плитки, палочки или призмы. Твердая тушь в Китае издавна приобрела культовое значение, поскольку считалась самым важным компонентом искусства каллиграфии.

Следующим необходимым атрибутом каллиграфического искусства является тушечница, которая также издавна почиталась как культовый предмет. Много тушечниц было найдено в археологических раскопках. Существует много типов тушечниц. Некоторые из них украшенные, другие резные, а есть и совсем ровные и простые. Тушечница должна обязательно иметь ровное место для натирания туши.

Важным элементом является, конечно, кисть. Кисти бывают разных размеров и разного качества. Обычно ручка делается из бамбука, а щетина из шерсти животного. Хранят кисть в специальной коробочке. Но если кисть нужно вынести из дома, скажем на занятия, ее заворачивают в коврик из бамбука и перевязывают специальными шнурками. Во время работы кисть зажимают не очень сильно, но до упора, между большим и указательным пальцами. У кисти нет сторон, ее можно водить вперед-назад, вправо или влево, но обязательно перпендикулярно бумаге. Важным моментом является также то, что не запястье ведет кисть, а вся рука от плеча.

Тот необычайно высокий расцвет, которого достигла каллиграфия в Китае в конце периода Хань (III в. до н. э. – III в. н. э.), авторы связывают именно с усовершенствованием кисти.

Для каллиграфии нужна специальная бумага, ханьши, размером 24 на 33 см. С одной стороны она грубая, а с другой – гладкая, на которой пишутся каллиграфические знаки.

Почти все авторы, пишущие о китайском и японском искусстве, отмечают музыкальность, присущую как живописи, так и каллиграфии. Говорят также о глубокой, родственной связи каллиграфии и музыки, а также о связи каллиграфии и танца. Часто высказываются мнения о том, что каллиграфия – это и танец, и музыка, и архитектура. Подчеркивается, что каллиграфия стремится воплотить гармонию, идеальную, чистую суть вещей, показать красоту линии, света, формы. Более того, согласно трактатам, каллиграфия – это самое философское из всех видов искусств.

Полагают, что музыкальность линии, мазка в живописи – своего рода отсвет, влияние на нее каллиграфии. «Во многом из этой реально существующей прямой соотносимости каллиграфии с музыкой, наиболее чисто, “беспредметно” соединяющей нас с Высшей Гармонией небесных сфер, вытекает важное значение и потенциальная перспективность нарастания роли каллиграфии в судьбе будущего развития искусства в контексте всей духовной культуры Китая и Японии нового тысячелетия»[253].

Шэнь Пэн[254] утверждает, что «разница в построении каллиграфических конструкций и ритмической мелодии в музыке и танце заключается в том, что каллиграфия не может подобно музыке последовательно развиваться, начинаться и кончаться во времени, не может подобно танцу разворачиваться в пространстве. Однако точно так же, как на Западе скульптуру именуют “застывшей музыкой”, каллиграфию вполне можно назвать “застывшими музыкой и танцем”». Шэнь Пэн продолжает свои рассуждения по поводу каллиграфии: «Когда я наслаждаюсь созерцанием произведения скорописного искусства, то, глядя на белые, незаполненные пространства, я вспоминаю о паузах в музыке, “когда невысказанное берет верх над высказанным”. Когда я гляжу на плотные скопления, на сгущенные участки каллиграфического узора, у меня возникают ассоциации с музыкальной минорной нотой (дуаньин фу); когда же после какого-то знака вижу безотрывную, длинную растяжку кисти, на ум приходит мажорный лад. Если эта растяжка очень длинная и внутри нее возникают подъемы и спады, мягкие волнистые и резкие изломы, я вспоминаю, как искусный певец, исполняя мажорную мелодию, нередко завершает ее повышением и понижением голоса, нажимом и ослаблением, тем самым сам вносит в нее нежно звучащие обертоны (юйинь). Когда же каллиграф обращается к исполнению “мышц” (графических связок, переходов), “костей” (опорных элементов графической конструкции), “подвешенной иглы”, “свешивающейся росинки” (типов штриха), то, как говорится в “Рассуждении о каллиграфии” Ван Сичжи, в работе кисти тут недопустимы прямолинейность, форсирование, малейшая ошибка, точно так же как это бывает при исполнении музыкального произведения»[255].

Китайские теоретики, говоря о каллиграфии, отмечают, что внесением многообразных вариаций в выразительный язык кисти и туши создается четкое впечатление пульса ритма. Особенно это заметно в скорописи. Создаваемая на одном дыхании при сочетании единства, цельности и нескончаемых изменений, она позволяет сообщить зрителю ощущение цельной, красивой мелодии. Подъемы и спады в ритме выразительной формы, несомненно, связаны с глубиной поэтического чувства, чуткостью, эмоциональным складом каллиграфа. Языком кисти и туши, прибегая к ускорениям и замедлениям, ослаблениям и нажимам, сдержанности и энергичности, упругой крепости и нежности, влажности и сухости, каллиграф выражает в своем произведении весь неограниченный спектр своих эмоций, все оттенки своего вдохновения.

С этими положениями перекликается мысль, высказанная К. Леви-Строссом, который пишет, что каллиграфия – единственный вид изобразительного искусства, который, как и музыка, относится к художественной системе, созданной культурой, «благодаря культуре она уже дана в чувственной форме, еще до того, как с помощью природы она интеллектуально организует сферу чувств». Противопоставляя каллиграфию абстрактному искусству, где заранее возможен произвол, «каприз» художника, Леви-Стросс отмечает: «Напротив, искусство каллиграфии целиком основано на том, что единицы, которые оно выбирает, использует и трансформирует с помощью правил начертания, восприятия, движения и стиля, имеют свое собственное существование в качестве знаков, предназначенных системой письма для выполнения иных функций»[256].

Музыку и каллиграфию сближают несколько общих черт. Во-первых, это наличие в обоих случаях твердой, устойчивой системы правил и канонов. Во-вторых, это «движение», «зримое движение», свойственное мусическим искусствам, чудесным образом соединенное с «покоем», «цельностью законченного произведения». Это положение, которое выдвигается рядом исследователей, находится в противоречии с утверждениями тех ученых, которые говорят о каллиграфии как о «застывшей музыке» (Шэнь Пэн). Это уникальное качество соотнесения каллиграфических узоров с движением определяется наличием строгого правила в порядке наложения черт при конструировании – начертании знака-иероглифа (так называемого бишунь). Благодаря этому глаз зрителя (правда, знакомого с несложной системой бишунь) имеет возможность проследить весь динамический рисунок движения кисти и одновременно созерцать всю созданную мастером композицию в ее законченной целостности.

С. Н. Соколов-Ремизов предлагает говорить о каллиграфии как о «музыке кисти» или «запечатленном движении», более соотносимом с танцем и перекликающемся с такими бытующими определениями, как «танец кисти», «танец туши».

Авторы с полным основанием говорят о связи китайской каллиграфии с живописью. Когда живопись возникла в Китае, она оказалась очень каллиграфичной: она создавалась на том же материале (кисть, тушь, бумага, шелк и т. п.) и по тем же правилам написания. В сущности, техника каллиграфии и монохромной живописи одна и та же. В этом кроется своеобразие восточного рисунка: тонкого, полупрозрачного, построенного на сочетании различных линий, каждая из которых на самом деле написана в определенной манере. Восточные люди умеют читать сложный язык линий и штрихов. Скажем, на рисунке, изображающем бамбук, неподготовленный человек ничего кроме бамбука не увидит. А человек, знакомый с приемами и правилами каллиграфии, увидит, что ствол бамбука написан стилем чжуань, колена – стилем лишу, ветви – стилем цаошу, листья – стилем цешу. И каждый стиль сообщал этому человеку свои детали, через которые он прозревал гораздо большую картину: он видел ветер, который шевелит бамбук, движение листьев бамбука. Ему становилось вдруг понятным, что хотел изобразить художник.

С живописью каллиграфию объединяет отмечаемая авторами ее внепредметность, качественно отличная от абстрактной живописи наличием уже упоминавшейся системы правил (фа), а также присутствием формы конкретного содержания – смысла (и).

Благодаря своей внепредметности, непривязанности к конкретно предметному, неутяжеленности, несуженности каллиграфия, как и музыка, более чем фигуративные виды искусства проникнута тайной, парит над вещным миром, несет ощущение некоего приобщения, проникновения к «тайному», к гармонии «музыки сфер». Недаром известный китайский мыслитель Ван Синчжи говорил, что «каллиграфия – это выражение необъяснимо-таинственного, сокровенно-чудесного»[257]. Специалисты утверждают, что в основе каллиграфии гармония переклички зовов-откликов «мужского»-«женского», «крепкого»-«мягкого».

Сопоставляя с музыкой, исследователи усматривают в искусстве каллиграфии обязательное наличие конкретной «партитуры» текста, необходимое следование правилам письма – исполнения взятой партитуры, что относит каллиграфию к области исполнительского искусства по аналогии с музыкой в ее «программной» разновидности.

Говоря о специфике музыки, К. Леви-Стросс затрагивает вопрос о роли зрителя как вторичного исполнителя и о возможности преобладающей фактической (то есть самодостаточной, внецелевой) функции музыки, направленной лишь на удовлетворение самого музыканта-«отправителя» и, возможно, узкого его окружения. Эти два качества в полной мере относятся и к каллиграфии. С одной стороны – интерпретирование, «исполнение» уже готового произведения глазом зрителя, с другой – вполне реальная самодостаточность самого процесса письма, каллиграфии «для себя». Это определяет особую, более чем в музыке, «вседоступность» данного вида искусства, его открытость для каждого человека. Вообще, это очень характерное для восточного искусства явление – постоянное обращение к зрителю.

В каллиграфии, как и в музыке: начало – приложение кисти, движение – развитие, концовка – завершение, финальный отрыв кисти. Участвуя в исполнении графического элемента, в переходах от элемента к элементу, конструировании иероглифа, переходах от знака к знаку, линия движется – то быстро, то медленно; то убыстряясь, то замедляясь; то ровно, то прерывисто; то утончаясь, то утолщаясь; то кратко, то протяженно; то удлиняясь, то укорачиваясь; то изгибаясь, извивно, то прямо; то угловато, то округло; то резко, то плавно; то задумчиво, то возбужденно; то просто, то сложно (т. е. усложняя графическую фигуру); то закругляясь, то выпрямляясь; то четко, то запутанно; то ослабевая, то усиливаясь; то струясь мягко, плавно, то отрывисто обрываясь; то продолжаясь, то замирая; то непрерывно, то прерываясь; то громко, грубо, то нежно, тихо; то монотонно, то варьируясь; то предсказуемо, то неожиданно; то жестко, то мягко; то глубоко, то поверхностно, то в согармонии, то в контрасте (с предыдущими или последующими); то бледная, то темная; то осветляясь, то утемняясь; то сухая, то влажная; то сочная, то иссякшая; то однотонная, то с переходами от тона к тону[258].

В прикосновении и движении кисти – то нажим, то ослабление; то жестко, то мягко; то безотрывность, то отрыв; то кратко, то протяженно; то вправо, то влево; то вниз, то вверх; то прямо, то вкось; то задумчиво, то энергично.

Элементы и знаки то уплотняются, то распадаются; то сгущаются, то растворяются в белизне листа; звучат то приглушенно, то ровно, то акцентно; то сливаются, то разъединяются; то увеличиваются, то сокращаются; то правильно, то оригинально, то причудливо-странно; то четко, то запутанно, то смазанно…

Каллиграфия, как и музыка, утверждая идеалы единства (через общность правил и смыслового содержания), гармонии (через графически выраженную гармонию инь-ян) и неповторимости (через отраженность индивидуального начала, «сердца»), своей неотягощенностью грузом предметности, своего рода «надземной» легкостью и чистотой, наиболее непосредственно осуществляет соединение зримого начала и смыслового с наполняющим ее графическую образность дыханием музыки-гармонии высших сфер.

Тем самым каллиграфия напрямую выражает один из краеугольных принципов классической дальневосточной художественно-эстетической мысли – «Тянь-жэнь хэ-и» («Единство Неба и человека»), который воспринимается как тот незримый мост, по которому Прошлому предстоит, точнее сказать, долженствует идти на встречу с Будущим.

Глядя на каллиграфический узор, зритель сначала проникается общим музыкальным началом, излучаемым произведением каллиграфического искусства, затем, опираясь на закон строгой последовательности наложения черт при конструировании иероглифа, он подключается к динамике движения кисти, сложению текста во времени. В этом процессе вхождения, вживания в развитие пластического рисунка каллиграфии зритель становится своего рода композитором – в его сердце (а не в ушах – он может быть лишен слуха или быть просто глухим) – слагается мелодия, сообразная близкому, родственному ему ладу (европейской, китайской, африканской или какой-то другой традиции); при этом ни в коей мере не имитирующая звучание реального музыкального произведения.

«Музыка», исполненная кистью каллиграфа (би-юэ), порождает совершенно особую, «сверхчистую» «музыку сердцем» (синь-юэ), звучащую в душе зрителя. В буквальном переводе на китайский язык «Би-юэ шэн синь-юэ» означает «музыка кистью рождает музыку сердцем».

Выдающимся мастером каллиграфии был Мацуо Басё. К счастью, до наших дней дошло много его стихов, писем, рисунков.

Очень характерный пример каллиграфического наследия этого великого мастера – его каллиграфическая работа «Старый пруд», которую специально рассматривает в своей книге С. Н. Соколов-Ремизов[259]. Мы уже упоминали об этом хайку Басё, когда речь шла о поэзии Японии.

Вот это стихотворение Басё:

Фуру икэ я. / Кавадзу тобикому / Мидзу-но ото. – «Старый пруд. / Лягушка прыгает. / Всплеск (звук) воды». То же стихотворение в переводе В. Марковой: «Старый пруд. / Прыгнула в воду лягушка. / Всплеск в тишине».

До нас дошло шесть каллиграфических вариаций Басё, воспроизводящих текст этого хайку. Все эти вариации даются одним длинным столбцом, графический рисунок во всех случаях построен на движении изгибов и поворотов ниспадающей вниз линии, порою каскадом нескольких знаков, исполненных безотрывной кистью, порою в разрывах, излучая незримое движение приподнявшейся над листом бумаги кисти. Живая пульсация линии передается сложной палитрой динамичных переходов и нажимов-утолщений и ослаблений-утончений, градациями тонального звучания туши.

Все авторы, рассуждающие о глубинах смысла и подтекстов (ёдзе) этого хайку, ставшего знаменитым за его емкую многозначность, выделяют заложенные, скрытые здесь темы тишины, покоя, подчеркнутые звуком всплеска воды, и ощущение всепоглощенности и всенаполненности этим звуком. Лягушка – лишь кито – сезонное слово (весна), повод, зачин для создания стихотворного образа, и все же она, как полагает С. Н. Соколов-Ремизов, то конкретное, от чего обязательно должно отталкиваться, чтобы начать парение воображения (составляющее суть эстетического и философского переживания).

А вот Н. С. Шефтелевич полагает, что хайку может быть понято и как «слово» поэтического мира Басё. Старый пруд соотнесен с вечной поэзией, лягушка – сам поэт, а звук воды и есть само данное стихотворение. В поддержку своего суждения она вспоминает известное «пародийное» стихотворение (хонкадори – по «мотивам») Сэнгая[260]: «Старый пруд. / Басё прыгает. / Звук воды». У Сэнгая есть еще два трехстишия по этой же теме: «Старый пруд. / Какое-то “плюх”. / (Кто-то) прыгнул». И несколько другое: «Был бы пруд. / Я бы прыгнул в него. / Пусть услышит Басё».

Все три шутливых хайку Сэнгая воспроизведены им на вертикальных свитках, на всех изображена сидящая в разных позах лягушка подле ствола бананового дерева (басё) с раскидистыми листьями. Живопись исполнена в лапидарной, стремительно-легкой манере, свойственной жанру хайга. В двух случаях столбики каллиграфии даны по левому верхнему квадрату, в одном («Какое-то “плюх”») текст идет по правому обрезу, одним столбцом, прерываемым посередине листом банана.

Интересные реплики на это хайку Басё находим у Камэда Босая[261] и его друга Рёкана.

Кёка («шутливое стихотворение») Босая: «Старый пруд. / С тех пор (после Басё) прыгающих (тут) / лягушек нет».

Ответное хайку Рёкана: «Новый пруд. / Прыгающих лягушек / не слышно (звука нет)».

Потенциальный энергетический заряд, заложенный в хайку Басё «Старый пруд», как и один из его смыслов – незавершенность, «уходящая в вечность» незаконченность (лягушка «не прыгнула» в воду, а «прыгает» – может быть, одна, может быть, другая, может быть, сейчас, может быть, потом опять) порождает возможность бесконечной череды вариаций его продолжения и переложения.

С. Н. Соколов-Ремизов также предлагает свои вариации: «Старый пруд. / Лягушка тоже стара. / Не до прыжков». Впрочем, при желании здесь можно уловить и «тишину», «покой», и дзадзэн – «углубление в самого себя, сосредоточение сидя» и т. д. Или другое: «Старый пруд. / Старой лягушке мешает спать / кваканье мелюзги».

Думается, что возможность вариативности, о которой здесь шла речь, заложена не только в стихотворении, так сказать, не только на словесно-смысловом уровне, но и в визуальных возможностях каллиграфических знаков, даже легкие трансформации в структуре которых также отражаются на смысловом плане хайку.

Синтез искусств в художественной традиции Востока

Для искусства Китая и Японии характерен синтез поэзии, каллиграфии и живописи, который сложился уже на ранних этапах истории этих двух культурных традиций. Притом обычно отмечается ведущая роль в этом синтезе поэзии, которая проявляет себя как организующее начало по отношению к каллиграфии и живописи.

На протяжении истории в искусстве Китая и Японии происходили процессы, приводившие к сближению поэзии и живописи, живописи и каллиграфии, поэзии и каллиграфии. Не случайно китайские мастера ранних этапов были одновременно и художниками и поэтами, которые были чрезвычайно искусны в создании поэтических пейзажей. Можно вспомнить, например, знаменитого поэта и художника танского времени Ван Вэя, сумевшего, по словам Су Ши, достичь в своем искусстве идеального слияния поэзии и живописи. «В его живописи – стихи, в стихах – живопись», – писал о нем не менее знаменитый поэт, художник и каллиграф Сунской эпохи Су Дунпо.

Разработка и осуществление синтетического единства поэзии, каллиграфии и живописи как выражение многогранности таланта художника, путь к расширению и углублению содержательности живописи, настрой на высокую зрительскую культуру определили основную линию дальнейшей эволюции «живописи интеллектуалов». Специалисты говорят о новом качественном скачке в конце XIX – первой половине XX века.

В конце 1980-х – начале 1990-х годов наблюдается новый подъем интереса к «живописи интеллектуалов» (вэньжэньхуа), воспринимаемой в качестве носительницы лучших традиций китайской живописи в целом, концентрированного выражения ее специфических черт, ее художественно-эстетических ценностей.

Выступающая в качестве связки между словом и изображением, каллиграфия освобождает художника от необходимости подробного развертывания сюжетно-тематической линии, позволяет сосредоточить внимание на внутренней сущности образа.

Синтез поэзии, каллиграфии и живописи во всей его многоплановости наиболее полно выразился в традиционно ведущей, как правило, выполняемой в технике монохромной туши теме «четырех совершенно достойных», включающей несущее многогранное символико-метафорическое содержание изображения бамбука (стойкость, полнота духа), орхидеи (отрешенность от суетного), цветущей сливы мэй (чистота), хризантемы (утонченность). Живопись вэньжэньхуа можно было бы назвать иначе «живопись совершенных достойных людей», так как вся ее направленность, вся ее сущностная основа соединяется с конфунцианским учением об идеальном – совершенном или достойном человеке.

В современной китайской живописи, так же как ранее в японском варианте вэньжэньхуа – будзинга-нанга – XVIII–XIX веков, наблюдается тенденция к стилистическому разнообразию, общими остаются ведущие принципы – единство эпической и эстетической культуры, акцент на содержательности «пространства идеи», синтез литературы, каллиграфии, живописи и резной каллиграфии на печатях.

Для молодых художников «новой живописи интеллектуалов» характерно стремление к простоте, естественности, раскованности, недоговоренности, гротеску, лапидарности, к более открытым связям с каллиграфией, любовь к обширным каллиграфическим надписям-темам, обилию «свободных печатей».

Хайга. Характерным примером художественного синтеза является один из наиболее специфических жанров традиционной японской живописи – хайга, живопись по мотивам поэзии трехстиший хайку. Появившись в XVII веке в период бурного подъема поэзии хайку (хокку), живопись хайга явилась одновременно развитием традиции живописного стиля «лапидарной кисти», отмеченного тяготением к гротеску, и традиции, идущей от искусства китайских художников X–XI веков – последователей религиозно-философской школы дзэн-буддизма.

Несущий в своей основе идею живописного отклика на поэтический образ, осуществляющий союз слова и изображения, жанр хайга также соединил в себе традиции японской «каллиграфической надписи по рисунку» и «живописи интеллектуалов».

Живопись хайга, соотносимая с такими яркими и самобытными явлениями японской культуры, как искусство планировки декоративного сада (тэй-эн), аранжировки цветов (икебана) и чайная церемония (тяно-ю), достигает наивысшего расцвета в творчестве живописцев и поэтов различных художественных направлений. Так же как и литературный жанр хайку, продолжает развиваться в XX–XXI веках, нередко в форме своеобразного варианта современной «каллиграфии по рисунку» (сикиси, сита-э).

Соединив в себе признаки различных живописных школ, жанр хайга прежде всего по-своему, и вширь и вглубь, продолжив традиции «живописи интеллектуалов», с одной стороны, открыл путь к простой, общедоступной форме эстетического самовыражения, с другой – указал на возможность дальнейшего развития принципа единства поэзии, каллиграфии и живописи, внес весомый вклад в процесс сближения видов искусства.

Дзэнга. К жанру хайга тесно примыкает жанр дзэнга – как быстрая лапидарная зарисовка по дидактико-философским мотивам дзэн-буддизма. Классическая дзэнга (в широкой трактовке этот термин относится к различным видам живописи круга дзэн-буддизма, в частности к так называемым монохромным дзэн-нэдзу – «картинам, изображающим беседу с наставником») всецело связывается с именем Хакуина (1685–1768), в стилистике живописи которого, отмеченной особой легкостью и непринужденностью кисти, просматривается перекличка с хайга.

В целом же для дзэнга в ее сопоставлении с близкой ей хайга характерна определенная резкость, «напор», жесткость письма, исполняемого как бы палкой-посохом наставника, мечом или метлой, тяготение к гротеску, грубоватому юмору (типа поэзии кёка), стремление к достижению просветления и его демонстрации через наитие, экстатический порыв. Именно в этом стиле выполнены работы наиболее известного современного мастера дзэнга – монаха из киотского храма Тодайдзи Симидзу Косё.

Существует немало китайских трактатов, в которых звучит тема родственности поэзии и каллиграфии. В основе союза этих двух искусств – общность лирического склада, созвучная устремленность к выражению «идеи-сущности» (и), к сохранению недоговоренности, намека, желание углубить и расширить пространство вкладываемой в произведение идеи (ицзин), с тем чтобы «идея-смысл выходила за его пределы» (ицзай хуавай), то есть не ограничивалась рамками высказанного или нарисованного. Особую роль в усилении этого союза сыграло направление вэньжэньхуа с его принципом объединения в художнике талантов живописца, каллиграфа и поэта. Немаловажное значение имела и родственность поэтики живописи и каллиграфии, органичность их соединения в плоскости картины, а отсюда и возможность введения в нее передаваемого языком каллиграфии поэтического текста.

Тесный союз живописи с поэзией не мог не вызвать к жизни широкое развитие особого тематического жанра «живописной интерпретации поэтических образов», ставшего своего рода мостиком, соединяющим художников разных поколений с миром классической поэзии и одновременно друг с другом.

Среди широкого круга поэтов, поэзия которых неизменно привлекает живописцев, – Ли Бо (701–762), Ду Фу (712–770), Ван Вэй, Чжан Цзи (VIII в.).

В китайском классическом литературоведении существует понятие шиянь («око стиха»), предполагающее наличие в стихотворном произведении, стихотворной строфе или строке какого-то главного, аккордного слова, которое определяет, ведет поэтическую мелодию. Умение найти это слово играет важную роль в искусстве восприятия. Но подлинная поэзия замечательна своей многозначностью. Каждому дана возможность почувствовать и выбрать в стихотворении свои акцентные точки. Художник, находя в стихотворении близкие, волнующие его ноты, завлекает зрителя в поле своего понимания темы, оставляя за ним право выступать в роли, так сказать, вторичного интерпретатора.

Большую известность приобрела серия работ, посвященных поэзии Ли Бо, автором которых является один из классиков вэньжэньхуа, художник, каллиграф и поэт Пань Тяньшоу (1897–1971).

Его картина из этой серии «Пион» (бумага, тушь, водные краски, 1964) написана им по теме стихотворной строки из четверостишия Ли Бо: «Алая, яркая ветка, роса, сгущаясь, плывет ароматом. / Облако-дождь на горе Ушань[262] напрасно душу тревожат. / С кем же, спросят, в ханьском дворце можно ее сравнить? / С бедняжкой Фэйянь[263], что решила наряд свой обновить».

Построенное на диалоге красного – черного изображение цветка сдвинуто в нижний правый угол, давая простор белому пространству. По диагонали от рисунка крупным протоуставом (ли) дается первая строка (в несколько переделанном варианте): «Густо-сочная, яркая ветка, роса, сгущаясь, плывет ароматом»; после чего в свободно-хаотической мелкой полускорописи (син) идет приписка: 1964 год, когда хризантемы раскрыли бутоны. Старец с вершины Лэйпотоу (один из псевдонимов художника). Крупная красная печать («печать Пань Тяньшоу») и дополнительно выше поставленная небольшая – «Тянь» – в перекличке с цветком вносят дополнительное ощущение целостности и равновесия. Выделяясь на фоне переливов красного цвета, белые «прорывы» меж лепестками невольно ассоциируются с каплями росы. Сливаясь с белизной широкого пространства листа, они передают тему изливаемого вместе с росой чистого аромата[264].

Очень характерна в смысле рассматриваемой темы связи видов искусств каллиграфия на веере известного японского мастера Рёкана.

По четко выступающему рисунку с изображением плавно изогнутой тонкой длинной лозы – стебля камелии с темными, исполненными техникой «бескостной» живописи листьями и едва намеченными хрупкими цветками и бутоном, а также слева боком стоящей птички, нарисованной столь же нежной и бледной кистью неполными столбцами струйки скорописной каллиграфии, содержащей вариант детской песенки:

«Вместе-вместе танцующие дети, вместе направимся к долине, где цветет мискант сусуки».

Струящиеся нити почти сплошь слитной каллиграфии идут как бы параллельно с живописью, не накладываясь на нее (лишь чуть-чуть кончиком второго столбца заезжая на листик). Увеличив прогал между третьим и четвертым столбцами, Рёкан открыл окошко фрагменту стебля с крупными листьями и цветком, а оторвавшаяся «ниточка» концовки четвертого столбца смотрится веточкой-червяком в клюве птицы, за пределы изображения которой отведена влево и подпись «Каллиграфия Рёкана».

В завершение раздела приведем одно из самых лучших произведений современного китайского мастера каллиграфии Шэнь Пэна «Цикада» – исполненный характерным для него вариантом «дикой скорописи» свиток, воспроизводящий четверостишие Юй Шинаня (558–638): «Бантик усиков свесив, пьет влагу чистой росы, / Пение льется-струится с поредевшего тунга. / Там высоко-высоко и голос далекий-далекий; / А ветер осенний ей совсем не помеха».

Текст идет двумя с половинами столбцами. Иероглифы то отлетают друг от друга, то сливаются воедино, то влево, то вправо, штрих то тонкий, то толстый, тушь то густо-черная, то сухая-иссякающая. Графический рисунок разворачивается совершенно произвольно, но при внешней хаотичности все связано, композиция поражает своей цельностью. Выделяется шероховатое изящество крепких поворотов кисти. Ведущий знак «голос» (шэн) (в середине второго столбца) подчеркнуто удлинен (сливаясь со следующим словом цзы – «из» (далека)) и выделен резким утолщением левой части своей гипертрофированной конструкции и растянутым извивом правой. В целом знаки достаточно сильно дистанцированы друг от друга, в обилии «воздуха» улавливается тема поредевшей листвы, прозрачности пейзажа. Обращает внимание выполненное крепким широким «грубоватым» закрутом, с использованием «летящего белого», решение последнего иероглифа «ветер» (фэн), особенно выразительное по контрасту с тонкой графикой предыдущего «осенний» (цю) и еще более изящно-тонкого первого (верхнего) в этом столбце ши («есть, не есть»). Тем самым внося в образный строй каллиграфического полотна мотив «осеннего ветра», уже и так ощущаемый в общем как бы «хаотично-изломанном» графическом рисунке всей композиции[265].

«Свободные (досужные) печати»

Гравировка традиционных печатей, художественная значимость печати в живописном свитке практически не изучались в отечественной литературе, а на Западе только в последние годы появились работы, в которых искусствоведы обратили внимание на это явление культуры, но пока рассматривали печати лишь на уровне описания.

Впрочем, история китайских печатей насчитывает более двух тысячелетий. Термин цзиньшисюэ – «изучение металла и камня» – означает «искусство резьбы печатей». В качестве охранительной отметки на древних свитках художники стали пользоваться ими приблизительно с VIII века, а примерно с X века – ставить на собственных произведениях. Однако долго еще, вплоть до XV века, художник лишь рисовал иероглифы для печати, а резал их ремесленник. Дело в том, что в ту эпоху использовали довольно твердые материалы – золото, серебро, медь, рог, слоновую кость – и работа поэтому требовала особого мастерства. А с середины XV века, когда стали использовать мягкие породы, гравировка камня уже не представляла такой трудности, и многие художники каллиграфы начали теперь сами и рисовать, и резать печати.

В XVII веке это искусство достигает необычайного подъема. Гравировка в стиле чжуань получила признание как особый вид искусства, и постепенно печать превратилась в важную и неотъемлемую часть любого произведения живописи.

Наметившееся в китайском изобразительном искусстве с середины XIX века усиление в образном строе произведения личностного, авторского начала сказалось на подъеме так называемой «живописи интеллектуалов» (вэньжэньхуа), направления, основополагающими принципами которого являются свобода личности художника, бескорыстность творчества, многоцветие духа, многоталантливость художника, постоянная настроенность на утончение интеллектуального переживания.

Вместе с этим направлением получает дальнейшее развитие особый тип многопланового живописного произведения, соединяющего в своей формальной и образной структуре живопись, каллиграфию (в виде наносимых в плоскость картины надписей) и литературу (чаще всего поэзию), составляющую содержание каллиграфической надписи и определяющую тему работы.

Обязательными компонентами композиции любого, а тем более многопланового произведения живописи являются наносимые киноварно-красной мастикой печати, завершающие или открывающие каллиграфическую надпись, а также вносимые в ту или иную часть картины в целях достижения баланса, постановки акцента и усиления декоративного эффекта.

Помимо именных печатей – фамилии, имени или псевдонима художника или коллекционера, а также названия их кабинетов-студий, с середины XIX века большое распространение получает наиболее интересный и своеобразный тип так называемых «свободных» (досужных) печатей (сянь-чжан), или в японском варианте «блуждающих» «досужных» (юин) печатей. Произвольно располагаемые по плоскости картины, такие печати содержат стихотворные строки, афористические высказывания, те или иные сентенции, отражающие мысли и интересы автора.

Они усиливают насыщенность художественного языка произведения, привносят в него интимное, доверительное авторское начало, интонируют, порою очень активно, его своеобразный строй.

В большинстве случаев художник выступает одновременно как автор (или компилятор) текста, каллиграф и резчик печати, тем самым расширяя поле своего творческого самовыражения, своей «многоталантливости».

Резная каллиграфия на печатях рассматривается как самостоятельный вид искусства. В графическом рисунке надписи на печати (ее «легенде») используются, как правило, различные варианты архаичного каллиграфического почерка чжуань, заимствованного с каллиграфии на черепашьих панцирях, бронзовых ритуальных сосудах, колоколах, каменных барабаноподобных и плоских стелах, отсюда и общее название этого вида искусства – чжуанькэ («резьба чжуанью»).

Характерные для почерка чжуань крепость, простота и даже определенная грубоватость стали на печатях мастеров конца XIX века сочетаться с плавным изяществом более позднего почерка ли – протоустава, положившего начало современной китайской каллиграфии. Более древняя и более редкая техника литого орнамента почти полностью заменяется резьбой по разным породам камня (чаще всего сравнительно мягких пород – агальматолита, стеатита, реже полудрагоценных камней типа нефрита), а иногда по дереву и слоновой кости.

Выступая как своего рода произведение прикладного искусства, печать входит в круг «драгоценностей кабинета художника, каллиграфа, интеллектуала, ученого» (с традиционно поставленными на первое место четырьмя предметами – кистью, тушью, тушечницей и бумагой).

Печати делятся на две разновидности – выполненные в рельефе, когда оттиск дает красную надпись по белому фону, и исполненные в контррельефе с белой каллиграфией по красному фону. Первые, отождествляющиеся с активностью красного цвета, называются «мужскими, активными (ян)», вторые, с «пассивным» белым цветом, – «женскими, пассивными (инь)».

Таким образом, как отмечает С. Н. Соколов-Ремизов, наряду с выразительными особенностями конструирующих знаки (иероглифы) графических элементов в основе художественного языка печати лежит диалог «красного – белого»[266].

В построении композиции главную роль играют соотношения заполненного – незаполненного, густого – разреженного, тяжелого – легкого, правильного – неправильного, прямого – гнутого, достижение равновесия при асимметрии, взаимосвязанность всех элементов и частей рисунка печати. Поэтика формального языка «свободных печатей» несет на себе нагрузку раскрытия образного мира каллиграфического текста легенды, подаваемого через призму его восприятия и понимания автором печати.

Крупнейшими мастерами резной каллиграфии конца XIX – начала XX века, давшими мощный импульс развитию жанра «свободных печатей», были У Чанши (1844–1927) и Ци Байши (1863–1957).

В качестве иллюстрации приведем несколько «свободных (досужных) печатей» У Чанши.

«Сердце (как) орхидея» («Синь лань»).

Небольшая белая печать, всей своей изысканной, тонкой графикой передающая тему скромности, затаенности, чистоты, связанной с образом орхидеи. Знак «сердце», занимающий правую часть композиции, приобрел под резцом автора подобие стеблей травы, как бы растущих рядом с левым знаком «орхидея».

«Свежи-свежи охваченные инеем хризантемы» («Сянь-сянь шуан чжун цзюй»).

Красная печать, строки из стихотворения Хань Юя (768–824) «Осенние думы». Широко расставленные, широкими линиями исполненные знаки передают и прохладу морозного воздуха (белизна верхнего левого угла), и пышноцветие чуть поврежденных холодом хризантем (правая половина композиции). Своеобразно решенная рамка построена на диалоге ускользающей тонкой (верх) и расплывающейся толстой (низ) линии.

«Одинокий уходит» («Дуван»).

Небольшая, очень изящная красная овальная печать, содержащая часть фразы из «Чжуан-цзы»[267] (гл. XI). Чуть сдвинутая влево каллиграфия как бы уходит за край рамки, тем самым усиливая звучание белого пространства. Естественно, что ведущей нотой является «одиночество», а кроме того – затаенность внутреннего движения, готовность вернуться, что делается понятным из полного текста: «Одинокий он уходит, одинокий приходит, а потому и зовется “в одиночестве пребывающим”. Ценнее же человека, в одиночестве пребывающего, в мире нет ничего».

А вот несколько «досужных печатей» известного мастера Ци Байши (1863–1957).

«Мой друг – цветущая дикая слива» («У-ю мэйхуа»).

Белая печать по красному фону. Рисунок выполнен как бы пером с нажимами и ослаблениями – сочно-тонкое, красно-белое. Особенно изящно решена конструкция правого нижнего знака «друг» – «нежный друг».

«Легкий ветерок, сижу в расслабленности у старой сосны» («Вэйфэн сяньцзо гусун»).

Белая печать с мелким узором геометрического характера. Небольшое окошко по центру и побольше – в верхнем левом углу (для этого конструкция знака смещена вниз). Обращают на себя внимание фигуры по бокам вертикали нижнего среднего знака.

«Вернувшись в сон, вижу рыбок в пруду» («Гуймэн кань чиюй»).

Красная печать. Тонкие линии особенно выразительны в удлиненных вертикалях левого ряда части, которую целиком занимает выделенный знак «рыбок». Рисунок прямоугольной формы в середине его перекликается с чуть уменьшенным ее вариантом в верхнем среднем знаке («вижу»). Изящество линий подчеркивает изысканная грубоватость неровной рамки.

А вот знаменитое произведение японского мастера Рёкана «Хризантемы», также представляющее собой образец синтеза разных видов искусства и разных техник.

Это произведение «малой формы» представляет собой вертикально прямоугольный лист бумаги с изображением хризантемы. Выходящие из правого нижнего угла два изгибающихся влево-вверх стебля хризантемы с немногими листьями и двумя цветками. Листья исполнены методом «бескостной живописи» с последующей росписью прожилок более темной тушью, цветы – приемом контурного рисунка. Весь рисунок, выполненный в традициях будзинга, близок к стилистике «лапидарной кисти».

Лаконичности живописной части гармонично соответствует и немногословность скорописной, выполненной как бы небрежно-наспех каллиграфии, двумя ниспадающими вниз столбцами в левом верхнем квадрате: «После того как этот цветок облетит, он больше не повторится». Слева внизу более мелкая подпись «Каллиграфия Рёкана».

Приглядевшись к довольно крупной, размашистой кистью написанной надписи, замечаешь одну тонкую, не сразу уловимую деталь – большой отрыв первого знака гэн («больше») в начале второго столбца от последующих двух у хуа[268] («нет цветка»), очевидно, имеющий некое многозначительное интонационное значение «больше, вновь». Примечательно, что приблизительно эти же слова Рёкан однажды сказал о глубоко почитаемом им поэте Басё: «После этого человека такого уже не будет».

Пожалуй, особый интерес вызывает еще одно произведение Рёкана, в котором объединяются четверостишие на китайском языке и японская танка.

Общая композиция начинается с двух с небольшим столбцов китайского стихотворения: «В лачуге моей одни лишь голые стены, / Доживаю свой век подачками со стороны. / Порою, когда заглянет друг, / Лёжа рядком, слушаем голос сверчков».

После этого с новой колонки неполными столбцами японская танка: «Моя лачуга. / Позади твоего жилища. / Каждый вечер у изголовья / Нескончаемый стрекот сверчков».

Стихотворения как бы повторяют друг друга, несколько варьируя один общий мотив – пенье сверчков.

Прибегая к «дикой скорописи» и скорописной хэнтайгане, Рёкан искусно соединяет графические языки различных каллиграфических традиций в единое целое. Ему удается это настолько, что на первый взгляд трудно понять, где ши (китайское стихотворение), а где вака (японское).

То усиливаясь, то ослабляясь, то почти пропадая и снова усиливаясь, сливаясь и разрываясь, поток клубящихся нитеобразных линий охвачен неудержимым движением, невольно ассоциируясь с несмолкаемым, всенаполняющим стрекотом летних сверчков-кохороги.

* * *

В завершение раздела стоит еще раз подчеркнуть то важное значение, которое каллиграфия всегда имела и продолжает иметь в современной культуре Китая и Японии. У каллиграфии большие возможности: новизна, оригинальность, творческая индивидуальность каллиграфа достигаются всецело за счет внесения каких-то своих нюансов в построение, решение конфигурации знака и звучания слагаемых его элементов. Полагают, что роль каллиграфии становится со временем еще значительнее. Расширяется сфера ее существования: каллиграфия проникает даже в политическую сферу в качестве визуальной пропаганды, а также в сферу рекламной деятельности, при этом в каллиграфических работах принимают участие как профессиональные, так и непрофессиональные каллиграфы. Впрочем, пожалуй, наиболее важным моментом здесь является укрепление позиции каллиграфии и развитие ее новых возможностей в синтезе различных видов искусства.

Литература

Виноградова Н. А., Николаева Н. С. Искусство стран Дальнего Востока. М., 1979.

Соколов-Ремизов С. Н. Живопись и каллиграфия Китая и Японии. Между прошлым и будущим. М., 2004.

Соколов-Ремизов С. Н. «Куанцо» – «Дикая скоропись» Чжан Сюя // Сад одного цветка. Сб. статей и эссе. М., 1991.

Ят-Минг Кэти Хо. Китайская каллиграфическая энциклопедия. 300 лучших иероглифов / Пер. с англ. А. Н. Степановой. М., 2007.

Сноски

1

Eliade M. Cosmos and History. The Myth of Eternal Return. N. Y., 1959. P. 30.

2

О символе более подробно см.: Зубко Г. В. Древний символ. Истоки. Смысловая структура. Эволюция. М., 2008.

3

Юнг К. Г. Комментарий к «Тибетской книге мертвых» // Тибетская книга мертвых. СПб., 1992. С. 9.

4

Буркхардт Т. Сакральное искусство Востока и Запада. Принципы и методы. М., 1999. С. 7.

5

Дева в древнеиндийской мифологии в определенном смысле аналогичны ангелам, иногда понимаются как боги, в отличие от демонов.

6

См.: Буркхардт Т. Сакральное искусство Востока и Запада. Принципы и методы. М., 1999. С. 17.

7

См.: Буркхардт Т. Сакральное искусство Востока и Запада. Принципы и методы. М., 1999. С. 18.

8

Буркхардт Т. Сакральное искусство Востока и Запада. Принципы и методы. М., 1999. С. 20.

9

Альбедиль М. Ф. Индуизм: Творящие ритмы. СПб., 2004. С. 115–116.

10

Буркхардт Т. Сакральное искусство Востока и Запада. Принципы и методы. М., 1999. С. 20.

11

Топоров В. Н. Пуруша // Мифы народов мира. Т. 2. М., 1988. С. 351.

12

Буркхардт Т. Сакральное искусство Востока и Запада. Принципы и методы. М., 1999. С. 23.

13

Альбедиль М. Ф. Индуизм: Творящие ритмы. СПб., 2004. С. 216.

14

Буркхардт Т. Сакральное искусство Востока и Запада. Принципы и методы. М., 1999. С. 26.

15

Мотив рыбы, образованной пересечением кругов, часто встречается в декоративном искусстве. Он соотносится с так называемым Рыбьим пузырем (Весика писис, Vesica Piscis), в этнологии представляющим геометрический знак – символ начала творения Мира.

16

Буркхардт Т. Сакральное искусство Востока и Запада. Принципы и методы. М., 1999. С. 28.

17

Имя Ваступуруша-мандала включает в себя важное понятие «мандала», которое в древнеиндийской традиции имеет многочисленные значения: «колесо», «кольцо», «орбита», «шар», «округ», «страна», «пространство», «совокупность», «общество», «собрание», «возлияние», «жертва» и т. п. Общий здесь семантический компонент – «круглый». Мандала – изначально мощный сакральный символ, геометрический знак сложной структуры. Наиболее универсальная интерпретация мандалы как модели Вселенной, «карты Космоса», причем Вселенная изображается в плане.

18

Буркхардт Т. Сакральное искусство Востока и Запада. Принципы и методы. М., 1999. С. 30.

19

В древнеиндийской мифологии асуры (букв. «обладающие жизненной силой») – класс небесных персонажей, обладающих колдовской силой майя. Они и боги, и демоны, противники богов (дева). Асуры являются сознательными и поэтому в некотором отношении личными проявлениями тамаса, нисходящей тенденции существования. Западный человек сказал бы о «грубой материи», трансформированной в чистый символ божественности. Но индуистская символика гораздо сложнее. Она предлагает усматривать здесь символ существования (васту).

20

Буркхардт Т. Сакральное искусство Востока и Запада. Принципы и методы. М., 1999. С. 31.

21

Шива – один из верховных богов в индуистской мифологии, входящий вместе с Брахмой и Вишну в так называемую триаду – Тримурти.

22

У Шивы – три аспекта: он – Создатель Мира, Хранитель и Разрушитель.

23

См.: Альбедиль М. Ф. Индуизм: Творящие ритмы. СПб., 2004. С. 158.

24

Буркхардт Т. Сакральное искусство Востока и Запада. Принципы и методы. М., 1999. С. 33.

25

Альбедиль М. Ф. Индуизм: Творящие ритмы. СПб., 2004. С. 225.

26

Буркхардт Т. Сакральное искусство Востока и Запада. Принципы и методы. М., 1999. С. 35.

27

Адитьи – особая группа древнеиндийских небесных богов. Их мать – Адити (букв. «несвязанность», «безграничность») – женское божество, мать богов-Адитьев; иногда характеризуется и как мать царей. Адитьи толкуются как солнечные боги и обычно соотносятся с двенадцатью месяцами.

28

Раху – в древнеиндийской мифологии демон и планета, вызывающая солнечные и лунные затмения.

29

Буркхардт Т. Сакральное искусство Востока и Запада. Принципы и методы. М., 1999. С. 39.

30

Так, в древнем святилище Нью-Грейндж (Ирландия) четыре внутренние камеры образуют квадрат, над которым находится купол внешнего покрытия.

31

Буркхардт Т. Сакральное искусство Востока и Запада. Принципы и методы. М. 1999. С. 42.

32

Сансара – в этико-религиозных воззрениях индийцев обозначение мирского бытия, связанного с цепью перерождений и переходом из одного существования в другое. Идея сансары также связана с представлением о периодическом возникновении и уничтожении миров.

33

Альбедиль М. Ф. Индуизм: Творящие ритмы. СПб., 2004. С. 228–229.

34

Альбедиль М. Ф. Индуизм: Творящие ритмы. СПб., 2004. С. 230.

35

Буркхардт Т. Сакральное искусство Востока и Запада. Принципы и методы. М., 1999. С. 44.

36

Топоров В. Н. Майя // Мифы народов мира. Т. 2. М., 1988. С. 89.

37

Буркхардт Т. Сакральное искусство Востока и Запада. Принципы и методы. М., 1999. С. 46.

38

Этос (греч.) – термин античной философии, обозначающий характер какого-либо лица или явления. Например, этос музыки предполагает ее внутренний строй и характер воздействия на человека.

39

Альбедиль М. Ф. Индуизм: Творящие ритмы. СПб., 2004. С. 241–242.

40

Топоров В. Н. Лотос // Мифы народов мира. Т. 2. М., 1988. С. 70.

41

Буркхардт Т. Сакральное искусство Востока и Запада. Принципы и методы. М., 1999. С. 47.

42

Согласно индуистским представлениям, всё, все Сущее восходит к Первичному Звуку АУМ.

43

«Освобождение» (мокша) – очень важное понятие в индуизме и буддизме. Оно означает освобождение от беспрерывного круга рождений и перерождений (сансара), что является одной из целей, наиболее полно выраженных в буддизме.

44

Альбедиль М. Ф. Индуизм: Творящие ритмы. СПб., 2004 С. 245.

45

Всего существует четыре веды: Ригведа (веда гимнов), Самаведа (веда песнопений), Яджурведа (веда жертвенных формул), Атхарваведа (веда заклинаний и заговоров).

46

Парамаханса Йогананда. Автобиография йога. М., 2008. С. 217.

47

Талы здесь явно соотносятся с талами, ключевыми единицами измерения, которые обязан знать мастер, создающий свои скульптуры. Тала, которая применительно к скульптуре означает, как уже говорилось выше, расстояние от линии волос до подбородка, складывается из более мелких единиц. Таким образом, совпадение терминов явно сигнализирует о сближении единиц измерения пространственных и временных «глубин».

48

Согласно известному сравнению Будды, святой исчезает в нирване подобно пламени, которое угасает и исчезает в светильнике после того, как в нем заканчивается масло. Нирвана, которую буддисты всегда считали своей окончательной целью, рассматривается как совершенное освобождение, высшая благодать, обитель мира и остров спасения.

49

Арвон Анри. Буддизм. М., 2005. С. 6.

50

Там же. С. 20.

51

Брахманизм – одна из заключительных стадий формирования индуизма как религии (1-е тыс. до н. э.).

52

Упанишады (санскр. «сокровенное знание») – заключительная часть Вед, их окончание (веданта, букв. «конец Вед»); основа ортодоксальных, то есть принимающих авторитет Вед религиозно-философских систем Индии. Время создания Упанишад – VII–III века до н. э. – XIV–XV века н. э. В центре учения Упанишад – учение о тождестве Брахмана и Атмана.

53

Арвон Анри. Буддизм. М, 2005. С. 24. (Мокша – одно из центральных понятий индийской философии и буддизма, высшая цель человеческих стремлений, состояние «освобождения» от страданий эмпирического существования с его бесконечными перевоплощениями – сансара).

54

Гностицизм (от греч. «знающий») – религиозное дуалистическое учение поздней античности (I–V вв.), притязавшее на «истинное» знание о Боге и конечных тайнах Мироздания.

55

Карма (санскр. «деяние») – одно из основных понятий индуизма и буддизма. В широком смысле – общая сумма всех совершенных всяким живым существом поступков и их последствий, определяющая характер его нового рождения, перевоплощения.

56

Здесь имеется в виду лестница с ангелами, увиденная библейским патриархом Иаковом во сне. Лестница эта упиралась верхним своим концом в небо; некоторые ангелы поднимались, другие спускались. Лестница Иакова стала символом человеческих существований.

57

Арвон Анри. Буддизм. М., 2005. С. 18.

58

Там же. С. 29.

59

В древней индийской традиции существуют две наиболее важные категории текстов: шрути (букв. «слышанное») и смрити (букв. «запомненное»). Тексты ведийского канона относят к первой, главной традиции, тогда как тексты смрити являются дополнительными, вспомогательными. Тексты шрути, таким образом, близки к текстам откровения.

60

Будда («просветленный», букв. «пробужденный) в буддийской мифологии имеет следующие значения: 1. человек, достигший наивысшего предела духовного развития; 2. антропоморфный символ, воплощающий в себе идеал духовного развития.

61

Фишер Роберт. Искусство буддизма. М., 2001. С. 8.

62

Буркхардт Т. Сакральное искусство Востока и Запада. Принципы и методы. М., 1999. С. 152.

63

О ступах более подробно речь будет идти в специальном разделе.

64

Известно, что сам Будда говорил на магадхи, языке области Магадхи. Согласно цейлонскому преданию, язык пали (букв. «письменный»), на котором написаны священные тексты хинаяны, – это тот же язык, что магадхи.

65

Пишель Р. Будда. Его жизнь и учение. Ростов-на-Дону, 2004. С. 56–57.

66

Фишер Роберт. Искусство буддизма М., 2001. С. 21–22.

67

Эзотерический буддизм – особое явление, его корни – в индийском тантризме и индуизме. Это ваджраяна, то есть «путь ваджры», или «путь грома-и-молнии» (Алмазная Колесница). По мнению ряда исследователей, ваджраяна происходит из еще более древних, чем индуизм (доарийских, индских), источников. В ваджраяне упор делается на возможность достижения просветления в этой жизни.

68

Буркхардт Т. Сакральное искусство Востока и Запада. Принципы и методы. М., 1999. С. 150.

69

Буркхардт Т. Сакральное искусство Востока и Запада. Принципы и методы. М., 1999. С. 151–152.

70

По мнению Т. Буркхардта, каждой из великих духовных традиций присуща характерная «экономия» средств, ибо человек не может использовать все возможные точки опоры одновременно или следовать двумя путями, несмотря на то что цель этих путей в принципе одна и та же. Традиция гарантирует, что предлагаемые ею средства достаточны для того, чтобы вести к Богу или за пределы этого мира (Буркхардт Т. Сакральное искусство Востока и Запада. Принципы и методы. М., 1999. С. 152).

71

Амитабха – один из будд в буддийской мифологии махаяны и ваджраяны. Согласно легендам, Амитабха был бодхисатвой Дхармакара. После достижения состояния будды Амитабха создал совершенное поле – рай Сукхавати – и стал им управлять. Культ Амитабхи особенно распространен в Японии.

72

Стоит вновь напомнить значение Бодхи, которое символизирует полностью пробужденное состояние бытия, обычно называемое «просветлением». Дерево Бодхи – это Мировое Древо, под которым Будда достиг Высшего Познания.

73

Имеется в виду Спас Нерукотворный – образ Иисуса Христа, Спас на Полотне.

74

Дюмулен Генрих. История дзэн-буддизма. М., 2003. С. 46.

75

«Львиный» престол обозначался тем, что спереди, на сиденье Будды, на боковых его углах, изображались львиные головы; чаще всего, однако, Будда изображался сидящим или стоящим на цветке лотоса.

76

Буркхардт Т. Сакральное искусство Востока и Запада. Принципы и методы. М., 1999. С. 156.

77

Сутры (санскр. «нить») – древнеиндийские философские, религиозные, научные и медицинские трактаты.

78

Пинакль – декоративные башенки на контрфорсах или на других архитектурных частях позднероманских и готических церквей.

79

Буркхардт Т. Сакральное искусство Востока и Запада. Принципы и методы. М., 1999. С. 165.

80

Уже на клинообразных персидских надписях эпохи Ахаменидов и у Геродота упоминаются в Индии два народа – Indoi (индусы) и Gandarioi (гандхарцы). Эти два названия подходят и к обозначению двух эпох индийского искусства: древнейшего – времен Ашоки (III в. до н. э.) и более позднего – греко-буддийского. Некоторые специалисты утверждают, что в названии Гандхара ощущается связь с современным названием Кандагар. Гандхара – древнее название области на северо-западе нынешнего Пакистана. Гандхара дала название своеобразной художественной школе, возникшей здесь в период Кушанского царства и повлиявшей на развитие средневекового искусства Средней, Центральной и Восточной Азии, особенно в области рельефов и скульптуры. Кушанское царство возникло в Бактрии; в период расцвета (конец I–III в. н. э.) включало значительную территорию современной Средней Азии, Афганистана, Пакистана, Северной Индии.

81

По мнению некоторых исследователей, антропоморфные изображения Будды появляются начиная с I века до н. э.

82

При раскопках, проведенных в древней Гандхаре (Пешавар) и в Хадде (западнее Пешавара), были найдены сотни монет с изображением Будды, похожего на Аполлона. Некоторое количество их имеется в музее Гиме в Париже.

83

Топоров В. Н. Мандала // Мифы народов мира. Т. 2. М., 1988. С. 100.

84

Тара (санскр. «спасательница») в буддийской мифологии – бодхисатва, наиболее популярный женский мифологический персонаж, воплощение бесконечного сострадания. Тара занимает важное место в ваджраяне, в пантеоне которой насчитывается 21 Тара. Культ Тары распространен в Монголии, Тибете и Непале, то есть в тех странах, в которых доминирующие позиции принадлежат ваджране.

85

Шукуров Ш. М. Образ человека в искусстве ислама. М., 2004. С. 15.

86

Имманентный (от лат. immanens – пребывающий в чем-либо, свойственный чему-либо), в противоположность трасцендентному, означает нечто внутренне присущее какому-либо предмету, явлению, процессу.

87

Шукуров Ш. М. Образ человека в искусстве ислама. М., 2004. С. 9.

88

Буркхардт Т. Сакральное искусство Востока и Запада. Принципы и методы. М., 1999. С. 122.

89

Буркхардт Т. Сакральное искусство Востока и Запада. Принципы и методы. М., 1999. С. 122–123.

90

Буркхардт Т. Сакральное искусство Востока и Запада. Принципы и методы. М., 1999. С. 122–123.

91

Буркхардт Т. Сакральное искусство Востока и Запада. Принципы и методы. М., 1999. С. 123.

92

Буркхардт Т. Сакральное искусство Востока и Запада. Принципы и методы. М., 1999. С. 127.

93

Шукуров Ш. М. Искусство и тайна. М., 2004. С. 8.

94

Эти существенные различия в искусстве разных традиций закрепили важные расхождения на религиозном уровне, что явилось причиной того, что искусство одной традиции остается не в полной мере понятным для представителя иной этнорелигиозной культуры. В этом, очевидно, сказалась некая негативная в общем мировом контексте роль религий, способствовавших в определенной степени размежеванию народов и их культур.

95

Шукуров Ш. М. Образ человека в искусстве ислама. М., 2004. С. 14.

96

Там же. С. 16.

97

Шукуров Ш. М. Образ человека в искусстве ислама. М., 2004. С. 18.

98

Шукуров Ш. М. Образ человека в искусстве ислама. М., 2004. С. 24–26.

99

Буркхардт Т. Сакральное искусство Востока и Запада. Принципы и методы. М., 1999. С. 129.

100

Апсида – полукруглая, иногда многоугольная выступающая часть здания, имеющая собственное перекрытие.

101

Буркхардт Т. Сакральное искусство Востока и Запада. Принципы и методы. М., 1999. С. 129.

102

Монумент был построен по повелению халифа Абд аль-Малика (684–705) на Храмовой горе, на месте разрушенного римлянами Храма библейского царя Соломона. Внутри мечети находится выступ скалы, с которой, по преданию, Пророк Мухаммед совершил мирадж (вознесение к Небесам). Именно благодаря этому выступу мечеть Куббат ас-Сахра получила свое название.

103

Буркхардт Т. Сакральное искусство Востока и Запада. Принципы и методы. М., 1999. С. 138.

104

Гурии в мифологии мусульман – вечно юные девы, услаждающие праведников в раю.

105

Шукуров Ш. М. Образ человека в искусстве ислама. М., 2004. С. 24.

106

О символике мандалы подробно говорится в главе 2.

107

Согд (Согдиана) – историческая область в Средней Азии, один из древних центров цивилизации. В середине 1-го тысячелетия до н. э. – территория одноименного государства.

108

Тимпан – внутреннее поле фронтона; плоскость между проемом арки и лежащим на нем антаблементом (верхней частью); углубленная часть стены над дверью или окном, обрамленная аркой.

109

В исламской традиции с символикой сакрального числа 40 связана судьба Души при рождении и смерти. С учетом назначения памятника можно предположить, что «сорок перлов» мавзолея символизируют «сорок святых» – чильтан (перс., тадж. «сорок людей»), которые оберегают Мир. Квадратная «ограда» из 40 перлов на знаке означает защиту мавзолея со стороны мусульманских святых, духовную связь с ними погребенного святого.

110

Булатов М. С., Арапов А. В., Туйчиева Ю. Г. Космограмма ранних исламских мавзолеев Центральной Азии / Моск. отделение Международной академии архитектуры. М., 2002. С. 120–125.

111

Буркхардт Т. Сакральное искусство Востока и Запада. Принципы и методы. М., 1999. С. 130.

112

Просодия (греч. «ударение») означает, во-первых, стихосложение, во-вторых, подразделение стиховедения – учение о метрически значимых элементах речи (слогах долгих и кратких, ударных и безударных слогах и т. п.).

113

Буркхардт Т. Сакральное искусство Востока и Запада. Принципы и методы. М., 1999. С. 124.

114

Буркхардт Т. Сакральное искусство Востока и Запада. Принципы и методы. М., 1999. С. 132.

115

Буркхардт Т. Сакральное искусство Востока и Запада. Принципы и методы. М., 1999. С. 133.

116

Альгамбра – архитектурный ансамбль мавританского периода (XIV в.), состоящий из дворца, мечети и крепости в городе Гранада в южной части Испании.

117

Шукуров Ш. М. Образ человека в искусстве ислама. М., 2004. С. 44.

118

Шукуров Ш. М. Образ человека в искусстве ислама. М., 2004. С. 43.

119

В этом отношении возникает аналогия со стремлением заполнить символами все пространство, столь характерным для искусства индуизма (глава 1).

120

Шукуров Ш. М. Образ человека в искусстве ислама. М., 2004. С. 23.

121

Эта же незавершенность высказывания характерна, в частности, и для искусства Японии, о чем свидетельствует, например, знаменитый «сад камней». В этом ансамбле один камень – причем каждый раз другой, поскольку каждый раз меняется точка зрения – всегда, как одна из тайн Мироздания, оказывается скрытым от глаз зрителя.

122

Буркхардт Т. Сакральное искусство Востока и Запада. Принципы и методы. М., 1999. С. 134–135.

123

Как известно, ислам рассматривает себя как возрождение изначальной религии человечества. Отсюда его интерес к древнейшим духовным корням. Вместе с тем, согласно мусульманской концепции, Коран – последнее, более «полное» слово Бога, окончательное подтверждение истины, хотя признается то откровение, на котором основаны иудаизм и христианство. Эта концепция предрасполагает исламскую цивилизацию принять (и ассимилировать в своем ключе) наследие предшествующих традиций.

124

Диспуты среди исламских теологических школ о сотворенной и несотворенной природе Корана имеют много общего с диспутами христианских теологов о двойственной природе Христа.

125

Буркхардт Т. Сакральное искусство Востока и Запада. Принципы и методы. М., 1999. С. 146.

126

Хиджра (букв. «переселение») – переселение Мухаммеда и его приверженцев из Мекки в Медину в сентябре 622 года. Хиджра знаменует начало мусульманского летоисчисления.

127

Шукуров Ш. М. Образ человека в искусстве ислама. М., 2004. С. 53–54.

128

Шукуров Ш. М. Образ человека в искусстве ислама. М., 2004. С. 57.

129

По мнению Т. Буркхардта, ислам в целом плохо сочетается с городским и буржуазным «застыванием». Постепенное подавление кочевого элемента, как он полагает, негативно отразилось на мусульманской культуре (Буркхардт Т. Сакральное искусство Востока и Запада. Принципы и методы. М., 1999. С. 129).

130

Ктесифон, бывший в то время столицей Персии, был захвачен арабами в 637 году.

131

Буркхардт Т. Сакральное искусство Востока и Запада. Принципы и методы. М., 1999. С. 128.

132

Сельджуки, ветвь племен тюрок-огузов, в XI веке завоевали часть Средней Азии, большую часть Ирана, Азербайджана, Курдистан, Ирак, Армению, Малую Азию, Грузию и некоторые другие территории.

133

Буркхардт Т. Сакральное искусство Востока и Запада. Принципы и методы. М., 1999. С. 142.

134

Буркхардт Т. Сакральное искусство Востока и Запада. Принципы и методы. М., 1999. С. 142. (Впрочем, необходимо отметить, что в наши дни, когда речь идет о возрождении важной роли ислама, многие детали мусульманского костюма вновь возвращаются как свидетельство усиления позиций ислама в ряде стран.)

135

Более подробный разговор о суфийской литературе содержится в следующей главе.

136

Буркхардт Т. Сакральное искусство Востока и Запада. Принципы и методы. М., 1999. С. 131.

137

Суфии. «Сгорающие в любви» / Библиотека издателя Анхеля де Куатьэ. М.: Олма, 2007. С. 7.

138

Бертельс Е. Происхождение и зарождение суфийской литературы // Суфии. Восхождение к истине. М., 2001. С. 477–482.

139

Шариат (букв. «надлежащий путь») – свод мусульманских правовых и теологических нормативов, определяющих правила поведения и мысли мусульман.

140

Сунна – мусульманское священное предание, состоящее из хадисов, т. е. повествований о делах, и изречений Мухаммеда. Сунна – свидетельство об образе жизни Пророка как образца для мусульман.

141

Шикаста (букв. «изломанный») – почерк, который понимался как ломка, т. е. изменение состояния на Пути к Богу.

142

Эрнст Карл. Суфизм. М.: Гранд-Фаир, 2002. С. 7.

143

Инайат Хан. Суфийское Послание о Свободе Духа // Суфии. «Сгорающие в любви». М., 2007.

144

Москалев С. И наконец я нашел тебя… // Наука и религия. 1994. № 10. С. 31.

145

Там же.

146

Бертельс Е. Происхождение и зарождение суфийской литературы // Суфии. Восхождение к истине. М., 2001. С. 483.

147

Гален (ок. 130 – ок. 200) – древнеримский врач и теоретик. В классическом труде «О частях человеческого тела» дал первое анатомо-физиологическое описание целостного организма. Он обобщил представления античной медицины в виде единого учения, оказавшего большое влияние на развитие естествознания до XV–XVI веков.

148

Суфии. Восхождение к истине. М., 2001. С. 493–494.

149

Суфии. «Сгорающие в любви». М., 2007. С. 223–224.

150

Хазрат Инайят Хан. Введение в суфизм. М., 2005. С. 92–94.

151

Шейх – духовный лидер, глава суфийской общины.

152

Бертельс Е. Происхождение и зарождение суфийской литературы // Суфии. Восхождение к истине. М., 2001. С. 518–520.

153

Бертельс Е. Происхождение и зарождение суфийской литературы // Суфии. Восхождение к истине. М., 2001. С. 522–524.

154

Монорим – стихотворение, все строки которого имеют одну и ту же рифму. Монорим широко распространен в различных жанрах восточной поэзии. Бейт (ар.) – двустишие в поэзии народов Ближнего и Среднего Востока, обычно содержащее законченную мысль. Из бейтов составляются газели, касыды, рубаи. Касыда – жанр преимущественно панегирического содержания. Касыда построена на монориме (по системе рифмовки похожа на газель), отличается значительным объемом и трехчастной композицией.

155

Сельджуки – ветвь племен тюрок-огузов, названная по имени их предводителя Сельджука. В XI веке основали династию Сельджукидов. В XI веке сельджуки завоевали часть Средней Азии, большую часть Ирана, Азербайджана, Курдистана, Армению, Малую Азию, Грузию и некоторые другие территории. Их наибольшее политическое могущество приходится на период правления Малик-шаха (XI в.).

156

Бертельс Е. Происхождение и зарождение суфийской литературы // Суфии. Восхождение к истине. М., 2001. С. 530–535.

157

Идрис Шах. Суфизм // Суфии. Восхождение к истине. М., 2001. С. 41–45.

158

Макама (букв. «стоянка») – остановка суфия на мистическом Пути для подготовки к следующему этапу восхождения. Во времена Газали таких стоянок в суфийской практике было семь. Пятая означала терпение и предшествовала удовлетворенности.

159

Москалев С. Антология суфийского фольклора // Наука и религия. 1994. № 12. С. 54.

160

Диван (перс. «запись, книга») – в классических литературах Востока сборник стихотворений одного поэта, расположенных строго по жанрам (касыды, газели, рубаи, кит’а) и в алфавитном порядке рифм (по последним буквам рифмуемых слов).

161

Яковлев Л. Тайна Хайяма // Омар Хайям. Сад истин. М.: Эксмо, 2005. С. 194–195.

162

Яковлев Л. Предисловие // Омар Хайям. Сад истин. М., 2005. С. 7–11.

163

Москалев С. Антология суфийского фольклора // Наука и религия. 1994. № 12. С. 54.

164

Идрис Шах. Суфизм. М., 1994.

165

Суфии. «Сгорающие в любви» / Библиотека издателя Анхеля де Куатьэ. М.: Олма, 2007.

166

Белецкий П. А. Китайское искусство. Очерки. Киев, 1957. С. 11.

167

Белецкий П. А. Китайское искусство. Очерки. Киев, 1957. С. 12.

168

Слово «природа» здесь пишется то с большой, то с маленькой буквы. В том случае, когда «природа» понимается как символ Мироздания, это слово дается с большой буквы, если речь идет о природе, окружающей человека, слово пишется с маленькой буквы. Другими словами, разное написание слова разграничивает здесь различное содержание.

169

Виноградова Н. А. Китайская пейзажная живопись. М., 1972. С. 7.

170

Виноградова Н. А. Китайская пейзажная живопись. М., 1972. С. 8.

171

Богдыхан (от монг. богдохан – священный государь) – термин, которым в русских грамотах XVI–XVII веков и в другой литературе называли императоров Китая.

172

Мандарин (от португ. mandarim, восходящего к санскр. mantrin – советник) – европейское название крупных чиновников в средневековом Китае.

173

Белецкий П. А. Китайское искусство. Очерки. Киев, 1957. С. 14.

174

Виноградова Н. А. Китайская пейзажная живопись. М., 1972. С. 8–9.

175

Осенмук В. В. Чань-буддийская живопись и академический пейзаж периода Южная Сун (XII–XIII вв.) в Китае. М.: Смысл, 2001. С. 14.

176

Виноградова Н. А. Китайская пейзажная живопись. М., 1972. С. 10–13.

177

Виноградова Н. А. Китайская пейзажная живопись. М., 1972. С. 14.

178

Виноградова Н. А. Китайская пейзажная живопись. М., 1972. С. 15.

179

Виноградова Н. А. Китайская пейзажная живопись. М., 1972. С. 16.

180

Буркхардт Т. Сакральное искусство Востока и Запада. Принципы и методы. М., 1999. С. 173.

181

Виноградова Н. А. Китайская пейзажная живопись. М., 1972. С. 23–24.

182

Хань – китайская императорская династия (206 до н. э. – 220 н. э.).

183

Дхьяна – санскр. «созерцание». Китайский эквивалент – чань, японский – дзэн.

184

Буркхардт Т. Сакральное искусство Востока и Запада. Принципы и методы. М., 1999. С. 175.

185

Праджня – санскр. «мудрость», «понимание».

186

Осенмук В. В. Чань-буддийская живопись и академический пейзаж Сун в Китае. М., 2001. С. 269–270.

187

Цит. по: Виноградова Н. А. Китайская пейзажная живопись. М., 1972. С. 18.

188

Виноградова Н. А. Китайская пейзажная живопись. М., 1972. С. 32.

189

Цит. по: Виноградова Н. А. Китайская пейзажная живопись. М., 1972. С. 40.

190

Цит. по: Виноградова Н. А. Китайская пейзажная живопись. М., 1972. С. 61–62.

191

Цит. по: Виноградова Н. А. Китайская пейзажная живопись. М., 1972. С. 61–62.

192

Цит. по: Виноградова Н. А. Китайская пейзажная живопись. М., 1972. С. 66.

193

Белецкий П. А. Китайское искусство. Очерки. Киев, 1957. С. 82.

194

Виноградова Н. А. Китайская пейзажная живопись. М., 1972. С. 72.

195

Белецкий П. А. Китайское искусство. Очерки. Киев, 1957. С. 86.

196

Цит. по: Виноградова Н. А. Китайская пейзажная живопись. М., 1972. С. 82.

197

Цит. по: Белецкий П. А. Китайское искусство. Очерки. Киев, 1957. С. 86–89.

198

Сравнение гор и природы с человеком, частями его тела характерно для китайского старинного мировоззрения. Даже планировка городов, например Китая, предусматривает руки, ноги, голову и тело города, построенного, согласно легенде, на теле мифического великана.

199

Здесь имеется в виду так называемый «вид издали», перспективное уменьшение действительной величины.

200

Белецкий П. А. Китайское искусство. Очерки. Киев, 1957. С. 90.

201

Виноградова Н. А. Китайская пейзажная живопись. М., 1972. С. 84.

202

Виноградова Н. А. Китайская пейзажная живопись. М., 1972. С. 89.

203

Чжурчжэни – племена тунгусского происхождения. С древних времен заселяли восточную часть Маньчжурии. В XII веке основали государство Цзинь.

204

Ци Байши (1863–1957) – прославленный мастер в жанре «цветы-птицы», каллиграф, резчик печатей, поэт.

205

«Живопись интеллектуалов» (вэньжэньхуа, яп. будзинга), или иначе «живопись образованных людей», – ведущее направление в китайской классической живописи, отражающее тенденцию к сближению эстетики с философией и этикой, к соединению живописи с литературой, особенно с поэзией и каллиграфией. В конце XX века наблюдается новый подъем интереса к этому традиционному художественному явлению, которое воспринимается в качестве носителя лучших традиций китайской живописи в целом. Более подробно см. главу, посвященную каллиграфии.

206

Соколов-Ремизов С. Н. Живопись и каллиграфия Китая и Японии. Между прошлым и будущим. М.: УРСС, 2004. С. 74.

207

Соколов-Ремизов С. Н. Живопись и каллиграфия Китая и Японии. Между прошлым и будущим. М., 2004. С. 75.

208

Там же.

209

Соколов-Ремизов С. Н. Живопись и каллиграфия Китая и Японии. Между прошлым и будущим. М., 2004. С. 101.

210

Стэнли-Бейкер Джоан. Искусство Японии. М., 2002. С. 7–8.

211

Стэнли-Бейкер Джоан. Искусство Японии. М., 2002. С. 8.

212

Буркхардт Т. Сакральное искусство Востока и Запада. Принципы и методы. М., 1999. С. 179.

213

Стэнли-Бейкер Джоан. Искусство Японии. М., 2002. С. 15.

214

Квадрант – старинный угломерный астрономический инструмент для измерения высоты небесных тел. Квадрант круга – сектор с центральным углом в 90 градусов.

215

Стэнли-Бейкер Джоан. Японское искусство. М., 2002. С. 65.

216

Стэнли-Бейкер Джоан. Японское искусство. М., 2002. С. 88–89.

217

Стэнли-Бейкер Джоан. Японское искусство. М., 2002. С. 97–101.

218

Стэнли-Бейкер Джоан. Искусство Японии. М., 2002. С. 101.

219

Григорьева Т. П. Синтоистская основа японской культуры // Синто – путь японских богов. Т. 1. СПб., 2002. С. 509.

220

Григорьева Т. П. Синтоистская основа японской культуры // Синто – путь японских богов. Т. 1. СПб., 2002. С. 539.

221

Григорьева Т. П. Синтоистская основа японской культуры // Синто – путь японских богов. Т. 1. СПб., 2002. С. 513.

222

Григорьева Т. П. Синтоистская основа японской культуры // Синто – путь японских богов. Т. 1. СПб., 2002. С. 515.

223

Мотоори Норинага. Душа бога Наоби / Пер. Л. Б. Кареловой // Синто – путь японских богов. Т. 2. СПб., 2002. С. 257–258.

224

Григорьева Т. П. Синтоистская основа японской культуры // Синто – путь японских богов. Т. 1. СПб., 2002. С. 517–518.

225

Григорьева Т. П. Синтоистская основа японской культуры // Синто – путь японских богов. Т. 1. СПб., 2002. С. 521–522.

226

Григорьева Т. П. Синтоистская основа японской культуры // Синто – путь японских богов. Т. 1. СПб., 2002. С. 527.

227

Григорьева Т. П. Синтоистская основа японской культуры // Синто – путь японских богов. Т. 1. СПб., 2002. С. 529.

228

Григорьева Т. П. Синтоистские корни театра Но // Синто – путь японских богов. Т. 1. СПб., 2002. С. 549.

229

Повесть о Гэндзи. Гл. «Юная дева». Т. 2 / Пер. Т. Делюсиной-Соколовой. М., 1963. С. 67.

230

Григорьева Т. П. Синтоистская основа японской культуры // Синто – путь японских богов. Т. 1. СПб., 2002. С. 536.

231

См.: Дьяконова Е. М. Японский пейзаж // Япония в Музее Востока. М., 2007. С. 27.

232

Шишкина Г. Живопись укиё и один из ее шедевров // Япония в Музее Востока. М., 2007. С. 86–87.

233

Виноградова Н. А. Новогоднее суримоно Хокусая // Япония в Музее Востока. М., 2007.

234

См.: Соколов-Ремизов С. Н. Живопись и каллиграфия Китая и Японии. Между прошлым и будущим. М.: УРСС, 2004. С. 60. (Рёкан (1758–1831) – монах-мирянин буддийского толка секты дзэн («Сото-дзэн»,) выдающийся поэт и каллиграф. Творчество Рёкана можно воспринимать как своего рода ориентир для будущего поступательного развития лучших традиций японской духовной культуры.)

235

См.: Соколов-Ремизов С. Н. Живопись и каллиграфия Китая и Японии. Между прошлым и будущим. М., 2004. С. 61–62.

236

См.: Соколов-Ремизов С. Н. Живопись и каллиграфия Китая и Японии. Между прошлым и будущим. М., 2004. С. 66.

237

Кавабата Ясунари. Тысячекрылый журавль. М., 1971. С. 387–388.

238

Соколова-Делюсина Т. Вступительная статья / Японская поэзия. СПб., 1999. С. 621.

239

Здесь и далее перевод В. Н. Марковой.

240

Григорьева Т. П. Красотой Японии рожденный. М., 1994. С. 359.

241

Собственно и японский дзэн (дзэн-буддизм), как отмечают специалисты, вырос из синтоистского корня.

242

См.: Григорьева Т. П. Синтоистские корни театра Но // Синто – путь японских богов. Т. 1. СПб., 2002. С. 546.

243

Там же.

244

Гундзи М. Японский театр Кабуки. М., 1969. С. 19.

245

Гундзи М. Японский театр Кабуки. М., 1969. С. 182.

246

Григорьева Т. П. Синтоистские корни театра Но // Синто – путь японских богов. Т. 1. СПб., 2002. С. 549.

247

Глускина А. Е. Заметки о японской литературе и театре. М., 1979. С. 287.

248

Анарина Н. Г. О драме и театре Но // Ёкёку – классическая японская драма / Пер. Т. Делюсиной. М., 1979. С. 51.

249

Гундзи М. Японский театр Кабуки. М., 1969. С. 24–25.

250

См.: Григорьева Т. П. Синтоистские корни театра Но // Синто – путь японских богов. Т. 1. СПб., 2002. С. 555.

251

Мимесис (греч. mimesis – подражание) – термин древнегреческой философии, характеризующий сущность человеческого творчества, в том числе искусства.

252

Григорьева Т. П. Синтоистские корни театра Но // Синто – путь японских богов. Т. 1. СПб., 2002. С. 560.

253

Соколов-Ремизов С. Н. Живопись и каллиграфия Китая и Японии. Между прошлым и будущим. М., 2004. С. 9.

254

Шэнь Пэн (р. 1931) – один из ведущих китайских каллиграфов второй половины XX века, поэт, автор многочисленных статей по изобразительному искусству.

255

Соколов-Ремизов С. Н. Живопись и каллиграфия Китая и Японии. Между прошлым и будущим. М., 2004. С. 9–10.

256

Семиотика и искусствометрия. М., 1972. С. 35.

257

Цит. по: Соколов-Ремизов С. Н. Живопись и каллиграфия Китая и Японии. Между прошлым и будущим. М., 2004. С. 13.

258

Соколов-Ремизов С. Н. Живопись и каллиграфия Китая и Японии. Между прошлым и будущим. М., 2004. С. 15.

259

Соколов-Ремизов С. Н. Живопись и каллиграфия Китая и Японии. Между прошлым и будущим. М., 2004. С. 128–129. Подробный анализ этого трехстишия дает Н. С. Шефтелевич в статье «Хайку Басё» (Литературы стран Дальнего Востока. М., 1979).

260

Сэнгай Гибон (1750–1837) – художник-монах, прославленный мастер живописного жанра дзэнга.

261

Босай Камэда (1752–1826) – литератор, мыслитель конфуцианского толка, гравер и художник направления будзинга («живопись интеллектуалов»).

262

Ушань – гора в провинции Сычуань; по поэме Сун Юя (290–223 до н. э.) – место встречи князя Чу с прелестной феей, явившейся к нему утром в виде облака, а вечером в облике дождя. Образное выражение любовного свидания.

263

Фэйянь («Летящая ласточка») – знаменитая красавица, супруга ханьского императора Чэнди (32–6 до н. э.).

264

Соколов-Ремизов С. Н. Живопись и каллиграфия Китая и Японии. Между прошлым и будущим. М., 2004. С. 28–29.

265

Соколов-Ремизов С. Н. Живопись и каллиграфия Китая и Японии. Между прошлым и будущим. М., 2004. С. 236.

266

Соколов-Ремизов С. Н. Живопись и каллиграфия Китая и Японии. Между прошлым и будущим. М., 2004. С. 41.

267

Чжуан-цзы – известный даосский мудрец IV–III веков до н. э.

268

Надпись Рёкана выполнена по-китайски.

Content

Галина Васильевна Зубко
Искусство Востока
Курс лекций

Введение

Глава 1. Искусство индуизма

Символика индуистского храма

Своеобразные черты индийского искусства

Синтез скульптуры, танца и архитектуры

Индийский танец

Музыка в системе индуистских представлений

Литература

Глава 2. Искусство буддизма

Основные сведения о буддизме

Принципы искусства буддизма

Буддийская ступа

Символика буддийского искусства

Образ Будды

Символика буддийской мандалы

Буддийская танка

Литература

Глава 3. Искусство ислама

Основные принципы культуры и искусства ислама

Исламская архитектура

Орнаментика. Арабеска

Искусство каллиграфии

Другие виды исламского искусства

Влияние иранского элемента на культуру ислама

Литература

Глава 4. Искусство суфизма

Общие сведения о суфизме

Идеи суфизма в России

Особенности суфийской культуры

Деятельность ал-Газали

Суфийская поэзия

Творчество Омара Хайяма

Суфийские притчи

Литература

Глава 5. Искусство Китая

Китайская пейзажная живопись

Основные особенности китайского пейзажа

Два вида свитков

«Горы-воды» и другие виды пейзажа

Становление китайской пейзажной живописи в VI–X веках

Китайское иератическое искусство

Ранние китайские трактаты о живописи

Художники ранних периодов

Пейзажная живопись в эпоху Тан

«Пять династий» (907–960)

Пейзажная живопись середины X–XIII века

Эпоха Сун. Живописец и теоретик Го Си

Другие известные авторы периода Сун

Эпоха Южная Сун

Пейзажная живопись конца XIII – начала XVII века

Современные тенденции

Литература

Глава 6. Искусство Японии

Основные особенности

Исторические сведения

Живопись ямато-э. Связь с национальной литературой

Женская и мужская живопись

Синтоистские основы японского искусства

Основные принципы японской живописи. Гравюра. Хокусай

Путь поэзии

Творчество Мацуо Басё

Путь театра. Театр Но

Литература

Глава 7. Искусство каллиграфии в дальневосточной традиции

Сущность каллиграфии как искусства

Синтез искусств в художественной традиции Востока

«Свободные (досужные) печати»

Литература

Сноски