Горшок черного проса

ОДИН

Повесть

В верховьях таежной реки, северней Комсомольска-на-Амуре, геологи поисковой партии натолкнулись на полуразвалившуюся землянку. В ней они нашли полуистлевшую офицерскую фуражку с кокардой, ржавую швейную машинку «Зингер», винтовку. На столе лежали пожелтевшие обрывки газеты «Амурский ударник» за 1937 год…

Из газеты «Дальневосточный Комсомольск»…

30 апреля, 1937 года Найденов проснулся раньше обычного. Впрочем, жена не спала и, когда он осторожно убрал ее руку со своего плеча, прижалась к нему щекой:

— Вася…

— Что?

— Ты… ты не передумал? — В голосе надежда и тревога. — Ты не передумал? Это правда?

— Да, — сказал он коротко и встал, скрипнув нарами. В землянке сумеречно, но еще нехолодно: ночь была теплая и безветренная — не выстудило. Найденов глотнул воды из берестяного туеска, накинул кожух и вышел. Вокруг землянки на десятки километров лесное море. По-звериному выгнули полосатые спины горные хребты. Тишина вековая. Безлюдье. И где-то далеко-далеко на востоке — Амур…

Далее в полнеба зарево рассвета, и поэтому изломистые вершины горного хребта казались неестественно розовыми, фиолетовыми, местами палевыми. В дремотной онемелости горных распадков курились туманы. Замер в безветрии березняк на пологом склоне сопки. Наконец-то и в этот забытый богом уголок пришла запоздалая весна. Душу тревожили терпкие смоляные запахи. Ночью Найденова вдруг разбудило гоготание гусиных стай…

Обычно после затяжной, буранной зимы весна приносила некоторое разнообразие. Дольше светило солнце, не надо коротать унылые вечера в землянке при тусклой свече или керосиновой лампе. И утром можно было гораздо раньше заняться хозяйством. По горной речке начинал подниматься на нерест ленок, а вслед за ним — хариус и таймень. Прибавлялось забот и на огороде, который раскорчевали поблизости от землянки на южном склоне горной гряды. За эти годы Найденов с помощью жены создал образцовое хозяйство.

Сначала они расчистили несколько нешироких просек в березняке. Затем перекатили, где могли, камни, натаскали мешками и берестяными туесками земли из окрестных распадков и ложбин. Чтобы грядки не размывало дождями и вешними водами, Найденов сделал из тонкоствольных лиственниц срубы в виде уступов и выложил камнями стоки. С тех пор у них всегда были в достатке картофель, лук, огурцы и все овощи, семена которых удалось с помощью Жилина, когда-то верного и благодарного Жилина, с трудом достать в Пермском.

Местные жители огородов почти не разбивали: окрестности села были болотистыми, непригодными для землепашества; мужики до начала строительства Комсомольска зарабатывали на жизнь тем, что заготавливали дрова для проходящих вверх и вниз по Амуру пароходов, рыбачили, занимались охотой. Впрочем, в большинстве своем в Пермском, несмотря на оторванность от внешнего мира, жили в достатке: в погребах стояли бочонки с грибами, ягодой, соленой кетой и осетриной, зимой били лосей, медведей, диких кабанов. Хватало у них и сахара, соли, муки, жиров, боеприпасов: все это до гражданской войны завозили летом на лодках, а зимой на нартах купцы. Да, так было совсем недавно… Они торговали еще некоторое время и после войны, но постепенно красные стали брать торговлю под свой контроль, воспрепятствовав таким способом вывозу ценной пушнины за границу.

Весны Найденов ждал еще и потому, что с таянием снегов к нему приходила уверенность: до следующего охотничьего сезона никто не нагрянет в его владения. Охотникам Пермского здесь вообще было делать нечего, так как их угодья простирались по речке Силинке и Пуркулю. Жилин предупредил об этом, и Найденов обосновался юго-западней. Нанайцы, жившие северней, по Горюну, охотились по руслу этой реки, и им незачем было переходить через труднодоступный Баджальский хребет, а затем еще и через Мяо-Чан. Села русских переселенцев и стойбища коренных жителей южнее Пермского располагались главным образом по правому берегу Амура: там были места более богатые зверем и птицей, так как до самого Хомминского озера узким клином вдавалась в северные леса буйная, щедрая Уссурийская тайга. Стойбища Падали, Омми, Болонь на левобережье были далеко и беспокойства не доставляли. Весной полностью прекращалась охота на пушного зверя, а вместе с этим затихала тревога.

Найденов набрал из поленницы дров, достал из-под навеса на растопку бересты и вернулся в землянку. Жена уже встала и оделась. Пока Найденов растапливал печку, сходила с кожаным ведром за водой к ручью.

Поленья весело потрескивали в очаге. Жена поставила на лавку ведро, осторожно подошла сзади и обняла Найденова за плечи:

— Вася…

— Что?

— Значит, мы идем, да?

— Да…

— Что с собой брать?

— Солонины и лепешек на четыре дня. Ну и сахару, конечно, чаю плитку. Котелок положи, кружку. Пойдешь в сапогах и брюках. Перед Комсомольском переоденемся. Надо так сделать, чтобы не помять одежду…

— Я все сделаю. Уложу, что не помнется.

— Два дня идти.

— Я понимаю…

— Достань-ка пару обойм.

— Ты берешь винтовку?

— Да. А что?

— Не знаю, но, может быть, не надо? На люди ведь идем…

— На люди… — Найденов криво усмехнулся и взглянул снисходительно на жену. — Люди! Их-то как раз и следует остерегаться: человек хуже зверя.

— Но…

— Точно. А если оставить в стороне людей, то не надо забывать, что уже проснулись от спячки медведи. Вдруг встретимся? Чем, извините, тогда вас защищать, Наталья Ксаверьевна? Ножом? Смею заверить, это очень неубедительное оружие. Так, на самый крайний случай.

— Я и не подумала, — слабо улыбнулась жена.

Она выдвинула из-под нар плетеную корзину, прикрытую сверху шкурой кабарожки. В корзине лежали обоймы с патронами, Найденов снял со стены винтовку образца 1896 года. Привычным движением вынул затвор, вывернул шомпол, заглянул в ствол. Жена тем временем занялась приготовлением завтрака.

…Они шли тайгой в сторону Комсомольска. Шуршали под ногами обкатанные камни на галечниковых косах горных речушек, потрескивали сухие ветки валежника. Приходилось обходить завалы и осыпи, непролазные заросли кедрового стланика, перебираться по валунам через прозрачные ручьи. Остро пахло багульником. Стучали где-то по деревьям невидимые дятлы. Тайга сбросила дрему.

— Вася, — тронула жена за рукав. — Посмотри!

Они остановились.

По склону крутой сопки, начинаясь где-то в буреломе, бугрились овальные ступени наледи. Каждая ступень имела свои цвета и оттенки — голубоватые, ослепительно белые, желтые, зеленые. Заканчивалась наледь на краю обрыва, и с него свисали огромные бивни сосулек, искрящиеся на солнце.

— Может, передохнем? — предложил Найденов.

— Нет-нет! — запротестовала жена, поправляя рано тронутые сединой волосы. — Я совсем не устала. Я только показать. Пойдем, Вася.

Шагая рядом с женой, перебрасываясь короткими фразами, Найденов не мог не заметить перемен в ней: что-то просыпалось прежнее, напоминающее ту Наташу, которую он встретил впервые в восемнадцатом году. Он видел, как постепенно таяла в ее глазах тоска. Это успокаивало и… тревожило. Тревога была незаметной, за разговором она даже пропадала, а потом возвращалась снова.

Оба они изменились. Пятнадцать лет в тайге сделали свое дело, и в крупном, с окладистой бородой человеке с недоверчивым, тяжелым взглядом вряд ли кто узнал бы теперь некогда стройного, щеголеватого поручика царской армии. Опасности и лишения сделали его цепким, хищно-чутким, угловатым и молчаливым. Изменилась даже походка: стала бесшумной, осторожной.

Он теперь, наверное, был бы уже полковником, а может быть, и генералом, если бы в России в семнадцатом году вдруг все не перевернулось вверх дном — в его России, за которую он, не щадя жизни, дрался на германском фронте, воевал с красными на Урале, на Вятке, под Читой и Иркутском, чуть не погиб на Амуре. Судьбе было угодно, чтобы он остался жив, но поручиком. Навсегда…

Озлобленный, он возненавидел весь мир. Живых и мертвых. Друзей и врагов. Он ненавидел генералов, адмиралов и атаманов, бывших кумиров белого движения, ненавидел Советскую власть, отобравшую у него все: будущее, возможность ходить не прячась, имение, друзей, родителей; ненавидел крестьян приамурских селений, нанайцев и этих, как их, — комсомольцев, приехавших в тридцать втором строить на месте села Пермского город.

Пятнадцать лет, после поражения здесь, на Дальнем Востоке, не смягчили Найденова. Годы лишь развеяли надежды на возвращение белых армий, на помощь заморских союзников, которые были когда-то так щедры…

В этом холодном, не принятом им мире единственный светлый лучик, согревавший его все эти годы, — жена Наташа. Она, не задумываясь, ушла с ним в тайгу. В тяжелые дни бесконечных скитаний, когда они, обходя селения, мокли и мерзли, страдали от голода, Наташа была рядом. Она приводила Найденова в сознание, когда он, с холодными росинками на лбу, метался в полубреду криков, стонов, треска пулеметных очередей, предсмертного конского храпа. Она успокаивала, когда ему чудилось, что рядом погоня. Она, как сестра милосердия, залечивала раны.

Найденов платил такой же преданностью. Только это удерживало его от безумного замысла уйти Амуром, потом побережьем Охотского моря в тундру и дальше — на Чукотку, чтобы через Берингов пролив перебраться на Аляску и, наконец, в Америку. Он знал: Наташа не выдержала бы этого трудного перехода — и навсегда остался здесь, выбрав глухой уголок в отрогах горного хребта.

Он все продумал, учел и взвесил.

В окрестностях Пермского никогда не было боев. И белогвардейские части, и партизанские отряды, и соединения Народно-революционной армии Дальневосточной республики лишь изредка проходили мимо этих мест. Облав, проверок, прочесывания лесов надо было опасаться там, где в свое время происходили военные действия, а они развертывались чаще всего вокруг городов, крупных населенных пунктов, железнодорожных узлов. Именно там могли затаиться после жестоких поражений белых войск уцелевшие, которым оставалось либо мстить новой власти из-за угла, либо ждать удобного случая, чтобы переправиться в Китай или Монголию. Пермское же затерялось в среднем течении Амура, вокруг — ни дорог, ни линий связи. Глушь.

Несколько лет спустя Найденов пожалел о своем выборе с болью и отчаянием человека, крупно проигравшего последнюю роковую ставку. А тогда, во времена еще не развеянных надежд, Пермское казалось наиболее подходящим еще и потому, что жил в этом селе, с самого его краю, Егор Жилин, кряжистый мужик с темным прошлым: спиртонос, охотник за старателями и искателями женьшеня. К этому времени он уже отошел от своего кровавого ремесла и, купив в Пермском у какой-то овдовевшей женщины добротный дом со всеми пристройками, жил бирюком, подрабатывая для виду заготовкой дров и охотой, и мало кто знал об истинных его богатствах. Жилину хотелось пустить в дело свои сокровища, и он уже подумывал о лесопилке и мельнице, которые можно было бы поставить на горной речке пониже Пермского. Пароходной компании, конечно же, удобней было бы иметь дело с ним одним, а не с каждым жителем села в отдельности. Жилину уже виделось предприятие по заготовке топлива для пароходов, огромные штабеля дров на берегу. Остальным жителям Пермского волей-неволей останется заниматься либо погрузкой дров на пароходы, либо валкой и трелевкой леса для жилинской лесопилки.

Может быть, все так и случилось бы, но начались смутные времена. Пермское Жилин не покинул: лучшего места для воплощения его планов трудно было найти. До этих мест не дотянулись щупальца промышленников: они предпочитали Николаевск, Богородск, Софийск, золотоносную Амгунь, Бурею, Зею. С ними до поры до времени лучше не тягаться. А здесь, в Пермском, он мог стать полновластным хозяином и кроме лесопилки и мельницы заложить небольшую верфь, строить и продавать баржи, скупать у местного населения и перепродавать оптом пушнину. Надо было только переждать… И он стал ждать.

События тех лет — напряженное отношение с Англией и Японией, столкновения с пограничниками на советско-китайской границе, конфликт на КВЖД — поддерживали его надежды, а еще в большей степени — надежды Найденова. Ожидание перемен помогало выжить в одиночестве в глухой тайге.

И перемены наступили, наступили неожиданно, неумолимо сломав их уже ставшую привычной жизнь. И не исчезновение Жилина, не новые трудности их однообразного существования терзали теперь Найденова. Чутьем загнанного в угол зверя он чувствовал неотвратимость наступающего конца и не находил выхода. Еще больше мучили Найденова мысли о том, что и Наташа понимает бессмысленность их дальнейшего отшельничества, безысходность накопившейся ненависти, однако по-прежнему верит и целиком полагается на него. И, не находя выхода, с присущим ему упорством, Найденов решил выжить — не сдаваться же, в самом деле, красным. Необозримое море тайги укроет, здесь же они могли найти почти все необходимое для продления существования. Надо было только уметь эти богатства взять.

Наташа научилась приготовлять чудесные исцеляющие от болезней напитки, благо, лечебных растений кругом — неисчислимо, а Жилин помогал их находить.

На склонах сопок, словно раскаленная солнцем, краснела брусника. Кругом кедрач, клюквенные мари, нетронутые грибные целики, густые заросли лимонника. Зверь водится и птица. Вот только патронов было не так уж много, и Найденов берег их, как берегут, расходуя по капельке, воду в пустыне. С приходом Советской власти Жилину стало все труднее доставать ему патроны.

Одним патроном стало меньше после того, как неподалеку от землянки упал, подогнув колени, огромный лось. Наташа, очень жалела его и все боялась глядеть в тоскливо остекленевшие глаза. Найденов завалил тушу кусками льда в горной расщелине поблизости от землянки. Этого мяса было достаточно, чтобы обеспечить сытую весну и не умереть от цинги. Сытую весну… Найденов горько усмехнулся. Он приспособился добывать рыбу в горной речушке, и не какую-нибудь, а хариусов, ленков и даже королевскую форель; научился ловить рябчиков-каменушек. На первых порах было странно видеть птиц, которые совершенно не боялись людей. Сидя невысоко на березовых ветвях, они с любопытством разглядывали человека, смешно вытягивая шеи. По совету Жилина Найденов сделал из конского волоса петлю и наловчился с помощью тонкого шеста накидывать ее на головы глупым каменушкам. Сначала это не всегда удавалось, но позже он ловил птиц с ловкостью циркача, и рябчиков на столе всегда было в изобилии. Жена варила их или обжаривала, правда, без специй и разных изысканных гарниров, как некогда готовили в ресторанах Москвы, Омска, Иркутска или в Гоньбе — у матушки в имении. Но все-таки это были рябчики.

Сейчас эта птица перевелась, и, чтобы ее добывать, надо было уходить далеко от землянки: отчасти каменушек истребил он сам, но больше — хищный соболь, пришедший в поисках пищи откуда-то с севера.

Шагая рядом с женой и вспоминая первые месяцы жизни в тайге, Найденов еще раз с болью подумал, что совершил роковую ошибку, связав свою судьбу с Жилиным. Надо было все-таки любыми путями пробиваться в Китай или на худой конец — на Сахалин, к японцам, раз уж отпадал вариант перехода через Берингов пролив в Америку. Возможно, они бы не пробились. Возможно, погибли бы. Но в любом случае не были бы обречены на таежное заточение, на это ужасное погребение заживо. Но, Найденов тогда непоколебимо верил в возвращение белых армий, надеялся, что главари всех сил контрреволюции образумятся, учтут горький опыт поражений, забудут о разногласиях в борьбе за власть и, соединив усилия, нанесут сокрушительный удар Советам. Увы, этого не произошло. Красные разгромили Деникина, Юденича, Колчака, Дутова, Врангеля, Семенова, Унгерна, Калмыкова и всех остальных. Как это случилось? Как случилось? Кто больше всех виновен в том, что сначала допустили развал империи — огромного государства, протянувшегося от Невы до Татарского пролива, а затем — поражение неисчислимых, прекрасно вооруженных сил белых армий?

Размышляя об этом, Найденов помрачнел. Жена сразу заметила перемену в настроении мужа.

— Ты что, Вася? — спросила она участливо. — Устал?

— А ты что же, не устала? — отозвался он вопросом на вопрос.

— Устала, — созналась она. — Но я бы могла еще идти…

— Дело к вечеру, — сказал Найденов.

Он остановился, положил на землю винтовку и освободил от лямок мешка плечи. Жена тоже сняла мешок, с любопытством посмотрела: эти места были ей незнакомы.

Найденов огляделся. Место подходило для ночлега: берег горной реки, сухие травы, тихо. Он вынул из деревянных ножен кинжал и протянул жене. Та, захватывая руками сухую траву, стала орудовать им, словно серпом. Через полчаса была готова постель. Найденов к этому времени развел костер и запас сушняка на ночь. Жена сходила за водой. Найденов примостил возле костра котелок. Чай вскипел быстро. Его заварили и поставили в сторонку остудить. Все это они делали почти молча, понимая друг друга без слов. После дневного перехода чай показался необыкновенно вкусным и пахучим.

Над тайгой опустились сумерки. Глухо шумела река на перекатах. Стало свежее. На небе зажглись звезды. Жена поправила траву в изголовье и прилегла. Подбросив дров в костер, примостился рядом и Найденов. Мрачное настроение не проходило.

Некоторое время они молчали, думая каждый о своем. Звезды мерцали таинственным светом. Жена лежала тихо — даже дыхания ее не было слышно, — точно боялась помешать его думам.

Найденов нашел ее руку, стал гладить. Жена, тронутая неожиданной лаской, такой нечастой в последнее время, глубоко вздохнула. Это так напоминало молодость, то, что было в Омске, в далеком теперь восемнадцатом году. Что же тогда было? Госпиталь. Больничная палата. И Наташа.

Она сидела рядом, и Найденов, отыскав в себе силы шевельнуть рукой, дотронулся до Наташиной ладони, и она не убрала ее. А перед этим он перенес две тяжелых операции: врачи извлекли из правого плеча и бедра несколько осколков. Хирург, делавший операции, сказал, что ему просто повезло: осколки, вместо того чтобы вонзиться в кость, могли распороть живот, и тогда смерть была бы неминуема. Найденов помнит белобрысого красноармейца, кинувшего гранату.

Раны заживали нормально, а контузия проходила медленно, и, когда Наташа что-либо говорила или читала стихи, он слышал с трудом. И все же ее голос прорывался сквозь изматывающий звон в голове. Наташа знала о контузии и старалась, чтобы он понимал ее. Его радовало это старание, нравилось трогать и гладить ее руку, нравилось, что она чаще, чем к другим раненым, подходила к нему, чтобы поправить подушки, проверить, нет ли жара, или просто посидеть рядом, рассказать какую-нибудь новость. Это она рано утром 18 ноября пришла в госпиталь первой и сказала:

— Патрулей в городе — видимо-невидимо. Броневики снуют. Конных полно. Говорят, члены правительства арестованы…

Неожиданная новость живо заинтересовала всех раненых офицеров, но ни Наташа, ни дежурный врач ничего не могли добавить к тому, что слышали в городе. Чуть позже стало известно, что директория в ночь на 18 ноября 1918 года пала. Верховным правителем стал адмирал Колчак. Большинство офицеров из палаты Найденова встретили это известие с одобрением.

— Адмирал — сильный человек, — убежденно говорил капитан Макаров, раненный, как и Найденов, во время боев в Казани. — Этот главком быстро наведет порядок в войсках. Сейчас не до речей. Либо жизнь — либо смерть. Либо мы — либо они… Третьего не дано. Только жестокая диктатура, только сильная единоличная власть может сплотить всех и привести к победе. Адмирал в этом плане — наше спасение. Я не провидец, но потом вы вспомните мои слова…

Найденов тогда был целиком и полностью согласен с капитаном. О нерешительных действиях директории говорили всюду: в полках, в штабах, в ресторанах, на офицерских собраниях, за карточной игрой, на улицах. Ее слабостью объясняли падение Казани и другие военные неудачи. Потому-то все свои надежды они связали с новым верховным правителем. Колчак в короткий срок реорганизовал армию, увеличил ее чуть ли не вдвое и вооружил самым современным американским, английским и французским оружием. Воинские части почти поголовно прошли специальную подготовку. Они были сыты, с иголочки обмундированы и обуты, не испытывали недостатка в боеприпасах. Поработала и контрразведка сибирской армии, нащупав и уничтожив десятки низовых большевистских ячеек в учебных запасных полках и отправляющихся на фронт маршевых ротах. Кажется, было сделано все. Наступало время решительных действий и больших перемен…

Рождество Найденов встречал в госпитале. Начальство обеспечило палаты маленькой елкой и игрушками. Кое-что принесла Наташа. Она же выполнила все поручения относительно закупок на праздничный стол.

Накануне рождества интенданты вручили каждому офицеру по объемистой коробке праздничных подарков, в которых кроме тонких французских духов, бритвенных приборов, папирос, сигарет, фруктов и дорогих конфет были бутылки заграничного коньяка, шампанского и виски. Поздравительные открытки, вложенные в коробки, свидетельствовали о широком жесте и дружеских чувствах союзников Колчака, которые решили поздравить доблестных русских офицеров, пострадавших в боях.

Не забыл о раненых и сам адмирал, пожаловав в госпиталь в сопровождении телохранителей, адъютанта, двух полковников штаба и разодетой в меха, румяной с мороза своей любовницы княжны Тимиревой, прежний муж которой, местный богач, бесследно исчез с горизонта. Вместе со свитой, начальником госпиталя и дежурным врачом Колчак обошел все палаты, подолгу беседовал с ранеными офицерами, поздравлял с наступающим праздником, вручал награды и подарки. Он был в хорошем настроении: 24 декабря взорванная изнутри контрреволюционным мятежом пала Советская власть в Перми. Уцелевшие части красных, оборонявшие город, отступили на правый берег Камы, не успев даже взорвать мост. В Пермь вошли белые! Это известие заставило позабыть о терном дне 22 декабря, когда произошло вооруженное выступление рабочих на станции Куломзино, в Олекме, и не только рабочих, но и части солдат второго степного полка. Рабочих надо было опасаться всегда, а вот выступление солдат явилось полной неожиданностью, тем более что накануне арестовали штаб большевиков, который должен был руководить восстанием: сорок три человека взяты в доме Соничева на Красноярской улице и триста восемь заговорщиков — в доме 98 на Плотниковской улице. Поскольку восстание обезглавили, не было причин для опасения, и в ночь на 22 декабря даже не усилили караулов. Но выступление все же произошло. Правда, оно было легко подавлено. Мятежников из второго степного, не получивших ниоткуда поддержки, переколол штыками вызванный по тревоге батальон чехов. В Куломзино расправились собственными силами. Порядок восстановили. Однако Колчак два дня был мрачен, недоволен, никого не принимал, кроме своих советников-штабистов.

Хорошее настроение вернулось к адмиралу только после взятия Перми. Он подписал несколько приказов и распоряжений, принял омских промышленников, побывал на заседании совета министров и решил в один из предпраздничных дней посетить госпиталь, где к тому времени находилось на излечении около трехсот офицеров.

…В палату вошли два телохранителя и адъютант. Зорко осмотревшись, они расставили стулья, предусмотрительно захваченные в коридоре. Для адмирала и Тимиревой нашлись кресла, которые, как и стулья, перекочевали затем в следующие палаты.

Колчак улыбался, поздравлял раненых.

— Я вижу, вы не обойдены вниманием, — заметил он, кивнув в сторону коробок с подарками.

— Союзники, ваше превосходительство, — пояснил капитан Макаров, — прислали отменные подарки.

— Вижу, вижу, — сказал Колчак. — Но самым лучшим подарком союзников я считаю их твердое обещание поставить нам в течение следующего года четыреста тысяч винтовок, тысячу пулеметов, двести тысяч снарядов… Это не считая, обмундирования, обуви, медикаментов, продуктов и всего прочего…

Ни Найденов, ни его соседи по палате, ни сам Колчак — а Найденов помнил его слова так, словно адмирал произнес их не в канун девятнадцатого года, а неделю назад, — не знали тогда, что меньше чем через год союзники генералы Жанен и Нокс, поставив обещанное вооружение, тем не менее покинут верховного правителя в критические для него часы, а командование чешского корпуса согласится выдать Колчака иркутскому эсеровскому политцентру, у которого большевики сумеют адмирала забрать, а затем — расстрелять. Но в тот предновогодний день все обещало удачу, и Найденов, капитан Макаров и еще два офицера, совсем еще безусых и молодых, слушали адмирала благоговейно, и день этот казался им историческим, поворотным в их судьбах, и будущее рисовалось в самых радужных тонах.

— Кто из вас капитан Макаров? — спросил между тем Колчак, взяв у одного из сопровождавших его полковников папку.

— Я! — поднялся на постели капитан.

— Еще раз поздравляю вас с наступающим праздником и — с Георгием. Вы заслужили его. Кроме того, вы награждаетесь деньгами в размере месячного содержания.

Капитан от избытка чувств, казалось, лишился дара речи. Колчак понимающе улыбнулся и энергично пожал ему руку.

— Поручик Найденов?..

— Я!

— Ранены в Казани?

— Так точно! В сентябре.

— Служили…

— В группе войск полковника Каппеля. При штурме Казани командовал одним из десантных отрядов.

— Наслышан, наслышан… Говорят, вы чуть не захватили в плен командующего Восточным фронтом красных Вацетиса?

— Так точно!

Адмирал снова заглянул в папку:

— Говорят, вы также отличились при обороне Казани и много сделали для того, чтобы вывезти оттуда золотой запас России?

— Пока не ранило, старался, как мог…

— Молодец, поручик! Вы тоже достойны Георгия, и денежной награды. А это — от меня лично. — Колчак вынул свои карманные золотые часы и протянул Найденову, — Носите на память. Скоро они покажут время нашей победы.

Принимая дорогой подарок адмирала, Найденов не мог и представить, что эти часы пройдут с ним весь долгий, кровавый, трудный и унизительный путь отступления, а затем позорного бегства белых армий по дорогам Урала, Сибири, Забайкалья, Дальнего Востока. И зачем? Чтобы оказаться в конце концов в руках у Жилина, которому он вынужден был отдать часы в обмен на боеприпасы и продукты.

Что стало потом с часами Колчака, Найденов не знал, как не знал, куда делся сам Жилин. Последний раз он видел его пять лет назад, зимой тридцать второго года…

— Вася, ты спишь? — спросила жена, возвращая Найденова к действительности.

— Нет, — отозвался тот, — просто думаю.

— А… о чем ты думаешь?

Найденов ответил не сразу. Пламя костра озаряло его лицо.

— Новый год… — наконец сказал он. — Ты помнишь тридцать первое декабря восемнадцатого года?

— Помню… Знаешь, я приехала днем домой и сказала тетке, что остаюсь в госпитале еще на одни сутки. Она страшно расстроилась: все-таки праздник, ожидались гости…

— Да… Ты все-таки пришла к нам в палату. Только я один знал, что ты придешь. Ты пришла с мороза, вся в снежинках…

— А-помнишь, с нами встречал Новый год дежурный врач? Как… как его звали? Он прошел по палатам, а потом вернулся в нашу и сказал, что здесь веселее, только просил не слишком увлекаться. А сам пел громче всех!

— Кажется, он тогда малость перебрал.

— Помнишь, тогда мы дали друг другу обещание после победы встречать каждый Новый год вместе? Боже, что сейчас стало со всеми! Жив ли Макаров? Жива ли моя тетка? — Наташа вздохнула и вытерла глаза. — Мы одни с тобой, Вася… Одни на всем белом свете.

— Не надо так. Каждый из нас что-то потерял во имя того, во что мы верили. Главное, что мы с тобою вместе.

Найденов встал, подкинул сушняка в костер, и пламя, было затихшее, заполыхало с новой силой. Отсветы огня выхватывали из темноты деревья со скрюченными ветвями, корневища пней, серые лбы валунов. Найденов повернулся к жене:

— Не наша с тобой вина, Наташа, что схватка проиграна. Мы дорого заплатили за это, но ведь все могло быть по-иному, Наташа! И тогда бы мы жили отнюдь не в тайге. Ты была бы хозяйкой имения на Вятке. Ты же помнишь, мы были близки к победе… Я уже стоял почти на пороге своего дома!

Хозяйка имения… хозяйка Гоньбы… Неужели мечте так и не суждено сбыться? Ради нее Найденов готов был еще ждать пять, десять лет, готов, был бороться, но что он мог сделать один? Все это, наверное, не больше комариного укуса для большевистского колосса!

Гоньба… Усадьба на холме у самого берега Вятки. Сосновый бор. Поля. Старый Малмыжский тракт. Пьянящий запах сена жарким летом. Бурные разливы реки весной. Зимняя охота на зайцев…

Последний раз он видел свое имение в мае девятнадцатого года. Правда, с противоположного, левого, берега Вятки. На правом стояли красные. Это был роковой день 14 мая. Роковой не только для Найденова — для всей белой армии. Отсюда, с этого рубежа, чуть ли не с порога дома, началось отступление Колчака по всем фронтам. Потом были еще победы, удавалось наносить успешные контрудары, отвоевывать отдельные города и населенные пункты, но стратегическая инициатива была потеряна навсегда.

До 14 мая все складывалось по-иному, и казалось, что победа уже близка. В начале марта командующему сибирской армией генералу Гайде удалось прорвать фронт большевиков на стыке второй и третьей армий в районе города Осы. Командир седьмой дивизии красных, бывший царский генерал Романов открыл фронт в районе Воткинска, и большевикам пришлось откатиться на западный берег. Закрепиться они смогли лишь под Ижевском. Завязались упорные бои.

В начале апреля Найденов был вызван в штаб командира четвертой дивизии генерала Смолина.

Найденов чувствовал, что надвигаются какие-то важные события и он будет их свидетелем, а может, и участником. Позже он узнал, что его рекомендовал генералу один из офицеров, бывавших в доме Наташиной тетушки, которая очень благоволила к Найденову и, имея в штабе Колчака связи, старалась помочь выдвижению по службе жениха любимой племянницы. Найденов несколько растерялся, увидев, что в кабинете кроме него и генерала только трое офицеров, — очевидно, особо доверенные лица, — но вскоре понял почему.

— Южнее Камы сложилась тяжелая обстановка, — сразу перешел к делу генерал. — Фрунзе удалось мобилизовать все силы и серьезно потеснить наши части. У нас есть возможность не только разрядить обстановку южнее Камы, но и коренным образом изменить положение на фронте в свою пользу, если нам удастся быстро форсировать Вятку и нанести молниеносный удар по частям второй армии красных. Если мы захватим плацдарм на западном берегу Вятки и быстро переправим необходимое количество войск, то сможем частями левого крыла ударить по северному флангу и тылам Фрунзе, а правым крылом наступать вдоль Малмыжского тракта на Вятские Поляны и дальше на Москву.

— Форсирование Вятки намечено здесь. — Карандаш в руке генерала уткнулся на карте в конец стрелы, вонзившейся в извилистую жилку реки. — Вот здесь, — повторил Смолин. — В десяти километрах от Малмыжа, где расположен штаб двадцать первой дивизии. На западном берегу в районе форсирования стоит село… Гоньба…

При этих словах Найденова словно обдало жаром… Сердце его радостно забилось, и признаки волнения не остались не замеченными генералом.

— Что с вами, поручик? — спросил Смолин, пристально посмотрев на Найденова.

— В Гоньбе мое имение, господин генерал.

— Вот как?! — проговорил с удивлением Смолин. — Скажите, пожалуйста, — обратился он к окружившим его офицерам штаба, — какие бывают в жизни любопытные совпадения! — Затем повернулся к Найденову: — Вам, поручик, в историческом плане просто повезло! В случае успеха прорыва, а в успехе сомневаться не приходится, от этой реки и от порога вашего дома начнется самое важное, самое решающее наступление на Советы. Повоюйте за свой дом и за свою Россию, поручик… Но воюют и побеждают не только храбростью, но и хитростью, — сказал многозначительно генерал. — С отрядом разведчиков и связистов вы переправитесь на тот берег Вятки. Надлежит действовать без шума. Часовых не снимать, этим займется позднее другие. Ваша задача — обнаружить и нанести на карту расположение постов. Но это еще не все. Вам во что бы то ни стало надо обнаружить кабель связи, соединяющий штаб второй армии с двадцать первой и двадцать восьмой дивизиями, и передать им вот этот ложный приказ… — Генерал, не глядя, протянул руку, и один из офицеров штаба тотчас подал ему лист бумаги: — «Ввиду тяжелого положения в центре и на южном крыле Восточного фронта двадцать восьмая дивизия и вся вторая армия должны немедленно отступить к Волге, делая в сутки по 20—30 верст… Командарм-два Шорин, начальник штаба Афанасьев, член Реввоенсовета Штернберг». Кстати, господа, вы знаете, кто это такой Штернберг? Профессор астрономии!..

Генерал рассмеялся, и шея его при этом побагровела.

— Ну и времена настали! С кем воюешь?! Перед тобой не Мольтке и не Бисмарк, а извольте — профессор астрономии… Командир дивизии Азин — бухгалтер или что-то в этом роде… Срам какой-то! Но, господа, этот мальчишка, не раз битый нами, упорно учится на синяках и с каждым днем воюет все лучше и лучше. Дивизия у него хоть и потрепана в боях, но вполне боеспособна и окажет сильное сопротивление. Прошу это учесть. Нам важно сбить Азина с толку этим приказом, сдвинуть его части с укрепленных позиций хотя бы за несколько часов до нашего удара. Тогда бы он получился наиболее эффективным, посеял панику и неразбериху в полках большевиков. Это свело бы наши потери при переправе к минимуму. Мы смогли бы быстро расширить плацдарм на западном берегу, перебросить войска и артиллерию и начать развивать наступление. Теперь вы понимаете, поручик, какой огромной важности задача возлагается на вас?

— Так точно, господин генерал! Я выполню ее, чего бы это мне ни стоило.

— Ну-с… тогда с богом. — Генерал передал Найденову приказ и еще раз повторил: — С богом! Все остальные инструкции получите у начальника разведки и у начальника связи.

— Внимание, господа офицеры. Переправу первыми начнут шестнадцатый Ишимский и пятнадцатый Омский полки. Никаких плавсредств на реке нет. Плотики, лодки и все прочее надо срочно изготовить на месте и ночами скрытно сосредотачивать на подступах к Вятке. Переправа начнется сразу же, как только вы, поручик, вернетесь и доложите обстановку. Возвращаться вам следует лишь после того, как передадите приказ и убедитесь в его результате, каким бы он ни был… Только тогда ликвидируете пост красных на месте переправы и поставите своих часовых из числа разведчиков. Вам все ясно?

— Так точно!

Генерал в задумчивости поиграл в пальцах карандашом. Затем его взор снова остановился на кончике стрелы на карте, вонзившемся в извилистую жилку реки.

— Гоньба… Какое-то странное название…

— Очевидно, это связано с охотой, господин генерал, — подсказал Найденов. — В этих местах много дичи и зверя. Особенно — волков. Мой прадед, дед и отец были страстными охотниками.

— Гоньба… — опять повторил генерал. — Гон… гм… Вот и погоним мы отсюда красных!

Через сутки Найденов в сопровождении четырех разведчиков и связистов, в форме красноармейцев, с поддельными документами бойцов роты связи штаба второй армии Шорина приехал под вечер на левый берег Вятки, где, как раз напротив Гоньбы, размещалась тщательно замаскированная артиллерийская батарея.

С мучительным чувством волнения, щемящей тоски по дому шел Найденов по знакомым с детства тропинкам к берегу Вятки. Здесь все было родным. Сколько раз переправлялся он — и один, и с ватагами мальчишек-сверстников — на этот берег! Охотились, рыбачили, играли в казаки-разбойники… Теперь все это ушло в прошлое. Но он вернется в свой дом. Да, в свой, а не чей-нибудь. Он вышвырнет из него всех, кто там сейчас есть. Он расплатится с ними за все сполна!

Навстречу Найденову из блиндажа вышел командир батареи. Был он помят и не брит, да к тому, же, видимо, не успел проспаться после попойки, и в усах у него застрял пух от подушки.

Хмуро и недоверчиво глянув на гостя, капитан вдруг просиял:

— Васька, черт!

— Макаров?! — изумился Найденов. — Вот не ожидал! Тебя и не узнаешь…

— А я, думаешь, ожидал?

Они стиснули друг друга в объятиях. От капитана разило перегаром. За встречей с любопытством наблюдали такие же заспанные, как командир, артиллеристы.

— А ты хорош… Бравый вояка! — оглядел с головы до ног неожиданного гостя Макаров. — Я уже подумал, что наши разведчики ихних словили. Думаю, вот сейчас мы их на бережку, на виду у красных, и шлепнем. А то скука! Не служба, а прозябание… — провел он рукой по небритой щеке. — А ты что же — туда?

— Да. Устрой, пожалуйста, моих на отдых.

— Идите вон в тот блиндаж, — сказал капитан солдатам-разведчикам. — А теперь прошу ко мне.

— Успеется, Гриша. Пойдем сначала на наблюдательный пункт.

— К чему такая спешка? Давай лучше отужинаем за встречу… Ты ведь не сегодня уходишь?

— Нет.

— Так в чем же дело? Пошли, пошли в блиндаж!..

— Нет, сначала надо на энпэ. Я тебе сейчас все объясню.

— Ну, смотри, — с сожалением сказал Макаров. — А то потом скажешь: встретил не так, как надо…

По ходам сообщения они вышли на самый берег. Наблюдательный пункт был открыт на небольшом холмике.

Найденов взял у солдата-наблюдателя старый цейсовский бинокль и впился в полурастворенные в вечерней дымке знакомые очертания холмов, соснового леса, церкви, домов на западном берегу.

— Обстановка у нас относительно спокойная, — рассказывал между тем Макаров. — Красные не лезут пока на рожон. Силенок у них маловато. Фронт по берегу почти на двести километров занимает двадцать первая дивизия, так в ней едва три-четыре тысячи штыков и сабель. Посты расставлены чрезвычайно редко. Один из них здесь, в Гоньбе. Бойцов не более взвода. Артиллерии нет. Пара пулеметов, пожалуй… Второй пост километрах а десяти. Между постами ведется патрулирование.

Найденов оторвался от окуляров. Лицо его было бледным, руки дрожали. Он протянул бинокль капитану и сказал:

— Посмотри туда…

— Что я там не видел, — равнодушно отозвался Макаров. — Надоело это мне уже до мозолей на глазах.

— Нет, ты посмотри, — повторил Найденов.

Капитан пожал плечами и взял бинокль.

— Ну-с…

— Это мой дом, Гриша.

— Ах, вот как… — протянул капитан. — В Гоньбе твое имение?

— Да.

— Постой, постой! Да ты же мне в госпитале говорил об этом! Потрясающая ситуация… Теперь я понимаю тебя, Вася… — Он помолчал, потом спросил: — Давненько здесь не бывал?

— Давно. С зимы шестнадцатого.

— Три с половиной года… Матушку еще застал, да?

— Жива была. Я тебя что хочу попросить, Гриша, когда начнется все это… учесть то обстоятельство, что…

— Конечно, Вася! Что за разговор! Ради такого случая все сделаю аккуратно. Постараюсь без ущерба. Ни один снаряд не упадет. Если только красные сами не подожгут.

— Не успеют…

Они оставались на наблюдательном пункте, пока темнота окончательно не скрыла противоположный берег. Ветерок доносил оттуда запах дыма. Иногда было слышно по-над водой конское ржание, пиликанье гармошки, голоса. Наконец Макаров уговорил Найденова уйти.

У блиндажа капитан окликнул:

— Акулов! Акулов, черт бы тебя побрал!

— Слушаю, вашбродь! — Из блиндажа выскочил молоденький солдат. Новое английское обмундирование мешком висело на его тощей фигуре. — Слушаю, вашбродь! — повторил он, испуганно глядя на офицера.

— Какой ты Акулов? Пескарь ты, а не Акулов. Что у нас есть… это самое?

— Самогонка, вашбродь. Огурчики соленые, яишница.

— А еще что у нас есть, кроме самогонки?

Солдат молчал, часто моргая глазами.

— Я тебя спрашиваю или не тебя?

— Есть коньяк… Дык сами сказывали: для особого случая. Или когда наступать, или..

— Или еще чего? Ну, договаривай, каналья!

— Вот и я говорю. Значит, или наступать. Ну, значит, для особого случая.

— Вот сегодня и есть тот самый особый случай! Гость у нас. Да еще какой гость! Ставь все, что есть!

— Слушаю! — гаркнул солдатик и исчез в блиндаже.

— Что это ты его, так? — спросил Найденов.

— От нечего делать обкатываю, — махнул рукой капитан. — То над головой для острастки из нагана щелкну, то пинка дам. Пошли, пошли, — увлек он Найденова, все еще поглядывавшего в сторону реки. — Все будет хорошо, Вася! Мы их оттуда выкинем, дай срок. Давно из Омска? Как твои амурные дела? Помнишь — в госпитале? Признаться, завидовал тебе. Эх, черт побери!

Земляной пол блиндажа был аккуратно подметен. Горела свеча, тускло освещая стены, защищенные от осыпи плетенками из прутьев. Снарядные ящики, заменяющие стол, застелены газетами. За железной печкой — нары.

Вестовой Акулов уже успел поставить бутылку коньяка, нарезать хлеба, огурцов.

— Подсаживайся, — пригласил капитан. Стульями тоже служили ящики из-под снарядов. — Извини за условия. Как говорят, чем богаты, тем и рады.

Капитан налил коньяк. Акулов подал разогретую на печке яичницу и скромно уселся в сторонке на нарах. Друзья выпили за встречу и разговорились.

— Скука беспросветная, — жаловался капитан. — Где-то воюют, как люди, а тут тупеешь от безделья.

— Скоро будет весело и здесь, — ободрил его Найденов.

— Это уже другое дело. А то пьешь с тоски напропалую. Благо, есть что. Ха-ха! Я своих орлов оброком обложил. Говорю, вот вам мое условие: пустыми не возвращаться, иначе пристрелю!..

— А где они берут? Насколько мне известно, на этом берегу поблизости нет никаких сел?..

— Да, — согласился уныло капитан. — Леса кругом, болота, топи… А берут на той стороне, — махнул рукой в направлении реки. — Подходят однажды ко мне трое. Помялись, помялись. Я спрашиваю: «В чем дело, канальи?» Они говорят: «Мочи нет, вашбродь! Страсть как до бабенок хочется!» — «Где, — говорю, — взять их? Видите — болота кругом?» А они мне: «Там, вашбродь, там… на той стороне… Лишь бы вы, говорит, вашбродь, отпустили».

— И что же, отпустил?

— Отпустил, — снова махнул рукой капитан.

— Но ведь там красные…

— Ну да, красные. Но они под красных вырядились! С убитых когда-то, канальи, про запас снимали. Даже песни ихние выучили, стервецы: «Мы смело, — говорят, — в бой пойдем…» И никаких гвоздей! Каково, а?

— А если бы не вернулись?

— Я их предупредил при всех для острастки: в случае чего, говорю, канальи, троих ваших дружков-батарейцев по жребию в расход пущу. И чтобы, говорю, без самогонки не возвращались да попутно поглядывали, что там у красных делается.

— Вернулись?

— А куда они денутся? День не было. Два. Смотрю, на третий под утро являются. Довольные! И с выпивкой, да еще и с закуской. С тех пор и пошло… Так что мои орлы помогут тебе перебраться и советы дадут на все случаи.

— Да, пожалуй, этим надо воспользоваться.

— Конечно! — Капитан опрокинул свой стакан. — А ты, наверное, скажешь: вот он каков стал — капитан Макаров. Запил… Опустился до скотского положения. Скажешь, да?

— Ничего я не скажу, — нахмурился Найденов, хотя видел: тот Макаров, с которым он лежал после ранения в омском госпитале, и тот, с которым он встретился сейчас, — совершенно разные люди. Что было виной? Война? Этот блиндаж? Но батарея стоит здесь не так уж и долго. «Он сам виноват, — решил Найденов. — Надо в любых случаях держать себя в руках, не расслабляться». И тут же подумал, что с ним-то такое не случится никогда.

После ужина, когда вестовой начал устраивать постели, офицеры вышли на воздух.

Ночь была тихая. В спокойной реке отражались слабые огоньки деревни на противоположном берегу, манили Найденова. Ведь это были огни его Гоньбы — такой близкой и такой далекой. «Потерпи, — уговаривал Найденов сам себя. — Потерпи. Скоро ты будешь там… Осталось ждать недолго. В имении будешь через день, два, может быть, пять… Это совсем малость, по сравнению с тем, сколько ты ждал».

Они долго стояли в кустах на бруствере траншеи. Похолодало. С реки повеяло сырым туманом. Но даже в прохладе этой чувствовалось всепобеждающее движение весны. Как бы угадывая мысли Найденова, капитан Макаров проговорил:

— М-да… Весна… Мои канальи — и те беспокойными стали. Землю в руках мнут, нюхают. Пахота, сев — главная тема разговоров. Тоска во взглядах и озлобленность. Крестьяне… Что с них возьмешь? М-да… Нужна победа! Скорая и окончательная победа. Это может их успокоить. И ничего больше, никакие посулы и обещания командования, никакие сладкие сказки.

Весь следующий день Найденов тщательно готовился к переправе. Солдаты-батарейцы показали ему на карте, где расположены сторожевые посты красных, где следует искать их линии связи. Затем он осмотрел укрытую в кустах лодку артиллеристов и нашел ее вполне подходящей для переправы. Батарейцы же посоветовали, где можно будет спрятать лодку на правом берегу. Но Найденов и сам знал все заливы, тихие заводи, глухие места вверх и вниз по реке: благо сейчас на Вятке разлив.

А ночью артиллеристы помогли разведчикам вынести без шума на берег лодку и ушли. Последним попрощался с Найденовым Макаров. Он был трезв в эту ночь.

— Счастливо, — сказал капитан тихо. — И возвращайся…

— До встречи, — так же тихо отозвался Найденов.

Капитан оттолкнул лодку, и она неслышно скользнула по воде в темноту. Иногда еле слышно всплескивали весла. Уключины их предусмотрительно обмотали тряпками. Найденов сидел с рулевым веслом на корме, зорко вглядываясь в приближающиеся очертания правого берега. Временами он шепотом приказывал не грести. Лодку медленно сносило вниз по течению, и все чутко прислушивались, не послышатся ли голоса на берегу, не раздастся ли вдруг предупредительный выстрел. Но все было спокойно. Мерцали звезды в чистом весеннем небе и отражались, в сонной воде, да темнел теперь уже недалекий противоположный берег. Лодка еле-еле двигалась. Только через полчаса солдат, сидевший на носу с шестом в руках, чуть слышно прошептал:

— Дно нащупал. Мелко уже, вашбродь…

— Я тебе дам «вашбродь»! — зашипел на него Найденов.

— Виноват, товарищ командир.

— Левей, здесь должен быть залив.

Залив летом, при малой воде, был просто низиной, густо поросшей травой. Обычно в этом месте косили сено. Стога вокруг на возвышенностях стояли всю зиму, иногда до самой весны.

Переночевать Найденов решил прямо на берегу, а едва станет светать, начать разведку. Кое-как разместились под лодкой. Земля была еще холодная, сырая, лежать неудобно. Давно уже не спал Найденов вот так, пожалуй, с германского фронта. А рядом, всего в каких-то трех километрах, дом.

Уснул он нескоро, долго ворочался, злился на солдат, которым родной дом, по сути дела, везде, где можно было упасть, и все они сразу забылись, как дети, бормоча во сне и всхрапывая. А он лежал и прикидывал, как начнет поиски линии связи, мысленно представлял всевозможные ситуации при встрече с красными. Главное, чтобы никто из солдат в этом случае не потерял самообладания, не дрогнул.

На рассвете Найденова разбудил часовой. Позавтракали галетами и консервами. Найденов решил оставить возле лодки одного разведчика, приказав ему под страхом смерти никуда не уходить, и повел группу. Он вспомнил, что, если взять левее, можно выйти прямо к глубокому оврагу, от которого до тракта — рукой подать. Там Найденов решил устроить наблюдательный пункт.

Вдоль горбившейся на взгорках дороги молчаливыми часовыми стояли серые от дождей столбы телеграфной связи из Вятских Полян на Малмыж. Чуть ниже проводов телеграфной линии опытный глаз Найденова без труда отыскал нитки временно подвешенного полевого телефонного кабеля, связывающего штаб второй армии красных с дивизиями. Вот она — цель! Все казалось на первых порах так просто!..

Из-за темной стены леса на левом берегу Вятки вставало огромное солнце. Над низинами всхолмленных полей поднимались туманы. Проснулась и вскрикнула вспугнутая какая-то пичуга. В вышине запел жаворонок. Вот первые лучи солнца заглянули в овраг, стало теплее. Солдаты наблюдали за трактом, а Найденов сидел, прислонившись спиной к поросшему травой склону, и рассматривал карту-трехверстку. На ней были обозначены все населенные пункты, от Вятских Полян до Малмыжа и от Воткинска до Сарапула. Отмечен был извилистой линией и старый Московский тракт, рядом с которым сейчас находилась группа разведчиков. Он существовал с тех самых пор, как Иван Грозный прошел здесь, со своей ратью покорять Казань. Возвращаясь с победой, царь щедро одаривал землями и поместьями вдоль тракта воевод и отличившихся при штурме Казани воинов, надеясь, видимо, таким способом оживить и обезопасить дорогу, а заодно и решить проблему снабжения провиантом своих войск во время новых походов. Неизвестно в точности, кем был во время казанского похода предок Найденова — знатным ли человеком или просто храбрым воином, — но семейные предания гласят, что именно тогда была основана Гоньба на живописном берегу Вятки. Чтобы отвлечься от мыслей о доме, Найденов стал размышлять об операции и чем больше думал, тем больше убеждался, что она разработана в спешке, не слишком тщательно. Неясно было, например, каким образом в условиях скрытного сосредоточения будут поддержаны артиллерией Ишимский и Омский штурмовые полки. Ее вряд ли удастся переправить на правый берег в эту же ночь и даже на другой день. А Макаров своей батареей поможет только при переправе.

Еще больше Найденова смущал ложный приказ. Ему начало казаться, что вся эта затея — плод воспаленного воображения генерала, не более; что вместо победы она может привести к самым печальным последствиям.

Вот красному комдиву подают неожиданную телефонограмму — приказ об отходе. Что он предпримет? У коммунистов — железная дисциплина. Они исполнительны. На это и рассчитывает генерал Смолин. Но красным нельзя отказать и в бдительности. Они могут усомниться и проверить достоверность-телефонограммы.

Инструкция разведотдела на этот случай безапелляционна: перерезать линию связи. Но ведь ликвидация связи тоже может насторожить красных! Лучше было бы повременить с этим делом и попытаться как-то еще раз дезориентировать красных, а ему надо после передачи приказа возвращаться на левый берег к генералу Смолину… Что же делать?.. Сейчас в расположении красных тихо, они ни о чем не догадываются. Переправляться бы ночью на правый берег без шума и начинать действовать…

Размышления Найденова прервал торопливый шепот солдата-наблюдателя:

— Товарищ командир, красные!..

Действительно, со стороны Гоньбы ехали на подводе люди. Вскоре в бинокль уже можно было различить фуражки, лица. Двое были молоды, третий — постарше, с бородой и усами. Он изредка подергивал вожжи: видно, красноармейцы не очень торопились.

— Это они часовых поехали менять, — пояснил солдат, уже бывавший на том берегу и потому посланный капитаном Макаровым в качестве проводника. — Раз в сутки меняют, по утрам.

— А когда патрули проходят?

— Патрули чаще под вечер.

— Понятно…

Подвода подъехала совсем близко. Найденов и его разведчики вжались в землю, в прошлогоднюю сухую траву на склоне оврага. Отчетливо доносился голос, понукавший лошадь:

— Н-но, пошла!

— И чо взводный удумал по утрам меняться, — сказал, позевывая, один из молодых красноармейцев. — Сколь раз говорил ему: давай по вечерам…

— Какая те разница? — спросил бородач.

— Как какая? — лениво отозвался красноармеец. — Не ездили бы чуть свет по сырости.

— А тебе не все одно: в телеге сыреть или на посту?

— Сказал мне тоже!

— Али ты спишь на посту по утрам?

— Это кто? Я сплю?

— Жинка твоя!

— То-то и оно, что жинка…

— Соскучился?

— Да он полгода и жил-то с ней. Чо ему скучать?

— Полгода тоже срок.

— Эх, кабы счас бы до-ма! Да в самом бы деле с жинкой… М-да!

— Ишь ты! А кто за тебя Советску власть отстаивать будет? Ты перво-наперво беляков порубай. Да еще когда в мировой революции поучаствуешь, да ежели твоя тощая шея целой останется, да твое мужское благородство вместе с ногой осколком не отчекрыжит, вот тогда на жинку свою нос и востри!..

— Фью-у! — присвистнул молодой красноармеец.

— А ты как думал? Великие потрясения на печи пережить? Дулю вот тебе!

— Да ладно ты про великие потрясения! Сам-то чуть ли не в обозе служишь, а туда же…

— Сопля ты еще и ничего не понимаешь, — сказал добродушно бородач и снова стеганул лошадь.

Голоса красноармейцев звучали все глуше, а вскоре затихли совсем. Найденов приподнял голову, проводил подводу взглядом. Ладонь все еще сжимала рукоятку нагана. Ах, с каким бы наслаждением он ухлопал бы сейчас этих троих! Особенно бородача за его идиотские шуточки… Какая наглость! Как он по-хозяйски рассуждал о Советской власти и революции, словно, власть большевиков не висела на волоске!

Часа через два подвода проехала обратно, и разведчикам снова пришлось затаиться. Из старых знакомых на подводе был только один бородач.

«Часовых на этом посту не следует снимать вообще, — решил Найденов. — Два человека не будут играть никакой роли. Высадку первых отрядов надо начать в заливе, где сейчас лодка. Лучшего места не найти. Затем сразу на Гоньбу».

Весь день разведчики провели в вынужденном безделье. На тракте было безлюдно, но опасность еще не миновала. Лишь после того, как со стороны усадьбы и обратно проследовал патруль — двое конных красноармейцев с карабинами за спиной, — можно было действовать.

Как стемнело, Найденов приказал телефонистам подключиться к линии, провести кабель по столбу вниз и дальше — в овраг. Это было сделано так, что Найденов при желании мог и просто прослушивать разговоры, и вступать в связь, и прерывать ее. Лучшего и желать было нельзя!

Сначала следовало вжиться в связь, разобраться, кого она соединяла, выяснить обстановку. Разведчики вели наблюдение. Телефонисты сидели рядом и лениво грызли галеты. Найденов припал к телефонной трубке. В ней что-то потрескивало, шуршало, словно прилетали откуда-то издалека грозовые разряды. Наконец раздался длинный звонок, и тонкий голос скороговоркой спросил:

— Двадцать первая? Двадцать первая?

— Слушает двадцать первая! — отозвался другой голос.

— Это двойка. Вторая это!

— Слышу, что вторая.

— Ленька, это ты?

— Ну…

— Здорово!

— Привет!

— Как жизнь?

— Как в Польше.

— Чо?

— Как в Польше, говорю.

— У меня телефонограмма. Примай!

— Давай. Только не части.

— Что — малограмотный?

— Давай, давай, шуруй!

Дальше последовала длинная сводка о положении дел на фронте за истекший день.

Закончив диктовать, телефонист из штаба армии сказал:

— Ленька. Слышишь? Я сейчас весь вечер буду занят, понял? Позвони часов в двенадцать… Поговорим…

— Хорошо. Понял, — отозвался голос с другого конца провода.

«Эти телефонисты либо старые друзья, либо познакомились заочно во время переговоров, — подумал Найденов. — Их трудно обмануть, но они как раз и могут оказаться отличной ширмой».

А пока надо было ждать двенадцати часов. От нечего делать Найденов снова стал думать, что гораздо разумнее бы было вообще не передавать приказ. Именно такой шаг был бы лучшей гарантией успеха предстоящей операции.

Что же, так и сделать? Это, конечно, грубейшее нарушение инструкции разведотряда, но, возможно, путь к удаче! Но ведь в разведотдел рано или поздно попадут документы красных, показания военнопленных, телефонограммы, копии приказов. И если среди них не будет ложного приказа…

«Глупей положение трудно даже придумать», — нервничал Найденов.

Что ж… будь что будет. Он выполнит задание.

Ровно в двенадцать ночи позвонил телефонист из штаба армии, но его звонок дошел только до оврага, так как Найденов разъединил линию.

— Двадцать первая? Двадцать первая?

— Двадцать первая слушает!

— Это вторая. Ленька, это ты?

— Что за фамильярность, какой может быть Ленька при исполнении служебных обязанностей? — свирепо спросил Найденов.

— Виноват, товарищ командир! Но мне нужен был телефонист Амелин…

— Нет Амелина, — резко сказал Найденов. — Я только что отстранил его за пустую болтовню с телефонистами бригад. Вы, видимо, тоже под стать ему. Где дежурный по штабу?

— Отдыхает…

— Ладно, не будите его. Но утром сообщите, что вам сделано замечание. Кстати, как ваша фамилия?

— Красноармеец Лопатин.

— Как фамилия дежурного по штабу?

— Серебряков…

— Не обманываете?

— Что вы, товарищ командир!

— Ну хорошо, — сказал, несколько смягчившись, Найденов. — Ограничимся на первый случай замечанием. Серебрякову о нем можете не передавать. Но чтобы линию по пустякам не занимали! Ясно?

— Ясно, товарищ командир!

Покурив, Найденов взял трубку второго телефона, потом резко, покрутил ручку аппарата.

— Двадцать первая! Двадцать первая, вы меня слышите? Что? Какой Сенька? Есть красноармеец Лопатин. Что это за разгильдяйство во время исполнения служебных обязанностей? Что? Это дежурный по штабу армии Серебряков. Вы слышите меня?

Видимо, Серебряков был известен телефонисту дивизии, и такой оборот дела подействовал на него, словно взрыв бомбы. Трубка долго молчала. Телефонист явно растерялся и не знал, что делать.

— Вы меня слышите? — настойчиво спрашивал Найденов.

— Слышу… — наконец выдавил телефонист.

— Так вот, за болтливость красноармеец Лопатин отстранен от дежурства. Ваша фамилия Амелин? Вы — дружок Лопатина, и вас тоже надо бы выгнать из штаба. Что? Ви-но-ват! Кухарки вы, а не солдаты. Если подобное случится, доложу самому Георгию Ивановичу… Кстати, где сейчас начдив? Не знаете? Ну ладно. Принимайте телефонограмму. Передаю трубку телефонисту!

Так в штаб двадцать второй дивизии попал ложный приказ. Найденов знал, что, приняв приказ, дежурный по штабу начнет искать начдива, затем начнутся проверки, приготовления, звонки в бригады и полки. Надо было спешить и Найденову.

— Семенов, — сказал он телефонисту, который передавал приказ. — На звонки из штаба армии не отвечайте. На запросы из штаба дивизии повторяйте только одно: вы — штаб-два, ничего не слышите, что из штаба уже выехали на проверку линии связисты. Передайте, чтобы они прозванивали через каждый час, и в эти промежутки вообще не отвечайте на звонки. Пусть думают, что идет проверка. Понятно?

Другому солдату Найденов велел перерезать телефонные провода, а сам поспешил к лодке, где ждал проводник.

В два часа ночи, усталые и небритые, разведчики уже пристали к левому берегу, и Найденов оказался в объятиях капитана Макарова. Тот рассказал, что два штурмовых полка уже сосредоточены на подступах к переправе, что его блиндаж переоборудован под командный пункт, туда подведена линия связи и часто звонил генерал Смолин: интересуется Найденовым.

Найденов по телефону подробно доложил Смолину обстановку и проинструктировал командиров 15-го Омского и 16-го Ишимского полков. Кроме них в блиндаж Макарова собрались командиры батальонов, рот. Были даже взводные, но только те, взводам которых предстояло первым начать переправу.

Решили отправлять на правый берег через небольшие интервалы по три — пять лодок. С первой группой отплыл без особой радости солдат-батареец, который сопровождал в разведку Найденова. В качестве проводников были использованы и другие артиллеристы Макарова, знавшие расположение залива.

Когда в темноту ушла третья группа, первая уже высадилась в заливе. Она сразу же, без шума, заняла оборону. Так же благополучно, без единого выстрела, переправилось еще десять групп. К рассвету на правом берегу сосредоточилось около двухсот солдат и офицеров обоих полков с десятью пулеметами. Этой ударной группе предстояло штурмовать Гоньбу. Остальные силы ждали приказа для открытой переправы.

В условленное время атака началась. На правом берегу послышался треск пулеметных очередей, глухие разрывы гранат. На левом зазвучали отрывистые слова команд. Словно по мановению волшебной палочки, откуда-то из низин, перелесков, оврагов выходили сотни, тысячи солдат. Теперь они не прятались, шли в рост, громко разговаривая. Гудела земля от топота ног. Все это походило на потревоженный муравейник. Группами по десять — пятнадцать человек солдаты подхватывали за борта лодки и тащили их к берегу.

«Началось! — думал восторженно Найденов. — В Гоньбе всего взвод красных. У наших пятикратное превосходство в людях и пулеметах. Если учесть еще внезапность атаки, то большевики долго не продержатся».

Первые лодки отплыли к противоположному берегу. Вскоре пошла целая флотилия. Лишь раз по ней резанула пулеметная очередь, но цели не достигла. Пулемет больше не огрызался: видимо, красным стало не до переправы.

Потом над колокольней церкви в Гоньбе взвился белый флаг. Значит, взвод красных был уничтожен. Теперь переправа пойдет спокойней.

Через несколько часов переправа полков почти закончилась, хотя движение лодок в обоих направлениях не прекращалось ни на минуту. На левом берегу остались лишь вспомогательные подразделения, службы прикрытия, командный пункт. Полки на противоположном берегу начали расширять плацдарм, не входя пока еще в соприкосновение с главными силами противника. Несмотря на это, командиры полков были обеспокоены тем, что слишком медленно подтягивалась к месту прорыва артиллерия. Весенняя распутица, болотистое левобережье затрудняли передвижение артиллерийских подразделений. Саперы пока спешно делали из лодок плавучие площадки, для перевозки пушек: соединяли вместе по девять — двенадцать лодок, покрывали настилом из досок. На берегу дробно стучали молотки и топоры.

— Это похоже на сжигание мостов, — пробормотал проходящий мимо Найденова и Макарова какой-то офицер.

— Что он сказал? — переспросил Найденов.

— Он сказал, что мы сжигаем за собой мосты… — ответил Макаров.

— Ты скажи ему, что он дурак!

— Не хочется догонять. Но, если до вечера он не станет покойником, мы ему тогда и скажем. Мы ему так и скажем: ты дурак, господин ротмистр!

— Верно, Гриша. Впрочем, я, кажется, пьян… — Найденов расстегнул и без того просторный ворот гимнастерки.

— Тебе сегодня все можно, Вася! — сказал с тихой завистью Макаров.

Они действительно изрядно выпили в блиндаже. Кажется, вопреки тайным опасениям Найденова, все шло как нельзя лучше, все удавалось.

Ни Найденов, ни Макаров, да и никто из белых не знали, что в тот момент, когда над колокольней церквушки в Гоньбе взвился их флаг, командир первой бригады красных Воробьев срочно потребовал к телефону комдива двадцать первой дивизии Овчинникова и передал тревожную весть о начавшемся наступлении белых в районе села Гоньба. Это произошло на стыке первой и второй бригад дивизии. Комдив отдал необходимые приказания и помчался в бригады вместе со своим комиссаром Лиде.

— Этот странный приказ и прорыв белых — звенья одной цепи, — сказал комдив комиссару. — Когда мне передали телефонограмму, я сразу почувствовал, что тут что-то неладное…

— Хорошо, что мы не спешили передать приказ в полки, — сказал Лиде, не очень умело пришпоривая коня…

Не знал Найденов и того, что Овчинникову после получения приказа удалось связаться с командармом Шориным. Не сразу, не в первом часу ночи, а только к трем утра, но удалось. Путь связи был окольный: из Малмыжа через тыловые службы, через дальние населенные пункты, и наконец — в Вятские Поляны. Между командармом и комдивом состоялся такой разговор:

Овчинников: Мною получен приказ об отходе. В чем дело?

Шорин: Такого приказа не было… Скажите, Овчинников, где мы с вами виделись в последний раз?

Овчинников: В Осе.

Шорин: У кого?

Овчинников: Мы обедали на квартире у старушки, вдовы одного из участников обороны Порт-Артура.

Шорин: Кто у вас комиссар?

Овчинников: Лиде Адольф Михайлович.

Шорин: Позовите его к телефону.

Убедившись, что с ним в самом деле говорят комдив и комиссар двадцать первой дивизии, Шорин еще раз подтвердил, что никакого приказа об отходе войск он не передавал.

— Это провокация, — сказал он. — Я проверю, откуда он мог проникнуть к нам. Попрошу вас, Георгий Иванович, усилить бдительность, позвонить в бригады и принять со своей стороны все меры к восстановлению связи по линии Московского тракта. Очевидно, к проводу подключились белые.

— …Пьян я, Гриша, — снова сказал Найденов.

— Чепуха! — засмеялся капитан. — Ничто так не отрезвляет, как последняя рюмка коньяка.

— Может быть, ты и прав, — согласился Найденов. — Тогда зови своего этого, как его… Пескарева.

— Ха-ха-ха! — широко раздвигая губы, захохотал Макаров. — Да мы его… Эй, Пискарев! Где ты, каналья?

— Я здесь, вашбродь! — вырос словно из-под земли вестовой.

— Что там у нас еще есть?

— Есть, кой-чего, вашбродь…

— Неси-ка нам сюда, на природу.

— Один момент.

— Однако, ты его вышколил!

— У меня на этот счет своя система…

Вестовой прибежал с бутылкой, рюмками и конфетами. Налил и подал офицерам. Выпили за победу. В бутылке осталось еще немного коньяка.

— Угостим его? — спросил Макаров.

— Угостим, — согласился Найденов.

Найденов забрал бутылку у вестового, самолично вылил остатки коньяка в рюмку и галантно подал:

— Пей.

Тот потоптался на месте.

— Пей, коль угощают! — потребовал Макаров.

Вестовой выпил.

— Ты откуда родом, воин? — спросил Найденов.

— Вятский.

— Кто родители?

— Нет их у меня… Померли от тифа.

Офицеры переглянулись.

— Не отчаивайся, — сказал Найденов. — Отвоюем — бедствовать тебе не придется. Будешь у меня. Гоньбу видишь?

— Как не видеть. Знаю, ихнее благородие говорил, что это ваше имение.

— Вот будешь у меня. И не на плохом месте. Это я обещаю.

— Благодарствую.

— То-то же, А сейчас — иди.

Вестовой ушел. Офицеры остались во дворике. Вдруг Найденов увидел, как солдаты вывели из блиндажа Макарова после допроса очередного военнопленного.

— Ба! Вот так встреча! — сказал он Макарову.

— Что? — не понял капитан.

— Забавно…

— Тебе понравилась его борода?

— Сейчас все поймешь. Стой!

Бородач остановился, сумрачно взглянул на подвыпивших офицеров. Он был ранен: правая рука висела плетью, а на продырявленном рукаве гимнастерки темнело кровавое пятно.

— Здравствуй, борода! — сказал Найденов.

— Здрасте… — сказал военнопленный.

— Не узнаешь?

— Нет… — покачал головой красноармеец, внимательно посмотрев на Найденова.

— Куда ты его? — спросил Найденов у конвоира.

Тот молча показал глазами на небо.

— Оставь нам.

Конвоир кивнул головой в знак согласия и, козырнув, ушел.

— Пошли-ка, борода, поговорим, — сказал Найденов, указав на тропинку, ведущую за блиндаж.

Военнопленный медленно пошел по тропинке.

— Откуда ты его знаешь? — спросил удивленно Макаров.

— Сейчас все поймешь.

За блиндажом, в кустах, они остановились.

— Значит, ты меня не знаешь? — снова спросил Найденов.

— Нет, — сказал военнопленный.

— А я вот тебя знаю!

Бородач с интересом посмотрел на офицера.

— Да, я тебя знаю. И сейчас это докажу. Как это ты говорил… «А кто за тебя Советскую власть отстаивать будет? Ты перво-наперво беляков порубай. Да еще когда в мировой революции поучаствуешь, да ежели твоя тощая шея целой останется, да твое мужское благородство вместе с ногой осколком не отчекрыжат, вот тогда на жинку свою нос и востри». Кто говорил эти слова вчера на рассвете?

— Я… — изумился военнопленный и даже чуть попятился назад.

— То-то же! — сказал довольный Найденов и посмотрел загадочно на удивленного Макарова.

— Итак, ты говорил эти слова?

— Говорил…

— А меня не знаешь?

— Нет, — сказал озадаченно бородач.

— Ну тогда я тебе объясню. Все проще простого. Часовых на пост на подводе возил?

— Возил…

— По тракту?

— Так точно.

— Овраг, что в трех километрах от Гоньбы, знаешь? Это там, где он близко к дороге подходит?

— Знаю.

— Вот там я за тобой вчера утром наблюдал.

— Неужто?!

— Точно.

— Эх, мать честная… — Бородач с досады поскреб здоровой левой рукой затылок.

— Мировую революцию, значит, намерен был делать?

— Так ведь надо… — сказал старый красноармеец таким тоном, словно речь шла о севе или о постройке сарая.

— Надо?

— Так точно.

— А если бы мы тебя сейчас отпустили?

— Не сделаете вы этого… — вздохнул военнопленный.

— Жить-то хочешь? — спросил Макаров.

— А кто не хочет?

— Так как же насчет мировой революции?

Военнопленный потупился. Наступило молчание.

— Ну, что ж, иди, — сказал Найденов. — Ты, я вижу, из твердолобых. Иди, иди…

— Куда?

— По тропинке, куда же. Впрочем, куда пожелаешь.

— Не хотелось бы как зайцу, ваше благородие…

— Ну, тогда молись…

Найденов и Макаров почти одновременно достали наганы.

Бородач был бледен. Правая рука его по-прежнему висела как плеть. Левая судорожно застегивала пуговицы гимнастерки.

— Молись, говорю! — приказал Найденов.

— Да… за себя-то что уже… Разве вот за Советску власть…

Два выстрела прозвучали разом. Старый красноармеец, медленно повернувшись, рухнул на сухую прошлогоднюю траву, сквозь которую уже вовсю пробивалась молодая поросль.

Найденов отошел в сторону. Его тошнило.

— Вася, что с тобой? Ты что, первый день на войне? Никогда не стрелял?

— Так — первый раз, — сказал Найденов и пошел, не оглядываясь, в блиндаж.

Макаров с помощью вестового уложил его спать. Найденов долго ворочался, что-то бормотал, скрипел зубами, но в конце концов забылся, затих.

Утро началось с неприятностей. Артиллерия не подходила. Усилился приток раненых. С ранеными и связными поступали неутешительные вести. Первая и вторая бригады красных начали с двух сторон теснить полки. У них были артиллерия и кавалерийские части. Конница врубалась в цепи белых, и они не выдержали.

К обеду обстановка еще больше усложнилась. Теперь на берег возвращались не только раненые, но и толпы покинувших поле боя солдат. Напрасно офицеры старались навести порядок. Не помогали ни уговоры, ни расстрелы дезертиров. Красные, не оказывая сильного давления из глубины, теснили полки белых на флангах, наступая с двух сторон, вдоль западного берега. Командование красных понимало, что боязнь попасть в окружение заставит противника бросить позиции и отступать к переправе. Расчет оказался верным. К двум часам дня отступление солдат 15-го Омского и 16-го Ишимского полков, некогда славившихся своей стойкостью, превратилось в паническое бегство.

К четырем часам дня наступавшие с северного фланга передовые части красных вновь захватили Гоньбу. Открытым для отступления остался небольшой коридор в районе залива, но и к нему с юга неудержимо двигались красноармейские цепи. Земля на правом берегу дрожала от разрывов снарядов. Пули и осколки десятками косили обезумевших от страха белогвардейцев. Они бежали к берегу, давя друг друга. Перегруженные лодки переворачивались, тонули. Тонули и солдаты, решившие вплавь перебраться через Вятку.

Заговорили трехдюймовые пушки прибрежной батареи. Они наносили шрапнелью серьезный урон наступающим, но предотвратить катастрофу было свыше сил артиллеристов Макарова. С перекошенным от злости лицом, без фуражки, перепачканный в глине и копоти, перебегал капитан от орудия к орудию, громко отдавая команду:

— Огонь! Огонь! Огонь!

Потрясенный картинами панического бегства полков и страшной гибелью сотен людей, оглушенный грохотом, гулом, криками, стоял Найденов на позициях батареи. Стоял, словно во сне. Не могло это быть правдой, не могло! Все усилия, жертвы — все пошло прахом. Выходит, он был прав тогда, на том берегу, когда не хотел передавать ложный приказ. Но сознание собственной правоты не утешало, — наоборот, растравляло горечь, отчаяние, бешенство.

Над правым берегом стояли клубы дыма. Когда ветер разносил их, Найденов мог разглядеть красное полотнище над своей усадьбой. Красный флаг над Гоньбой! А ведь не далее как вчера он видел над своим домом другой флаг и думал, что вот и настал самый счастливый день в жизни.

Теперь все потеряно. Погибло, погибло без возврата! К родному дому Найденов испытывал сейчас такое же чувство, как к любимой женщине, побывавшей в руках врагов — поруганной, опозоренной…

— Макаров! — крикнул он и не услышал своего голоса в грохоте взрывов.

Но Макаров, стоящий возле орудий, обернулся. И Найденов, пошатываясь, пошел к нему.

…Да, он сам расстрелял, сжег Гоньбу. Собственными руками. С лица земли было снесено все: дом, постройки, даже церковь, на которой трепыхался красный флаг. Сильно пострадало и село. Интересно, отстроили усадьбу большевики? Какой стала теперь деревня? Ведь прошло столько лет!

Найденов погрел руки над огнем, повернулся к костру боком, потом спиной. Была глубокая ночь. Вокруг темнела молчаливая тайга. По-прежнему глухо шумела на перекатах река. По студеным горным струям двигались сейчас на нерест, пробиваясь через перекаты, заломы, водопады, стайки ленков и хариусов.

Спина согрелась. Теперь можно присесть на валежину, разуться, подставить к огню ноги.

…Бегство с берегов Вятки было неудержимым. Остатки полков уходили по раскисшим болотам. Красные преследовали их по пятам. Найденов отступал вместе с артиллеристами Макарова. Снаряды у них давно кончились, и капитан приказал батарейцам бросить пушки, утопив замки в болоте. Одна тягловая лошадь была убита, две достались офицерам, на остальных по очереди ехали солдаты. Не было с ним лишь вестового Акулова. Он умер от раны в живот.

По пути отступавшие уничтожали мосты, поджигали леса. Стычек с красными старались избегать, но однажды захватили в небольшой деревушке, куда наведались за провизией, пятерых разведчиков. Их выдал зажиточный крестьянин.

Озлобленные, тяжело пережившие разгром полков, распухшие от укусов комарья, батарейцы жестоко избили разведчиков и увели с собой в лес. Во время привала на краю болота начался допрос пленных. Не выдержав побоев, один завизжал, указывая на молодого, интеллигентного с виду парня в гимнастерке, но без знаков различия:

— Я все расскажу! Не бейте, я все расскажу… — лепетал предатель. — Вот это наш командир. А я из середняков, силой мобилизованный. Я все расскажу… Моя фамилия Шмаков.

— У, шайтан… — процедил другой пленный, очевидно, татарин. — Голова тебе долой надо…

— Это тебе надо долой голову! Ты недавно в партию вступил. Да еще этот вот коммунист, — взвизгнул Шмаков, снова показывая на интеллигентного красноармейца. — Он, ваши благородия, из бывших офицеров!

— Так, так, так…

Найденов и Макаров переглянулись.

— Фамилия? — спросил Найденов.

— Пусть этот гад скажет.

— А я хочу, чтобы ты сам.

— Извольте. Максимов Андрей Николаевич. Бывший прапорщик. Командир взвода. Все…

— Какой дивизии?

— Вы же знаете, кто вас преследует. Двадцать первая дивизия. Бригада — вторая. Что еще вам нужно?

— Как это так: русский офицер и вдруг предает Россию? Родину предает!

— Это еще не известно, кто предает — вы или я.

— Не известно? А что вы делаете с Россией? Куда вы тянете ее? В какую бездну? — В бездну? По-моему, все обстоит как раз наоборот…

— Товарищ командир… Какой шайтан с ними говорить? — Татарин бессильно опустил голову.

— Замолчи, скотина! — закричал Макаров и, коротко размахнувшись, ударил пленного по лицу.

— Я не скотина. Я человек. Это только вы нас за человек не считали, — сказал, выплевывая с кровью выбитый зуб, татарин.

— Ты — человек? — издевательски переспросил Макаров. — Вася, ты слышишь? Он — человек. Ха! Ты будешь сейчас мешком мяса! А ну, братцы, привяжите его к дереву! — приказал он батарейцам.

Солдаты быстро прикрутили пленного ремнями к осине. По требованию капитана один из них примкнул штык винтовки и вручил Шмакову:

— Если ты в самом деле раскаялся, заколи его!

— Я?

— Ты!

Шмаков побледнел, непроизвольно перекрестился, что вызвало улыбки на лицах офицеров, и взял винтовку. Затем кинул ее наперевес и пошел к своей жертве. Глаза татарина широко раскрылись, он оскалил зубы и зарычал.

Шмаков остановился было, но Макаров прикрикнул:

— Ну!

Штык с хрустом вошел в тело. Красноармеец дернулся и обмяк, повис на ремнях. Шмаков с трудом выдернул окровавленный штык, отошел в сторону и со стоном присел на землю, не выпуская винтовки из рук.

Вскоре они уже были далеко от страшного места.

И снова начался путь по бездорожью, через леса, болота. Конечно, заманчиво было вернуться к своим с пленными. Но они мешали в пути: их надо кормить, охранять. К тому же пленные могли стать серьезной помехой при возможных стычках с красными. Макаров предложил свой план расправы, и Найденов его тогда одобрил.

Когда остановились на привал, Найденов и Макаров подошли к пленному командиру, развязали ему руки.

— Максимов, у вас есть еще шанс остаться в живых, — сказал Найденов. — Ведь вы можете дать ценные сведения. Сейчас требуется только честное офицерское слово. И надо расстрелять тех троих. Вот и все. Мы с капитаном по возвращении доложим об этом командованию. Подумайте хорошо.

— Да… Ваше предложение весьма привлекательно, — ответил Максимов, потирая затекшие от веревок руки. — Даже слишком привлекательно!

— Постой! — сказал Макаров, отвинчивая пробку солдатской фляги. — Выпей!

— За что? — спросил Максимов.

— За начало переговоров, которые, я думаю, будут успешными. Прошу закусить, — протянул Макаров пленному кусок хлеба и тонкий ломтик сала. — Извини: сами на голодном пайке. Но дело это временное. Доберемся до своих, наверстаем.

— Не откажусь… — Командир красных разведчиков сделал два глотка из фляги и закусил.

При этом он посмотрел на связанных красноармейцев. Найденов перехватил этот взгляд. Пленные с ненавистью смотрели на своего командира, но тот как ни в чем не бывало доел хлеб и сало. Отпили из фляги и офицеры.

— Продолжим разговор? — спросил Найденов.

— Можно… — Максимов медлил, как бы собираясь с мыслями. — Вот… когда я был офицером, всегда внушали мне, что к противнику надо относиться как к противнику только на поле боя и то — с известной долей уважения. И совсем иное, когда дело касается пленных. Говорили также, что офицер, утративший эти чувства, уже не офицер. Ему надо снимать погоны. Но после того что увидел, я хочу спросить: с каких это пор переменился офицерский кодекс чести? Вы даже не понимаете, до чего вы докатились!

— Продолжай, продолжай… — сказал Макаров.

— Так вот, я не считаю вас ни офицерами, ни достойными противниками. Вы обычные бандиты, головорезы!

— Довольно! — перебил Макаров, багровея. — Считай нас кем угодно, а вот себя уже можешь считать мертвецом. Свяжите его!

Солдаты бросились исполнять приказание. Кто-то из них сильно ударил Максимова в пах. Пленный согнулся. Ударили еще. Он упал.

— Подождите! — приказал Макаров и обратился к остальным пленным: — Ваш командир — сумасшедший, маньяк, но вы-то ведь нормальные люди, крестьяне! Вас большевики жестоко обманули. Они создадут коммуны и сделают ваших жен общими. Понимаете? Вы будете, как волы работать на комиссаров. Вам надо землю и свободу? Адмирал Колчак даст вам и то, и другое. Посмотрите, против кого вы воюете, — показал он рукой на своих артиллеристов. — Это такие же, как и вы, мужики. Им, как и вам, нужен мир. А для этого стоит только победить большевиков. Если вы расстреляете своего командира, я при всех даю вам слово офицера, что отпущу вас. Идите на все четыре стороны. Но не воюйте против нас и говорите всем, что мы убиваем только коммунистов. Подумайте. Даю на размышление двадцать минут.

Офицеры отошли в сторону, присели на корневище, закурили. Найденов достал свои золотые часы, подарок адмирала Колчака, положил их на ладонь, чтобы видели красноармейцы, стал поигрывать цепочкой.

Пленные тихо переговаривались. Вернее, говорил больше один из них — немолодой, круглоголовый, с выцветшими бровями. Двое чуть заметно кивали.

— Н-ну… к какому решению вы пришли? — спросил Макаров наконец.

Красноармейцы поднялись. Тот, немолодой, помялся, пожевал губами и негромко сказал:

— Мы не будем стрелять командира…

— Кто — мы? Ты за себя отвечай.

— Я не буду стрелять командира.

— Не будешь?

— Нет.

— Напрасно. Я ведь хотел как лучше для тебя, почтенный… Иди вон к тому дереву.

Солдат медленно пошел, как-то странно выгибая спину, словно его сводило судорогой. До дерева он не дошел. По знаку капитана, Шмаков разрядил в него винтовку. Остальных постигла та же участь. Затем был расстрелян Шмаков. Он истошно скулил, ползал на коленях, протягивал в мольбе руки:

— Я же все сделал… все сделал, — твердил он. — За что?! Ваше благородие!..

— А на кой ты нам теперь? — искренне удивился Макаров, и Шмакова не стало.

Затем капитан приказал раздеть догола и накрепко привязать к дереву командира красных разведчиков, оставляя его на мучительную смерть — от укусов мошки, тучами реявшей в воздухе.

— Это же бесчеловечно… — прошептал бывший прапорщик.

— А наши неделю назад сотнями тонули на переправе? Это — человечно, человечно, я спрашиваю?

— Пленных мы пощадили всех до единого!

— Как знать?

— Я знаю.

На мгновение в душу Найденова закралось что-то похожее на жалость. Пока пленного раздевали и привязывали к дереву, он подумал, что уговорит Макарова все-таки застрелить его в последний момент. Но стоило вспомнить о переправе, перед глазами вновь во всей яви встала страшная картина недавнего разгрома двух полков, объятая пламенем Гоньба — и жалости как не бывало.

Когда-то он умел смотреть на поражение в бою как на проигрыш в карточной игре: не повезло сегодня — повезет завтра. Но теперь, когда из головы не шла страшная мысль: «Сам, своими руками…», когда его постоянно мучило чувство, что вместе с Гоньбой уничтожена сама память о роде Найденовых, он был готов мстить, без конца, но только мстить.

Затем они снова ехали проселочными дорогами и тропинками. На душе было тягостно. Макаров клял на чем свет бездарное командование, говорил, что не генералы — а выжившие из ума люди, что, кроме ненависти к красным, у них уже ничего нет, они остались со своей стратегией на черте четырнадцатого года, а красные тем и сильны, что свободны от пут этой стратегии, они создают новую в ходе войны, потому и бьют белых в хвост и в гриву.

Возможно, капитан был прав. Найденова же мучила мысль, что народ почти не поддерживает их, не принимает их устремлений, склоняясь все больше и больше на сторону большевиков. Где они — те золотые времена послушания и повиновения русского народа? Где страх перед силой имущих? Что сулят грядущие дни: новые катастрофы или победы? Неужели невозможно повернуть все в старое, привычное русло? И еще он думал о Наташе. Ему так не хватало, в тот момент ее тепла, ее близости и участия…

В конце мая — измученные, заросшие, голодные — они наконец-то встретились с одним из полков корпуса генерала Гривина. Пока в штабе выясняли, кто они такие, Найденов и Макаров узнали, что вторая армия красных уже переправилась на левый берег Вятки и ведет наступление по всей северной полосе Восточного фронта. Отдельные бригады Овчинникова форсировали реку сразу же после ликвидации прорыва, а в ночь на 25 мая двадцать восьмая дивизия Азина переправилась через Вятку в районе Вятских Полян и Малмыжа и в первые же дни боев уничтожила шесть полков и четыре отборных офицерских роты. Вот тебе и Азин — мальчишка, бухгалтер! Впрочем, был ли он вообще бухгалтером, как утверждал некогда генерал Смолин? Все упорней и упорней ходили слухи, что Азин — тоже из бывших офицеров. Кто-то ссылался при этом на перебежчика из штаба третьей армии красных, который якобы лично видел копию биографии Азина и в ней ясно говорилось, что он закончил Елизаветградское кавалерийское училище, служил в звании есаула в сорок шестом Донском полку.

Как бы там ни было, а Найденов, ненавидя Азина как врага, втайне завидовал красному комдиву. Кто такой Найденов? Офицер для особых поручений, всего лишь… А под командованием Азина, которому тоже не было еще и двадцати пяти лет, находилось девять пехотных полков, артиллерийская бригада, кавалерийский полк, железнодорожный батальон, бронепоезд.

Так кто же в самом деле был этот Азин, о котором уже при жизни слагались песни и дивизию которого называли «железной»? Об этом стало известно позже, в феврале 1920 года. Переброшенная с Восточного на Южный фронт, в донские степи, «железная дивизия» сражалась в составе 10-й армии против численно превосходящих сил деникинцев.

В одном из боев, раненный, отрезанный от своих, комдив Азин попал в плен. Его под усиленной охраной отправили в станицу Егорлыкскую. Известиями о пленении легендарного комдива пестрели первые полосы почти всех белогвардейских газет. С самолетов над частями красных были сброшены спешно отпечатанные листовки. Об этом говорили в ставках, штабах, полках и дивизиях по обе стороны фронта. Об Азине хлопотал сам Ленин! Москва предлагала обмен комдива на нескольких пленных генералов. Командарм десятой армии красных передал по радио предупреждение: «Если с Азиным что-либо случится, будут применены соответствующие репрессии к первым имеющимся у него в плену десяти офицерам в чине от полковника и выше».

Наверное, он осуществил свою угрозу, потому что ставка Деникина не обменяла Азина, пожертвовав полковниками и генералами. Белым нужен был Азин, живой или мертвый, но Азин. Ему предлагали чин генерала. Он отказался, как отказался и подписать воззвание к войскам Советов. Воззвание все-таки отпечатали, подделав подпись комдива, о чем его поставили в известность. Листовки сбросили над позициями красных.

На одном из допросов белогвардейский полковник обмолвился, что о военных способностях Азина весьма высокого мнения такие заслуженные генералы белой армии, как Улагай, Врангель, Голубинцев, Павлов. Тогда Азин с наивным смущением признался, что, опасаясь, как бы его за неимением военного образования со временем не отстранили от руководства дивизией, он ввел в заблуждение командование, придумав себе и Елизаветградское училище, и чин есаула, и 46-й Донской полк. Выходит, прав оказался генерал Смолин!

После допросов и истязаний Азина отдали белоказакам. Они скрутили ему руки телефонным проводом и привязали к лошади. Станица Тихорецкая стала свидетелем страшного зрелища. Подвыпившие казаки улюлюкали, свистели и хохотали, всадник пришпоривал рысака, и он сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее потащил по заснеженным улицам полуживого комдива. Он бился на ухабах, сдирая кожу, терял сознание. Из подворотен лаяли собаки. В заиндевелые окна выглядывали станичники, их жены, старики и дети. Когда казакам надоело это занятие, они приволокли Азина на площадь, где была сооружена виселица…

Все это произошло в феврале 1920 года. А тогда, в мае девятнадцатого, Азин по-мальчишески задиристо, не давая покоя ни себе, ни своим полкам, ни войскам белых, теснил колчаковцев на северном фланге Восточного фронта, изматывал в больших и малых сражениях. Белые начали отходить за Каму, надеясь сделать ее левый берег неприступной линией обороны.

Не менее чувствительный удар красные нанесли несколько раньше на реке Саламыш.

Слушая эти и другие неутешительные вести, Найденов с горечью думал, что разгром двух полков на Вятке, показавшийся ему поначалу невероятной катастрофой, лишь капля в море большой, настоящей катастрофы, нависшей над армиями Колчака, а тогда он мучился в основном из-за спаленной родной усадьбы.

После тщательной проверки в штабе полка артиллеристов Макарова оставили в части, где были орудия и снаряды, но мало людей, умеющих обращаться с ними. Самому же капитану, как и Найденову, было приказано ехать в город Осу, где, по последним сведениям, был штаб четвертой дивизии генерала Смолина.

В пути тяжелые мысли терзали Найденова. То, вспоминая неудавшийся прорыв, он начинал опасаться, как бы Смолин не усомнился в точности выполнения задания, не сделал бы его козлом отпущения, не взвалил на него всю ответственность за провал операции. Хотя едва ли кому-то стало бы легче, если бы расстреляли пешку — Найденова. Однако таким путем Смолин мог бы хоть как-то реабилитировать себя перед ставкой.

То приходил на память бывший прапорщик Максимов, привязанный к дереву в лесу на берегах Вятки, — что с ним сталось? Нет, погиб, конечно… Жуткая, мучительная смерть.

Оса — небольшой, уютный городок — был забит войсками. Кругом спешно возводили укрепления, рыли траншеи, оборудовали артиллерийские позиции и пулеметные гнезда. Всюду висели категоричные приказы, воззвания, объявления. Население, частью мобилизованное на работы, частью пополнявшее ряды потрепанных полков, с тревогой ожидало предстоящих боев.

Офицеров принял начальник штаба дивизии: генерал Смолин был занят более важными делами. Сразу было сказано, что Найденов передал ложный приказ в двадцать первую дивизию красных. Поручик облегченно вздохнул. Тучи над его головой рассеялись. Однако начальник штаба предупредил, что Найденову придется, не откладывая, ехать в Омск, чтобы дать показания в контрразведке ставки. Это не столько озадачило Найденова, сколько обрадовало: появилась возможность наконец-то встретиться с Наташей.

Решена была и судьба Макарова. Капитану вновь вверялась батарея, и ему предстояло охранять подступы к реке, на этот раз к Каме. Макарова предстоящее расставание опечалило.

В штабе им было выдано причитающееся жалованье, и друзья отправились в единственный в городе ресторан, больше смахивающий на захудалый кабачок, нежели на приличное увеселительное заведение. Но ничего другого не было. Впрочем, и этот ресторанишко показался им после всего пережитого сущим раем. Не беда, что в зале накурено и шумно: главное, что нашелся и для них столик, а на небольшой эстраде, как в далекие довоенные времена, пел цыганский хор — отзвук чего-то безвозвратно ушедшего. Под гитарный аккомпанемент красивая цыганка сильным и чистым голосом исполняла тургеневский романс:

Утро туманное, утро седое,

Нивы печальные, снегом покрытые…

— Ты знаешь, а ведь поет она недурственно, — заметил Макаров, не сводя с певицы жадных глаз.

— Может быть, потому, что мы отвыкли, — заметил Найденов.

— О нет, мусье. Я в этом деле толк знаю. Хороша, черт побери! Такую бы заполучить…

— Что же мешает?

— Боюсь, что на аукционе будут слишком высокие ставки. Впрочем, я бы не пожалел…

Продолжая петь, цыганка спустилась с эстрады и пошла между столиками. Ее сопровождали восхищенные взгляды офицеров. Каждый из них считал за счастье коснуться ее платья или поцеловать руку, и красавица благосклонно протягивала ее. Против этого соблазна не устоял даже почтенный полковник с нафабренными жесткими усами лихого вояки.

— И этот туда же, — проворчал Макаров, а когда молоденький прапорщик, видно, из числа недоучившихся студентов, осчастливленный вниманием певицы, с повлажневшими от возбуждения и хмеля глазами, принялся покрывать руку цыганки судорожными поцелуями, капитан едва не плюнул.

— Ревность? — спросил насмешливо Найденов.

— С чего это ты взял? — небрежно бросил Макаров.

Кто-то мне судьбу предскажет?

Кто-то завтра, сокол мой,

На груди моей развяжет

Узел, стянутый тобой… —

пела между тем цыганка.

— Слышишь? Вот все ее кредо. Ты, я или кто-то третий — это не важно!

— Стоит ли ее за это осуждать, — улыбнулся Найденов и, налив, в фужер шампанского, позвал глазами цыганку. Та поймала взгляд и подошла к столику. Теперь на них были направлены взоры всего зала. Молоденький прапорщик, кажется, готов был заплакать от зависти, когда цыганка, закончив петь, подошла к столику и села на колени Найденову. Подавляя невольную дрожь, он сказал, протягивая цыганке фужер с шампанским:

— Красавица… В жизни не слышал такого прекрасного голоса! Но сейчас речь не об этом. Рядом со мной сидит капитан Макаров — боевой офицер, герой, еще десять дней назад участвовал в яростных боях. И он безумно влюблен в вас. Умоляю, осчастливьте моего друга, и он отдаст за вас жизнь.

— Сокол мой, — сказала с улыбкой цыганка. — Но ведь позвал меня ты… Я сразу заметила тебя, сокол мой. Сразу, как ты пришел. Я вижу, сокол мой, ты робок в любви. Я вижу еще, что ты умеешь сдерживать свои чувства. Мне нравятся такие мужчины.

— А как же мой храбрый друг? — спросил вполголоса Найденов. — Он не перенесет…

Цыганка подарила озадаченному капитану многообещающую улыбку и сказала Найденову:

— Сокол мой… Я вижу — вы как братья. Я понимаю, что такое мужская дружба. Если вы сможете не стреляться из-за меня, то я смогу осчастливить вас. Возьмите номера на втором этаже. Скажите, где вы будете, и я к вам ночью приду. Только я дорого стою.

Она встала и, покачивая бедрами и расточая направо и налево улыбки, пошла в сторону эстрады.

— История, — сказал, опрокинув рюмку коньяка, Найденов.

— История, — согласился капитан.

Им стало весело. Они выпили еще и еще раз. Капитан поманил пальцем официанта и попросил его заказать два номера в гостинице.

По мере того как друзья накачивались спиртным, шум и гул в зале становились все сильнее и сильнее. Стало душно, дымно. Офицеры сидели с расстегнутыми воротничками кителей. Макаров был вне себя от возбуждения:

— Хороша, стерва! Царица! Нет, ты посмотри, какие у нее бедра! У-ух! А что за взгляд! Нет, ты посмотри, Вася!

— Странно все… — сказал Найденов.

— Что странно?

— Кого-то будет ласкать эта женщина, а кого-то осина…

— Это кого? А-а-а… Ты опять про этого пленного? Такой вечер, Вася, а ты… Пора бы забыть, — поморщился капитан.

— Трудно, Гриша. А впрочем, пусть все катится к черту! Хватит!

Песни цыганского хора были одна другой зажигательней. Зал словно наэлектризовало. Хлопали пробки, лилось шампанское. Кто-то кричал «браво» и аплодировал. Но хор заглушал все. И когда грянула знаменитая «цыганочка», началось безудержное, безоглядное, похожее на экстаз веселье. Кто-то кого-то целовал, кто-то лез в драку. И на эстраде, и между столиками плясали. Подпрыгивали на столах фужеры. Расплескивалось вино. Мелькали лица, погоны, обнаженные женские плечи. Сыпались дождем деньги. Вихрем летали в пляске цыгане. Найденов некоторое время тупо смотрел перед собой, оглушенный этим гамом, но потом окунулся во всеобщее веселье. Он плясал, кого-то отталкивал. Устав, подсаживался за другие столики, знакомился, пил шампанское и снова пускался в пляс.

Сколько это продолжалось? Час, два? Никто толком не знал. Казалось, что время остановилось. Но конец все-таки наступил, и довольно неожиданно. Кто-то, порядком захмелевший, выстрелил из нагана в потолок, и зал вдруг замер. Все поглядывали друг на друга — уставшие, потные, опустошенные. Всеобщее возбуждение разом улеглось. И уже никому не хотелось ни есть, ни пить, ни плясать. Зал постепенно пустел, хотя некоторых приходилось уводить под руки.

Офицеры рассчитались за выпитое и пошли к себе, потребовав в номера чаю.

Еле передвигая ноги, добрел Найденов до своего номера, разделся и с наслаждением упал в постель. Простыни были прохладные, хорошо отутюженные. Он лежал без сил, в полузабытьи, а в голове мелькали то пляшущие фигуры, то огненные вспышки выстрелов, то солдаты, бегущие в атаку. Этот полубред был прерван негромким стуком в дверь. Найденов ждал этого момента, но тем не менее стук застал его врасплох. Приподнявшись, затаив дыхание, он прислушался. Стук повторился:

— Это я, сокол мой!

Значит, она пришла к нему первому… Найденов польщенно улыбнулся в темноте. Несколько мгновений в нем происходила борьба. Открыть? Не открыть? Соблазн велик, что и говорить. Так почему бы и нет? После того что пришлось пережить… А Наташа? Наташа… Нет, он не будет открывать.

— Сокол мой! — В шепоте цыганки послышались нетерпеливо-капризные нотки.

«Нет, не открывать…» — переборол Найденов искушение и, с сожалением вздохнув, почувствовал некоторое облегчение.

Цыганка больше не проявляла настойчивости. Через несколько секунд Найденов услышал, что она отошла от его двери и постучалась в соседнюю. И еще услышал, как открылась дверь у Макарова и громко захлопнулась.

«Ну, вот и все…» — подумал Найденов и почти мгновенно уснул. Спал без сновидений чуть ли не до обеда, пока его не разбудил Макаров.

Найденов с интересом посмотрел на капитана, по лицу которого было видно, что ночь прошла бурно.

— Что же ты, братец? — спросил тот с наигранным упреком. — Скис, да?

— Прилег и — как провалился, — солгал Найденов.

— М-да… Теперь, наверное, до слез жалеешь?

— А ты как думаешь?

— Сочувствую, но ничем не могу помочь. Эх, черт побери! Нет, ты даже представить себе не можешь…

— Разумеется… Представить трудно.

— Сам виноват. Вот и казни себя! Ладно, вставай. Свежим воздухом надо подышать. Ух… Только ты того, Вася… валютой меня выручи. Разорила она меня, стерва. Все взяла, до копейки! Было бы больше, и больше бы взяла. Впрочем, сам кидал деньги ей в беспамятстве.

— А она брала?

— А она брала…

Макаров помедлил, словно размышляя: говорить ли остальное. Не удержался:

— Ты знаешь, что она сказала, уходя? С того, говорит, сокола, я, может быть, и гроша бы не взяла. А с тебя, говорит, возьму. Ну не стерва ли?

Вечером Найденов уехал и больше уже никогда не встречал капитана Макарова. Погиб ли он в первых же боях за Осу, остался ли жив — этого Найденову не суждено было узнать.

До Омска добирался долго. Железная дорога была перегружена до предела. Перегоны, станции, тупики — все было забито эшелонами с воинскими частями, товарными составами с боеприпасами, продуктами, теплушками, госпиталями на колесах, бронепоездами, вышедшими из строя вагонами, дрезинами. На перронах, в залах ожидания стоял шум, гвалт, ругань. По ночам специальные команды хоронили умерших от ран и тифа. Часто слышались выстрелы: это наводили порядок патрули или где-то расстреливали сочувствующих большевикам.

На вокзале в Омске Найденов нанял извозчика и первым делом отправился в офицерский госпиталь, где работала Наташа. Они расстались зимой. Это было время надежд, радостных ожиданий, счастливого начала любви. И вот прошло всего полгода, а сколько уже рухнуло опор от того моста, который вел в радужное будущее!

Но сам мост еще держится! Эта вера зарождалась в душе Найденова по мере того, как он подъезжал к центру сибирской столицы Колчака. На одной из улиц его порадовал безукоризненным строем эскадрон казаков. В другом месте извозчику пришлось пропустить несколько грозно урчащих броневиков. Затем прошествовала, правда, не столь красиво, как казаки, мусульманская дружина с зеленым знаменем ислама. Попадались офицеры и солдаты польского легиона, чешского корпуса, военные в английской и французской форме.

Вот наконец и здание офицерского госпиталя, в котором он пролежал долгие три месяца после ранения в Казани. Найденов попросил извозчика подождать, а сам чуть ли не бегом миновал обширный тенистый двор, обнесенный узорчатым металлическим забором, и в приемном покое у немолодой дежурной медсестры еле выпытал, что Наташа недавно ушла с ночного дежурства домой — она жила у тетки.

Он бросился на улицу, вскочил в пролетку, крикнув:

— Быстро! В ближайшую парикмахерскую, а потом к особняку госпожи Золотаревой. Знаешь?

— Как не знать! — отозвался извозчик, трогая лошадь. — Ариадну Федоровну знает, почитай, весь город. Да что там город. Сибирь знает, матушка! Одно слово, что женщина: пусть-ка другой мужик попробует в наше время прииски в руках держать, да пушное дело, да капиталами ворочать! Муженек-то ее покойный чуть было все в карты по ветру не пустил, да не успел до конца разориться: богу душу отдал. А она все заново подняла, да еще сверх того. Ловка! Н-но, милай! — подхлестнул он кнутом жеребца.

Уже спал полдневный жар и больше стало людей на улицах, когда тот же извозчик подкатил к особняку Ариадны Федоровны Золотаревой. Свежевыбритый, надушенный, в начищенных до блеска сапогах, с небольшим чемоданчиком в руке Найденов взбежал по ступеням и, еле переводя дух от волнения, позвонил. Конопатая девка Фрося, прислуга, едва открыв дверь, странно захлопала ресницами, прыснула в ладошки и убежала с возгласом: «Я сейчас! Я сейчас!..» — громко топая по ступеням.

Вскоре послышались шаги — легкие, торопливые; как трудно было спутать их с другими! А через мгновение Наташа стояла перед ним, изумленная, взволнованная неожиданной встречей. Она была в легком домашнем платьице — до каждой черточки знакомая и в то же время в чем-то изменившаяся, и это чудодейственное обновление, свойственное молодым женщинам, сделало ее еще прелестней, обаятельней, милей.

— Наташа… — только и смог вымолвить Найденов. — Наташа!

— Васенька…

Миг — и они уже были в объятиях друг друга. Их плечи сомкнулись, его губы искали ее губы.

— Не писал…

— Наташа…

— Я боялась…

— Ну что ты, что ты? Я знал: ты думаешь обо мне. И я тоже о тебе думал, Наташа. Всегда!

— Но ты потерялся, никаких известий. Последнее письмо я получила из Екатеринбурга в конце апреля!

— Я не мог. Наташенька… Милая моя. Чудо мое. Я так хотел тебя видеть!

— Чего же мы стоим-то? — проговорила она, не скрывая счастливых слез. — Пойдем… Тетя тоже обрадуется. Она часто вспоминала о тебе и все жалела, что ты отправился в это пекло. Ведь можно было сделать так, чтобы ты оставался в Омске.

— Ну что ты, Наташа! В то время, когда там решалась судьба России, наше будущее…

— Я знаю… Но пойдем. — Она потянула его за руку, а сверху, с лестницы, послышался голос самой Ариадны Федоровны:

— Где он там? Ну-ка, где наш герой?

…Этот счастливый день тянулся бесконечно, кажется, для того, чтобы Найденов мог запомнить его на всю жизнь, запомнить, как на балконе они разговаривали с Наташей; запомнить, как вились надо лбом ее легкие волосы и как сияли глаза, которые ничего не могли скрыть… Он запомнил все до мельчайших подробностей, — наверное потому, что это была самая светлая встреча с Наташей. Позже они еще не раз встречались и расставались, теряли и находили друг друга, но таких дней больше уже не было. На смену тем счастливым пришли иные дни, все стало иным…

А еще в памяти остался разговор за ужином.

Навестить Ариадну Федоровну прибыл полковник Уорд. Член тред-юниона, депутат британского парламента, правая рука генерала Нокса — вот кто такой Уорд. Командуя всего лишь батальоном союзников, этот англичанин тем не менее входил в первую десятку самых доверенных лиц адмирала. Накануне свержения директории Колчак — тогда военный министр — решил объехать на фронте войска, чтобы лично увериться в их готовности поддержать его. Сопровождал адмирала в этой поездке батальон британских войск под командованием все того же Уорда. Наконец, именно Уорд в критические дни декабрьского восстания в 1918 году помог Колчаку подавить совместно с чешскими легионерами выступление мятежников в Омске и на станции Куломзино.

Встретиться с полковником Уордом, который был своим человеком в доме Ариадны Федоровны, и тем более познакомиться с ним в неофициальной обстановке показалось Найденову в высшей степени интересным и лестным. Полковник оказался очень любознательным человеком: расточал комплименты Наташе, искренне радовался за Найденова, которому досталась такая чудесная невеста.

По-русски Уорд говорил очень неплохо. За богато сервированным столом, который даже в это голодное время ломился от яств и вин, после обмена любезностями и шутками, после первых тостов полковник обратился к Найденову:

— Где изволите служить? Здесь, в Омске? При штабе?

— Вася все время был на фронте, — с гордостью ответила Наташа. — Он только сегодня прибыл.

— Это наш герой, наш храбрый мальчик, — ласково добавила тетушка. — Он получил в награду золотые часы из рук самого Александра Васильевича.

— Это похвально! Это очень похвально! — одобрительно закивал головой полковник. — Настоящий мужчина! Откуда вы вернулись, если это не тайна?

— Я участвовал в операции на Вятке в районе Малмыжа, — ответил Найденов.

— Я слышал кое-что о неудачной попытке прорыва на северном фланге фронта, — сказал задумчиво Уорд. — Знаете, применительно к двигателям внутреннего сгорания есть такой термин: позднее зажигание. Бывает раннее зажигание. Бывает нормальное. И бывает позднее. Это когда искра летит вслед уходящему вниз поршню и сжатие уже прошло. Польза от сгорания топлива в цилиндре становится весьма малой. Вот так произошло и с прорывом. Да… позднее зажигание.

Полковник обвел всех взглядом, словно желая убедиться, понятен ли смысл его метафорической речи собеседникам.

— Урок печальный, — добавил он. — Но и весьма поучительный. Пора вести войну качественно новыми методами. Еще не поздно. Сейчас фронт расположен примерно по той же самой линии, откуда начались мартовское наступление белых армий. Я думаю, союзники и Колчак придут к какому-то единому решению и выработают наилучшую стратегию. Пока же таковой не было.

— Что уж говорить о союзниках, если наши генералы между собой не могут договориться. Я из-за этого просто ненавижу Семенова! Казак полуграмотный, а тоже — метит в Наполеоны, только и знает, что досаждать адмиралу! — сказала в сердцах Ариадна Федоровна.

Все знали, на что она намекала. И сам адмирал, и в военных кругах, близких ему, не могли простить надменной выходки атамана. Это произошло в дни, когда Колчак, консолидируя силы, еще в Китае, приехал в ставку Семенова, чтобы предложить более тесное сотрудничество. Атаман долго не принимал, и адмирал вынужден был униженно ждать. В конце концов встреча состоялась, но атаман Семенов был неуступчив, упрям, не признал над собой власти Колчака и кичливо отказался от трехсот тысяч рублей, которые предложил ему адмирал для приобретения оружия и формирования частей.

— Дорогая Ариадна Федоровна! — сказал мягко Уорд. — Если бы вы знали… Э-э… отношения между генералами и атаманами, между всеми группировками, которые противостоят Советам, — это, можно сказать, зеркальное отражение отношений между союзниками. Да, да. Я буду, господа, откровенен. Это отражение очень сложного, запутанного, невидимого переплетения политики великих держав. Как западных, так и восточных. Вот — Семенов. Атаман Семенов. Не объявись он, в Забайкалье был бы другой атаман или генерал. И он бы разговаривал с его превосходительством адмиралом точно так же. Ну, может быть, несколько дипломатичней. Суть была бы та же…

— Почему? — невольно вырвалось у Найденова.

— Видите ли, господин поручик, на первый взгляд все: белое движение, союзники — Англия, Франция, Америка, Япония — все желают скорейшей гибели Советам. Все борются с ними. Но как? Исходя из какой стратегии? Из какой политики? На знаменах Деникина и сил, которые он объединяет, стоят слова: «За единую и неделимую Россию». Те же цели, насколько я понимаю, у верховного правителя.

— А какие могли быть еще цели? Во имя чего же, мы должны бороться и гибнуть, как не за единую и неделимую Россию? — пылко сказал Найденов.

— Я понимаю ваши патриотические чувства, господин поручик, — произнес полковник Уорд тоном человека, предвидевшего такую реакцию со стороны собеседников. — К сожалению, не все эти чувства понимают и разделяют.

— Отчего же?

— Видите ли… Россия выйдет из гражданской войны обескровленной. Все сферы ее экономики будут полностью парализованы. Можно предполагать, что некоторые народы попытаются определиться в самостоятельные государства. Налицо такие тенденции в мусульманском мире наших колоний на Кавказе. И это еще не все. Трудно предположить, что лидеры белых сил после победы над большевиками захотят уступить друг другу верховную власть. Не исключено, что это также приведет к расколу страны. Теперь поговорим о союзниках. Япония. Она поддерживает борьбу с Советами, помогает войскам оружием, боеприпасами. Но в каких рамках? Ее интересы не выходят за пределы Дальнего Востока и Восточной Сибири. В Забайкалье с большевиками борется атаман Семенов. У него вполне определенные цели: укрепиться на Дальнем Востоке. Это Японию устраивает. Она поддерживает и финансирует Семенова, вот почему он чувствует себя независимо по отношению к адмиралу и отказался от трехсот тысяч рублей. Японцы ему дают значительно большие суммы. Таким же образом они делают ставку на Калмыкова и Орлова в Приморье.

— Господин полковник, каковы же ваши взгляды на будущее России?

— Господин поручик, Советы и наш враг. Есть основания опасаться, что пример Советов может оказаться заразительным. Поэтому с большевиками следует покончить раз и навсегда. Вот почему мы помогаем всему белому движению. Будем надеяться, что это окажется ненапрасным. В этом заинтересованы у нас в Англии не меньше, чем у вас. Я бы хотел, чтобы вы знали, что самым большим другом для вас в этом отношении является сэр Уинстон Черчилль. Министр постоянно интересуется делами на фронте и ежедневно получает наши сводки и комментарии.

Затем разговор коснулся генерала Жанена. Уорд, видимо, выражал не только свою точку зрения, но и генерала Нокса и совсем не стеснялся Найденова. Тому, совсем не искушенному в политике, стали открываться такие ее потайные пружины, о которых он раньше никогда не подозревал и не догадывался, как, впрочем, и многие десятки тысяч таких, как он, фронтовиков-офицеров.

— Жанен честолюбив, как все французы, — говорил Уорд. — Он тоже был не прочь походить в роли Наполеона, не обладая для этого никакими данными. Адмирал благоразумно опирается больше на нас и американцев, нежели на французов. Формально генерал Жанен является командующим союзными войсками западнее Байкала. Фактически же ему не подчинен никто. Даже чехи. Он не имеет права принимать никаких самостоятельных решений и только путается под ногами и пытается сделать бизнес…

— Да, да, я тоже кое-что слышала об этом, — поддержала высокого гостя хозяйка. — Уже несколько месяцев работает комиссия по расследованию обстоятельств казни царя и его семьи…

— Говорят, преступники, казнившие царя, схвачены? — вмешалась Наташа.

— Да, — кивнул Уорд. — Ведется следствие. Многие уже понесли наказание.

— Эта комиссия, — продолжала хозяйка, — помимо следствия занимается сбором реликвий царской семьи. Так вот, генерал Жанен, говорят, скупает все для своей коллекции.

Найденов повернулся к Наташе и заметил, как она побледнела и широко раскрыла глаза. Он нашел ее руку и сжал в своей ладони.

Слушая Уорда, Найденов изредка поглядывал на него. Он еще не осознал, почему именно в нем росло чувство неприязни к полковнику. Как убийственно хладнокровно, словно с высоты Олимпа, рассматривал он происходящие в России события. «Да, Уорд — наш друг, — думал Найденов. — Он многое сделал и, наверное, многое еще сделает в эти горькие для России дни. Но, что бы ни случилось, он все-таки посторонний. Что бы ни произошло, он может сесть в поезд, потом на корабль и уехать в Англию, где его ждет роскошный особняк в Лондоне, а может быть, родовое поместье в одном из графств — с ухоженным столетним парком, прудами, подстриженными кустами и зелеными лужайками. А мы будем здесь до конца. И, возможно, придется погибнуть. А Уорд и ему подобные там, в далекой и уютной Англии, в роскошных салонах Парижа, Токио, Нью-Йорка будут решать: быть ли России делимой или неделимой. Они смотрят на политику, как на карточную игру. Кто-то выиграет. Кто-то проиграет. Может быть, чуть, больше. Может быть, чуть меньше. Но это никоим образом не отразится на самом главном вопросе: быть или не быть… Они всегда будут. А Россия?.. Та Россия, которую я помню, люблю, за которую сражаюсь?..»

Когда Наташа спросила, понравился ли ему Уорд, немного помедлив, Найденов сказал:

— Он — англичанин, Наташа. А мы — русские. Но он многое открыл для меня сегодня. Открыл то, о чем я раньше никогда не догадывался.

— Господин Уорд всегда такой откровенный и доброжелательный.

— Да… он откровенный.

— Тетушка от него без ума!.. Он столько путешествовал, столько повидал! Ты бы хотел побывать в Лондоне, в Париже?

— Да, но прежде я бы хотел побывать у себя дома, в Гоньбе…

— Я тоже хотела бы побывать дома. Знаешь, мы жили на Невском недалеко от арки Генерального штаба. Мой папа был лейтенант флота, а дедушка — контр-адмирал. Он начинал службу с адмиралом Макаровым и плавал в молодости на парусниках, и так получилось, что пережил папу на целых семь лет. Папа погиб в Цусимском сражении. Я тебе покажу как-нибудь его портрет. А потом мы остались с мамой одни. Все заботы о нас взял на себя дедушка. В двенадцатом году он умер. По завещанию нам досталось довольно много денег, на них мы и жили с мамой. Она очень тяжело переживала гибель папы и заболела. В четырнадцатом, перед самой войной, мама умерла. Тогда приехала тетушка, ее сестра, и увезла меня в Омск. Она очень любила маму. И меня тоже любит, и даже балует…

Наташа умолкла, заслышав шаги. В гостиную вернулась Ариадна Федоровна, проводившая Уорда. Она была в хорошем расположении духа, но выглядела несколько утомленной, как это всегда бывает после хлопотного дня.

— Дети мои, — сказала она. — Я вас оставляю. До завтра. Вася, я распорядилась Фросе насчет комнаты и всего остального. Вам, молодым, спать, пожалуй, еще рановато. Поговорите, полюбезничайте, бог с вами, — вздохнула она. — А я пошла отдыхать.

— Доброй ночи, Ариадна Федоровна! — Найденов поцеловал ей руку.

Тетушка величественно удалилась. Предоставленные сами себе, Найденов и Наташа уединились на балконе. Им о многом надо было сказать друг другу, и они говорили, говорили, до тех пор, пока душная первая половина ночи не сменилась второй — росной, прохладной — и уже вот-вот должен был забрезжить рассвет.

Им никто не мешал, и они не стеснялись своих чувств. Какими сладостными были эти часы! Найденову казалось, что они теперь не два отдельных человека, а нечто единое, связаны нерасторжимо и навсегда. Для Наташи он сейчас был готов на все и, наверное, исполнил бы все, чего бы она только ни пожелала!

Да, с той памятной и счастливой ночи, когда они решили не расставаться, до сегодняшней пролегла пропасть долгих лет. Из них полтора десятилетия таежного заключения, одиночества, ожидания, судорожной борьбы за существование, полтора десятилетия беспросветной тоски по прошлому, по настоящей жизни.

Найденов понимал, что многолетнее одиночество оставило их в чем-то на уровне двадцатых годов: а ведь ему было уже сорок три, а Наташе — тридцать семь… Газеты и книги, лишь изредка попадавшие им в руки, не могли дать полного представления о событиях в России и за границей. Они лишь понимали, что мир стал другим и этот мир не знает ничего об их существовании. От этого было больно, обидно, страшно.

Но сколько раз они готовы были воспрянуть духом, поверить снова и снова, что их мрачное существование изменится! Кидались, как заблудившиеся в лесу, на померещившиеся огни деревеньки, которые в самом деле оказывались блуждающими болотными огнями, — и снова, горько разочаровывались.

Как-то (шел двадцать девятый год) Найденов после долгого перерыва в очередной, раз выбрался из своей землянки в Пермское.

— Война, кажись, началась в Маньчжурии, вашбродь, — сразу сообщил Жилин. — Кажись, дождались. Бои, говорят, идут сильные. Может, на лад все пойдет.

— Ты поподробней мне, поподробней! — заволновался Найденов. — Что ты еще знаешь, рассказывай!

— Да, можно сказать, больше-то ничего и не знаю, вашбродь. К нам в село почтарь проездом из Хабаровска в Николаевск наведался надысь. Он и рассказал. Да вот газеток несколько я для вас приобрел. Читайте, может, что еще вычитаете. Я-то в грамоте разумею плохо и неохочь до чтения. Еще он сказывал, почтарь-то, что красными командует Блюхер. Это который под Волочаевкой…

— Помню, — буркнул Найденов. — Где газеты, Егор Власыч? Подай быстрее, не томи!

— Вот. Вы пока читайте, а я ужин спроворю…

Найденов перелистывал газеты, пока, наконец, в одной из них не нашел нечто вроде коммюнике, напечатанного под заголовком: «Конфликт на КВЖД».

Он начал внимательно читать:

«Страна Советов занята мирным трудом… Расправляют плечи гиганты индустрии первой пятилетки: Днепрогэс, Магнитка, Уралмаш, тракторный завод на Волге… Мы никому не угрожаем… Мы строим новую жизнь. Врагам социализма это не по душе. Они ищут путь для того, чтобы помешать Стране Советов укреплять свою экономику, поднимать культуру. Они провоцируют нас на вооруженное столкновение. 10 июля 1929 года, подстрекаемые американцами, английскими и японскими империалистами, контрреволюционные элементы Китая спровоцировали конфликт на КВЖД. Отряды маньчжурских войск и белогвардейцев пытались захватить Китайско-Восточную железную дорогу, которая находилась под совместным советско-китайским управлением. Подлые, продажные генералы отказались от предложения Советского правительства урегулировать конфликт мирным путем и встали на путь открытой вооруженной борьбы со страной социализма. К дальневосточным границам двинулись полчища белогвардейских войск. Участились случаи перехода границы и нападения на наши населенные пункты недобитых белогвардейских банд. 17 августа ночью гарнизон китайского города Санчагоу перешел границу. Части Красной Армии вступили в бой по отражению агрессии.

Вся вина за создавшийся на КВЖД конфликт ложится на мировой империализм в лице США, Англии и Японии и на белокитайских милитаристов».

— Ну, что вычитали, вашбродь? — спросил Жилин, ставя на стол чугунок с картошкой.

— Ты прав, Егор Власыч, в самом деле началось. — Найденов возбужденно провел рукой по волосам. — Теперь, Егор Власыч, лишь бы все пошло как надо. Это же такой случай… Такие возможности!..

— Я сам про то же думал, вашбродь. — Жилин нарезал крупными ломтями хлеба, достал из стола миску с малосольными огурцами, рыбу, икру. — Я тоже вроде бы ожил заново, когда услышал про это. Спокой потерял. Выйду рано утром и смотрю на Амур. Думаю, вот сейчас из-за поворота, из-за Эканьской сопки пароходы покажутся спасителей наших. Али японцы из низовьев. Нет, никого нет пока…

— Дождемся! Дождемся, Егор Власыч.

— Дай-ко бог!

Жилин достал четверть самогонки, а Найденов еще листал и перелистывал газеты, пытаясь узнать все возможное о конфликте. В информациях, статьях мелькали имена, названия населенных пунктов: Лахасусу, Фундин, Могонхо, Мишень-фу. По карикатурам на белокитайцев он выяснил, что Сунгарийской флотилией командует вице-адмирал Шен, Чжалайнорско-Хайларской группировкой — генерал Лян Чжуцзян, что Северо-Маньчжурское правительство, вступившее в конфликт с Советами из-за КВЖД, возглавляет Чжан Сюэлян. Эти имена ничего не говорили Найденову, а вот Блюхера он знал, и его начштаба Лапина — тоже. Под Челябинском в девятнадцатом году тот командовал одним из полков пятой армии Тухачевского, воевал в боях за Пермь, Кунгур, Ачинск, Иркутск и Красноярск…

Газет для Найденова Жилин скопил за время его отсутствия много, но лишь в последних номерах упоминалось о китайско-советском конфликте. С тех пор прошло больше недели, за это время определенно произошли какие-то изменения. В чью пользу? Как разворачиваются события? Все это оставалось неизвестным и мучило больше всего. Как-то особенно остро почувствовал Найденов в тот день, что совершил ошибку, укрывшись в окрестностях Пермского.

Уйди он тогда в Китай, все было бы по-иному. Он сейчас непременно участвовал бы в деле, сражался с красными. А вместо этого должен пребывать в полнейшем бездействии и неведении, жадно, по крохам собирать вести и ждать, чем все это кончится. А между тем, может быть, там, где-то под неизвестным ему Лахасусу, именно и не хватало: его опыта, его ненависти, его пуль. Он понимал, что войны не выигрываются одним человеком, тем более, если этот человек не полководец, а всего лишь солдат или офицер. Но войны складываются из противоборства одного солдата другому, одного командира другому.

Ничего, подумал Найденов, лишь бы все пошло как надо, а потом найдется применение и его силам: не под Лахасусу, так под Хабаровском, не под Хабаровском, так под Читой или в Омске, а может быть, и под Москвой… Он еще свое слово скажет! Он еще отомстит за себя, за Наташу, за все их страдания и поражения.

На улице брехали собаки. Жилин прислушался и, сделав предупредительный знак Найденову, вышел.

— Чо занялись? Цыц! — было слышно со двора, как он прикрикнул на собак.

Найденов инстинктивно отодвинулся от окна, хотя оно было надежно закрыто плотными ставнями. «Кого-то нелегкая принесла в такую темень? Может быть, спрятаться на всякий случай? Но Жилин не такой дурак, чтобы впустить сразу пришельца в дом… Он ведь такой осторожный…»

Действительно, вскоре Жилин вернулся один, почесывая бок и ворча:

— Нашел время, когда пилу точить. Напильник, ишь ты, ему поновей понадобился…

— Может, мне спрятаться?

— Сиди, вашбродь!.. — махнул Жилин и, взяв в ящике напильник, снова вышел.

Минут пять его не было, и, как ни прислушивался Найденов, никак не мог понять, о чем разговаривают на дворе. Потом Жилин громыхнул засовами в сенях, плотно прикрыл дверь избы, скрежетнул массивным крючком на петле.

— Ходоки… поужинать не дадут!

— Кто это? — спросил Найденов.

— Через дом, Козлов Иван. Ды ты не изволь беспокоиться, вашбродь. К ставням он подойти не мог: собаки. Ко мне вы тоже в темноте подошли, незаметно. Слыхал, видать, что собаки брехали. А может быть, и в самом деле думал пилу точить. Беден… Куча детей…

Они выпили, закусили.

— Осетринки вяленой отведай, вашбродь, — угощал Жилин. — Икорка вот…

— Благодарю. Ну, за все хорошее, Егор Власыч!

— И вас с тем же.

— Егор Власыч…

— Што?

— А как у вас в селе восприняли конфликт с китайцами?

— Да как… Есть у нас такие, кто у красных служил, а есть, кто у белых, но прощенные. Только мужики наши на слова не очень охочи: ученые! В гражданскую не раз нарывались. Думают, партизаны, а это — каратели переодетые. И пошла расправа. А бывало наоборот. Так что оно мысли при себе держать всегда сподручнее. Живут себе мужики, и все. Только спросят у грамотеев: ну что там на белом свете делается? Потом почешут затылки, подымят сенокрутками и — дальше, по своим делам. В гости друг к другу не ходят. Разве если свадьба, или похороны, или на праздники, на пасху, рождество в часовне соберутся. Даже, знаешь, рыбачат когда, друг друга не видят: у каждого свои угодья. У Руднева свое озеро, к примеру, есть, у Панкина — свое. У всех свои протоки, заливы да речушки горные. И людей у нас негусто. Сотни не наберется с ребятишками да бабами. Живет село наше глухо. На отшибе мы, пермские. Волость-то в Тамбовском — на сто верст ниже по Амуру.

— Не скучно тебе одному-то? — спросил Найденов, поддевая ложкой икру и подумав, что он, пожалуй, не вынес бы этой жизни, не будь рядом жены, даже если бы ему пришлось жить не в землянке, а в самом селе.

Жилин непонимающе посмотрел на Найденова:

— Скушно? Как скушно? Я человек лесной. Люблю один. С молодых лет так. Зимой в тайге, летом в тайге. Я не только в городе — в селе устаю.

— Но без женщины, без жены…

— На что она мне, жена? Я все делаю себе сам. Хоть сварить что, хоть постирать али заштопать. Да и годы сейчас такие. А помоложе был — любил девок. Сильно любил! Бывалоче, побродишь месяц-другой по тайге, обносишься, захудеешь, аж скулы торчат, тогда отдых себе устраиваешь — али за кордоном, али на нашенской стороне. Выйдешь оборванцем, а все одно богач, потому как золотишко при тебе, корешков женьшеня несколько… В один момент принаряжаешься, как тот купец, во все лучшее и — айда гулять. Кабаки все твои, бабы тоже все твои. Выбирай любую. Ух, вашбродь, хорошо было! Погуляешь так с месячишко, глядишь, деньжонок лишь на припасы остается — бросаешь все и снова в тайгу.

— Золото мыть, корни искать?

— Искать… Конешно, искать! — усмехнулся Жилин и налил еще по полстакана самогонки. — Пейте, вашбродь. Причина есть. — Он осушил свой стакан и закусил кусочком вяленой осетрины. Выпил и Найденов.

— Мы, вашбродь, вроде бы как одной веревкой связаны. Нам нечего скрывать друг от друга. Вы, вашбродь, много душ загубили?

Вопрос был настолько неожиданным, что Найденов растерялся.

— Я это к тому спрашиваю, чтобы самому сказать, — подмигнув, пояснил Жилин.

«Какой наглец!» — подумал Найденов, нахмурившись. В другой обстановке он бы показал, как задавать подобные вопросы, но сейчас он всецело от Жилина зависел и был обязан ему своим существованием. Поэтому ничего не оставалось, как мрачно выдавить:

— Было дело.

— Не считал, стал, быть? Я тоже, — вздохнул Жилин, и по этому вздоху трудно было понять, о чем он сожалеет: о том, что убивал, или о том, что не считал своих жертв.

— Я убивал врагов, — сказал Найденов жестко. — Я воевал. В меня стреляли — и я тоже стрелял. И не жалею об этом.

— А што жалеть, вашбродь? Вот меня, например, кто жалел? Никто. А почему я должен бил жалеть? Вот ты, вашбродь, говоришь, что врагов убивал. Да люди — все враги друг другу, как я разумею. Только одни из них вроде волков или тигров, а другие вроде овец. Одному на роду написано съедать других, я другому — быть съеденным. Закон тайги! Вот и весь сказ! — Он тяжело опустил свою короткопалую, заскорузлую ладонь на стол.

«Ницше за твои слова расцеловал бы тебя прямо в немытую рожу и даже не вздрогнул бы от омерзения…» — со злостью, подумал Найденов, а Жилин, словно уловив его настроение, поспешил сменить тему разговора:

— А что, вашбродь, хорошую я тебе вестю сообщил насчет войны?

— Да, Егор Власыч. Но видно, что затеяно все по большому счету.

— Ты, вашбродь, если все хорошо будет, за меня словечко замолви. Ты скажи начальству своему, что я завсегда душой был ваш, что собою рисковал, а помогал вам, спасал!

— Скажу, Егор Власыч.

— Уж ты посодействуй, вашбродь, мне при законной власти, когда она придет. Я бы дело здесь поставил с размахом, широко. Все Пермское бы работало не поодиночке, а в одной, значит, упряжке… Эх-ма… — Он сжал бороду в кулаке.

— Посодействую, Егор Власыч, — обещал Найденов, а сам думал, что вряд ли будет стараться для этой гориллы; если же что и сделает, то лишь после того, как вырвет обратно из его лап все свои деньги, золото и драгоценности, которые он обменял у Жилина в течение прошлых лет на муку, соль, сахар, мануфактуру и боеприпасы.

Только теперь ему стало понятно истинное лицо Жилина и его планы. Нет, не только из чувства благодарности за спасение от расстрела помог он Найденову с женой добраться до Пермского, втайне от сельчан приютил у себя, а затем укрыл в зимовье в горах, где они живут и по сей день. Сколько уже отдал ему Найденов золотых рублей, дорогих камней и колец… Впрочем, Жилин, наверное, не постеснялся бы даже ценой жизней Найденова и Наташи забрать все это одним разом, если бы не ждал страстно возврата белых, не рассчитывал на поддержку Найденова. Вот почему тот мог чувствовать себя в относительной безопасности, особенно сейчас, когда начался конфликт на КВЖД и явственно предполагались большие перемены.

А Жилин, словно в подтверждение этих мыслей, становился все словоохотливей, все угодливей и щедрей.

— Вашбродь, — говорил он, — я все для тебя припас: и мучицы, и маслица сливочного, и сахара. И порох есть, и соль. А это от меня супружнице вашей. Конфеты. Деньги? Что ты, вашбродь, никаких денег! Что для меня деньги! Вот еще платок для супружницы вашей, Натальи Ксаверьевны!

Может быть, всему виной было выпитое, а может быть, сильнее хмеля будоражило душу, возвращало в прежнее состояние так давно ожидаемое известие о нападении на Советы, но стал Найденов менее сдержанным, более самоуверенным и даже заносчивым по отношению к Жилину, чего, впрочем, тот или не замечал, или принял как должное.

— Я заплачу за все! — сказал Найденов. — И хорошо заплачу! Ты ведь знаешь, что я пока еще пла-те-же-способный!

— Не обижай, вашбродь. Сегодня я ничего не возьму. Ни полушки. Я и раньше бы не брал с тебя, вашбродь, но ведь надо было на что-то для вас покупать и припасы, и одежку, и мануфактуру, и обувь, и продукты. Я уж не считаю газеты там и книги разные лекарства и все остальное. Или взять, к примеру, машинку швейную. Я так понимал, что Наталье Ксаверьевне трудно без этого дела, ну и думаю: найду, чего бы это ни стоило. И нашел.

— А что, Егор Власыч, — перебил его Найденов. — Не забыл еще, как хотел тебя съесть сумасшедший? Помнишь — в камере? В хабаровской тюрьме?

— Помню, как не помнить, — отозвался с хмельной ухмылкой Жилин. — Он ведь обезумел… рычит, глаза горят, жадно на меня глядит… Говорит, я тигр, а ты козленок. А потому, говорит, я тебя сожру. Я ему: ну какой же я козленок? Человек я! Погляди хорошо. А он свое: я тигр, ты козленок, и я тебя сожру! Услышал я это, и оторопь меня взяла. Всякое, вашбродь, в жизни видел, даже тигров. Идешь, бывало, по тайге, дикость кругом, глушь. Смотришь — там кости, там кости. Значит, тигр пировал. Следы его увидишь, а иногда и самого. Только тигр-то не нападает на человека, ежели тот его не преследует. Так вот, увидишь следы, и в сторону стараешься уйти и даже сам про себя приговариваешь: я тебя не знаю, и ты меня не трогай. И вроде бы он тебя понимает. А в камере-то этот без всякого понятия!

— Ну а ты что же? — спросил Найденов, хотя знал эту историю во всех подробностях.

— Ну а што? Растерялся поначалу, понятно. А все одно убеждаю его потихоньку. Не козленок, говорю, я: видишь, рогов нет, хвоста тоже нет, и лицом, посмотри, в козла не вышел. Ну и што, говорит, из того, что ты не козленок, а я не тигр. Все одно, говорит, я тебя съем. А чтобы одежда ему не мешала, он меня, вашбродь, стал заставлять раздеваться. Ну что тут делать? Убить-то я бы его одним махом убил, сами видели: человечишко-то был тщедушный. Но, думаю, удави я его, кто со мной разбираться в такое время будет. И опять же — кто он такой? М-да… Вот тут-то и пришлось башкой поварить. Стучать надзирателям бесполезно. Тут на меня вроде как озарение нашло. Согласен, говорю, жри меня! Хоть сейчас, говорю, буду раздеваться. Только вкус-то какой, говорю, во мне будет без соли. А у тебя соли нет. Потерпи, говорю, немного, вот придет скоро начальство, ты у них соли-то и попроси. Задумался он, странным и тихим стал. И знаешь, вашбродь, согласился! И правда, говорит, какая это еда без соли. И позволил мне не раздеваться, чтобы я не мерз. Ну, а потом што? Ждал он это, ждал до тех пор, пока вашбродь с солдатами в камеру не нагрянул. Помнишь ведь, вашбродь?

— Помню! — сказал Найденов. — Скажи спасибо, что я тебе на слово поверил, кто ты такой, а не прикончил вместе с другими и с этим сумасшедшим. А то сгнил бы в какой-нибудь яме, или рыбы в Амуре съели.

— Говорил не раз я благодарствие и еще раз скажу, — отозвался Жилин. — Оттого и вам с Натальей Ксаверьевной неисчислимо помог… за спасение.

— Ну вот, значит, мы с тобой в какой-то степени квиты, — сказал Найденов, припоминая события тех дней.

Вскоре после 23 декабря 1921 года части под командованием генерала Молчанова, выйдя из охраняемой японцами нейтральной зоны, прорвали в нескольких местах Уссурийский фронт и после упорных боев заняли Хабаровск. Но у Волочаевки наступление белых приостановилось. Они стали укрепляться и накапливать силы. В Хабаровске белые стали наводить свой порядок. По городу прокатилась волна арестов. Контрразведка, комендантские части и приданные им войсковые подразделения производили массовые облавы в домах, на улицах. Особенно усилились репрессии после нападения на Хабаровск партизанских отрядов. Сосредоточившись на окраинах города, они стремительно атаковали, быстро овладели многими важными стратегическими пунктами, нарушив снабжение и связь белых. Завязались жестокие уличные бои. Чтобы выбить партизан из города, пришлось срочно вызвать на помощь два полка из-под Волочаевки. В этих боях каппелевцы потеряли двести офицеров и около трехсот солдат.

В одну из таких облав был арестован Егор Жилин. Узников тюрем и всех задержанных жестоко допрашивали и при малейшем подозрении в сочувствии большевикам или к участию в сопротивлении властям расстреливали без суда и следствия. Когда красные активизировали действия под Волочаевкой, командование приняло решение ускорить ликвидацию арестованных советских работников, пленных партизан, народоармейцев и всех подозрительных. В этих акциях участвовал и Найденов. Был он зол, возбужден массовыми расстрелами, и наган его не успевал остывать. А Жилину, в камеру к которому вошел Найденов, его появление показалось чудесным избавлением.

— Вашбродь, деньте его куда-нибудь или меня переведите! — взмолился Жилин. — Мочи нет! Съест он меня. То тигром, то людоедом себя называет. Еле уговорил его. Без соли, говорю, как ты меня будешь есть. Вот сидит, соль ждет…

Найденов, помнится, тогда засмеялся, и солдаты его долго хохотали. А сосед Жилина по камере все твердил:

— Тигр я… Тигр!

— Что за тигр такой?

— Кто его знает, — сказал надзиратель. — По документам он вроде советский работник. Да, видно, кишка тонка оказалась, не выдержал, значит, обхожденья…

— А ты кто такой? — спросил Найденов Жилина. — Большевик? Красный?

— Да разве ж я похож на красного, вашбродь? Да я их как черт ладана сторонюсь, ненавижу! Случайно я попал сюда. Шел я по улице к фабрике «Содолгу, Кобецкий и компания»…

— Чего тебе там надо было?

— Насчет табаку хотел договориться: Знакомый там у меня. А сам я из Пермского, что вниз по Амуру. В Хабаровске только временно, до весны.

— Не врешь?

— Нет, вашбродь. Вы только этого людоеда уберите, и пусть солдаты выйдут. Я еще что-то вам скажу.

Найденов приказал солдатам выйти, и Жилин зашептал ему, что мог бы в случае чего быть полезен и у него есть чем заплатить за избавление от тюрьмы и глупой, бессмысленной смерти.

— Из Пермского, говоришь?

— Да, вашбродь…

— А здесь где живешь?

— Знакомая хорошая имеется.

— Жилье теплое там?

— Да, вашбродь, у нее хорошо. Дом свой в пять комнат — деревянный, но фундамент высокий, кирпичный, и сделано все добротно.

— На твою знакомую можно надеяться?

— Конечно, вашбродь.. Других я не знаю. С нею знаком несколько лет. Приезжаю и живу. Надо — месяц, надо — хоть три… Заплатишь сполна и живешь в уюте и достатке.

— Как ее фамилия?

— Ее зовут мадам Глушко. Она не из бедных…

— Покажи мне этот дом.

— Хоть сейчас, вашбродь!

— Ну что ж, если твоя правда, ты спасен.

— Этого я забираю с собой, — сказал Найденов надзирателю, показывая на Жилина.

— А с тем что делать? — спросил надзиратель.

В коридорах слышались голоса, топот. Скрежетали засовы дверей камер. Надзиратели выкрикивали фамилии арестованных. Из камер, как тени, выползали люди. Их сразу окружали конвойные и уводили в темноту. Расстреливали их за городом, трупы сбрасывали в проруби на Амуре…

— Что делать? Присоединить к одной из команд.

— Слушаюсь!

Найденов передал своих солдат во временное подчинение одному из офицеров, а сам с наганом в руке вывел Жилина из тюрьмы.

— Ну, показывай дорогу, — сказал он бывшему узнику, еще не совсем поверившему в свое чудесное спасение.

Они шли глухими улицами и переулками. Изредка останавливали патрули. Найденов показывал документы, и их беспрепятственно пропускали дальше. Стоял трескучий мороз. Под ногами скрипел снег, и шаги были далеко слышны в настороженной тишине, которую нарушали лишь выстрелы, да со стороны железнодорожного вокзала доносилась бесперебойная, обрывистая перекличка паровозов и бронепоездов, охраняющих подступы к Хабаровску.

— Теперь уже скоро, вашбродь! — сказал чуть не впервые за всю дорогу Жилин.

Он шагал впереди, Найденов — чуть позади. Конечно, идти одному в незнакомую квартиру было рискованно, но Найденов не хотел лишних свидетелей.

Мадам Глушко, дородная, с хитроватыми глазками женщина лет сорока, побледнела, когда увидела Жилина в сопровождении вооруженного офицера. Но Жилин успокаивающе мигнул ей, и хозяйка, опасливо оглядываясь, пригласила их в комнату, очевидно, служившую гостиной.

Найденов осмотрелся и, не увидев ничего, предвещавшего опасность, спрятал наган в карман. Комната была обставлена богато, но в мещанском, обывательском вкусе. Рядом с великолепным ковром азиатской работы можно было увидеть пошловатые кружева и вышивки, а с аляповатой подставкой под цветы соседствовала фарфоровая ваза, вывезенная, очевидно, из Китая. Стулья, кресла, зеркала, фотографии в тяжелых рамках, куколки, подушечки, флаконы, помада — все эти вещи находились в поистине кричащих противоречиях. Но в одном Найденов постепенно убеждался: хозяйка этого жилья не могла быть заодно с большевиками.

— Вы знаете его? — спросил Найденов, показывая на Жилина.

— Н-нет, то есть, конечно, конечно знаю! Но что случилось? Что произошло?

— Он был задержан во время облавы и находился в тюрьме.

— Боже мой! За что?!

— По-глупому все вышло, Варвара Семеновна, — проговорил Жилин. — Просто шел. На улице схватили.

— А я так беспокоилась, так беспокоилась! Ушел и как в воду канул. Нету день, нету два. На дворе зима. Думаю: что-то случилось. Может, пуля шальная, может, еще что…

— Его благодари: спас меня, поверил в мои слова.

— Как это благородно с вашей стороны! Как человечно!

— Вашбродь… я вам за это обязан и ничего не пожалею для вас!

— Деньги у меня и у самого, есть. Я пришел не за этим… — Найденов помедлил, глядя то на Жилина, то на хозяйку, словно желая удостовериться, можно ли им говорить все начистоту.

— Для вас надо что-то сделать? Вам надо что-то доехать? Говорите. Если в наших силах, мы всегда будем рады… — обещала хозяйка.

— Да, вы можете мне оказать услугу. Дело тут в том, что… Одним словом, у меня есть жена, прошла всю войну вместе со мной от Омска до Хабаровска. Она медсестра, в подвижном госпитале. Поезд этот стоит в тупиках железнодорожного вокзала. Я бы никогда не пошел к вам, если бы не одно обстоятельство: моя жена должна через три с половиной — четыре месяца родить. К тому же ей что-то нездоровится. Обстановка сейчас сложная. Во время последнего налета партизан в районе вокзала шли сильные бои. Нет гарантии, что это не повторится еще и еще раз. Жене нужен покой, а вагон не слишком подходящее место для этого… Я надеюсь, вы поняли меня?

— Конечно, конечно! — всплеснула руками мадам Глушко. — Есть комната, которую мы ей уступим. Я позабочусь о ней, и она ни в чем не будет испытывать недостатка. Что же касается женских вопросов, то я в этом деле опытная. Но вы можете в случае чего пригласить врача.

— Здесь она в безопасности будет, в тишине, уюте, — подтвердил Жилин.

— Я всегда умела ладить со всеми властями, и нас никто не трогал, — трещала хозяйка.

— У вас документы в порядке?

— Да, да, — закивала мадам Глушко.

— Ну хорошо… Когда можно будет перевезти к вам жену?

— Да хоть сегодня. Я приберу комнату — и привозите.

— Пожалуй, так и сделаю. Но пока никому не говорите, что она — жена офицера. И вообще без лишних объяснений.

— Как угодно… — проговорила озадаченно мадам Глушко. — Раз так надо, так и будет сделано. Язык за зубами умею держать.

— Все будет в тайности сохранено, — заверил Жилин.

Возвращался Найденов от мадам Глушко один по ночным улицам Хабаровска, и снова его останавливали в ночи патрули, снова он слышал далекие выстрелы, перекличку паровозов. Патрули были кстати: они показали ему в незнакомом городе дорогу к тюрьме. Там Найденов нашел своих солдат, и до утра они расстреляли еще с десяток арестованных. О, как давно он перестал задумываться над тем, кого убивает и почему… И Гоньба тут уже была ни при чем: «Или они нас — или мы их, так лучше мы их», — мрачно рассуждал Найденов.

Днем он перевез Наташу к мадам Глушко. Начальник госпиталя, сам подавший Найденову мысль, что Наташе нельзя больше оставаться в поезде, тепло попрощался с ней, снабдил, какими мог, медикаментами.

Так Наташа стала жить у мадам Глушко. Найденов навещал ее, но не слишком часто, потому что ему во главе небольшого отряда связи приходилось метаться между Хабаровском и Волочаевкой, доставляя пакеты и приказы из штаба генерала Молчанова в Дежневке в штаб полковника Аргунова в Волочаевке, из штаба генерала Молчанова в штаб частей гарнизона Хабаровска. Времени оставалось только на сон, а спать приходилось где придется: на полках вагона в бронепоездах, в казармах, в маленьких домишках пригородных сел, на полу, в банях, в блиндажах, караульных помещениях. Зато он был теперь спокоен за Наташу, уверен в ее относительной безопасности. И, если Найденов бывал в Хабаровске, он непременно наведывался к Наташе. Встречала его неизменно сама мадам Глушко и уже с порога говорила, что у господина поручика чудесная жена, что чувствует она себя так, как и должна чувствовать женщина в ее положении, что у нее все есть, даже газеты и книги. Найденов благодарил мадам Глушко за заботу, вручал ей пакеты и свертки — съестное, которое удавалось раздобыть, здоровался с Жилиным, если тот был дома, и, не раздеваясь, обветренный, с обмороженными щеками, в подпаленной у костров и «буржуек» шинели, входил, негромко постучав, в комнату Наташи.

Это были короткие, полные нежности и ласк часы свиданий. Найденов целовал жену своими шершавыми губами, советовал беречь себя, не волноваться, говорил, что все будет хорошо, что еще пройдет месяц-другой — и полки большевиков, выбитые из Хабаровска и отступившие в снега безлюдной Волочаевской равнины, где нет ни жилья, ни дорог, перемерзнут, погибнут все до единого солдата или разбредутся кто куда. Тогда белые части, разгромив главную базу народоармейцев на станции Ин, ворвутся в Амурскую область и начнут новое наступление на Забайкалье. Японские войска и, возможно, союзные державы снова помогут им в борьбе против Советов. И — на Сибирь!

Наташа говорила, что боится за него, не перенесет, если его вдруг, не дай бог, убьют, а он снова ее успокаивал, убеждая, что, пока она с ним, ничего не может случиться, он будет целым и невредимым.

Иногда Найденов оставался ночевать, рассказывал о положении на фронте, о боях, строил свои прогнозы, и все слушали его, не перебивая. А утром уходил, чтобы снова окунуться в беспокойную жизнь офицера по особым поручениям, пробираясь то в Дежневку, то в Волочаевку, которую белые превратили в укрепленный район, даже называли его новым Верденом.

Пять раз ударные белые полки покидали укрепрайон, чтобы разбить противника на равнине и открыть путь на запад. Пять раз после безрезультатных кровопролитных боев возвращались они на свои исходные позиции.

Это было невероятно, но части большевиков, неделями торчавшие в снегах на сорокаградусном морозе, не только не замерзали, но, похоже, накапливали силы, и с каждым боем сопротивление их было все яростней и ожесточенней.

Последний раз Найденов прибыл в Волочаевку с секретным пакетом шестого февраля. Он не знал точного содержания пакета, но, кажется, это был приказ о новом, решительном наступлении.

Он-то тогда не знал, что за документы были в пакете, а вот большевики, как это ни странно, были кем-то точно проинформированы об «ударе номер шесть» и предупредили события, начав штурм Волочаевки. Но все это еще было впереди, а в тот день Ижевско-Воткинская бригада, Омский и Иркутский добровольческие полки и, другие части группы войск полковника Аргунова приводили себя в порядок, возводили новые оборонительные сооружения, пулеметные гнезда, артиллерийские позиции. Десятками рядов колючей проволоки был огражден укрепрайон, множеством линий окопов, траншей, ходов сообщения.

Полковника Аргунова Найденов застал за обедом. Аргунов, крупный человек с волевым, усталым лицом, взял пакет, взглянул на замерзшего поручика и пригласил тоже пообедать.

Найденов выпил, взялся за еду. И, стараясь не слишком привлекать внимание, стал присматриваться к окружающим и особенно — к командующему.

За годы службы Найденов перевидел сотни людей с погонами полковников и генералов: умных и храбрых, подобно Брусилову; добившихся стремительного взлета, подобно молодому генералу Войцеховскому; старых служак вроде генерала Дитерихса; тупых, самодовольных, бездарных и не слишком решительных командиров полков и дивизий; откровенных карьеристов и жалких неудачников. Но Аргунов был в это время для Найденова фигурой наиболее значительной, личностью, достойной наибольшего уважения и внимания, ибо он сейчас олицетворял собой острие меча, направленного на Советы.

Многие уже сошли со сцены. Расстрелян большевиками в Иркутске адмирал Колчак, убит китайцами на пути в Пекин атаман Калмыков, казнен в Новосибирске, после пленения вместе со штабом у Ван-Курена, барон Унгерн…

Обед продолжался своим чередом. Подали куриный бульон. Был он горяч, жгуч, и от него, да еще после выпитого, разливалось по всему телу живительное тепло, и такая охватывала истома, что веки стали слипаться сами собой, появилось желание тут же, за столом, заснуть, и стоило больших усилий стряхнуть с себя сон и постараться выглядеть бодрым.

Полковник Аргунов тем временем успел изучить документы. Пока он читал, все присутствующие хранили выжидательное молчание.

— Есть новости? — спросил один из полковников, когда Аргунов отложил пакет и снова принялся за еду.

— М-да… — Командующий сам налил себе водки и залпом выпил, не поморщившись, не закусывая. А потом начал рассказывать: — В Дайрене на переговорах с японским командованием находился главком буфера Блюхер. Переговоры, надо полагать, ни к чему не привели, но Блюхер вернулся и будет руководить всеми военными операциями против нас… Нам предписывается нанести в самое ближайшее время новый удар, иначе противник успеет развернуть свежие соединения. Уже сейчас в полосе железной дороги, то есть с фронта, против нас выдвигаются пятый, шестой и Особый Амурский полки под общим командованием Покуса. Кроме того, подошли Первая Читинская и сводная кавалерийская бригады под командованием Томина. Это подвижные группы. Следовательно, они будут использованы для различного рода обходов, маневров и так далее. Нельзя сбрасывать с счета партизанские силы и особенно отряд Шевчука. Вот такая обстановка, господа… Я думаю, что правительство и военное командование буфера выдвигают против нас все, какие есть в наличии, силы. Они не так велики, но все-таки превосходят наши в количественном отношении. В связи с этим у меня есть свои соображения, и я доведу их немедленно до сведения генерала Молчанова. Кстати, поручик, — обратился неожиданно полковник Аргунов к Найденову, — вы что-нибудь слышали о письме Блюхера к генералу Молчанову?

— Никак нет, господин полковник!..

— Ну, теперь-то генерал Молчанов уж, наверное, его получил, если его читают и обсуждают даже мои солдаты и офицеры. Да, господа, — обратился он ко всем сидящим за столом, — нам бы следовало учиться у большевиков агитации, умению воздействовать на противника не только оружием. Удивляюсь только: каким образом они распространили письмо среди наших солдат? Мы ничего не знаем, а солдаты второй день читают его. Позор!

— Для меня это было полнейшей неожиданностью, но когда я узнал, то сразу же приказал взять под стражу всех, у кого листовки были обнаружены, — сказал командир Омского полка. — Двое солдат по моему приказанию были расстреляны.

— А вы уверены, что обнаружили все листовки и арестовали всех солдат и офицеров, которые читали письмо?

— Не совсем…

— А вы? — спросил Аргунов у командира Иркутского полка.

— Я впервые слышу о письме… Но я приму самые строгие меры!

— Хорошее дело. Ну что ж, поскольку командование узнало обо всем в последнюю очередь, я доведу до вашего, сведения содержание письма. — Командующий достал из кармана листовку: — Блюхер пишет генералу Молчанову следующее… Так… это несущественно… Начну вот отсюда. Он спрашивает у генерала, гм… гм… «Какое же солнце предпочитаете вы видеть на Дальнем Востоке? То ли, которое красуется на японском флаге, или восходящее солнце, гм… гм, новой русской государственности, начинающее согревать нашу родную землю после дней очищающей революционной грозы? Какая участь вам более нравится: участь Колчака, Врангеля или, гм… Унгерна? Или жребий гражданина своей революционной родины? Вы всюду твердите: и во Владивостоке, и в Хабаровске, и за границей, и в кабаках, и в храмах, и в газетах, — что боретесь за Великую Россию, за национальное возрождение ее, за раскрепощение ее от большевиков, ведущих антинациональную политику. Так ли это? Вы… конечно, знаете, что единственным, кто стоял за единство России, кто отстаивал ее от вожделений иностранных империалистических акул, была существующая в России Советская власть, которая, несмотря на тяжесть условий революционной эпохи, до сих пор ни одного клочка русской территории не отдала в цепкие лапы иностранных претендентов, не в пример русским временным правительствам, которые, как продажные сваты, обивали пороги иноземных посольств и банков… Драгоценная кровь русского народа заставляет меня обратиться к вам с последним словом. Своих слов я на ветер не кидаю…» Так, так… «Главком НРА Блюхер…»

Закончив читать, полковник Аргунов сложил листовку и спрятал в карман. Обвел всех взглядом, спросил:

— Н-ну, что вы скажете, на этот счет, господа?

— Очередная агитка, — презрительно сказал один из офицеров.

— Агитка? Может быть, и агитка. Но не обычная… Я попрошу вас, господа, сделать все, чтобы это письмо не доходило до солдат. Тех же, которые знают о нем, надо срочно изолировать, собрав в одно подразделение. Если о письме знают в наших частях, то, надо полагать, в полках Нэ-рэ-а его изучили от первого до последнего слова. В создавшейся ситуации мы обязаны использовать силу письма Блюхера с максимальной выгодой для себя.

При этих словах у Найденова сон как рукой сняло: уж слишком неожиданны были слова командующего. Похоже, они удивили не только Найденова, но и всех сидящих за столом. Полковник Аргунов обвел их взглядом и сказал, довольный произведенным впечатлением:

— Я чувствую, меня не совсем, поняли. Сейчас я все объясню и думаю, что вы согласитесь со мной. Из письма Блюхера следует, что он собирается дать самое последнее и, следовательно, самое жестокое сражение. Перспектива скорейшего окончания войны окрылит его полки. Народоармейцы будут сражаться с небывалым ранее упорством и ожесточением. Ну что ж… тем хуже для них, господа. Мы никуда не сойдем с этого места и не будем наносить упреждающего удара. Я принял это решение после долгих размышлений и анализов обстановки. Только в нем наше спасение и наши дальнейшие успехи… Я беру на себя всю полноту ответственности за этот шаг и поставлю в известность генерала Молчанова. Да, мы не выйдем из укрепрайона на равнину и не будем наносить упреждающий удар. Мы предоставим инициативу Блюхеру. Пусть его полки рассредоточиваются вдоль наших заградительных линий. На сорокаградусном морозе в окопах долго не пролежишь: ну, день, ну, два, максимум — три… Солдаты Блюхера начнут замерзать, как мухи, и он вынужден будет либо с позором отступить, либо послать полки на штурм укреплений. И тогда мы предоставим слово нашему оружию.

Взять Волочаевку, господа, ни теоретически, ни практически невозможно. Эту мысль надо вбить в головы наших солдат и офицеров! У нас достаточно боеприпасов, отличное обмундирование. У нас имеются помещения, где можно согреться и выпить на худой конец чаю, есть большое количество продуктов — и мы в состоянии выдержать штурм ровно столько времени, сколько потребуется. Но я повторяю: он не может быть затяжным. В течение трех — пяти дней мы обескровим Блюхера, и он вынужден будет отступить. Вот тогда, и только тогда, мы выйдем на равнину и начнем преследовать противника, у которого в тылу, насколько известно, нет каких-либо значительных резервов. Позади же нас стоит Поволжская бригада, части в Хабаровске, а в нейтральной зоне — японские войска, которые в случае успеха будут продвигаться вслед за нами. Я сказал все, господа. Надеюсь, теперь мой план стал понятен вам?

Присутствующие одобрили все доводы Аргунова.

Через час Найденов в сопровождении взвода кавалеристов отправился из Волочаевки в сторону Дежневки в штаб генерала Молчанова. Он вез пакет с письмом Аргунова.

Окидывая взглядом редколесную, занесенную снегом равнину, он с тяжелым чувством думал, что самой судьбе стало угодно избрать эти унылые поля местом предстоящих кровопролитных сражений. Пройдет немного времени, и зловещая тишина равнины будет взорвана грохотом снарядов, свистом пуль, треском пулеметов, предсмертными криками раненых; снега вокруг обагрятся кровью, покроются пороховой гарью, будут усеяны трупами тех, кто сейчас, сию минуту, еще жив, еще пока греется около костров, роет окопы, пьет чай, крутит самокрутки, мечтает о женах и о домашнем тепле. Завтра или послезавтра эти мечты будут оборваны осколками, пулями, шашками и штыками, леденящим душу морозом. Кто останется в живых? Кто выйдет победителем из этого ада — Аргунов или Блюхер? Белые или красные?

Чем дальше уезжал Найденов верхом по заснеженной дороге от Волочаевки, тем больше росло в нем сомнение насчет несокрушимости нового Вердена. Нет, не завидовал Найденов в этот момент ни самому Аргунову, ни командирам полков, ни офицерам и солдатам, оставшимся на Волочаевке. Он боялся признаться в этом самому себе и в то же время недоумевал по поводу своей растерянности. Что стало с ним? Куда делся его боевой пыл? Ведь раньше он, не думая о гибели, всегда рвался туда, где опасней, сейчас же почитает за счастье, что лошадь уносит его все дальше и дальше от укрепленного района…

Те же чувства владели им и на следующий день, когда он выехал из Дежневки, увозя в Хабаровск пакет с приказами генерала Молчанова. Один из них предписывал начальнику эшелона срочно привести в полную готовность все поезда и составы на случай быстрой эвакуации из города.

Когда Найденов прибыл в Хабаровск, под Волочаевкой начались первые арьергардные бои, и кровь первых убитых и раненых щедро смачивала снег и тут же застывала на жутком морозе.

Доставив пакет и получив сутки на отдых, Найденов поспешил к Наташе.

Встретила его, как и прежде, сама мадам Глушко. По выражению ее лица он сразу понял, что с Наташей что-то неладно.

— Что-нибудь случилось? — спросил он встревоженно.

— Уж и не знаю, что сказать… Похоже на схватки преждевременные. Вы пройдите к ней, пройдите, она вам обрадуется. Она все про вас вспоминает и тревожится. А я столько раз просила ее не волноваться: в ее положении переживания так вредны… Что там, за Амуром-то?

— Бои начались.

— Господи… чем это кончится? Наступают наши-то или отбиваются?

— Трудно сейчас сказать. Когда я уезжал, было еще относительное затишье.

— Господи… — повторила хозяйка, вздохнув.

Найденов скинул шинель и прошел в комнату Наташи. Лицо жены, бледное от бессонницы, отечное, поразило его. Она обрадовалась ему, но встретила какой-то виноватой, измученной улыбкой.

— Наташа, родная, что с тобой? Зачем ты волновалась? Тебе плохо?

— Сейчас — нет. Ты надолго, Вася?

— У нас с тобой целые сутки! Тебе никто не мешает?

— Нет, только тяжело быть… словно в клетке. Холодно на улице?

— Мороз страшенный.

— Ты похудел, лицо обветренно! Я так скучаю, беспокоюсь. Нет тебя — все сердце изноется. Что, думаю, он там?

— И напрасно совершенно волнуешься, Наташа. Тебе нельзя, совсем нельзя волноваться. Обещай, что больше не будешь. Обещаешь? Будь умницей, слышишь?..

Она кивнула в знак согласия и слабо улыбнулась. Потом спросила, как дела под Волочаевкой. Найденов бодро ответил, что все хорошо, Волочаевка сильно укреплена и ее трудно будет взять, и, когда он говорил это, мысленно представлял, как по равнине ползком подбираются полки противника к проволочным заграждениям, как окапываются они в снегу по всей линии фронта, как настороженно следят за ними с другой стороны заграждений пулеметчики и стрелки полков Аргунова, как сжимается до предела, готовая вот-вот лопнуть, зловещая пружина сражения…

И она действительно лопнула. 10 февраля полки Блюхера бросились на штурм укреплений. Найденову не пришлось быть свидетелем сорока восьми жутких часов штурма Волочаевки. Он оставался в Хабаровске — то в штабе, то на железнодорожном вокзале, где шла спешная подготовка эшелонов, — и знал о положении дел лишь по скудным обрывочным сведениям, поступающим с левого берега Амура. Но и по ним можно было судить, что Блюхер не отступит.

Так оно и случилось. Вечером 12 февраля Волочаевка пала. Разбитые полки Аргунова устремились в Хабаровск. Остается лишь поражаться, как это бойцам Блюхера удалось чуть ли не голыми руками прорвать проволочные заграждения, не замерзнуть всем до единого в окопах, взобраться под убийственным огнем по ледяным склонам на сопку — ценой каких сил и каких потерь удалось им вырвать эту победу!

В ночь с двенадцатого на тринадцатое стало известно, что части НРА, не атакуя Хабаровск, обходят его несколькими колоннами, чтобы отрезать с юга. Толпа солдат и офицеров, бежавших из-под Волочаевки, усилила панику. Началось настоящее бегство белых из города. С запасных путей железнодорожного вокзала уходили эшелоны в сторону Владивостока с интервалом всего лишь в несколько минут. Кругом царили суматоха и паника. Командиры частей потеряли власть над своими подразделениями. Солдаты и офицеры втискивались в первые попавшиеся вагоны, ругались, дрались, стреляли. Видеть это было страшно и стыдно…

Поняв, что теперь надо думать только о себе и о Наташе, потому что никто в этой суматохе о них не подумает, Найденов из штаба помчался к дому мадам Глушко. Он бежал, запыхавшись, проклиная все на свете, с одной мыслью: каким образом доставить ему жену на вокзал и как выбраться из города? И успокаивал себя на бегу: он сделает все, что можно, у него в каждом полку, в каждой части есть знакомые офицеры. Кое-кого из них Наташа даже лечила. Они помогут. На вокзале стоят и ждут своей очереди на движение еще много других составов. Они уедут. Надо лишь только успеть к Наташе. Надо спешить! И он бежал, бежал без остановки, поскальзываясь, падая, жадно хватая морозный воздух, опаляя грудь. Он бежал по ночным улицам, еще не зная, что никуда они с Наташей не уедут, что в тот момент, когда, под утро, последний эшелон белых покинет Хабаровск, Наташа преждевременно родит… мертвого мальчика.

Найденов часто потом вспоминал ту кошмарную ночь, крохотного мальчика — красного, с тоненькой кожицей и закрытыми глазами, так и не успевшими увидеть мир; вспоминал измученное лицо Наташи; хорошо помнил свое собственное состояние беспомощности и потерянности, сознание невозможности что-то предпринять и что-то изменить.

Утром в город вступили войска Блюхера. На улицах стояли шум и гомон.

Наташа беззвучно плакала: ей было жаль ребенка, жаль себя, жаль Найденова, который из-за нее оказался в западне, не успел с последним эшелоном…

Первой оказавшейся способной мыслить трезво и что-то предпринимать была мадам Глушко.

— По мальчонке-то не убивайтесь сильно, — сказала она. — Бог дал, бог взял. Вы еще люди молодые, все еще впереди. Будут и дети. И с остальным все образумится. Сколько уж раз власть-то у нас менялась? То царь-батюшка правит, то Временное правительство, то большевики придут, то чехи, то Калмыков, то Меркулов… Бог даст, и опять все вернется к старому. А вам надо малость переждать. Только офицерское все сменить придется сейчас же. Я вам одежку найду, не тревожьтесь.

— А может, документики какие удастся раздобыть, — поддакивал Жилин. — Мало ли нынче, после заварухи всей этой, осталось в городе солдат да офицеров? Что же, их всех стрелять, что ли, будут? Определят куда-нибудь, а то снова служить заставят. Сколько раз бывало…

— Я одного служивого в городе заприметила, — перебила хозяйка, — видно, хабаровский он: нынче, глядишь, у него бант красный на груди, завтра — мать родная! — погоны белогвардейские!

«Ну, мне-то эта роль не подходит», — подумал тогда Найденов, хотя и согласился, что офицерскую форму необходимо до поры до времени снять.

Так они остались жить в доме мадам Глушко и ожидали лучших времен.

Белые оставили Хабаровск, но у них еще был Спасск, Владивосток — Приморье и крепкий, броневой щит японских вооруженных сил. Наташа постепенно приходила в себя после неудачных родов и потрясений. Отчасти этому способствовало и то, что муж теперь был все время рядом. Найденова же удручали вынужденное спокойствие и неясность положения.

Кроме того, и он, и Наташа чувствовали, что их пребывание начинает тяготить хозяйку. Их это очень мучило. Но что они могли поделать? Бежать за границу? Но Жилин уверял, что сделать это сейчас невозможно, потому что большевики, ожидая нападения белых, усиленно охраняют всю полосу вдоль границы и задерживают всех подозрительных.

Это повергло Найденова в уныние. Он часами сидел молча, уставившись в одну точку, или, забывшись, лежал на кровати, отвернувшись к стене. Тяжело было и Наташе.

Так продолжалось до весны.

В день, когда взломало на Амуре льды, Жилин вернулся повеселевший и оживленный:

— Ну, вот и дождался я. Проснулся, ожил Амур-батюшка! Очищается дорожка моя домой! Куплю лодку, запасу провизии — и айда вниз по течению в Пермское!

Он помолчал, задумавшись, и вдруг предложил:

— А что, вашбродь, не поехать ли вам со мной? А? В Пермском места глухие. Там удобственней будет вам своих дожидаться… Придут ведь они рано или поздно! Не век, наверно, Советская власть у нас будет. Нешто японцы да американцы это допустят или генералы наши будут сидеть сложа руки? Вот я и говорю, можно будет у нас в глуши переждать. Здесь-то опасно: мало ли глаз да острых языков… Правда, в Пермском тоже жить вам не придется, но есть у меня зимовье верстах в тридцати от села. Там мои охотничьи угодья. У каждого у нас в селе такие угодья есть, вроде как свои огороды, и никто друг к другу не вторгается. Иначе смерть найдет от самострела или еще как… Конешно, скушновато покажется там вам, но опять-таки безопасно! Решайте, вашбродь… Ежели надумаете, то помогайте мне деньжонками — купить лодку да провизии. Приготовлю я все это, и денька через три-четыре поедем.

Предложение Жилина показалось заманчивым: оно сулило не бог весть, но какие-то перемены. В Хабаровске в самом деле оставаться было опасно. А в Пермском можно переждать, раз уж так все случилось… Посоветовавшись с Наташей, Найденов сказал Жилину, что согласен.

Теперь их жизнь наполнилась новым смыслом, и даже мадам Глушко стала по-прежнему услужливо-приветливой и усердно помогала в сборах.

Найденову пришлось раскошелиться. Жилин купил у кого-то добротную лодку нанайского типа — продолговатую, изогнутую в днище и с тупым носом, способную, как он сказал, поднять хороший груз и устойчивую на волне. Купил и парус, и весла — гребные и рулевые, да еще два про запас.

Когда все приготовления были закончены, в одну из тихих майских ночей они, попрощавшись с мадам Глушко, отчалили от берега. Течение подхватило лодку. Жилин отгреб подальше и только тогда сказал:

— Ну вот… теперь нам ни черт, ни дьявол не страшен. Только днем будем подальше от жилых мест держаться. Пойдем больше ночами да глухими протоками. Я дорогу знаю. Через недельку прибудем на место.

Он бросил грести и убрал весла. Лодку быстро сносило вниз, но огни Хабаровска долго еще светили в ночи. Провожая их взглядом, Найденов не думал тогда, что уезжает не на месяц и не на два, а на долгие-долгие годы…

Плыли они и в шторм, и в тихую погоду, останавливаясь лишь затем, чтобы развести костер, обогреться, приготовить обед. Найденов видел немало рек: Вятку, Волгу, Каму, Оку, Обь, Иртыш, — но Амур поразив его своими просторами, могучей, необузданной силой, мрачными, скалистыми сопками, подступающими к берегам то с одной, то с другой стороны; он поразил необжитостью, бесчисленным количеством проток, островов, заливов, среди которых было так легко затеряться, обилием рыбы и дичи, дремучестью лесов на совершенно диких берегах, цветом воды — мутновато-свинцовой в непогоду и голубой, сливающейся с горизонтом в ясные, погожие дни.

Жилин предусмотрительно обходил стороной русские селения и нанайские стойбища или, дождавшись ночи, проплывал мимо в темноте. За весь долгий путь они почти никого не встретили, если не считать несколько туземных лодок, промаячивших крохотными точками вдали. Это усиливало впечатление пустынности, необжитости. Иногда Найденову казалось, что он находится на самом краю земли: нет, не России, а вообще земли. Ему казалось, что дальше, за сопками, уже ничего нет, и, когда он говорил об этом Жилину, тот снисходительно улыбался и объяснял, что если от правого берега идти на восток, то на многие сотни километров будут снова встречаться вот такие же сопки, тайга, пади, горные речушки, мари, болота, снова сопки, и лишь только потом обозначится Татарский пролив. Найденов и без Жилина знал, что восточней Амура — Татарский пролив, а за ним — Сахалин, а еще северо-восточней — Курильские острова, дышащая вулканами Камчатка, холодная Чукотка.

Многое из того, что он видел и о чем слышал от Жилина, пока плыли они по Амуру, удивляло Найденова: и то, что река — это единственная дорога в здешних местах, и кругом на сотни верст нет ни трактов, ни железнодорожных путей, ни мостов, а одни лишь таежные тропы да проселки; что ледоход здесь начинается не так, как на Волге, то есть не с низовьев, а наоборот — с верховьев; что осенью идет из моря несметными косяками на нерест кета, но ловят ее не в Амуре, а в горных речушках, где ее бывает так много, что и шест в воду невозможно воткнуть, не задев рыбин; что в Амуре водятся, как на Волге, осетры, есть и калуги, совершенно невероятных размеров. Но больше всего Найденова поразило, что на берегу Амура, не доезжая ста верст до Пермского, есть селение Малмыж. Услышав это, он не выдержал и разбудил Наташу, спавшую под полушубком в носу лодки:

— Наташа! Ты слышишь, Наташа! Малмыж! Понимаешь? Оказывается, здесь тоже есть Малмыж!

Наташа Проснулась с трудом, села, поправила платок, поеживаясь, оглядывая звездное небо, силуэты сопок и ничего не понимая.

— Наташка! — повторял Найденов; так он называл жену чрезвычайно редко, в минуты особого возбуждения и доверительности. — Наташка! Ты слышишь? Нет, ты понимаешь? Здесь… и вдруг Малмыж!

Она знала, что для него Малмыж — это не меньше, чем для нее Кронштадт или Петроград, но уж слишком невероятным было слышать здесь о Малмыже, и в первые минуты, не разобравшись, что к чему, она испугалась за мужа, подумав, не бредит ли он или, что еще хуже, — не сошел ли с ума!

А Найденов стал упрекать Жилина за то, что тот не сказал ему о Малмыже раньше, чтобы можно было посмотреть получше село, а потом рассказал, что на Вятке есть уездный городок Малмыж — небольшой, деревянный, со спиртзаводом да небольшими мастерскими; что его имение Гоньба расположено тоже на Вятке, всего лишь в десяти верстах от Малмыжа, что он учился в этом городе в школе, часто бывал с отцом или матерью на праздниках, ярмарках, в гостях у знакомых. А вот надо ж такому случиться! Здесь, за десять тысяч верст от Вятки, есть на Амуре свой Малмыж!

— Эдак у нас по всей реке — от Хабаровска до самого Николаевска, — заметил Жилин. — Вот, скажем, наше Пермское. Энт только я один там пришлый, а остальные все живут пермяки; из Пермской губернии, значит, сюда притопали. Место им выделили. Они и обосновались, хошь не хошь, на этом месте, хотя не больно оно хорошее: тайга кругом гнилая, под раскорчевку несподручная, и хлеб не растет: болота, что с них возьмешь? А острова-то все заливные, только под покосы годны да ежели овощь садить. Вот, значит, пермяки-то здесь и обосновались, хоть и не по своей воле. А из Орловской губернии которые, те обосновали, значит, Орловку, из Тамбовской — Тамбовку… И Елабуга здесь есть, и Вознесенское, и Троицкое… Ну, а ваши-то, малмыжские, стало быть, на память вечную по-своему назвали село, как все делали. Мимо ваших земляков, значит, проплыли. Вот оно как!

Найденов пытался понять, что же привело его вятичей, равно как и орловских, тамбовских, пермских мужиков, почти на самый край земли. Что заставило их двигаться с запада на восток, идти пешком год, два, три, идти со своим скарбом, с детьми, с узлами, котомками и посохами? Неужели они не понимали, что уходят навсегда с земли своих предков? Неужели же не мучила тоска по малмыжским полям, по берегам Вятки? Неужели они не испытывали страха перед расстояниями, перед таежной дикостью? Не боялись быть оторванными от всего мира? Что же, что же их вело сюда, этих мужиков, баб и детишек? Безземелье? Тяга к воле? Как они начинали здесь жить, на Амуре, не имея ни кола ни двора? Как выжили? Сами ли они догадались, или кто надоумил их назвать свои села по имени родимых мест?

Лодку несло вниз по течению. Гуляла небольшая волна. Жилин сидел на корме с рулевым веслом в руках и молча курил. Наташа успокоилась, притихла под полушубком: легкая качка быстро усыпила ее. А может, она вовсе и не спала, а только делала вид, что спит, решив оставить мужа наедине с мыслями. И чем дальше Найденов думал, тем больше ему казалось, что в этом движении народов с запада на восток заложена какая-то огромная неведомая сила, по своей безостановочности и могучести чем-то напоминавшая течение амурских вод…

И еще одно сравнение, помнится, пришло к нему тогда ночью в лодке. Когда-то, мальчишкой, Найденов в сенокосную пору нередко наблюдал, как крестьяне вывозили с лугов сено. Его укладывали вилами на телегу, утаптывали, обчесывали воз, снова накладывали.

Но это был еще не воз: он при малейшем движении мог упасть, развалиться. Чтобы этого не произошло, крестьяне брали бастрик — тонкое, длинное бревно — и с его помощью веревками утягивали сено. Теперь это был воз. И Найденов подумал: не был ли этот многолетний пеший путь тысяч мужиков, баб и ребятишек через степи, горы и болота чем-то вроде этого бастрика, которым увязаны в один воз огромные пространства России?

А для чего он, Найденов, шел пешком, ехал верхом, в теплушках, бронепоездах, в штабных и госпитальных вагонах по бескрайним просторам от Карпат до Владивостока? Теперь вот плывет по Амуру в лодке, чтобы сделать для себя открытие, что есть на Амуре, так же, как и на Вятке, свой Малмыж? От этих мыслей становилось так больно, что лучше было вообще не думать, и Найденов все смотрел и смотрел в тяжелые, мутные волны или в нависшее, такое же тяжелое и мутное небо. Только это и было близко, все остальное далеко. Страшно далеко…

Дом Жилина, потемневший от времени, был сработан грубо, как и все дома Пермского, с низким, прокопченным потолком, с русской печью в большой кухне, маленькой спаленкой.

В этой спаленке жили Найденовы первые недели после того, как поздней ночью, тайком приплыли в Пермское. С одной стороны от кухни ее отгораживала печь, с другой — грубо оструганные некрашеные доски. В комнатушке стояла самодельная деревянная кровать с периной, пуховыми подушками и старым ватным одеялом. Вместо половика на полу лежала пропыленная медвежья шкура. В единственном окне был виден Амур, крутобокая Эканьская сопка, на левом берегу — осинник, а еще дальше — острова. Сколько дней и вечеров провели они у этого окна, глядя на Амур и привыкая с тоскливым чувством к своему новому житью-бытью, сколько слез было пролито Наташей, сколько слов утешения высказал Найденов ей здесь, у этого окна! А надежда все-таки брезжила, словно солнце сквозь туман.

Но чем дольше жили они потом на зимовье Жилина, тем призрачней становилась надежда на возвращение белых армий. В середине октября 1922 года до Пермского докатилась весть о том, что НРА штурмом взяла Спасск и захватила там в плен штаб генерала Молчанова. А еще позже стало известно, что часть белых войск через перевал Барабаш ушла в Корею, а другая — под прикрытием японцев эвакуировалась на кораблях из Владивостока. К концу октября и Япония вывела из Приморья свои дивизии.

А хуже всего было Наташе. Ей уже все надоело в тайге. Все опостылело. Найденов-то хоть изредка, но выбирался в Пермское, к Жилину, гостил у него день-два. А Наташа ни разу за эти годы не покидала зимовья, никого не видела, кроме Жилина, который каждую зиму приезжал на месяц-полтора охотиться в своих угодьях.

Впрочем, нет. Однажды… Да, однажды ей пришлось увидеть человека.

Это произошло месяца через три после того, как они обосновались в зимовье. Шла к исходу осень, и пора было подумать о заготовке дров на долгую зиму. Это не составляло труда: надо только ближе подтащить к землянке сушняк, которого было полно кругом, затем перерубить и уложить в поленницы. Вот этим они и занимались в тот день, когда Найденов вдруг ощутил, что возле землянки они не одни с Наташей, а есть кто-то еще, и он, этот чужой, откуда-то из укрытия неотступно следит за ними… Найденов сразу почувствовал на себе этот взгляд, стал беспокойно озираться по сторонам, а Наташа, занятая работой, пока ничего не замечала. Ничего не говоря жене, Найденов украдкой, но с обостренным вниманием оглядывал окрестные кусты, склоны, сопки, камни, деревья… Беспокойное ощущение, что за ними кто-то наблюдает, не исчезало. И это был не зверь. Найденов кожей чувствовал взгляд человека. И вдруг он заметил, как за дальними лиственницами что-то мелькнуло и исчезло!

— Наташа… Наташа… — позвал он сдавленно. — Иди сюда!

Она подошла, глядя непонимающе.

— Иди сюда, Наташка, — повторил он и, схватив ее за руку, потащил за собой.

Она ничего не понимала, но повиновалась беспрекословно, и, когда он приказал нагнуться, она нагнулась и, когда он побежал, побежала она.

— Быстро в землянку! — теперь уже почти кричал он. — Да быстрее же!

Наташа кинулась в открытую дверь, а Найденов, вбежав следом, мгновенно захлопнул дверь, задвинул засов. Затем схватил винтовку и, передернув затвор, достал патроны в патронник.

— Уйди от окна! Подальше!

Бледная от испуга Наташа забилась в самый дальний угол.

В лесу было тихо, никаких подозрительных звуков не слышно.

Найденов осторожно открыл дверь и выполз по ступенькам во дворик, обнесенный невысоким бруствером из дерна: Жилин сделал его, чтобы оградить дворик от вешних вод и дождей. Теперь это было хоть и ненадежной, но все-таки защитой от пуль. Найденов подполз к брустверу, положил на него винтовку и цепко огляделся по сторонам. А в голове лихорадочно билось: кто это? кто? кто? Жилин? Но ему сейчас нечего здесь делать, и он пришел бы открыто. Может, Жилин выдал, привел чекистов? Нет, эти бы не церемонились, да и Жилину нет резона его выдавать: он может пострадать сам… Кто же это? Случайный охотник? Почему же он скрывается? Выжидает удобного момента для нападения? Но он мог напасть на них с Наташей уже давно, пока они таскали сушняк…

Так, молниеносно перебрав все предположения, лежал Найденов за бруствером минут пять — десять. Но они показались целой вечностью. Вокруг по-прежнему царила тишина, безлюдье. Он еще и еще раз внимательно, метр за метром, оглядел склоны сопок. Никого не видно.

«Неужели почудилось?» — спросил он сам себя, вытирая рукавом холодный пот. Нервы немного успокоились, улеглась дрожь. Захотелось курить. Он полез было в карман и вдруг замер: чуть правей того места, где он впервые увидел мелькнувшую тень, шевельнулся куст. И тут же он приметил человека с винтовкой, который от куста перебежал к соседней пихте и спрятался за ней.

«Что делать? Окликнуть? Или сразу стрелять? А вдруг он не один?.. Нет, стрелять не надо. Это всегда успеется…»

Человек, перебегая от дерева к дереву, постепенно приближался к небольшой поляне перед землянкой. За последним деревом он замер, видимо не решаясь выйти. Замер и Найденов, прицелившись. Наконец незнакомец вышел из-за пихты и, сделав несколько шагов, остановился, опираясь на винтовку. Теперь Найденов видел его отчетливо. Был он худ, оборван, изможден. Скулы заострились, губы распухли, давно не стриженные волосы слиплись. Глаза лихорадочно блестели. В изодранной в лоскуты одежде трудно было узнать френч и галифе, но все-таки это была офицерская форма, хоть и без погон.

Незнакомец нерешительно огляделся — теперь он был совсем не защищен, далеко от первых деревьев, за которыми мог бы скрыться от пули, — но все-таки сделал шаг к землянке.

— Стой! — громко крикнул ему Найденов.

Незнакомец покорно остановился.

— Брось винтовку!

Пришелец с усилием откинул от себя оружие и, лишившись опоры, еле удержался на ногах. Его качало, как былинку.

— Ты один? — опять грозно крикнул Найденов.

— Один…

— Кто ты и что тебе надо?

Незнакомец покачнулся и, не видя Найденова, а лишь слыша его, протянул в сторону землянки свои худые руки и сказал слабым, прерывающимся голосом:

— Соли мне… соли! Ради бога!.. Соли и спичек…

— Подойди! — приказал Найденов.

Тот покорно пошел к землянке, заплетаясь ногами, но тут же упал: силы оставили его. Это было как нельзя кстати: Найденов мог теперь спокойно выйти из укрытия и проверить, нет ли у незнакомца еще какого-либо оружия. Пришелец был без сознания. Найденов проверил его карманы, перевернул на спину. Китель на нем был весь порван, осунувшееся лицо заросло щетиной. Сапоги развалились, подошвы отстали, и были видны сбитые в кровь пальцы.

Найденов позвал перепуганную насмерть жену. Вдвоем они без труда внесли истощенного и легкого, как ребенок, незнакомца в землянку. Наташа смочила холодной водой его лицо. И, едва очнувшись, человек стал по-детски всхлипывать и бормотать:

— Соли, ради бога… Умираю без соли…

Наташа налила в кружку мясного бульона и поднесла к его губам. Найденов приподнял ему голову. Незнакомец, стал жадно пить, клацая по кружке зубами. Его трясло. Выпив кружку, он жалобно посмотрел на Наташу, прося глазами: «Еще!»

— Пока хватит. Иначе будет плохо, — сказала Наташа.

— Вы кто? — спросил Найденов пришельца.

— Гусев… Иван Сергеевич Гусев.

— Как вы здесь оказались?

Незнакомец посмотрел на хозяев землянки глубоко запавшими глазами и вдруг заплакал. Потом сквозь слезы проговорил:

— Все… Нет у меня больше сил, не могу… Нас было много, нас было девять человек… Теперь я один, один в тайге, страшно! Соли нет, спичек нет! Патронов всего три… Страшно!.. Я больше не могу!.. Сдайте меня властям. Я — белый офицер, штабс-капитан Гусев, Иван Сергеевич Гусев… Отведите меня к людям…

— Штабс-капитан, говорите?

— Да.

— Разбиты?

— Да. Бойко-Павлов…

— И все это время в тайге?

— Да…

— Понятно.

— Простите, — сказал жалобно капитан. — Я не знаю, кто вы, но я вам благодарен. Я снова разговариваю с людьми. Боже мой, какая жуткая это вещь — одиночество! Простите… Мне стыдно просить, но… налейте еще хоть два-три глоточка… Так хочется есть!

— Вам много нельзя, — сказала Наташа, но налила ему еще чуть-чуть бульона и дала небольшой ломтик хлеба. Как ни старался Гусев сохранять достоинство и есть не спеша, это не удалось. Наташа сочувственно вздохнула и отвернулась.

Охмелев от еды, Гусев уснул. Он спал больше суток, а когда проснулся, снова набросился на пищу. Найденов дал ему бритву, штабс-капитан сбрил свою щетину и стал выглядеть моложе. Ошарашенный неожиданной встречей с людьми, да еще с такими, которые помогли, обогрели и накормили, штабс-капитан стал суетливо помогать Найденову таскать валежины и все говорил, говорил, поглядывая на него благодарными глазами. Наташа отыскала для него старые, но еще крепкие, сносные брюки, рубаху, носки. Нашлись и сапоги, хоть великоватые, но зато с целыми подошвами. Штабс-капитан много рассказывал о себе и ничего не расспрашивал о них, и Найденов нередко задавал себе вопрос: догадывается пришелец, кто они такие, или нет?

Кончились запасы мяса, и Найденов предложил Гусеву пойти на охоту.

Наташа долго глядела вслед, пока охотники не скрылись в частом березняке на склоне сопки. Потом вернулась в землянку, закрыла дверь на прочный засов. Она частенько оставалась одна. Вначале пугалась, со страхом прислушивалась к каждому шороху, к каждому скрипу за дверью, потом привыкла, уже не боялась ни завывания ветра в кронах деревьев, ни треска сучьев.

Пришелец вызвал в ее душе целую бурю чувств и мыслей. Зародилась маленькая надежда. Гусев был растерян и подавлен, но пройдут дни, и он, отдохнув, воспрянет духом, обретет мужество и способность трезво мыслить. Вдвоем мужчины, конечно же, что-то предпримут, придут к какому-то спасительному решению. Вдвоем им будет легче. И, может быть, тогда… Кто знает, может быть, тогда они, наконец, покинут эти глухие леса. Мысли о том, что вся ее жизнь пройдет в этой землянке, Наташа не допускала и потому ждала возвращения охотников с несвойственным ей нетерпением.

Но в землянку Найденов вернулся один — мрачный и подавленный.

— Вася, а где он?

Найденов ответил не сразу.

— Где он, Вася? — переспросила жена испуганно.

— Я выгляжу далеко не рыцарем, Наташа… — сказал он глухо. — Но я не мог ни вернуться с ним, ни отпустить его. Ты ведь видела — он почти сумасшедший… Я не мог доверять ему. Я боялся за тебя и за себя. Троим нам никак нельзя было жить, Наташа… А отпустить… Вдруг бы он выдал нас? Неужели ты бы хотела, чтобы сюда нагрянули чекисты?

Она долго не могла прийти в себя и успокоиться, не могла скрыть слез. Ей было жаль этого истощенного штабс-капитана. Нет, это была не только жалость. Потрясение от рухнувших надежд, от страшной жестокости мужа — вот что испытала она.

— Наташа… Слышишь? Не думай обо мне плохо… Все эти дни, что он жил у нас, я ни одной минуты не чувствовал себя спокойно. Я не мог спать по ночам: все казалось, что он что-то замышляет… У меня не было иного выбора, понимаешь? Не бы-ло!

Жена не сказала ему тогда ни одного слова — ни в обвинение, ни в оправдание, — но Найденов чувствовал, что она долго не могла в душе простить ему убийства.

Шли годы. Постепенно этот случай забылся, они никогда не вспоминали о нем. Но Наташа так больше никого и не видела, кроме Найденова и изредка — Жилина.

После того почти счастливого дня, когда Найденов принес известие о конфликте на КВЖД, они с Наташей долго ждали Жилина. Ждали новых известий, но прошло десять дней, двадцать… Прошел месяц. Жилин не появлялся. В ожидании его они строили различные планы и предположения, обсуждали конфликт на КВЖД с разных сторон, но чем дольше не было Жилина, тем более нереальной казалась надежда на лучшее. Наконец Найденов не выдержал и сам отправился в Пермское.

Лучше бы он не делал этого. Тогда бы еще жила вера в перемены, легче было бы коротать время в землянке… Но он пошел и сам ускорил крушение надежд.

Жилин был хмур, неприветлив, почти груб. Сначала он рассказал все, что слышал, потом отдал и газеты. И Найденов прочел, что китайская Сунгарийская флотилия разбита, что адмирал Шен попал в плен, что маньчжурское правительство запросило мира — конфликта, стало быть, больше нет…

— Вот какие дела, вашбродь… — развел тогда руками Жилин. — Трудно угадать все наперед.

Удрученный, расстроенный, обескураженный, возвращался Найденов обратно в горы с мешком продуктов за плечами. Жилин на этот раз и не подумал хотя бы ради приличия отказаться от уплаты. И еще Найденов заметил, что Жилин так же, как мадам Глушко когда-то, своим видом и отношением дал понять, что все заботы о Найденове и Наташе тяготят, приносят массу дополнительных забот, переживаний. Нет, не порывал с ними, и Найденов понимал, что, пока у него есть чем платить, пока сохранились золотые рубли и драгоценности, остатки от щедрого подарка Ариадны Федоровны к свадьбе, остатки личных сбережений Найденова, Жилин будет помогать. Но все это потихоньку, но неумолимо таяло.

Со временем в загребущие руки Жилина перешло все: золото, деньги, драгоценности. В муку, соль и спички превратились даже обручальные кольца, даже золотые часы — подарок адмирала Колчака…

И вот настал момент, когда они с Наташей остались без ничего. Жилин их обобрал до последней золотинки, до последней копейки. Найденов вынужден был униженно просить Жилина дать ему продукты и товары в долг. Мужик долго чесал бороду, хмыкал, крякал, но все-таки дал все, что просил Найденов. Правда, сказал при этом угрюмо: «Как хотите,, вашбродь, но это — в последний раз. Вы мне тоже за так ничего не делали…» Эти слова подействовали, словно ледяная вода. Найденов еле сдержался, чтобы не прибить на месте эту неотесанную мерзость, но пришлось взять себя в руки.

— Я же верну сполна! Я за все уплачу, понимаете? В три раза дороже! Придут наши, и все изменится, понимаете?

— Кто его знает, придут они или нет, — со вздохом сказал мужик. — Знать, крепко Советская власть становится на ноги, ежели в такой глуши, как наша, новые города задумывает строить.

— О чем это вы?

— Так недавно начальство большое к нам приезжало: будто бы аж из самой Москвы. Все ходили, рядили, спорили. Берег Амура от Мылкинского озера до Дземог осматривали и в глубь лесов до самых сопок ходили. Ну, и кому-то из нашенских, вроде как бы мимоходом, сказывали, что скоро весело будет-де у нас, что будут на этом месте город большой строить. Вот ведь как Пермское-то угадало!.. И места вроде бы гиблые, болотистые кругом… Но вот равнина наша начальству приглянулась. Один-то из них, как цыган, бородатый и пронзительный глазами. Я фамилию его даже запомнил — Гамарник. Так вот, вашбродь, ежели город начнут строить, что же от Пермского останется? Снесут село, выходит. Или в другом месте дома построят, или убытки сельчанам возместят, как думаете?

«Черт побери… лишь только этого и не хватало», — подумал тогда Найденов.

И, как бы читая его мысли, Жилин заметил:

— Надо бы вашему благородию подальше от греха податься. Чего тут ждать? Ненароком разнюхают — и вам тогда несдобровать, да и мне. Мне-то этот город тоже совсем не с руки. Я шум не люблю. А мест еще диких хватает. Здесь ведь и рыбу, наверно, переведут, и зверя. Так вот я задумал податься отселя. Да и вам советую.

На этом они расстались. Найденов решил выждать, не торопиться. Но слухи оправдались. Весной тридцать второго года на берег Амура у села Пермского в самом деле высадилась первая партия строителей. И тут же на берегу вскоре вырос палаточный городок, появились землянки. День и ночь дымили костры. Бродя поблизости в тайге и принюхиваясь, словно зверь, к запахам этих дымов, Найденов испытывал угнетающее чувство тревоги и беспокойства. Он долго не решался войти в Пермское. А когда нужда все-таки заставила его преодолеть страх, к своему удивлению, заметил, что никто на него не обращает внимания и что он, по сути дела, никому не нужен.

На стройку приехала в основном молодежь, кругом стоял шум и гам. Одни таскали бревна, другие кололи дрова, третьи копали углубления для землянок. Кругом суета, движение, лязг лопат, громкие голоса, смех. А он был один… Он был никому не нужен.

Жилина в этот день Найденов не нашел. Он куда-то исчез из Пермского. Поэтому впервые за долгие годы пришлось вернуться с пустыми руками и довольствоваться скудными запасами сухарей и остатками сахара. К счастью, в мясе и рыбе нехватки не было почти никогда.

И все-таки, как ни странно, стало легче. На стройке нарасхват раскупали свежее мясо, черемшу: свирепствовала цинга. Найденов знал, где растет эта пахнущая чесноком трава. Они с Наташей собирали ее, вязали в пучки, и он продавал черемшу на стройке, а на вырученные деньги покупал продукты. Его, очевидно, принимали за жителя какого-нибудь окрестного села.

Он не раз комкал в глухой злобе вырученные деньги, понимая, что бессилен перед будущим. Найденов иногда подолгу бродил по городу, хмуро вглядываясь в лица. Эти люди в красноармейских шлемах, в фуфайках, ободранных ботинках… Такими он представлял тех, которые взяли чуть ли не голыми руками в двадцать втором Волочаевскую сопку, таких видел еще раньше: они форсировали Вятку, били белых. Найденов не понимал их и ненавидел, хотя и продавал им черемшу. Он был уверен, что эти фанатики долго не продержатся в своем городе шалашей и палаток: либо перемрут от цинги, либо разбегутся кто куда, побросают свои тачки и лопаты. Но прошел год, второй… Найденов часто видел, как к обрывистому берегу возле старого села Пермского причаливали пароходы. Сходили, на причалы новые и новые толпы молодежи. Откуда они брались? Казалось, им не будет конца. Появлялись еще палатки, больше становилось рубленых двухэтажных домов, а кое-где уже поднимались из котлованов и кирпичные здания. Прорезались в тайге первые улицы с деревянными тротуарами. На Брусчатке — так назывался один из кварталов — сделали танцплощадку, и там по вечерам играл духовой оркестр, тренькали балалайки, слышался за березами смех, звучали незнакомые песни и частушки.

Возвращался Найденов в тайгу усталый и мрачный. Наскучавшись, жена встречала его, осторожно заговаривала, ловила взгляды. Он выкладывал покупки, односложно отвечал, потом вдруг взрывался:

— Мужичье! За что берутся? Переделать мир? Еле отмылись… Что они понимают, Наташа? Мало, мало я ставил их к стенке! Мало!

Жена умолкала, становилась задумчивой, взгляд тускнел. Ее тонкие пальцы тихонько касались конфетных этикеток с непривычными названиями фабрик «Красный пролетарий», «Большевичка», «Коминтерн», перебирала отрезы ситца, газетные страницы с непонятными лозунгами. А Найденов продолжал выискивать в газетах свое, убеждал жену, что в мире все идет к каким-то огромным изменениям, и они будут явно не в пользу большевиков: Советский Союз один на всей планете. Сторонников у него нет. Большевики не настолько окрепли, чтобы противостоять всем мировым державам, силы которых растут с впечатляющей быстротой. Здесь, на Востоке, милитаристская Япония, в Италии пришел к власти фашист Муссолини, в Германии — Гитлер. Эти страны вооружаются, и Гитлер вряд ли будет ходить в обнимку со Сталиным. Не испытывают любви к большевикам ни Англия, ни Франция, ни Америка. У поляков, румын свои территориальные счеты с красными. Уцелевшие силы русского белого движения в эмиграции, наверное, учли горькие уроки прошлого. Земной шар сейчас похож на колоссальную мину с часовым механизмом. Стрелки часов этой мины неумолимо приближаются к исторической вехе, и эта веха во времени находится не так уж далеко!

Наташа молча слушала и, кажется, соглашалась с ним, но все чаще эти пламенные речи при свете тусклой, оплывающей свечки казались ей бредом. Она страшно устала от одинокой жизни в зимовье. Муж никогда не брал ее с собой ни в Пермское, ни позже — на стройку. Он всячески внушал ей, что выходить на люди опасно, что его-то принимают за бобыля-таежника, а вот когда заприметят с женщиной, то могут ненароком и поинтересоваться однажды: кто они такие и откуда? Он говорил так, а сам знал, что опасался другого, в чем боялся признаться даже самому себе.

Недавно, поймав Наташин умоляющий, отчаянный взгляд, Найденов понял, что эта весна может стать для нее последней. Ему стало жутко. Он боялся даже мысли об одиночестве, но видел, как таяла и чахла на глазах Наташа, и не смог устоять, когда она робко, без всякой надежды проговорила: «Вася… можно с тобой в город, а? Всего один раз, один-разъединственный… И больше уже все, не буду. Вася…»

— Ну ладно, — сказал Найденов после глубокого раздумья. — Завтра.

У жены на щеках проступил румянец и вырвался глубокий вздох.

И вот теперь с утра шли они по тайге в сторону Комсомольска и остановились на ночевку. Жена спала, а Найденов сидел, поддерживая огонь костра. Утром они позавтракают и по равнине тронутся в путь. Это будет уже первое мая 1937 года. В городе праздник, и надо успеть на него. Он не случайно выбрал, этот день: в праздничной сутолоке легче затеряться, больше шансов остаться незамеченными. В этом он убедился давно, еще в тридцать третьем году, когда случайно оказался свидетелем закладки судостроительного завода.

Он помнит тот солнечный июньский день, когда и леса, и небо, и все было наполнено жизнью, свежими запахами листвы, безмятежным пением птиц. Он и раньше видел праздники в новом городе, но в тот день все было необычно. Найденов смешался с толпой, постарался подойти как можно ближе к трибуне. Это ему удалось не без труда. В час дня у трибуны появились руководители стройки. И здесь Найденов впервые увидел командарма Блюхера. Он был так близко, что Найденов мог, почти не целясь, убить его из пистолета. Но пистолета не было. Впрочем, если бы и был, он вряд ли стал бы теперь стрелять, ибо это уже ничего не могло изменить, стало бы только причиной гибели самого Найденова, а значит, и Наташи. Он мог только пристально вглядываться в крупное, полноватое лицо командарма, словно собираясь запомнить на долгие годы. Глухая злоба, чувство собственного бессилия и одиночества давили грудь.

Митинг закончился, и толпы людей устремились нестройными колоннами к берегу Силинского озера. Словно увлекаемый бурным потоком, пошел туда и Найденов. Ему совсем не была интересна эта закладка. Найденова поражала какая-то необъяснимая монолитность огромной толпы, те незримые нити, которые связывали этих людей. И он начинал смутно понимать, почему так было трудно сражаться в двадцатых годах с полками Блюхера. Эти люди твердо знали, чего хотят, — и перекраивали мир по-своему.

С тех пор прошло четыре года. И за эти четыре года многое изменилось в Комсомольске.

Только жизнь Найденова не менялась. Более того — теперь он страшился перемен. О будущем он старался не думать, предпочитал оглядываться на прошлое, терзая себя этими воспоминаниями, но не в силах отказаться от них.

Какой огромной лавиной обрушились на них события вскоре после того, как они обвенчались с Наташей! Как все стало потом рушиться, ломаться, крошиться, словно в гигантской мельнице, и казалось, что не будет конца жестоким ударам судьбы и тяжким испытаниям, думал Найденов.

Они праздновали свадьбу в особняке Ариадны Федоровны. В числе почетных гостей на ужине был и полковник Уорд. А потом Найденов уехал со своим полком, когда красным удалось расчленить группировки Каппеля и Войцеховского, оттеснив одну на Северный Урал, а другую в казахские степи, и большевики устремились в Сибирь. Вскоре красные захватили Омск. Об этом Найденов узнал уже далеко за Иркутском, медленно продвигаясь на восток в одном из эшелонов штаба дивизии. Где-то впереди на сотню километров ехала со своим госпиталем Наташа.

Трудно было представить что-то кошмарней, чем путь от Омска до Иркутска. Это была поистине дорога смерти. В Сибири хозяйничали партизаны. Они устраивали засады, разбирали пути, выводили из строя мосты, нападали на железнодорожные станции. Начальнику Омского гарнизона генералу Матковскому все трудней и трудней становилось пресекать действия этой народной армии, хотя ему были даны лучшие белогвардейские части, и одну из карательных групп — 43-й и 46-й полки, полк егерей и полк голубых улан — возглавлял он сам. Еще одна группа, в состав которой входили полк черных гусар, казачий полк, группа атамана Анненкова и другие части были объединены под командованием генерала Евтина. По алтайской дороге беспрерывно курсировали бронепоезда «Степняк», «Сокол» и «Туркестан». Но, несмотря на это, партизаны день ото дня наращивали силу своих ударов и однажды чуть не захватили в плен самого генерала Матковского, который лишь чудом спасся на автомобиле.

Уходящие из Омска поезда продвигались от станции к станции чрезвычайно медленно, потому что движение шло только по одной левой колее. Правая же на всем протяжении от Омска до Новониколаевска была сплошь забита стоящими друг за другом эшелонами. Одни из них были загружены оборудованием, вывезенным с уральских заводов, другие — оружием, боеприпасами, в третьих лежали трупы, сложенные в товарных вагонах и на открытых платформах аккуратно, как штабеля дров. Это были умершие от ран и тифа солдаты армии Колчака, беженцы, не выдержавшие тягот трудной дороги. Эти эшелоны стояли на всем пути от Омска до Новониколаевска вереницей — от горизонта до горизонта… Всех, кто умирал или заболевал тифом в поездах, идущих на восток по левой колее, солдаты-санитары или беженцы перегружали во время остановок в эти мертвушки на колесах. С пленными красноармейцами, партизанами, всеми сторонниками Советской власти вообще не церемонились. Их везли в вагонах смерти и по пути кололи штыками, рубили шашками, стреляли и выкидывали прямо на насыпь. Это было жуткое зрелище — бессчетное число изуродованных, скрюченных трупов, встречавшихся на всем огромном пути от Омска до Новониколаевска. Но потом Найденов привык, стал равнодушно смотреть на мертвецов и даже не замечал их.

Трупы лежали в эшелонах по правой колее, а живые: отступающие полки, дивизии, корпуса, солдаты, офицеры, генералы, купцы, князья, промышленники, шулера, адвокаты, попы, актеры, владельцы лавок, бань, публичных домов, семейные, холостые — вся разноликая, огромная людская река ринулась, как по руслу, по одной-единственной колее на восток, и это русло не могло вместить в себя весь поток сразу. Возникали пробки, заторы, задержки, вспыхивали ожесточенные споры, драки, даже бои за право уехать раньше других.

Особенно вызывающе стали вести себя чехи. Они останавливали эшелоны беженцев, задерживали поезда с войсками Колчака, расчищая для себя путь, и даже сам адмирал в связи с этим продвигался со своим штабом и золотым запасом России куда медленней, чем следовало бы.

Наташа выехала из Омска с госпиталем, когда еще не было устрашающих заторов.

Найденова в тот день в Омске не было. Вернувшись, он узнал обо всем уже от Ариадны Федоровны. Тетушка всплакнула и подала ему письмо от жены.

— Вы-то могли, Вася, на нее подействовать: ведь вы же ее муж… Зачем вы-то ей разрешили? Что-то с ней теперь будет?

— Мне кажется, под флагом милосердия она будет в большей безопасности, — ответил он. — К тому же есть все основания полагать, что Омск рано или поздно будет оставлен. В штабе ставки все упорней ходят слухи, что адмирал склонен к мысли остановить большевиков на Оби, на линии Новониколаевск — Томск. Армии отступят туда. Значит, мы с Наташей будем там, вместе.

Ариадна Федоровна использовала все связи с генералами и полковниками штаба ставки, и Найденова послали в Иркутск с пакетом на имя генерала Сычева. Это было хорошим пропуском, но все равно Найденов выбрался из Омска лишь на третий день, двигаясь то с чешскими поездами, то с эшелонами белых полков, в зависимости от того, какой эшелон первым прорывал пробку на очередной станции.

В Новониколаевске и в Иркутске госпиталя не было. Найденов навел в комендатуре справки и выяснил, что его отправили в Восточное Забайкалье, где скопились довольно крупные силы каппелевцев и войска атамана Семенова. Так он на время потерял Наташу и встретился с ней много месяцев спустя во Владивостоке, куда госпиталь попал через Китай. Этот же путь проделал и Найденов с остатками белых войск, большая часть которых погибла под Красноярском, Иркутском, в минусинских лесах и под Читой.

Но это произошло позже, а тогда, когда он вез пакет и разыскивал поезд Наташи, роковые события еще только начинали развиваться. Но, начав, неслись со стремительностью горного обвала.

Найденов наблюдал все это с угрюмостью отчаявшегося человека. Что он мог сделать в этом не поддающемся контролю и осмыслению аду? Ничего. Как ничего не мог уже сделать сам Колчак: ни вдохнуть новые силы в огромную армию, ни организовать оборону, ни остановить принявшие ужасающие размеры зверства, чинимые атаманами, чехами, казаками над мирным населением сел и городов Сибири, Забайкалья и Дальнего Востока. Все вышло из-под контроля, все расстроилось, разладилось, четкая военная машина превратилась в дикую, необузданную свирепую орду. Чтобы вернуть ей прежнее обличье и прежнюю организованность, нужна была остановка, передышка, реорганизация. Но на это уже не хватало ни сил, ни времени.

15 января 1922 года золотой эшелон прибыл в Иркутск. Чехи после переговоров согласились передать верховного правителя эсеровскому политцентру, который взамен пообещал беспрепятственно пропустить их эшелоны на восток…

…Они вскипятили чай, позавтракали и снова собрались в дорогу. После сна Наташа чувствовала себя отдохнувшей и бодро шла рядом с Найденовым. Да, это была их пятнадцатая зимовка. За ней пришла весна. Шагая с женой по бурелому, вдыхая настоянный на лесных запахах воздух, Найденов чувствовал приход весны всеми клетками. Вместе с тем его сдавливало, как обручем, от предчувствия чего-то непоправимо тяжелого. Что бы это значило? Может быть, всему виной была бессонная ночь? Может быть, он напрасно согласился? Что же его беспокоило? Он шел, размышляя, и не находил окончательного ответа.

Через два часа они миновали труднопроходимую падь и поднялись по склону на вершину сопки, с которой открылись широкие виды на бескрайние просторы поймы Амура, на равнину, убегающую от гряды сопок к самому берегу реки. От нее дохнуло прохладой, но на вершине сопки было по-весеннему солнечно. Когда они вышли на вершину, косматую от прошлогодних сухих трав, и остановились, Наташа замерла, не в силах ни произнести слова, ни шевельнуть руками, прижатыми к груди: так велико было волнение, и Найденов это видел и понимал ее потрясение. В двадцать втором году, перед тем как уйти в тайгу, они тоже стояли на этой сопке. Отсюда она в последний раз долго смотрела на лесную приамурскую равнину, смотрела до тех пор, пока Жилин не сказал не слишком тактично, что пора идти, а то придется ночевать где-нибудь в мари. И еще он тогда сказал, вроде как бы успокаивая, что не на век же они уходят, а до поры до времени, стало быть, и переживать сильно не надо. А вышло вот наоборот…

И вот теперь, пятнадцать лет спустя, Наташа стояла на вершине той же сопки, глядела на равнину и не узнавала ее…

Сразу под сопкой, огибая озеро, извивалось в редколесье железнодорожное полотно. Пятнадцать лет назад его не было. А дальше, ближе к Амуру, который еще не освободился ото льда и сверкал на солнце яркой белой лентой, родились кварталы нового города. На большом прибрежном пространстве не было привычной взгляду тайги. Была обширная площадка, просеки, дороги, улицы, были заводские корпуса и высокие дымящиеся трубы. Но это был город, которого раньше не существовало. Наташа хорошо помнила, как сразу за Пермским начиналась заболоченная тайга. Она шла по ней чуть ли не по колено в воде. Тайга пугала ее своей неприветливостью, сыростью, мрачностью. Сейчас на этом месте стоял город…

— Ну вот, — сказал Найденов, переводя дыхание. — Там внизу есть ручей. Спустимся, передохнем и переоденемся.

Она стояла, подавшись вперед. Глаза широко раскрыты. Ресницы вздрагивали. Часто-часто поднималась и опускалась грудь. Квадратики кварталов неудержимо манили к себе.

Ручей был удивительно чистый. Наташа сбросила фуфайку и брюки, умылась, повязала волосы косынкой, надела кофту, короткую юбку и застыдилась обнаженности своих ног.

— Там носят еще короче, — заметил он, ревниво окидывая взглядом жену. — Но мы — не из деревни, Наташа, И вообще, старайся не слишком глазеть — это раз, второе — не вздумай с кем-нибудь заговорить, слышишь?

— Да…

Она достала из мешка мясо и лепешки. Ели, запивая водой из ручья. Он прилег на солнцепеке и, кажется, задремал: бессонная ночь давала о себе знать. А может быть, это был не сон. В сознании отрывисто всплывали, крошились и снова всплывали обрывки фраз, слова, крики: «…Единицу от двух бортов в угол… Почем черемша?.. Вы недурно держите кий!.. Шампанского! У вас прелестная жена, поручик… Благодарю, господин полковник!.. Седьмой оборотный в левый!.. Черт побери, почему застряли в Сибири чешские эшелоны?.. Большие потери… Очи черные, очи жгучие… Васенька, береги себя, сынок!.. Восьмерку в правый!.. Смир-р-рна!.. С-солдафон… Керенский идиот! Да, да, идиот! Нельзя ли полегче, господа! Проверьте охрану, поручик!.. Соли… ради бога, соли-и!.. Стреляй же! Стреляй! А-а-а! Кровь?.. Заложников уничтожить. Вы легко отделались, поручик… Но вам сейчас нужен покой… Я люблю вас, Наташа… Еще шампанского! Пью за Игоря Северянина!.. Красный бронепоезд? Откуда он взялся? Па в-вагонам! Не хватайте меня за руку!.. Вася!..»

— Вася!

— Что?! — вскочил он, озираясь, готовый к прыжку, — Бронепоезд? Чей бронепоезд?

— Поезд, Вася, поезд!

— Наташа… разве так можно?.. Поезд… ну и что — поезд? Ах да, поезд… — Он сел, сутуля спину. Замолчал, поняв, что означает этот поезд для жены после пятнадцатилетнего заточения в горах.

По железнодорожному полотну с гулом шел на большой скорости длинный состав с лесом. Тяжело отфыркивающийся паровоз уже замедлил бег, но был еще полон стремительности и силы. Ворвавшийся в лесную тишину откуда-то из другого времени, он клокотал огнем и паром, будоража окрестности мощными гудками. Он словно торопился в Комсомольск на праздник и по-праздничному был украшен колыхающимися на ветру алыми лентами и флагами.

Паровоз пролетел мимо и исчез за поворотом, оставив над редколесьем медленно рассеивающийся шлейф дыма.

— Нам пора, Наташа, — сказал Найденов, вставая и выплюнув сухую былинку.

— Вася…

— Что?

— Мне страшно…

— Успокойся… Наташа. Ну, пошли.

Перебравшись через железнодорожное полотно, они вдруг вышли на дорогу. Дорога… Обычная — проселочная, выбитая, кое-где размытая ливнями, петляющая лесом, ржавыми болотцами, черным кочкарником и снова лесом. Женщина обрадовалась ей, как радуются неожиданному счастью: веря в него и не веря.

Дорога шла в город. Наташе казалось, что они идут по ней бесконечно долго. Она боялась и часто трогала Найденова за рукав. Он что-то говорил ей, и она убирала руку. По тайге она шла в сапогах, перешагивая через валежины, перепрыгивая через провалы и обходя вывороченные бурей деревья. В тайге она чувствовала себя уверенно. А здесь, на дороге, боялась запнуться…

Город… Он встретил ее не триумфальными арками, не шпилями древних соборов, не арочными мостами и не сказочными фонтанами на площадях. Он встретил ее кубами обожженных пней у дорог, деревянными тротуарами, бараками, недостроенными домами. Но это был город — подвижный, как ртуть, многоликий и многолюдный. Он оглушил ее и ослепил. Наконец она увидела первых людей, которых так давно хотела увидеть и которых страшилась…

У нее бешено стучало сердце. А может быть, это стучали по тротуару каблучки ее туфель? Кружилась голова, и она боялась, что не выдержит и упадет у всех на виду. Пестрело в глазах. Шумело в голове. «Боже… Как много людей… сотни… тысячи…» Найденов крепко держал ее за руку. Он что-то говорил ей на ухо, но что — она плохо понимала.

Они немного опоздали на праздник. Демонстрация уже закончилась, но колонны, пройдя мимо дощатой трибуны, возвращались обратно по центральной улице. Над демонстрантами плыли знамена, портреты, разноцветные шары, кумачовые флаги. «Широка страна моя родная…» — нестройно пели в первых рядах. В другом конце лихо под гармошку отплясывали с припевкой: «Эх, яблочко, да сбоку зелено…»

Плакаты хлестали по глазам: «Да здравствует Первомай!», «Привет хетагуровкам!», «Слава ВКП(б)!», «Задавим гидру мирового капитализма!»

Колонны: «Выходила на берег Катюша…», «Над Амуром тучи ходят хмуро…», «Имел бы я златые горы…»

Плакаты: «Ура стахановцам!», «Мы с тобой, Испания!», «Даешь тайгу!»

Колонны: «Все выше, и выше, и выше…»

Гремели оркестры. Звучали незнакомые марши, и песни были тоже незнакомые. Шли красноармейцы в звездных шлемах. Рабочие. Спортсмены в голубых костюмах, подняв над головами белые кольца. Школьники с букетами цветов. Медленно, ровными рядами ехали мотоциклисты в кожаных куртках. За ними грузовики, полные шумной детворы. И снова колонны, похожие в своем движении на потоки бурливой реки. Над колоннами плакаты, транспаранты, портреты.

Найденов с Наташей брели по улице, вернее, пробирались через толпы людей. Наташа прижималась к мужу.

Их толкали локтями и даже наступали на ноги. Они пили в киоске ситро. Мимо проходили парами и группами. Наташа глядела во все глаза. До нее доносился говор, обрывки фраз: «Ребята, айда на Амур!», «Я ему говорил: шпарь в нашу бригаду. Так нет…», «Степа, привет!», «У меня патефон и пластинки…», «Братцы, видели Минкина?»

У Наташи пропал страх, и уже не казалось, что она у всех на виду и на нее смотрит весь город. Нет, на нее не смотрели. Люди шли мимо… Незнакомые, совсем из другого времени… Все мимо! Она смотрела на них со смешанным чувством любопытства, изумления и недоверчивости. Да, это было какое-то другое поколение, совершенно не понятное ей. Это были, главным образом, парни и девчата лет по двадцать. Значит, они не видели или смутно помнили гражданскую войну. Им было по три — пять лет, когда они с Найденовым ушли в тайгу… И по репликам, и по виду можно было сказать, что, несомненно, это был рабочий люд. Но это был совершенно иной рабочий люд. Она видела раньше рабочих на окраинах Петрограда и позже — в Омске. Но это было что-то другое. Те были угрюмые, усталые, обозленные люди, по вечерам возвращающиеся с фабрик и заводов, и разухабистые, пьяные драчуны в воскресные дни. Они были кроткими в часы богослужения и грозными — во время демонстраций и стачек. Они чем-то походили друг на друга: усатые, в картузах, пиджаках, косоворотках и в сапогах. Это были рабочие. Причем запомнились они тридцати-, пятидесятилетними. А юнцов, подростков она вообще почему-то мало видела и плохо запоминала. Рабочие люди, которых она видела сейчас, были совсем другие — молодые, как-то по-разному одетые, жизнерадостные и не по возрасту самостоятельные и самоуверенные. Она видела их — тонкошеих и упитанных, маленьких и рослых, бледных и смуглых. Но она не замечала ни озлобленных, ни угрюмых, ни забитых взглядов. Шел на удивление веселый люд, и это как-то противоречило всему тому, что рассказывал ей Найденов, возвращаясь из Комсомольска в землянку…

Она не могла не верить мужу, но то, что она увидела, напрочь ломало все ее прежние представления. Она не испытывала к этим людям ни предубеждений, ни враждебного чувства, ничего, кроме любопытства. Она завидовала им, ей хотелось, чтобы хоть кто-нибудь знал их, проявил к ним участие и даже просто поговорил. Как бы это здорово было — идти вместе с мужем и еще с кем-то из знакомых по улице, как приятно было бы чувствовать их внимание… Но люди шли мимо. Все мимо. Незнакомые, увлеченные чем-то другим… И вдруг…

— Папаша, здравствуй! Не узнаешь? Ай-яй-яй!

Найденов инстинктивно прижал к себе Наташу. Настороженно:

— Что-то не припомню…

— А я узнал. В адын момент узнал.

Перед Найденовым стоял рослый парень в каракулевой кубанке, сером пиджаке, галифе и сапогах.

— Н-нет, не припомню…

— Ай-яй-яй… — Тонкие кавказские усики на худощавом лице парня разъехались. Он обнажил белые зубы и постучал по ним ногтем. — Почему целые остались? Черемша ваша… А если бы не черемша… ни одного бы не было, понимаешь? Кто меня от цинги спасал? Ты, папаша, спасал. Я такое, понимаешь, не забуду. Кавказский народ никогда в долгу не останется. Приглашаю вместе с супругой в чайную — там наши ребята столики занимают.

— А-а-а, — выдавил улыбку Найденов. — А за приглашение благодарствую. Спасибо.

— Почему так? Нет-нет! — горячился парень, трогая Найденова за рукав.

Тот посмотрел на Наташу и пожал плечами. В чайной было людно и жарко.

— Ребята, посмотрите, кого я привел!

И многие узнали Найденова, потому что покупали у него черемшу. Все сразу задвигали стульями, уступая место супругам. Наташа оказалась рядом с единственной в компании девушкой. Найденову предложили стакан водки. Наташе налили кагору. Круглолицая, коротко стриженная девушка в ситцевой кофточке бойко обращалась к парням:

— Ну что же вы? Пригласить пригласили, а дальше что? Познакомили бы! Эй, Рустам!.. Ты чего?

Кавказец встал со стаканом в руке.

— Это мы сейчас, Даша! Ну вот, — сказал он Найденову и Наташе. — Одну я уже назвал. Это — Даша Дымова. Член нашей бригады. Хороший работник! Ударница, можно сказать. Это Егор Дымов. Тоже член нашей бригады, ну и муж Даши.

— Все мы члены одной бригады! Ты покороче митингуй, Рустам! — крикнул кто-то из сидящих.

— Успеешь, успеешь!.. — осадил его шутливо кавказец. — Не горячись! Так вот, меня зовут Рустамом Гуришвили. Это Володька Кирюхин, это Иван Рудый, это Коля Бессонов… — И он еще долго сыпал именами и фамилиями, потому что бригада была довольно большая: чтобы собраться вместе, парням пришлось сдвинуть три стола. Когда он перечислил всех, Найденов назвал себя и Наташу, и кавказец, напомнив еще раз о заслугах Найденова в спасении его жизни, предложил выпить за знакомство и за праздник.

Все выпили, и за столом стало еще оживленней. Наташа поглядывала на парней: они были обветренные, веселые, крепко сложенные и простодушные, как дети. Один из них окал по-волжски, в голосе другого она уловила типичный московский акцент. Здесь сидели еще светловолосый украинец и широкоскулый нанаец. И хотя она их совсем не знала, ей стало как-то хорошо среди этих людей. Парни вместе с Дашей стали дружно упрашивать, чтобы она выпила, и она, после некоторого смущения, отчаянно осушила фужер.

— Вот это совсем по-нашему! — воскликнул кавказец. — Вот это совсем по-дагестански! Ах, Наталья Ксаверьевна! Какой замечательный человек! Все правильна: пить — так до дна! Я предлагаю, товарищи…

— Стоп, Рустам, стоп!.. — перебил выступавшего Егор Дымов. — Я предлагаю прежде всего дать слово гостям нашим уважаемым…

— Правильно! Пусть Наталья Ксаверьевна и Василий Николаевич скажут… Наталье Ксаверьевне слово! Наталья Ксаверьевна, скажите!..

Найденов и Наташа растерянно переглянулись. Они не ожидали такого поворота событий и не знали, что делать. Наташа смутилась и глазами искала поддержки и совета мужа. Но тот тоже оказался застигнутым врасплох и не мог сообразить, какой найти выход из создавшегося положения. А бригада продолжала настаивать, и это еще более смутило Наташу.

— Ну что вы, товарищи… — пробовал было возразить Найденов. — Ну какие мы ораторы? Вы народ молодой, ученый… А мы люди лесные, митинговать непривычны… — Он старательно подбирал слова, подделываясь под крестьянский говор.

— Говорите, как умеете! — настаивали голоса.

«Вот положение, — думал Найденов. — И надо же было такому случиться? Ну разве они отстанут теперь?.. Так нетрудно и выдать себя… Что же делать?»

А голоса скандировали:

— На-таль-я Кса-верь-ев-на, На-таль-я Кса-верь-ев-на!

Наташа беспомощно посмотрела на мужа. Тот наконец утвердительно кивнул головой и попросил глазами: «Возьми себя в руки… Наберись сил… ради бога, скажи что-нибудь… Но будь осторожна… Ничего лишнего… Ради бога… Не подведи… Иначе мы пропали… Ну, Наташа…»

— Я же не могу! — шепнула она ему, волнуясь.

— Скажи… скажи… скажи что-нибудь, — негромко попросил Найденов. — Скажи, иначе неловко получится…

Наташа встала, поправила платок и несмело посмотрела на собравшихся за столами. Все затихли в ожидании, а она боялась начать, боялась сказать первые слова. Она не знала, что говорить, но чувствовала, что надо что-то сказать.

— Вот видите… — проговорила она виновато, — муж-то мой прав был, когда сказал, что непривычно нам речи произносить… — Наташа прислушалась к собственному голосу, и он показался ей странно чужим. — Вот видите, как получается, — снова повторила она. — Понимаете… и сказать-то многое хочется, а как это сделать, не знаю…

— А вы говорите! Мы все поймем, — подсказал кавказец.

На него зашикали. Она это заметила, и у нее от этой поддержки прибавилось уверенности, и она уже не боялась глядеть на молодых людей.

— Так что сказать-то? — Она слабо улыбнулась. — Хорошие вы все… Очень хорошие молодые люди. Добрые, дружные, приветливые, веселые… и мне с вами очень хорошо… Я просто рада, что мы познакомились. Я рада, что мой муж, Василий Николаевич, кому-то из вас чем-то помог. Таким, как вы, нельзя не помогать. Вы приехали сюда строить город. Ваши родители далеко, очень далеко. Здесь трудно. Кругом леса, болота, сопки. Зимой здесь холодно. Летом комары да мошка. Вы еще молодцы. Я просто не знаю, как вы смогли выдержать все это… Мы-то люди здешние, привычные. А вам, должно быть, трудно пришлось… Трудно…

Она хотела бы сказать, что знает это по себе, что ей тоже приходилось привыкать с трудом к жаре, глухомани, комарью и буранам; она еще хотела бы сказать, что им-то, комсомольцам, все-таки, наверное, немного легче, потому что их много, они на виду и о них знают и помнят… но не сказала этого, подумав, что муж не одобрил бы этих слов и, пожалуй, даже сделал бы внушение за такой неосторожный шаг. Ведь он предупреждал ее об осмотрительности еще по пути в город.

— Ну что же еще сказать… — Наташа обвела всех сидевших за столами. — Живите… Работайте… Будьте счастливы…

Она закончила под аплодисменты и села, вдруг почувствовав усталость в ногах. Наверное, это из-за огромного волнения. Но в то же время она пережила какое-то необъяснимое обновление. Что-то сдвинулось в ее душе с мертвой точки, заставило по-новому увидеть жизнь…

А за столами шумели, смеялись, спорили, и Наташа не могла без улыбки наблюдать за парнями, особенно за кавказцем, который все никак не мог успокоиться, цокал языком и предлагал выпить за хорошую речь.

Все захлопали, потом встали. Раздался звон стаканов. Выпили и Наташа с Дашей. Когда все сели, Наташа спросила у нее:

— А вы откуда приехали сюда, Дашенька?

— Мы с Егором — кировские…

— Кировские?

— Да, с Вятки…

Наташа тронула Найденова за локоть:

— Вася, Дашенька с Егором знаешь откуда?

— Откуда?

— С Вятки!

— Вот как? Это интересно, — проговорил Найденов, поймав себя на том, что слишком эмоционально воспринял это известие.

К счастью, Даша не обратила на это внимания.

— А что тут интересного? Нашу Вятку с вашим Амуром не сравнить. Она, правда, тоже большая, но Амур — больше!.. — сказала девушка.

— И вы, Егор, значит, тоже с Вятки? — обратился Найденов к рядом сидевшему мужу Даши.

— Оттуда… А вы что? Знаете наши места?

— Нет. Но у нас, километрах в ста вверх, есть село Малмыж. Я знаю кое-кого из мужиков этого села. Они мне про Вятку и рассказывали…

— Верно! Есть и у нас на Вятке Малмыж! Я с Дашей в трех километрах от него, в Савалях, жил. Так что же, вроде здесь выходцы из нашего Малмыжа живут?

— Выходит, так…

— Ишь ты, куда нашенские хватили! Аж на самый Амур забрались! Вот тебе и вятские!

— Вятские — народ хватский! — сказал кавказец. — Семеро одного не боятся. Баранов на банях пасут… На бревне верхом речку переплывают, ноги внизу связывают. Бревно перевернется, лапти сушат…

— Валяй, валяй, джигит… — сказал беззлобно под общий хохот Егор, видимо привыкший к подобным шуткам.

В бригаде знали меру шуткам, и от Дымова вскоре отстали, а наоборот — напали на кавказца.

У Найденова снова представилась возможность поговорить с Дымовым, и он спросил:

— Как там сейчас жизнь-то на Вятке? Похожа на нашенскую или как?..

— Да как?.. Нашенские места трудно сравнивать со здешними. Вы больше рыбалкой да охотой занимаетесь, а наши хлебопашеством. Хоть земли и не очень богатые, а все одно — там хорошо!.. Ну и жизнь вроде получше стала. Кончилась голодуха. Неурожаи кончились. Колхозы стали. Трактора появились. Я вот на «Фордзоне» в колхозе два года работал. Мне колхоз куртку кожаную, фуражку, брюки кожаные приобрел. Раньше-то чуть не нищим был: отец на гражданском фронте погиб, мать батрачила. А стал потом в колхозе трактористом работать — первый парень по деревне!..

— Что же ты тогда сюда приехал лопатой да ломом ворочать?

— Я сначала на Горьковский автозавод был направлен от комсомольской организации. А оттуда уже с Дашкой сюда сами по комсомольским путевкам двинули. Интересно было все посмотреть: и Амур, и Дальний Восток…

— Обратно не собираешься?

— Пока нет. А потом видно будет. Может, мать сюда вызову. Здесь курсы шоферов открылись. Я хожу занимаюсь. Скоро кончу уже. А еще обещают аэроклуб открыть. Так я и туда записался.

Со смешанным чувством тоскливой зависти слушал Найденов рассказ Дымова — молодого парня, предки которого были, может, крепостными его прадеда. И вот теперь судьба свела их на Амуре. И этот парень без роду-племени, без образования, без должного воспитания и приличных манер чувствует себя даже здесь, на Амуре, хозяином, ходит, не прячась, не скрывая своего имени, мечтает стать летчиком… А вот он, Найденов, вынужден прятаться, жить в одиночестве… Мало того, он вынужден, собирая для этих молокососов черемшу, спасать их от цинги, продавать им мясо. Ему стало не по себе от этих мыслей. И все-таки он сказал:

— Завидую я вам всем… Молодые вы… Все у вас впереди, а наш с Наташей пароход уже уплыл…

Егор привстал, дотянулся до бутылки и налил Найденову и себе.

— Ну что вы, Василий Николаевич! Какие же вы старые? Ну, давайте выпьем. Знаете что, перебирайтесь к нам в город! Плотничать будете. Наталью Ксаверьевну в столовую или еще куда можно устроить. Перебирайтесь!

— Нет, Егор… Трудно, когда тебе под пятьдесят, менять привычки, все менять… Трудно… Это в молодости надо выбирать дорогу. А сейчас… м-да…

Найденов с Дымовым выпили, и все последовали их примеру. Кто-то предложил спеть и завел про Катюшу. Все подхватили песню. Не пели только Найденов и Наташа. За другими столами тоже пели, и чайная гудела, словно улей.

— Нам пора, Наташа, — сказал Найденов жене. — Давай поблагодарим всех и походим на свежем воздухе…

Их пытались удержать. Ей было жаль уходить, но Найденов, поблагодарив компанию, взял жену под руку. И они снова бродили по улицам, зашли в кинотеатр, смотрели кино. С экрана на них двигались танки, мчалась красная кавалерия. Самолеты со странными крестами на фюзеляжах делали строем боевые развороты и заходили на цель. Далеко в Париже полиция разгоняла демонстрантов. Колонны японских войск шли по полям Маньчжурии. Пел хор. Проплывали яблоневые сады в белопенном цветении. Красная площадь. Купола Василия Блаженного. Девушки ныряли с вышек. И вдруг — о, боже!.. — Невский проспект! Исаакий… Атланты… Набережная — капелька в капельку похожая на ту набережную, где Наташа давным-давно встречала белые ночи… Она очень хотела, чтобы ее город показывали еще и еще. Но мелькнула выброшенная вперед рука Петра Первого, потом привставшие на дыбы кони на Аничковом мосту, сверкнули фонари Петергофа — и все исчезло. В зале вспыхнул свет, задвигались кресла. Она сидела неподвижно, во власти только что увиденного и пережитого.

— Тебе плохо? — спросил Найденов. — Пойдем на воздух.

Она медленно приподнялась и покорно двинулась вслед за мужем. Амур встретил их прохладой ледовых полей — побуревших и ноздреватых, готовых вот-вот сдвинуться с места, чтобы потом, сталкиваясь и крошась, плыть меж сопок к далекому океану. Замшелые рубленые дома Пермского под выцветшими косынками тесовых крыш смотрели с берега на льды пристально и строго, как старые моряки. На завалинках чинно сидели старики и тоже смотрели на льды. По улицам прохаживалась молодежь. Заливисто играла гармошка. Внизу, под обрывистым берегом, где уже образовались у кромки льдов проталины, бродили в поисках рыбы собаки, а мальчишки-озорники, выбирая плоские камни, кидали — кто дальше. За ледовыми полями теснились прибрежные темно-синие сопки.

Побывали они и у дома, в котором когда-то обитал Жилин и где они прожили после приезда конец весны и начало лета двадцать второго года. Постояли, поглядели молча на дом, поглядели друг на друга, думая каждый о своем.

Сразу за селом — тоже на берегу — торчали чуть ли не из земли крыши построек Копай-города: в них жили люди, приехавшие на пароходах строить Комсомольск.

Пароходы… Наташа их видела давным-давно… И, наверное, никогда больше не увидит. Неужели никогда?.. Она зябко поежилась и склонила голову, задумчиво разглядывая носки своих туфель.

— Нам пора уходить, — сказал Найденов. — Надо бы к ночи отыскать ручей и переодеться.

И опять она послушно, словно в полусне, побрела за мужем по улицам города, такого странного, не похожего ни на какие города, которые она видела в далекой юности. Из открытых окон домов и бараков доносились песни. И снова ее толкали локтями, обгоняли. Посвежевший вечерний ветерок гнал по улицам обрывки газет, пустые кульки, окурки, лепестки искусственных цветов, конфетные обертки, сухие прошлогодние листья. На Брусчатке играл оркестр. Оттуда доносился приглушенный говор, шелест платьев, запах духов. Пестрели разноцветные лампочки на исчезнувших в полумраке проводах. Она вдруг остановилась.

— Вася…

— Что?

— Вася… Вася… — зашептала она. — Васенька… прости… — Ее лицо горело.

— Не дури. На нас могут обратить внимание, слышишь?

— Я больше не могу, Вася… не могу…

— Я так и знал, — простонал он, скрипнув зубами. — Я все знал. И зачем, зачем?.. Что же ты хочешь?

— Останемся, Вася, родной… останемся?

— Это невозможно. Нас расстреляют, понимаешь? Рас-стре-ля-ют…

— Нет, нет, Вася, нет! Я им все объясню. Они не могут не понять. Я все объясню. Я не дам тебя… Не может быть… Это же… нет-нет, они ведь люди…

— Люди? — Найденов еле сдерживался, чтобы не заорать. — Это дикари, Наташа…

— Люди, Вася, люди. Я сегодня их видела. Это люди. Но ты не все мне о них говорил…

— Пусть даже и люди… Но все равно… А ты? Кто же ты для меня?

— Вася, не надо так…

— Замолчи! — Он взял ее за руку — такую знакомую и ранее такую послушную, но она выдернула ладонь.

Лицо его исказилось в судороге:

— Я убью тебя, убью!

— Можешь меня убить, но я не могу туда… Обратно… Это та же смерть…

— Извини, я погорячился, Наташа. Погорячился, понимаешь… Но ведь твое решение — безумие. Я тебе сейчас все объясню, и ты поймешь. Я понимаю: после одиночества сегодняшний день на тебя подействовал ошеломляюще. Я знал, что так будет. Но не знал, что ты решишься на такой шаг. Я, правда, боялся. Меня это тревожило, пока мы шли сюда. Но я тем не менее шел и верил тебе.

— И я тебе верила, Вася. Я тебе всегда верила, но только сегодня поняла, что ты не всегда говорил мне правду.

— Прости меня, но я тебя не обманывал и не обманываю сейчас. Я говорил о них то, что думал и какими их видел. Я не могу о них говорить иначе, и ты понимаешь почему… Я виноват только в одном: мне надо было брать тебя раньше в город. Но в Пермское выходить было опасно и в первые годы стройки тоже. Их, этих комсомольцев, было еще здесь мало. Двоих нас легче было заприметить, понимаешь? Одному мне было безопасней. Но теперь мы будем выходить чаще. Если хочешь — каждый месяц. Я принял решение: выбраться в этом году отсюда. Мы уедем в Хабаровск и попробуем пробраться в Маньчжурию. Там японцы, но там есть наши. Я жалею, что не сделал этого раньше. Пойдем, Наташа… Пойдем… Будь умницей… Пойдем, слышишь? Родная… пойдем, ну пойдем же!.. Уже темно. Нам надо найти ручей. Там мы переночуем и наутро уйдем в тайгу.

— В тайгу?.. — повторила она машинально, в ее глазах вспыхнул страх. — Нет, нет!.. Прости… Уже не смогу… Не смогу без тебя и не смогу туда… Посмотри, Вася… Здесь, в этом городе, жизнь. Люди. Жизнь вон в том окне, и в том, и в том… И на улицах. Кругом жизнь. Останемся, Вася…

— Ты безумная!.. Это конец. Сегодня же. В крайнем случае, завтра. Неужели ты этого не понимаешь?.. Подумай обо мне и о себе. Подумай, прошу тебя…

— Я уже подумала… Я остаюсь…

— Нет, ты пойдешь со мной…

— Не пойду…

— Пой-дешь… — Он сжал ладонь и потянул жену за руку. Она вскрикнула и изогнулась от боли. Он сжал руку еще сильнее. Она стонала и говорила сквозь зубы: «Нет, нет», — и шла за ним.

В глухую полночь они добрались до ручья. Наташа тут же, прикрывшись фуфайкой, уснула, а Найденов, прислонившись к дереву, просидел до рассвета, то впадая в дрему, то просыпаясь. Когда небо на востоке посветлело, Найденов почувствовал, что Наташа не спит, и встретился с ее словно изучающим взглядом.

— Что ты, Наташа? — Найденов подсел к жене, но она отодвинулась, приподнялась, нетерпеливо начала подбирать растрепавшиеся волосы.

Найденов видел, что жена еле владеет собой, и встал. Но именно ее нервозность заставила его нарочито медленно собирать вещи, оттягивать момент, когда придется двинуться в путь. Найденов закинул за спину мешок, взял было винтовку, но снова прислонил ее к дереву.

— Наташа, по-моему, ты просто нездорова, — сказал он, стараясь, чтобы в голосе чувствовалась спокойная забота. — Так нельзя. Возьми себя в руки.

Она вскинула голову так резко, что коса упала на плечо.

— Что ты, Вася?! Я спокойна, я совсем спокойна. Ты не знаешь, как я сейчас спокойна…

Он с сомнением поглядел на нее.

— Вася… Я… может быть, мы поживем там день, два… немного? А? Совсем немного!

Найденов остолбенел.

— Да ты с ума сошла! Поживем! Да где? Среди этих?! Да я лучше шерстью обрасту, чем буду жить с этими… людьми. Ненавижу!

— Ненавидишь? — переспросила она. — Ты ненавидишь?! Всегда ты! Ты решил — и мы зарылись в горах, в тайге. Ты боялся — и убил Гусева. Ведь ты боялся тогда…

А! Так она, значит, не забыла…

— Да, я все помню! — крикнула жена. — Как ты мог? Что тебе померещилось тогда? У тебя мания преследования, как у сумасшедшего!

Она была похожа сейчас на безумную — растрепанная, с дикими глазами. Страх окатил Найденова такой ледяной волной, что он даже глаза закрыл на мгновение, чтобы не видеть Наташино лицо. Господи, да она ли это?

— Ты всех ненавидишь — и похоронил себя, а заодно и меня. Это скифы убивали жен, чтобы их мертвым мужьям не было одиноко в могиле. Но я больше не могу лежать с тобой в могиле, не хочу!

Страх сменился яростью. Найденов поймал жену за руку, рванул к себе:

— Опомнись! Да тебя в ЧК сгноят, если узнают, кто ты.

Наташа притихла, медленно отняла руку. Она как-то сразу успокоилась. Уложила наконец косу, покрылась платочком. Складки у губ горько опустились.

— Мне уж все равно, — сказала она. — В ЧК так в ЧК. Хоть куда, только не в тайгу.

Найденов беспомощно осмотрелся. Его растерянный взгляд упал на винтовку.

— Тогда я тебя убью, — хрипло пообещал он.

— Убей! Ради бога, убей!

Найденов понял, что уже ничем он не сможет остановить ее. Потому что, умри он сам сейчас и загороди своим мертвым телом дорожку, Наташа все равно уйдет. Но в городе ее ждет гибель, гибель! И его погубит. И он схватил винтовку.

Некоторое время Наташино лицо смутно качалось перед ним, потом она повернулась и пошла.

— Стой! — вскрикнул он.

Она не остановилась.

— Наташа!!!

Винтовка выпала из его рук. Громыхнул выстрел. Наташа медленно оглянулась.

Человек с разлохмаченными волосами, упавшими на глаза, с протянутыми вперед руками стоял на тропе. Его качало, он еле держался на ногах.

— Наташа, — прошептал Найденов. — Наташа… Не уходи!

Она видела только, как раздвигаются и смыкаются его губы, как шевелятся протянутые к ней пальцы — вот-вот настигнут!

Вскрикнув, Наташа бросилась вперед.

Найденов качнулся было вслед, но почувствовал, что отказали ноги. Он мягко и покорно опустился к земле. Присел и судорожно, в беспомощной ярости, стал царапать мокрую приречную гальку.

ГОРШОК ЧЕРНОГО ПРОСА

Повесть

1

Секретаря райкома партии Филатова, куда бы он ни отправлялся — в ближайшее ли в районе хозяйство или за сотню километров в областной центр, по делам или просто отдохнуть с семьей на берегу какой-нибудь впадающей в Амур незамутненной речушки, — бессменно возил на голубой «Волге» чрезвычайно гордый своей обязанностью Аркадий Игнатьевич Камушкин. Были они почти одногодки, начали работать в обкоме с послевоенных времен, сразу после демобилизации: Филатов — инструктором, Камушкин — водителем «эмки», привыкли друг к другу, и невозможно было подсчитать, сколько километров наездили вместе по разным дорогам, потому что Филатов сам не любил засиживаться в кабинете и другим, когда это стало от него зависеть, не позволял такой роскоши. После того как Филатова избрали секретарем райкома и ему пришлось менять шумный областной город на тихий райцентр, Камушкин перебрался на новое место сразу же вслед за ним, и вот они живут здесь и ездят вместе уже несколько лет…

Но иногда Филатов приказывал подогнать к подъезду райкома не «Волгу», а «козлика». В таких случаях Аркадий Игнатьевич ворчливо менял белую сорочку и костюм на комбинезон и начинал проверять машину, тормоза, сцепление, зная, что если первый заказывает «козлика», значит, дело ясное: собирается поездить по району один, а ему, Камушкину, придется загорать в гараже и от нечего делать проводить внеплановый профремонт «Волги». Филатов самолично садился за руль и уезжал. Эта его манера была давно известна всем: директорам совхозов, агрономам, механизаторам, бригадирам…

Район у него был обширный даже по дальневосточным масштабам: как любил он говаривать сам — размером с иное западноевропейское государство. И, не в пример некоторым глубинным районам, не страдал от бездорожья. Отличные дороги связывали его с областным центром, с другими районами — и все они шли к Амуру, а к ним, словно ручьи к рекам, стекались сельские большаки и проселки. Да, дороги были в его районе добротные, с аккуратными мостами, шлагбаумами, всяческими дорожными знаками и указателями. Но если бы не было никаких указателей, Филатов все равно не заблудился бы, так как прожил здесь, если вычесть военные годы и, время учебы в партшколе, можно сказать, всю свою жизнь, исходил и изъездил в разные времена приамурские уголки вплоть до самых глухих мест, хорошо ориентировался днем и ночью в степи, в балках, низинах и лесных урочищах, поэтому водил машину уверенно — хоть по большакам, хоть по проселкам, безошибочно добираясь до нужного хозяйства.

Наезды его всегда были неожиданны. Как правило, наведывался он сначала на полевые станы, в бригады, в ремонтные мастерские, на фермы. Филатова узнавали, обступали кругом загорелые, с обветренными лицами, иногда веселые, а иногда и злые люди, засыпали вопросами, жалобами, выкладывали все до мелочей. Он умел слушать, находить общий язык, подбадривать шуткой или, если надо, осаживать; он ходил часами с бригадирами по нолям, обедал вместе с механизаторами на полевых станах, в вагончиках, под навесами, за грубо сколоченными дощатыми столами, — и его «козлик» подруливал к совхозной или колхозной конторе только в конце дня, к вечеру. Филатов ставил машину, захлопывал дверцу; не спеша грузно шагал, поглядывая по сторонам, словно желая убедиться: произошли или нет в его отсутствие здесь какие-либо перемены. Внезапного гостя встречали с должным почтением, но без паники и угодливой суетливости, зная по опыту, что Филатов терпеть не мог ни того, ни другого, и уже на ходу, по пути в кабинеты, начинался разговор о делах.

Вот и на этот раз, вернувшись из областного центра с пленума обкома партии, Филатов через день отправился в район один. Посевная давно закончилась — погода позволила управиться в сжатые сроки. Последней на десяти тысячах гектаров посеяли сою. Вскоре упали теплые дожди, всходы получились дружные, все предвещало неплохой урожай. Филатов лишний раз почувствовал это, окидывая взглядом многоопытного человека поля сои, пшеницы, кукурузы. Радовали глаз бесконечные полосы капусты вдоль дорог. Пора было думать о прополке картофеля, о минеральной подкормке посевов. Ему уже сообщили, что на днях из Хабаровска прибудет авиаотряд. В совхозах и колхозах готовили посадочные площадки, подвозили удобрения. Но больше всего беспокоила Филатова предстоящая заготовка кормов. Совхозы и колхозы не только его района, но и всей области косили сено главным образом на заливных амурских островах, и здесь многое зависело не только от погоды, но и от уровня воды в Амуре. Схлынув к лету с островов после весенних разливов, своенравная река могла в любой момент снова залить всю пойму, неожиданно поглотить острова вместе с созревшей травой, или уничтожить в считанные дни не успевшую подсохнуть кошенину, или подобраться к стогам, хотя и скирдовали сено, наученные горьким опытом, всегда на самых высоких местах. Эта фатальная зависимость от капризов Амура выводила из себя, раздражала Филатова, потому что уже не раз путала все его расчеты и планы; он всегда мрачнел при виде затопленных покосов, понимая состояние колхозников, на глазах которых неумолимая стихия уничтожала, сводила на нет усилия тысяч людей. Филатов внимательно следил за ходом строительства Зейской ГЭС и с нетерпением ждал, когда же там наконец начнут заполнять водохранилище — тогда можно будет регулировать уровень Амура и обезопаситься от губительных паводков.

Сенокосные угодья на островах были отличные — там, на заливных землях, травы росли высокие, сочные. Но чего стоило перебрасывать на острова технику, людей, а потом вывозить машинами и тракторами в хозяйства десятки тысяч тонн сена… А ведь району в ближайшие годы предстояло удвоить поголовье крупного рогатого скота… Вот почему внимание Филатова не раз уже привлекали огромные, в десятки, сотни квадратных километров, низкие заболоченные массивы в глубинах района, сплошь покрытые косматой кочкой, крохотными озерцами, кустарниками. Здесь было настоящее приволье для диких уток и гусей, но люди могли пробраться сюда лишь зимой. Таких земель немало на Дальнем Востоке. Но если на севере края это были в основном разрозненные галечниковые долины, зажатые между гор, или труднодоступные мари, пригодные лишь для выращивания овощей, то в его районе болотистые низменности были продолжением обжитых равнин. Здесь можно было сеять не только травы, но и хлеба, и сою, колхозы и совхозы постепенно отвоевывали, осваивали эту землю. Но с увеличением поголовья нужны были иные масштабы — с использованием мощных мелиорационных организаций, с привлечением многих тысяч людей, огромного количества новой техники, больших денежных средств. Тогда за счет этих земель можно будет укрупнить существующие хозяйства, и создать несколько новых совхозов-гигантов. До этого пока еще не дошли руки, но дошли же они в свое время до целины, а сейчас — до Нечерноземья, и Филатов знал: если не ему, то его более молодому преемнику обязательно придется заниматься освоением марей именно с таким размахом.

2

Филатов вел машину по извилистой проселочной дороге, вдоль обочин которой после дождей пышно разросся бурьян, распластал свои лопушистые листья подорожник, весело пестрели цветы. Размышляя о неосвоенных землях, он мысленно видел на месте пустынных, заболоченных равнин новые агрогорода, животноводческие комплексы с тучными пастбищами, волнистые моря пшеницы. Он мечтал об этом, как мечтал когда-то, в трудные послевоенные времена, чтобы обновилось, помолодело, вырвалось из тяжелой нужды, зажило по-городскому село. И вон оно какое стало! Что ни дом, то антенна телевизора, что ни двор, то мотоцикл или автомашина. Да и в домах, во дворах — везде теперь виден достаток.

«Жаль, что нет в живых деда Назара… — неожиданно подумал Филатов, сбавляя скорость перед деревянным мостиком, перекинутым через неширокую спокойную речушку, на обоих берегах которой засмотрелись в воду молодые тополя с лоснящейся веселой листвой. — Жаль, что не дожил. Надо бы ему было увидеть все, что есть сейчас. Очень бы надо…»

Филатов согласился бы многое отдать за это, потому что в свое время принял на веру дед Назар из села Ярцева его слова о будущей хорошей жизни. Правда, принял с чисто крестьянской философичностью: «Спасибо, мил человек, за светлые слова. Но сказать-то легко, а как будет на факте — вот что хотелось бы посмотреть». И не посмотрел — не успел. Сколько бы ему сейчас было? Лет за восемьдесят, наверное?.. Впрочем, тогда ему было примерно столько же, сколько сейчас Филатову. Да, пожалуй, столько же: пятьдесят с небольшим хвостиком… Много ли это? Во всяком случае, себя-то Филатов в старики пока еще не записывал! А вот Назар Селиверстович в сорок седьмом году, бородатый, сгорбленный, показался ему, демобилизованному по ранению двадцатипятилетнему лейтенанту-танкисту, слишком уж старым!..

Филатов миновал мост и прибавил скорость. Дорога теперь была ровной и хорошо укатанной. Шины шелестели по горячей щебенке, и слышно было, как нет-нет да и стукали снизу по дну кузова подхваченные протекторами колес мелкие камешки. Стрелка спидометра подбиралась к цифре шестьдесят. Слева и справа проплывали редкие деревца, посеревшие от дождей и ветров столбы электролинии, на заостренных верхушках которых сидели разомлевшие от жары вороны. Перед машиной как бы расступалась и снова смыкалась позади бескрайняя равнина под куполом голубого, с редкими облаками неба. Пятьдесят с лишним лет видит он эту вечную и каждый день по-новому прекрасную землю, а всякий раз, когда едет вот так, смотрит на нее, смотрит и не наглядится… Такой же когда-то ее видел дед Назар. И его дочь Настя. А ей-то, ровеснице Филатова, и вовсе надо было бы ходить еще по земле. От мыслей этих ему стало немного не по себе. С тех пор как он впервые услышал о ее смерти, а умерла Настя вскоре после своего отца, у Филатова словно камень в груди засел. В делах, в заботах, в круговерти обкомовской жизни эта боль, тревожащая душу, неведомая ни жене, ни теперь уже взрослым детям — никому, кроме него самого, — порою стихала, порою вспыхивала с новой силой, особенно когда он бывал один вот в таких поездках…

«На обратном пути заеду в Ярцево», — решил Филатов, хотя знал, что, если бы даже не сказал сам себе мысленно этих слов, руки его все равно бы сделали свое дело и машина свернула бы на давно знакомый проселок, что вел в Ярцево. А пока она летела по ровной, как стрела, дороге к Амуру и словно уносила его в прошлое.

…Через три месяца после разгрома Германии умолкли залпы пушек и на полях Маньчжурии, и наступил наконец долгожданный мир — без привычных сводок Совинформбюро, бесконечных эшелонов, идущих на фронт, без бабьего воя над похоронками… Лично для лейтенанта Филатова война закончилась благополучно, если не считать ранения на Курской дуге, контузии, оглушившей его под Кенигсбергом, и ожогов, опаливших в сгоревшем на подходах к Линькоу танке. Постепенно уходили в прошлое воспоминания о боях, ночных маршах, уши отвыкали от грохота двигателей и лязга гусениц, и только иногда, во снах, сидел он, словно наяву, в тесной башне танка и дышал его горячим, смешанным с гарью воздухом. Ярким фейерверком осталось в памяти возвращение с победой. Звуки оркестров, баянов, шумные встречи на вокзалах, пьянящие первые дни и месяцы мира.

Тяжело было воевать, терять на больших и малых дорогах войны своих боевых товарищей. Но не легче было оставшимся в живых солдатам начинать мирную жизнь. Только тогда Филатов со всей горечью и глубиной осознал: как же не хватало всех тех, кто остался лежать в одиночных и братских могилах под Москвой и Берлином, в бывшей Пруссии, Маньчжурии. От осиротевших сел и деревень веяло тихой печалью, и нельзя было без сожаления и боли смотреть на полуголодных ребятишек, на согнутых горем и нуждою овдовевших женщин. С какой завистью и тоскою смотрели они вослед своим счастливым подругам, к которым вернулись, пусть даже израненные, пусть даже искалеченные, мужья… Сердце не одного бывалого солдата дрогнуло, когда, забыв про женскую скромность, про гордость, зазывали сельские красавицы с надеждой на нечаянное счастье победителей, возвращавшихся по домам через пограничную область из Китая.

— Солдатики, чего же вы? Может, останетесь? Чего же вы все мимо? Чем не жизнь у нас? И хата есть, и хозяйство, и работа… Земли-то у нас вон сколько! Так, может быть, останетесь, солдатики? А? Чем я не невеста?

Сколько раз слышал Филатов такие разговоры на железнодорожных станциях и полустанках, забитых воинскими эшелонами. Но загорался зеленый свет семафоров, и уходили, продвигались эшелоны дальше в Забайкалье, в Сибирь, в глубь России, где такие же красавицы, в таких же опустошенных войной селах, ждали своих женихов, а жены — мужей, для которых уготовлена была лихая, непочатого края, работа. Поэтому отшучивались солдаты, возвращавшиеся домой, брали на всякий случай адреса, пили из протянутых женскими руками крынок молоко, квас, холодную дальневосточную воду, дарили взамен шелковые китайские платки, цветные японские косынки, коробки трофейных галет, перламутровые авторучки, ласково поглядывали на ждущих мужского тепла и ласк женщин и, позвякивая медалями, запрыгивали по первому паровозному гудку в товарные, обклеенные плакатами вагоны. Эшелоны уходили, полустанки и станции пустели в ожидании новых поездов, женщины расходились по домам, чтобы завтра снова наведаться на перроны, где уже другие голоса, под другие баяны и гармони пели веселые, а иногда и грустные солдатские песни.

Но бывало и такое: оставался солдат на каком-нибудь полустанке, снимал выгоревшую на ратных дорогах пилотку и, решительно махнув рукой, говорил товарищам:

— Киньте-ка, братцы, мой сидор! Знать, здесь моя судьба!

И тогда оживала, оживлялась, приходила в движение солдатская масса, кто-то с шутками-прибаутками подавал оставшемуся вещмешок или трофейный чемодан и вдобавок старшина нагружал еще кучей консервных банок, хлеба, не забывал выделить из общего запаса бутылку-другую трофейного вина. И вела женщина солдата по перрону и дальше полевой дорогой в село, ободряя его ласковой улыбкой, а он топал рядом с нею с вещмешком за плечами, провожаемый напутствиями друзей до тех пор, пока не скрывался за ближайшим пригорком…

Филатову же не надо было ни ехать далеко, ни оставаться по такому вот случаю — он был коренным дальневосточником, до войны учился здесь в сельскохозяйственном техникуме, да не успел закончить. Вернувшись в город после демобилизации, встретился с одним из своих бывших однокашников по техникуму — тот на фронте не был из-за плохого зрения и работал в обкоме партии заведующим сельскохозяйственным отделом. Он-то и уговорил Филатова пойти к нему инструктором.

— Работа, правда, не очень денежная, но интересная. Область наша, сам знаешь, какая громадина, а у нас в аппарате людей не хватает. Ты в самый раз подходишь. Нам нужны люди с образованием и авторитетом. А самые авторитетные сейчас — фронтовики. Хоть в селе, хоть в городе. Ты — весь в орденах и медалях. Это лучше любой агитации, понимаешь?..

И началась для Филатова обкомовская работа: командировки, поездки, собрания, посевные и уборочные кампании… Все пошло по какому-то раз и навсегда заведенному кругу. Машины в обкоме были, а шоферов недоставало. Недолго думая, сдал на права и стал сам ездить на видавшем виды, списанном армейском «виллисе». И когда объехал на нем всю область, перед ним впервые во всем драматизме предстала картина послевоенного села.

…Однажды осенью сорок седьмого года, объезжая районы, чтобы набрать, наскрести в колхозах последние недостающие для выполнения плана пять тысяч пудов хлеба, оказался он на своем «виллисе» в Ярцеве. Унылый открылся его взору пейзаж: обветшалые, частью порубленные на дрова заборы, ни единой новой хаты, ни единого свежего бревна… После войны сюда из мужиков вернулись только трое…

Дом старика, у которого Филатов остановился на ночлег, война тоже не обошла: у дочери Назара Селиверстовича не вернулся муж. Старик шорничал на дому: упряжь-то конская в колхозе — узел на узле и узлом погоняла, да следил за шестилетним внуком Ленькой. Дочь Настя — с утра до ночи на ферме…

Зная, по каким делам приехал в колхоз Филатов, старик не отказал гостю в ночлеге, но и особого гостеприимства не проявил. Ничего хорошего не сулили в то время наезды уполномоченных. Ярцевский колхоз с великим трудом выполнил план, но в целом по району дела были не блестящими. И приезд Филатова означал, что в ярцевском колхозе, как и во многих других, останется только семенной фонд, а расчет за трудодни придется вести лишь картошкой и капустой. Вот почему старик, знавший все это, и был не очень приветлив. Кряжистый и в то же время какой-то костистый, отощавший, он долго смолил самокрутку, изредка посматривая на Филатова из-под своих косматых, поседелых бровей. Филатов чувствовал себя под этим взглядом не совсем удобно и даже пожалел, что не остался ночевать в конторе. Но он так чертовски устал от тряски, что больше уже не хотелось двигаться, да и кто знает: лучше ли будет в другом месте? Здесь хоть тишина…

Смирившись со своей участью, Филатов лишь ожидал, чтобы хозяин показал ему, куда можно пойти и лечь, сейчас он хотел только одного — уснуть мертвецким сном. Но старик неожиданно заговорил:.

— Поужинать ведь надоть… Хозяйка-то не скоро еще придет, так надоть что-то кумекать…

— Не беспокойтесь. Не надо. Большое спасибо…

Филатову стало как-то неловко. Сегодня он, можно сказать, лишил этого старика последнего хлеба. По крайней нужде, по государственной необходимости, но лишил, а старик сейчас готов был поделиться с ним последним…

— Чего спасибо? Спасибом сыт не будешь. Надоть поужинать. Только непривычны, чай, к нашей-то пище? В городе ить все по-городскому. А у нас картоха да капуста. И то по осени больше. Ну, чем уж богаты…

Старик проковылял к печке, зацепил ухватом чугунок картошки в мундирах. Достал плоский каравай чернющего, с зеленцой хлеба, испеченного, видимо, наполовину из той же картошки и лебеды.

— Мяса-то нонче нет… Не требуйте… И с молоком худо… Налог велик… Вот… пришлось корову продать… Мы-то ладно, дюжим еще понемногу. А вот у кого ребятни по пятку, а кормильцев нет, эхма…

На столе появились соленые огурцы с прилипшими хвостиками укропа и обрывками смородиновых листьев. По комнате проплыл резкий кислый запах. До сих пор помнил Филатов, как сглотнул он, не утерпел, слюну, и старик пристально посмотрел на него, словно пытая: «Ну, а если я еще кое-чего достану?» Филатов чутьем понял это и постарался напустить на лицо как можно более доверительное выражение. Этого было достаточно, чтобы к скромной трапезе добавилась извлеченная из самых сокровенных тайников бутылка самогона.

О, каким умудренным оказался Назар Селиверстович! Как человечно и вместе с тем практично судил он о жизни, как трудно порой было отвечать на его заковыристые вопросы. Вот почему сомневался он вначале: говорить или нет все начистоту «партейному товарищу» и не «уцепят» ли его, как он сам потом выразился, по поводу этих речей «за задницу»?

— Говори, отец, не стесняйся, — успокоил его Филатов. — Я человек привычный, всякого навидался и наслушался.

— Всякого, говоришь? — переспросил старик. — Ну, тогда ладноть…

И они разговорились. А потом обстановку окончательно разрядила вернувшаяся с работы дочь Настя — красивая, хотя и несколько изнуренная работой женщина. Филатов глядел на нее и думал — сколько же силы и терпения у них, русских женщин! Сумели устоять, выжить после таких тяжких бед и страданий. И теперь они пахали и сеяли за себя и за тех, кто не вернулся, да еще и растили детей.

С Настей стало как-то проще и Филатову, и хозяину. И старик, уже не стесняясь, говорил гостю, что как ни крути, а житуха пока неважная, что хлеб сдавать весь до последнего зернышка — не дело, но куда же деваться, ежели города на голодном пайке. И налоги тяжелые, хуже, чем при царе Горохе, хоть власть и народная, нашенская…

— Будет еще хорошая жизнь, отец… — ответил Филатов. — Вот увидишь — получше довоенного все кругом станет. И хлеба будет вдоволь, и молока, и сахара, и на людях будет в чем показаться. Но надо вот как-то перебороть эту проклятую нужду, поднять страну, а там пойдет… А сейчас… Понимаешь, отец: никто нам не поможет. Нам самим все надо делать. Из последних сил, но делать. Мы, отец, еще обязательно доживем до хороших дней!..

Вот тогда-то старик и сказал:

— Хорошо баешь, сынок… Ладноть… Посмотрим, посмотрим, как твои слова сбываться начнуть… Оно верно, конечно, наши-то деревни, на Амуре, еще не так разорены. Перебиваемся да живем. А в Расее-то, там, где немец был, — вот беда. Сколько годков пройдет, пока все обстроится? Эхма!.. Но, однако, хотелось бы дожить…

Старик, захмелев, готов был говорить хоть до утра. Но Настя решительно заявила:

— Буде, батя, замучил человека!

— Ну уж, замучил!..

— Чего — ну уж? Да у него глаза слипаются! — Потом сказала Филатову: — Хотите, я вам на сеновале постелю? Там спокойнее и прохладней…

— Мне все равно: на сеновале так на сеновале!

Минут через десять он уже лежал, раскинув руки, на пахучем сене, подложив под голову свое поношенное демисезонное пальто и укрывшись принесенным хозяйкой полушубком. В голове все звучали слова деда: «Чтобы землю лучше обхаживать, надо кое-что и колхозному человеку за труды оставлять». А над головой соломенная крыша, в которую загуливал с шелестом ночной ветер. Потом он быстро уснул и видел очень странный сон, навеянный яркими красками далекого детства… Проснулся от ощущения, что на сеновале есть еще кто-то. И не ошибся, услышав осторожный шорох, а потом шепот:

— Спите?..

— Что?.. Настя, это ты?..

— Ч-ш-ш… Я просто поглядеть, может, замерзли? Может, спасать надо? Да уж ладно… раз спится…

Послышалось шуршание сена. Кажется, женщина собралась уходить…

— Настя! — позвал он.

— Что?..

Она приблизилась, присела рядом. Филатов не видел лица женщины, но его чуткий слух улавливал гулкое биение ее сердца. И дыхание было порывистое, горячее. Стоило только протянуть руку, и вот оно, ее тело… А в душе смятение… И стыд… и желание не оскорбить эту обиженную судьбой женщину.

— Настя… Ты ведь замерзла?..

Она не отозвалась.

— Понимаешь… Как бы тебе объяснить… Мне очень трудно, но…

— А мне? Мне легко? — перебила она торопливым шепотом. — Скажи, легко, да?

— Я не о том, — смутился он.

— А я о том!.. И думай как хочешь…

Ворошил солому прохладный осенний ветер. Накрапывал дождь…

— Ну разве не глупая? — снова зашептала она и вдруг резко рванулась к выходу. — Сама… к мужику… ни стыда ни совести…

А ветер то шелестел соломой, то затихал, и тогда отчетливей становилась мелкая дробь монотонных дождевых капель. Даже слышно было, как тарабанили они по кабине стоявшей во дворе машины. Пахло соломой, гнилым деревом…

Когда Филатов утром спустился вниз, солнце уже стояло высоко. Ни Насти, ни деда Назара не было. Хозяйничал в доме Ленька — Настин сын, вихрастый мальчуган с цыпками на ногах.

— Ну-ка, тащи, партизан, воды: будем умываться!

Ленька, не торопясь, с достоинством вынес на крыльцо ковшик студеной воды. Так же с достоинством стал поливать.

— Спасибо, брат, — сказал Филатов, — только ты бы мне полотенчишко, что ли, какое-нибудь вынес…

— А у нас нету…

— М-да… Ну что ж, — Филатов полез в карман и достал замусоленный носовой платок. Спросил просто так, без задней мысли: — Чем же вы-то вытираетесь?

— Чем?

— Ну да.

— Ну ч-чем?.. — Парнишка помедлил, соображая. — Дедушка — рукавом, а мамка? Мамка — подолом!..

Филатов крутнул головой.

— Ты тоже рукавом?

— Не… Я так обсыхаю! — сказал Ленька и победно посмотрел на гостя.

Филатов засмеялся.

— Обсыхаешь, значит?

— Ага! Мамка все полотенца на ферму перетаскала. Говорит, чтобы молоко чистое было. Унесет и оставит. Унесет и оставит! Мы, говорит, обойдемся как-нибудь. Вот, обходимся…

Филатов посмотрел на Леньку, на его облупленный нос, и ему нестерпимо захотелось снова увидеть Настю.

— Ну, а как ты смотришь насчет того, чтобы прокатиться на машине? — спросил он мальчишку.

— А можно? — замер тот.

На улице было сыро от ночного дождя. Земля раскисла. Жухла на обочинах трава.

— Ну, держись, партизан, за руль. Да свободней, чтоб я тоже мог… — Филатов тронул машину, поглядывая сбоку на сияющее от Счастья лицо Леньки. Сколько же их — вот таких вот мальчуганов жило сейчас без отцов?..

Машина катилась тихими деревенскими улочками на околицу. Поворот баранки, и вот уже вдали видно приземистое строение фермы, укрытое в унылой балке. Машина подкатила и остановилась. Ленька выскочил и во весь опор помчался к матери, которая хлопотала с другими женщинами за изгородью возле тощих колхозных коровенок.

— Мамка! Ма-а-ам-ка!

— Ой! Что случилось? — Настя бросила охапку соломы и заторопилась навстречу сыну. Ленька, ухватив мать за руку, потянул Настю к машине. Глазенки его при этом так и горели, так и сверкали, он тянул за руку мать и, видимо, взахлеб расписывал ей, как здорово ехал к ферме на «виллисе» и даже сам рулил! Когда они подошли ближе, Ленька выпустил руку матери и ринулся к машине. Филатов посадил его на свое место, но, перед тем как захлопнуть дверцу кабины, предусмотрительно вынул и спрятал в карман ключ зажигания: пусть теперь крутит сколько хочет руль и нажимает педали.

Настя в своем рабочем наряде — мужской пиджак с закатанными рукавами, серый платок, непомерно великие резиновые сапоги — предстала сейчас перед ним не сложившейся молодой женщиной, а этакой девчушкой-подростком с грустными большими глазами. А он — небритый, худой, в выцветшей гимнастерке и поношенных яловых сапогах — вышел ей навстречу и сказал:

— Доброе утро, Настя…

Она невесело улыбнулась, ответила:

— Для кого утро, а для кого уже давно день… — Потом спросила: — Уезжаете, значит?..

— Надо.

Он помнит, что в этот момент, как назло, неожиданно засигналил Ленька.

— Би-би-ип! Бип!

И помнит Филатов, как она сказала?

— Вам хорошо…

— Чего хорошего-то, Настя?

— Как чего? Сегодня здесь, завтра там… Веселое дело…

— Не такое уж и веселое, Настя. Один неделями мотаешься, как сыч… Да к тому же ни себе покоя не даешь, ни людям…

— Один?! — она снова, как сейчас он помнит, невесело улыбнулась, разглядывая носки своих запачканных в глине и навозе сапог. — Балуют, наверно, вас женщины…

Они прошли немного по дороге и свернули в поле, медленно пошли по жниву: здесь было не так скользко и грязно.

— Би-би-ип! — сигналил Ленька, а Настины подруги по ферме, собравшись у изгороди, стояли с вилами в руках и глазели в их сторону.

— Не боишься разговоров?

— А чего бояться? Они, может, сейчас мне завидуют… Семен… — тихо сказала она и смутилась, оттого что незаметно для себя перешла на «ты». — Ты, наверно, плохо думаешь обо мне? Скажешь: вот пристала как банный лист!.. Ты не думай…

Он молчал ошеломленно, с трудом выговорил:

— Я и не думаю… Только я не успел сказать тебе одной вещи. У меня ведь жена есть, дочка… Маленькая…

Он произнес эти слова и посмотрел ей в глаза. Она не отвела взгляда, не вздрогнула и не вспыхнула, только как-то зябко повела плечами и плотно сжала губы. В этот момент снова просигналил Ленька, на этот раз требовательно и нетерпеливо: мол, чего там задерживаетесь? Они спохватились, словно очнувшись и удивившись, что ушли слишком далеко, вернулись на дорогу и пошли к машине, меся сапогами осеннюю липкую грязь; и когда шли по дороге, он, словно оправдываясь, вдруг ни с того ни с сего начал рассказывать о жене, что она чудесный человек, что она врач, всю войну была на фронте и несколько месяцев лечила его от ожогов…

Настины подруги стояли все еще у изгороди, как бы желая узнать — чем же все это кончится у нее с заезжим уполномоченным? А кончилось все, как и должно было кончиться: он попрощался с Настей — несколько даже суховато…

Он уехал и потом еще целую неделю месил и разбрызгивал колесами машины грязь на сельских проселках, спорил до хрипоты с председателями, выступал на собраниях. Ходил суровый по складам и амбарам, проверял, пересчитывал, подбивал «бабки», ночевал — где темень застанет: то на постое, то прямо в машине. Задание обкома выполнил, о чем сразу же доложил, выбравшись в один из райцентров. Позвонил из райкома. Потом попросил, чтобы соединили с больницей, где работала жена. Долго ждал, когда та подойдет к телефону, нетерпеливо курил, покусывая губы. Наконец в трубке послышался знакомый голос:

— Семен, это ты? Здравствуй, как ты там? Почему не даешь знать? Не заболел?..

Она задавала и задавала вопросы, слышимость была хорошая, и он узнавал в ее голосе самые тончайшие, толь-ко-ему знакомые оттенки.

— Ты где остановился? В гостинице? Как с питанием? Не голодаешь?

Он еле успевал отвечать, представляя, как стоит она у аппарата в кабинете главного врача — пахнущая лекарствами и немного духами, в своем неизменно белоснежном халате. Стоит красивая, элегантная, но с неизгладимой на лице печатью человека, бывшего на фронте…

Война оставила свои отметины на всех, кто прошел фронт, но на каждом по-разному. Филатов перевидел немало смертей: сам десятки раз утюжил «тридцатьчетверкой» вражеские окопы и траншеи, сам вытаскивал через башенные люки танков окровавленные, обмякшие тела своих погибших товарищей. Но это были по большей части мгновенные смерти — в горячке, в пылу боя… Жена же, как многие фронтовые врачи, видела смерть в такие моменты, когда все происходило, словно при замедленной съемке, когда все было дважды трагичней, потому что люди, попавшие в безнадежном состоянии в госпиталь, по сути дела, погибали на поле боя, а теперь должны были умереть еще раз, но уже в такой обстановке, когда, в тиши больничных палат и на хирургических столах, никто — ни молоденький солдат, ни седой генерал — никто не хотел умирать. Она видела все это десятки, сотни раз и столько же раз пережила все это. Он понимал ее лучше, чем кто-либо, понимал, как трудно ей было остаться женственной. Обо всем этом он успел подумать, пока слушал ее по телефону.

Он отвечал ей, но, странное дело, — ее заботливый голос, который так грел его во времена предыдущих поездок по районам, голос, который он всегда рад был услышать, где бы ни находился — в ночной дороге, в районном ли городке или в глухой деревушке на краю области, — этот голос вдруг стал его раздражать, и он, удивляясь своей собственной раздражительности и подавляя ее, даже на какое-то время умолкал или начинал отвечать односложно, а то и совсем невпопад. Видимо, это не ускользнуло от внимания жены, и она, обеспокоенная, сказала:

— Дичаешь ты там, что ли, Семен… Возвращайся скорее. У меня какие-то нехорошие предчувствия…

Он положил трубку, ушел из райкома в гостиницу и долго сидел в тихом номере, охваченный противоречивыми чувствами, и у него было скверно на душе.

…Прошла та дождливая осень. Прошла зима. За нею наступила одна из труднейших послевоенных весен, и ему пришлось снова мотаться по области, перераспределять семенные фонды, делить чуть ли не пригоршнями бесценное зерно. Ради будущих урожаев его выскребали всюду, где могли: так было надо, зерно должно было прорасти в земле, дать новый колос, и этот великий, вечный процесс никто не имел права ни останавливать, ни прерывать.

В ту весну не стало Назара Селиверстовича… Филатов приехал в Ярцево сразу же, как только узнал об этой вести, но все же на похороны опоздал. Они сходили вместе с Настей и Ленькой на сельское кладбище. Разговор не клеился. Один лишь Ленька был несказанно рад привезенным ему гостинцам: сахарным петушкам на палочках, купленным по дороге на одном из районных базаров, простому карандашу и японской трофейной тетради, разлинованной в непривычно крупные клетки. Глядя на них, Настя сказала:

— Сынок, скажи спасибо дяде Сене за подарки…

И когда мальчуган убежал, она глухо добавила:

— И от меня за подарки спасибо… Обрадовал ты сына. Плохо ему стало, когда дед-то помер… Но прошу тебя, Семен, не приезжать к нам больше…

— Это за что же так? — удивился он.

— Ни за что, а просто… Леньке… отец нашелся…

— Родной?!

В уголках ее губ сложились горькие складки.

— Где его теперь, родного-то, взять?.. Родной под Ельней где-то лежит… А Леньке нашелся отец — и все… Понятно?

— Понятно… — ответил он и вдруг неестественно оживился.

— Настя, это же хорошо! Нет, в самом деле, это надо только приветствовать! — говорил он, морщась от фальши собственных слов. — Если он к тому же и человек неплохой… Я понимаю: и у Леньки опора будет, да и тебе полегче…

— Вот и я говорю… Ты не обижайся, Семен…

— Ну что ты, Настя! Какие здесь могут быть обиды? Я все понимаю…

— Вот и хорошо, — сказала она сдержанно и улыбнулась.

…Молодость, молодость!.. До чего же он тогда был самонадеян и неопытен в житейских делах! Ему казалось, что он все тогда понимал, а на самом деле ничего-то он не понял — подлинный смысл и тех слов и той ее сдержанной улыбки стал ясен куда позже… Да, много позже он все понял и узнал: никакого «отца» Леньке тогда не находилось, все это была неправда, ее святая неправда.

А тогда он их больше не беспокоил и не навещал, хотя чего скрывать — нет-нет да и тянуло его во время поездок, словно магнитом, в Ярцево. Однажды по какой-то нужде позвонил председателю ярцевского колхоза. Долго говорил о делах, а потом, как бы ненароком, спросил о доярке Насте Савельевой, спросил с ни к чему не обязывающей заинтересованностью: мол, как она там поживает?

— Настасья Савельева никак не поживает… — ответил председатель.

— Что? Что вы говорите?

— Нет у нас Настасьи Савельевой…

— Уехала? Куда? С мужем?

— С каким мужем? Умерла она…

— Умер-ла…

У него чуть не выпала из рук трубка.

— …А сын… Сын у нее был Ленька. Что с ним? Где он?

— Сынок поначалу на нашем колхозном иждивении был. То у одних Настиных подруг по ферме, то у других. Ну, а сейчас родственники дальние сыскались. Забрали.

— Вот как…

Он положил трубку и вытер холодный пот со лба. Работать он в тот день больше не мог, отпросился у своего зава и до поздней ночи бродил по улицам города. На следующий день взял «виллис» и поехал в Ярцево.

Без малого три десятка лет прошло с тех пор… Сколько воды утекло. Сколько прошло всяческих — больших и малых — событий… Казалось бы, время должно было залечить старые раны. А ведь вот не зарубцовываются, не заживают… И не было случая, чтобы его машина, если он был один и если пути-дороги пролегали где-то поблизости, не сворачивала на давно знакомый проселок…

3

Из воспоминаний, из прошлого Филатова вернула синяя полоска Амура, открывшаяся со взгорбленной на возвышенности дороги. Амур как-то сразу заставил Филатова подумать, что скоро он приедет в небольшой поселочек рыболовецкой артели. Он попросит бригадира, а если окажется дома рыбинспектор, то лучше рыбинспектора, чтобы тот свозил его на моторной лодке на острова. Он стал вспоминать и никак не мог вспомнить фамилию рыбинспектора, хотя память у него была довольно цепкой на фамилии. Это немного обескуражило Филатова, но он тут же убедил себя, что вспомнит фамилию, как только увидит рыбинспектора в лицо.

Поселок был в десяток домов и огибал уютный заливчик, служивший для рыбаков удобной бухтой. Напротив каждого дома, уткнувшись носами в песок, стояли на воде лодки. Филатов остановил машину возле избы рыбинспектора. Тот оказался дома, вытесывал во дворе топором на чурке новое весло.

— Здравия желаю, Семен Николаевич! — сказал он громко, узнав секретаря райкома.

— Здравствуй, здравствуй… э… э, — Филатов наморщил лоб, стремясь в последний момент вспомнить хотя бы имя рыбинспектора. — Федор.

— Так точно, Семен Николаевич! Хведор Хведоров!

Рыбинспектор был молод — лет пять как демобилизовался из армии, — служил пограничником. Женился на местной красавице, осел на Амуре. А вот с привычкой говорить «так точно» не расстался. Филатов, как бывший военный и потому неравнодушный к военным и нынешним и бывшим, с удовольствием любовался крепко сложенной, ладной фигурой рыбинспектора. Он чем-то напоминал ему последнего механика-водителя его «тридцатьчетверки» — Игната Гриценко — такого же светловолосого и чубатого, такого же могучего, как этот парень, потомка запорожских казаков. Он так же забавно произносил вместо «фе» — «хве». Гриценко был года на три старше лейтенанта Филатова, и это давало повод механику-водителю в иные неофициальные моменты относиться к своему командиру с иронической снисходительностью.

В минуты коротких затиший между боями — это уже в Маньчжурии — он, бывало, доставал из нагрудного кармана небольшую фотокарточку и, налюбовавшись в одиночку, — а этого ему было мало, — подходил к Филатову и говорил:

— Эх, Хвилатов… побачь-ка сюдэмо… — Фотография была небольшая, предназначенная, видимо, на паспорт, и Гриценко всегда держал ее точно так же, как костяшки домино, когда экипаж, в минуты затишья, нет-нет да и резался в «козла» на башне танка: утопив в полусогнутой огромной ладони и прикрыв сверху прокуренным большим пальцем, — Ну що, командир, бачишь? Гарна дивчина? — Он смотрел на Филатова так, словно хотел сказать: эх, командир, ну что ты в этом понимаешь?..

Под Линькоу, во время атаки на город, в августе сорок пятого, их танк был подорван бросившимся под гусеницы японским смертником.

Машина горела, как свеча, и они сами получили сильные ожоги, особенно механик-водитель. У него было опалено и обезображено все лицо. Чудом остался жив. Филатов помнит, уже по медсанбату, какие страдания приносили ожоги. Тяжелее всего было Гриценко. Но больше всего, помнится, страдал водитель оттого, что в нагрудном кармане полуистлевшего комбинезона сильно пострадала фотография его любимой девушки: наполовину обуглилась, почернела, стала ломкой.

— Подлый самураина… — огорченно бормотал Гриценко, лежа на походной медсанбатовской раскладушке и разглядывая фотографию сквозь узенькие просветы опутавших голову бинтов…

— Живешь ты, Федор, как Лев Толстой в Ясной Поляне, — сказал шутливо Филатов, оглядывая обсаженный черемухой дом рыбинспектора. — Тишина. Река. Зелень. Ни совещаний, ни заседаний. Признайся — книгу какую-нибудь пишешь?

— Тишина у нас такая, Семен Николаевич, скучать не приходится: не застаиваемся… А вы что же — на островах решили побывать?

— Да вот — решил. Скоро косить начинаем.

— Совхозы всю неделю технику забрасывали, — сказал рыбинспектор. — Шефы из Комсомольска приехали. Директор ярцевского совхоза здесь был. Две баржи с людьми отбуксировали. Косилки с тракторами переправили.

— Ну тогда, дружище, не будем терять времени. Давай-ка лодку готовить.

— Она у меня всегда наготове, Семен Николаевич.

— Тогда, как говорится, в путь! И, пожалуй, вот что: пусть твоя супруга поглядывает за машиной, чтобы ребятишки не баловали.

— Хорошо, Семен Николаевич! Сейчас скажу. Но у нас вообще-то не балуют — ни на моторках, нигде: хоть дом открытый оставляй.

Вскоре, заработав двигателем, плавно отчалила от берега «Казанка», развернувшись, качнулась на своей же волне и пошла вверх по реке, скользя над темной амурской водой. Филатов сидел впереди, рыбинспектор расположился в корме у мотора. День был жаркий, безветренный. Над зеркальной поверхностью воды струились испарения. В зыбком, прозрачном мареве порхали над водой бабочки-однодневки. Играла рыба: то слева, то справа от лодки возникали и долго расходились круги, словно кто-то невидимый бросал в воду камешки. Рыбинспектор прибавил ход, и в лодке стало свежо. После нескольких часов, проведенных в душной кабине машины, Филатову было приятно сидеть на скамейке. Он расстегнул воротник рубашки, с наслаждением подставил грудь упругим встречным струям.

Далеко позади остался поселок с крохотной бухтой, скрылись за мысом дома рыбаков, лодка, его машина. Слева, почти рядом, проплывал назад поросший черемухой, высокими травами обрывистый левый амурский берег. Метрах в шестистах виднелся низкий, молчаливо-безлюдный противоположный. Чем-то недобрым веяло от его затаенной молчаливости.

— Федоров! — крикнул, повернувшись к рыбинспектору, Филатов.

— Слушаю, Семен Николаевич…

— Подай-ка свой инструмент!

Филатов поднес к глазам потертый бинокль рыбинспектора, отрегулировал резкость и вгляделся в далекий берег. Никаких признаков жизни… Лишь тальниковые заросли да желтые полоски песков. И больше ничего.

Если переплыть Амур и идти долго на юго-восток, то можно прийти к городу Линькоу. Поля на подступах к нему были в августе сорок пятого года ареной самых жестоких боев за всю короткую, но трудную войну с Японией. Там 14 августа закончилась для него — раненного в ногу и полуобожженного — война…

Как сейчас, помнит он тот длинный, смрадный день, поросшие гаоляном поля, яркие вспышки взрывов, горящие машины. По полям ползут в гаоляне сотни опоясанных взрывчаткой смертников, ползут навстречу танкам, бросаются под гусеницы. Танки косят гаолян пулеметами, но смертники, словно призраки, возникают откуда-то из-под земли. Поля сотрясают глухие взрывы. Пахнет горелым человеческим мясом, жженым гаоляном, соляром. Идут танки по живому минному полю. В башне одного из них лейтенант Филатов. Из далекого Кенигсберга прибыла эшелонами его танковая бригада на исходные позиции Дальневосточного фронта, пробилась сквозь укрепрайон, ворвалась на Маньчжурскую равнину и, устремляясь вместе с другими частями к Линькоу, прошла с боями чуть ли не полтысячи километров. И вот то памятное поле… Бригада свернула потом с него и обошла город с южного фланга. Но танк Филатова, как и многие другие, остался догорать в гаоляне на фоне кроваво-закатного солнца… Сам Филатов оказался в госпитале. Он не видел, да и не мог видеть во всей полноте и масштабах картину войны, но он знает сейчас, как была рассечена на части, разгромлена, пленена миллионная Квантунская армия, он знает, как встречал китайский народ наших солдат в Харбине, Мукдене, Чанчуне, Порт-Артуре, и он знает, какой ценой добыта была победа. Глядя в бинокль на угрюмый противоположный берег, Филатов с неожиданно нахлынувшей теплотой вспомнил своих боевых друзей, оставшихся лежать в маньчжурской земле. Веснушчатый, рыжий, всегда улыбавшийся стрелок-радист Саша Гончаренко… Заряжающий Федя Потапов… Это ведь только из его экипажа… Спят вечным сном вдали от Родины. Вот уже три десятилетия. Вспоминаются такими, какими застал их последний бой — молодыми.

Филатов положил на колени бинокль, достал платок и протер глаза. Нет, это были не слезы, это была сухая полынная горечь, и, хотел он этого или нет, она жгла глаза.

— Пусто… Безлюдно, — сказал Филатов и, передав бинокль рыбинспектору, повторил: — Безлюдно…

— Совершенно точно, Семен Николаевич. — Наш-то берег как жил, так и живет. А вот ихний…

Они помолчали.

— Так вечно не будет, — сказал убежденно Филатов. — Не может быть так вечно, Федоров!

— Это так, — согласился рыбинспектор. — Я вот помню, мы в школе ихнего ученого изучали. Конфуция… Две с половиной тысячи лет назад жил, а его все народы чтут…

Конфуций… Филатов вдруг вспомнил портрет древнего мудреца из давнишнего учебника истории. Округлое, бесстрастное лицо утонченного восточного мыслителя, узкие прорези устремленных в вечность глаз, тоненькие усы, необычно начинающиеся от уголков рта, реденькая бородка, опускающаяся из-под нижней губы. Но Филатова школьных времен, помнится, больше всего заинтересовали на рисунке непомерно длинные, остро отточенные ногти на мизинцах изящно скрещенных над животом рук Конфуция. Последнее обстоятельство ставило в тупик тогдашнего Филатова, ибо он не мог понять, каким образом Конфуций засовывал руки в карманы без опаски сломать свои похожие на клювы цапель ногти. По его мысли, у философа была не жизнь, а мука, поскольку тот не мог из-за этих ногтей позволить себе самых элементарных вещей: скажем, сжать руки в кулаки, чтобы подраться с обидчиком, или почесать спину, не исцарапав кожу в кровь…

Молод еще рыбинспектор, и не все видится ему из бухточки маленького рыбацкого поселка. Вот и надо растолковать ему все попонятней. Потому и стал серьезен Филатов и еще раз посмотрел на противоположный берег, словно бы погруженный в доконфуцианский период…

4

Филатов остался доволен поездкой на острова: колхозы и совхозы района начали сенокос, уровень воды в Амуре поднимался не столь угрожающе, как в прошлом году, и все складывалось как нельзя лучше. Над протоками и островами стоял неумолчный рокот тракторов, в воздухе плыли подгоняемые легким, нежным ветерком пьянящие, волнующие, вызывающие сладкую грусть запахи подсыхающих в валках свежескошенных трав. Беседуя с колхозными механизаторами на станах, шагая по прокосам, он не раз ловил себя на мысли, что, забыв про возраст и свое положение, с удовольствием остался бы здесь не на день и не на два дня, а до конца сенокоса и непременно простым косарем. Как бы это было здорово — спать под накомарником в палатке, вставать на заре, работать плечо в плечо со всеми до соленого пота, пить из укрытых в ямах бидонов холодное молоко, а вечером сгонять усталость в быстрых водах проток… Все это выглядело заманчиво, но Филатову надо было ехать дальше, и потому рыбинспектор Федоров доставил его обратно в поселок. Здесь Филатова дожидалась его машина. Он связался из поселка по телефону с райкомом — потолковал с секретарями. Потом в разговор вклинился его вездесущий шофер Камушкин — поинтересовался, как ведет себя машина, и передал, что днем Семена Николаевича спрашивала супруга.

— Я позвоню ей, — пообещал Филатов.

Ночевал он в уютном доме у Федорова. Утром побрился, позавтракал, и вскоре его «козлик» снова мчал по дороге, оставляя сзади себя шлейф пыли, и снова мимо проплывали деревья, поля, обжитые гнездовья сел. Его путь лежал в Ярцево. Собственно, он мог попасть туда и более коротким путем, но тогда бы ему надо было делать большой крюк, чтобы заехать к археологам, работавшим на берегу речки Быстрой. А наведаться к ним ему хотелось уже давно: во-первых, они и сами приглашали, а во-вторых, он узнал дня три назад из областной газеты, что раскопки на холмах у речки Быстрой дали интересные результаты. Обнаружено древнее поселение одного из племен мохэ…

«Любопытно, что они там расковыряли», — подумал Филатов. Он несколько раз проезжал раньше мимо этих холмов — невысоких, пологих, с редкими деревцами и кустами на склонах, размытых на излучине реки. Кто бы мог предположить, что где-то там, внутри их, скрыты тайны давно прошедших веков и тысячелетий. И вот приезжают в район молодые сибирские археологи, начинают раскопки и обнаруживают остатки древней цивилизации! И где? В каких-то двенадцати километрах от Амура, на берегах небольшой речушки!..

В газетной заметке было сказано, что экспедиция была предпринята по инициативе академика Окладникова. Сам-то старик на этот раз на Амур не поехал: наверное, задержали какие-нибудь важные дела. Старик… Себя Филатов пока в старики не записывал. Однако, как ни крути, а дедом является уже несколько лет: у дочери растет чудесный малыш Алешка… В погожую осеннюю пору Аркадий Игнатьевич — великий знаток всех грибных мест — иногда возил их с внуком в березовые и осиновые рощи. Ходят они, бывало, с внуком неподалеку друг от друга по лесу, увидит Филатов гриб в траве, под листвой, но срезать не торопится. Остановится, поставит рядышком корзину, подзовет Алешку:

— Алеш… Иди-ка сюда! Ты вот что, дорогой, я пока закурю, а ты, чтобы время не терять, погляди-ка тут поблизости.

Внук начнет обшаривать траву, кусты и, ясное дело, обязательно наткнется то на подберезовик, то на подосиновик. Обрадуется! А Филатов покуривает себе в лесной тишине, дымок хитровато пускает… Не проделал ли и Окладников подобный фокус с этими молодыми учеными?

Археологов было одиннадцать. Приехав в районный городок и обосновавшись полтора месяца назад в гостинице, они буквально на другой же день пришли в райком. Молодые, спортивно одетые, чрезвычайно вежливые и целиком устремленные в свою науку люди. Живущий в силу своего положения заботами сегодняшних дней и непрестанно обязанный думать о днях будущих, Филатов согласился принять их скорее из гостеприимства, нежели из понимания неотложности и важности их дел. Они представились и вручили ему письмо от академика Окладникова с просьбой оказать содействие работе экспедиции. Филатов был наслышан об этом человеке, как о крупном исследователе Сибири и Дальнего Востока, но, честное слово, обрадовался бы в сто крат сильнее, если бы Окладников сообщил ему в письме, что направляет в район в лице этих умных молодых людей не археологов, а, скажем, зоотехников, мелиораторов или агрономов. Это было бы очень, очень кстати…

Начальник экспедиции — тонкий, длинношеий, с бородкой (наверное, так выглядел Дон Кихот) — просил выделить им два передвижных вагончика, трактор и по возможности машину, добавив при этом, что все остальное у них есть. Что остальное, он не пояснил. Видимо, лопаты, скребки, лупы, карты, фотоаппараты, пустые ящики для находок. Не хватало, чтобы они заявились еще и без этого! Так думал он тогда, но трактор, вагончики и машины распорядился выделить. Обрадованные археологи пригласили при удобном случае приезжать к ним в гости на раскопки. Филатов из вежливости пообещал, а теперь вот решил наведаться к археологам — потому, что все это можно было сделать по пути в Ярцево, и потому, что другого момента могло и не представиться…

Сначала в знойном мареве равнины он увидел темно-зеленую змейку заросших тальниками берегов речки Быстрой, добрался до них, отыскал мост, переехал на другую сторону, долго петлял вдоль русла, и только часа через полтора на горизонте показались знакомые холмы.

«Интересно, что они там наковыряли?» — снова подумал Филатов. Точно такой же вопрос задал он с недоверчиво-шутливой улыбкой, когда остановил свою машину в лагере археологов, возле вагончиков, и поздоровался с начальником экспедиции, которого еще в первую встречу мысленно окрестил Дон Кихотом.

— Любопытного много, Семен Николаевич. Сами буквально ошарашены! — сказал тот не без гордости, и Филатов по его загорелому лицу, по светившимся глазам других археологов понял, что они невероятно довольны раскопками и с трудом скрывают это за маской ученой серьезности.

— Ну, что ж, пойдемте. Показывайте. Удивляйте!..

— Прошу сюда, Семен Николаевич! — пригласил жестом молодой Дон Кихот, искренне обрадованный неожиданным визитом секретари райкома, и Филатов пошел рядом с ним по нахоженной тропе — мимо порыжевших на степных ветрах вагончиков — своей неторопливо-грузноватой походкой. Чуть приотстав, шли, негромко переговариваясь, остальные археологи. Они были в соломенных шляпах, в сандалиях на босу ногу, в расстегнутых на весь ворот рубашках, в полотняных куртках, наброшенных на голые плечи.

— Мохэ… Что-то впервые слышу об этом, — сказал Филатов. — Я, помню, где-то читал о чжурчженях. Вроде бы на Амуре существовало какое-то загадочное государство предков нынешних нанайцев. Это так?

— Совершенно верно, Семен Николаевич, — подтвердил начальник экспедиции. — Чжурчжени — это своего рода дальневосточные инки. У них была огромная империя. Высокая культура. Города. Письменность. Чжурчжени отливали собственную монету, имели хорошую вооруженную армию. Удивительно, но императоры китайской династии Сунь долгое время были на положении вассалов у чжурчженей, платили им дань.

— Откуда это известно?

— Из древнекитайских летописей. Существуют и чжурчженьские источники. В них есть подробности, и довольно любопытные. Знаете, однажды дело дошло до того, что армии чжурчженей дошли до берегов Янцзы, захватили столицу Кайдан и увезли на Амур обоих императоров дома Чжао — Хойцзуна и Циньцзуна, императрицу, принцессу, всю верховную знать, ученых, актеров, всех ремесленников, монахов. Сорок тысяч человек! В летописи указывается, что вслед за пленниками на север отправился огромный, длиною в несколько километров, обоз: целые возы с золотом, тканями, пряностями и оружием. Добычей чжурчженей стали книги, географические карты, астрономические инструменты и дворцовый архив!

— Их интересовали даже архивы? И давно это было?

— Да нет, не очень… — рассмеялся археолог. — Всего лишь восемь с половиной веков назад. А точнее — в тысяча сто двадцать седьмом году нашей эры.

— Действительно, не очень… — в тон ему проговорил Филатов, мысленно прикинув, что хотя на Руси к тому времени стояли Киев, Новгород, Псков, Чернигов и многие другие города, но Юрий Долгорукий еще не успел выбрать места для Москвы, неизвестный автор не написал«Слово о полку Игореве», а впереди у русичей были века труднейшей борьбы с полчищами татаро-монголов. Потом спросил: — Ну, а мохэ?..

— Мохэсцы жили еще до чжурчженей — в Приморье, в долине Зеи и здесь, на Амуре. Обитали племенами. Сведений об их жизни очень мало. Пока обнаружено всего лишь несколько поселений и могильников. Найдены наскальные рисунки раннего периода. Кое-что известно опять же из древнекитайских и чжурчженьских летописей. В хронике династии Суй упоминается, что в Китай прибыли мохэские послы и что это были очень воинственные люди. Но это уже более поздний период, а племена мохэ жили в этих степях уже две с половиной тысячи лет назад!.. Им был знаком гончарный круг, они разводили лошадей и сеяли просо.

— В лошадей я готов поверить, — сказал Филатов. — А вот просо… Здесь? Две тысячи лет назад?

— Я вполне серьезно, Семен Николаевич… — заметил несколько задетый археолог.

— Меня, дорогой товарищ, только доказательствами можно убедить. Есть таковые?

— Есть! — сказал археолог.

— Имейте в виду: кости лошадиные в расчет не пойдут, — рассмеялся Филатов. — Другое дело, если просо той давности…

— Есть и просо, — совершенно серьезно сказал археолог.

— Неужели сохранилось? — оживился Филатов.

— Сохранилось. И вообще, нам крупно повезло, Семен Николаевич. И с поселением, и с находками…

Они подошли по тропе к подножию холма, и здесь Филатов увидел большой квадратный вырез в склоне, обращенном к реке. Так аккуратно и с такой тщательностью могли работать только археологи, и когда они остановились — все одиннадцать и Филатов с ними — у края выреза со слоями чернозема, песка и суглинка, открылась удивительная картина и явственно пахнуло дыханием далеких времен. Когда-то в холме со стороны реки было вырыто с десяток пещер, узких на выходе и расширенных в глубине до размеров небольших квадратных комнат. Обнаженные сверху, они выглядели теперь, как соты в улье. Внутри их хорошо сохранились остатки древних очагов, докрасна обожженный песок, грубоватой работы темно-серые, местами закопченные с боков, сосуды. Кто-то невероятно давно грелся у этих очагов, коротая в дымном чаду долгие дальневосточные зимы, готовил пищу, баюкал детей. Здесь совершались языческие обряды, рождались, старели и умирали. До тех пор, пока однажды жизнь по какой-то причине не замерла здесь…

— То-то обрадуется ваш Окладников, а?

— Сообщили телеграммой. Не исключено, что сам нагрянет. Не выдержит… Это уж точно!..

— И вы уверены, что поселение — именно мохэское?..

Археолог осторожно коснулся пальцами шершавого бока одного из раскопанных сосудов и смахнул с него пыль. Древний мастер украсил его по горлу шахматным рисунком из ромбиков и уголков, а еще ниже сосуд опоясывали крутые спиральки.

— Вот по этим украшениям мы можем смело утверждать: сосуды мохэские и ничьи больше, — сказал уверенно молодой Дон Кихот. — Видите: спиральки? Это — далекий прообраз нынешнего нанайского орнамента… Характерен для искусства племен мохэ, живших тысячу — тысячу двести лет назад.

Филатов внимательно оглядывал сосуды, трогал их руками и, ощущая ладонями шершавую, сырую прохладу обожженной глины, пытался осмыслить, охватить сознанием развернувшуюся перед ним бездну прошедших столетий. Кем-то и когда-то забытые горшки стояли — вот они, рядом, а время — безостановочное, неуловимо текучее, неощутимое — куда-то улетучилось, утекло… Куда? В какую воронку? Вообще-то еще Филатов-школяр мог бы разъяснить нынешнему Филатову, что время течет из ниоткуда в никуда, что ни человечеству, ни тем более человеку не дано быть ни у его истоков, ни у его пределов. Он принимал все это разумом, но никогда с такой остротой не осознавал так, как сейчас, величия бесконечности и диалектического трагизма всего живого и сущего…

— Жарко… — Филатов достал платок, вытер лоб и виски.

— Жарко, — согласился археолог. — Тридцать два градуса в тени.

Не спасала даже близость реки. Другое дело, если бы раздеться, забраться в воду и не вылезать, пока не скроется за горизонтом раскаленная глыба солнца. Наверное, вот так же спасались от жары древние поселяне. Не сидели же они день и ночь в своих пещерах? И Филатов представил себе такой же жаркий день первых лет второго тысячелетия новой эры. Те же холмы. Та же река… Зной. У входов в пещеры греются на солнце старики-мохэсцы. Полуголые женщины, сидя на корточках, поддерживают огонь в кострах и одновременно приглядывают за речкой, где с визгами и криками плещется на мелководье орава смуглой ребятни. На вершинах холмов стоят в тени деревьев косматые, раскосые воины с копьями и щитами в руках, зорко всматриваются в рыжую, выгоревшую под солнцем степь, охраняя поселение от внезапного набега врагов… Так ли было все на самом деде?..

— У меня такое ощущение, что хозяева горшков ушли куда-то недалеко и вот-вот должны вернуться, — сказал Филатов.

— Я тоже ловил себя на такой мысли, — отозвался археолог. — Но с мохэсцами, Семен Николаевич, было весьма непросто встретиться даже тысячу лет назад!.. Расцвет империи чжурчженей совпал с вымиранием последних племен мохэ… Они покидали степные районы, уходили в леса, на берега глухих горных рек. Это поселение тоже оставлено в самом начале второго тысячелетия. Почему? — Молодой Дон Кихот развел руками. — Этого пока мы не можем сказать… Кладовая не разграблена. Стены жилищ и очаги не разрушены… Но что-то все-таки случилось… Может быть, горела степь… Или, наоборот, было невиданное наводнение… Люди ушли отсюда внезапно и, наверное, тоже в леса. Тьма веков потребовалось им на путь от кремневых ножей к железу, к коню и хлебопашеству, и двух-трех столетий оказалось достаточно, чтобы вернуться в первобытное состояние… Чжурчжени, вероятно, смотрели на последних мохэсцев, как смотрят сейчас на аборигенов в Австралии или в Америке. Но чжурчжени были любознательным народом и многому научились от мохэсцев. Как некогда римляне от греков. Часто возводили свои поселения на месте мохэских…

— Значит, одна цивилизация пришла на смену другой… Но ведь и чжурчженьская погибла?..

— Под ударами монголов… Города их были разрушены, население почти поголовно перебито. Немногих уцелевших чжурчженей постигла участь последних мохэсцев. Они тоже укрылись в лесах, вернулись к первобытному образу жизни, забыли письменность, хлебопашество, ремесла.

Замерли торговые пути. Дороги, тропы, развалины городов и крепостей — все заросло, травой. Все скрыли под собой леса — как будто ничего и не было. Остались древние легенды, поверья, да еще странные рисунки, выбитые на приамурских скалах. Вот что досталось в наследство потомкам чжурчженей — ульчам и нанайцам, и с этим они пришли в двадцатый век…

— Зато потом как, а? Из первобытного общества — и прямо в социализм! Ради этого, по-моему, стоило дожить до двадцатого века, даже питаясь сырой рыбой. Стоило дожить и до двадцатого века, и до революции, и до встречи с русским народом.

Филатов посмотрел на часы, давая понять, что время его на исходе. Это не ускользнуло от внимания начальника экспедиции.

— Ну, вот пока все, чем мы можем похвалиться, Семен Николаевич, — сказал он. — Но это, собственно, только начало. У нас еще несколько недель работы, и кто знает…

— Все уже сейчас очень интересно, — сказал Филатов. — Но я бы хотел все-таки взглянуть хоть одним глазом на ваше просо.

— Ах, да! — спохватился молодой Дон Кихот. — Я же обещал. Сейчас покажем.

Еще раз окинув взглядом длинный ряд вмурованных в землю сосудов, обнаженные квадраты древних жилищ с остатками костров, Филатов вышел к подножию холма и направился вместе с археологами к вагончикам. Было по-прежнему безветренно и душно. Над сникшими травами в степи струилось марево. В безоблачном небе парили коршуны, а уж совсем немыслимо высоко невидимый самолет вычерчивал, словно алмазом по синему стеклу, тонкую белую линию.

В одном из вагончиков, куда любезно пригласили Филатова, было уютно и чуть прохладней, чем на улице. Филатов грузно присел на стул, сам себе налил в стакан воды из графина. На стенах вагончика повсюду были развешаны выполненные на плотных листах ватмана чертежи и планы раскопок. Кроме них, там нашлось место, видимо, до вечера, покойно висевшей на гвоздике гитаре да портрету Людмилы Турищевой, вырезанному из какого-то журнала. На столике в банке с водой стоял букет полевых цветов, и рядом — выключенный транзистор.

— Вы с музеем нашим намерены поделиться? — спросил Филатов.

— Обязательно! — ответил кто-то из археологов. — Закончим работы, отберем дубли, сделаем описи, сфотографируем — и пожалуйста.

— Это хорошо, — сказал Филатов.

Начальник экспедиции тем временем раскрыл один из ящиков, осторожно извлек и с не меньшей осторожностью поставил на столике перед секретарем райкома глиняный сосуд, очищенный от пыли, со знакомыми ромбиками и спиралями под горлышком. Древний мастер понимал толк в изяществе упругих линий и в красоте симметрии.

Все сгрудились вокруг столика. Начальник экспедиции запустил руку в сосуд, что-то там зачерпнул пригоршней и, загадочно улыбаясь, высыпал перед Филатовым на белый лист бумаги горсть темной мелкой дроби. Да, единственно, с чем можно было сравнить содержимое горшка, это с мелкой бекасиной дробью… Кто-то с готовностью подал лупу, но Филатов, всю жизнь имевший дело с хлебом, немало переболевший за него, не дававший ради хлеба спать другим и много недоспавший сам за годы обкомовской и райкомовской работы, и без нее, без лупы, мог с уверенностью сказать: да, это просо! Конечно, оно усохло, почернело за тысячу лет, а может быть, было вообще меньше нынешнего проса. Но это было просо, взращенное древним пахарем. О чем думал мохэсец, насыпая зерно в этот сосуд? Конечно же, не о том, что через несколько столетий просо найдут археологи и его к тому же увидит Филатов. Он думал, скорее всего, о том, как прокормить сородичей да еще сохранить часть зерна до следующей весны, чтобы посеять его и чтобы никто не помешал вырастить новый урожай. Из таких вот маленьких дум безвестных пахарей рождалась большая дума о хлебе и мире. И какие бы пожары и войны ни полыхали на земле, сохраненное не в одном, так в другом сосуде и брошенное в пашню зерно прорастало и прорастало — вплоть до наших дней. Теперь забота о мире и забота о хлебе лежала на плечах Филатова и его современников, и, размышляя об этом, он ощущал почти физически ее тяжесть и всю меру ответственности и величия выпавшей на его долю миссии…

— Ну что, Семен Николаевич, просо это или не просо? — спросил наконец начальник экспедиции.

— Просо… Это, друзья, просо…

Секретарь райкома взял щепотку черных зернышек, высыпал на ладонь и долго молча рассматривал их, поднеся близко к глазам. Потом повернулся к археологам:

— Порадовали вы меня, друзья мои, да и задуматься кое над чем заставили. А значит, не говоря уже о науке, совсем не зря поработали. Тут мне мысль одна пришла, и я рассчитываю на вашу помощь…

— Пожалуйста, Семен Николаевич. Всегда готовы.

— Мне нужен этот горшок вместе с просом.

Начальник экспедиции, ожидавший чего угодно, но только не этой просьбы, на некоторое время обмер от неожиданности.

— Договорились? — спросил Филатов, прищурившись.

— Вот этот сосуд? — словно застигнутый врасплох школьник, переспросил Дон Кихот.

— Да.

— Э… с просом?

— Непременно.

— Но… Вы же понимаете. Наука… Я просто не знаю, что вам и сказать…

— Даю полную гарантию — верну в целости и сохранности. Покажу кое-кому и верну.

— Значит, на несколько дней? Даже не знаю… У меня прямо озноб… Я сам вам упакую и с непременным условием: осторожность и осторожность.

— Обещаю.

Начальник экспедиции накрыл сосуд целлофановым колпаком, поставил в ящик с поролоновыми прокладками. Потом испытал ящик в разных положениях и, вполне удовлетворенный упаковкой, самолично отнес его в машину, давая по дороге Филатову всевозможные советы и наставления:

— На улице, пожалуйста, не раскрывайте: влага, перепады температуры, сами понимаете…

— Хорошо…

— Излишне любопытствующим в руки тоже не следует давать: любая непредусмотрительность…

— Хорошо.

— Э-э, желательно поменьше тряски.

— Я буду осторожен.

Они примостили ящик справа от сиденья водителя, и археолог снова самолично проверил: удобно ли он стоит. Филатов посмотрел на часы.

— Приезжайте к нам еще, — сказал археолог.

— Спасибо. Если позволят обстоятельства, обязательно приеду. Если не позволят, не беспокойтесь: горшок вам доставят в целости и сохранности.

5

Филатов подъезжал к центральной усадьбе ярцевского совхоза уже тогда, когда деревья на обочинах дороги отбрасывали косые удлиненные тени. Сколько раз он бывал здесь прежде? Последний — месяца за полтора до посевной. Давно ли? Да нет: месяца три всего прошло, а кажется, что целая вечность. И поэтому нога его все глубже вдавливала педаль газа, и машина, повинуясь хозяину, прибавляла ходу. Но когда ее нет-нет да и встряхивало на выбоинах, Филатов, вдруг спохватившись, резко сбрасывал газ, опасливо поглядывая на ящик, стоящий справа в ногах. Машина теряла скорость, мягче миновала выбоины, но, стоило только дороге чуть выправиться, все повторялось сначала.

Вскоре после того как он свернул с большака на ярцевский проселок, Филатову встретились два совхозных бензовоза. Он остановил их, и шоферы — разбитные ярцевские парни — рассказали ему, что директор у себя в конторе, что он после обеда проводил какое-то совещание с бригадирами полеводов и механизаторов, но сейчас уже, наверно, освободился, а они едут на железнодорожную станцию за горючим. Филатов отпустил водителей, на прощание не утерпев отчитать их за длинные волосы. После этого ему встречались еще машины: и кузовные, и самосвалы, и с прицепами, но Филатов их уже не останавливал, потому что знал: директор у себя. Он бы мог ему позвонить и предупредить еще из райкома и позже — из рыболовецкой артели, но, по своему обыкновению, не сделал этого.

«Да… Жаль все-таки, что не дожили до сегодняшних дней дед Назар и Настя…» — подумал снова Филатов, как только завидел село.

Вот оно — Ярцево… Сначала показались животноводческие фермы. Нет, не те — хилые, послевоенные, упрятанные от ветров в балке, а кирпичные, построенные лет пять-шесть назад, и такие светлые и просторные, что хоть сам вселяйся и живи! За ними — птичник, а еще дальше — мастерские, гараж, открытая площадка с рядами косилок, плугов, сеялок, оранжевых, ждущих своего часа комбайнов. И наконец открылась взору сама усадьба — с трехэтажной школой, магазинами, столовой, Домом культуры, почтой, конторой совхоза и памятником погибшим воинам на площади перед сельсоветом.

Чего греха таить: была его вина в том, что Ярцево в свое время выбрали под центральную усадьбу вновь создаваемого совхоза. Впрочем, вина — не то слово, место было вполне подходящее: и земли позволяли, и дороги, и деревни вокруг Ярцева, в которых вместо крохотных колхозов были созданы совхозные отделения. Никаких дополнительных средств или материалов сверх меры Ярцеву не выделялось, но все, что было ему положено, поступало сполна, использовалось вовремя. Если, к примеру, строители брались за гараж или за Дом культуры, то делали все без сучка и задоринки, ибо с Филатовым в этом отношении вообще были шутки плохи, а уж когда речь шла о Ярцеве — и тем более. Это его особое пристрастие к Ярцеву давно было кое-кем замечено, но ни один человек, за исключением разве только директора совхоза, не знал истинных причин этого пристрастия: даже Настины подруги, живущие и по сей день в Ярцеве и по-прежнему работающие на ферме, даже они не подозревали, что молодой уполномоченный, приезжавший осенью сорок седьмого года на машине к ферме прощаться с Настей, и секретарь райкома Филатов — это одно и то же лицо…

Он вырулил наконец на главную улицу Ярцева и стал внимательней: как бы ни выглядело по-современному благоустроенным село, оно оставалось, да и не могло не оставаться селом, поэтому, когда перед машиной лихо, с кудахтаньем перебегали дорогу куры или несся рядом с обочиной какой-то зловредный пес, норовя вцепиться в баллон, Филатов становился лишь внимательнее. Он погрозил пальцем конопатому подростку, мчавшемуся навстречу на трескучем мопеде совсем не по правилам, — погрозил, но на всякий случай взял ближе к середине улицы. Паренек пролетел вихрем — только льняные волосы светлым пламенем полыхнули в окне дверцы. Возле тесовых ворот, возле палисадников сидели на скамейках под солнышком старухи. Играли ребятишки на кучах песка, привезенного с Амура. Миром и покоем веяло от всего: и от чисто вымытых окон в домах, и от голубых колесных тракторов, впряженных в тележки и по-лошадиному дремавших в ожидании хозяев на обочинах, и от яблонь и кустов черемухи в палисадниках, и от зеленых лужаек слева и справа от дороги, по которым семейками ярко-желтых подснежников кочевали под надзором строгих мамаш несмышленыши-цыплята.

В одном месте Филатов слегка притормозил и поглядел в боковое окно. Там, куда он поглядел, был когда-то, теперь уже немыслимо давно, дом Насти — тот самый дом, в дверь которого по воле случая постучал он однажды и попросился на ночлег. Сейчас на этом месте стояла каменная, под шифером, с резными наличниками затейливого узора, хоромина, и жили в ней другие люди: муж с женой, переселенцы из Воронежской области, с тремя народившимися уже на приамурской земле ребятишками. Нелегко, наверное, было им расставаться с истинно российской, всхоленной в перелесках воронежской землей, а ведь поехали на Амур. Поехали и пустили здесь глубокие корни, и по всему чувствуется, приросли накрепко. Филатов помнил в лицо и хозяина дома, и его жену Валю. Иван — отменный механизатор: хоть на трактор сядет, хоть на комбайн — все у него получается, словно играючи, все горит в руках. А с виду неповоротливый такой, медлительный. Жена — полная ему противоположность: невысокая, худенькая, бойкая на язык бабенка. И за себя постоять умеет, и за других. За непривычное дело взялась — раньше никогда сою в глаза не видела, а теперь вот, пожалуйста: лучшие в районе урожаи — ее! Филатов не раз сам лично вручал Трофимовой Почетные грамоты и денежные премии. Вот — живут на том месте, где когда-то жила Настя. Живут в иное время и совсем по-другому. Эх, Настя-Настенька… дочь Назара Селиверстовича… Стало быть, внучка Селиверста, правнучка русских мужиков — выходцев из синих глубин России, добиравшихся на Амур не поездом, как воронежские Трофимовы, — топавших пешком, в лаптях, с котомками за плечами. А Настя теперь бы и сама еще бабушкой стала… Но представить ее бабушкой Филатов не смог…

Возле конторы совхоза — квадратного, облицованного силикатным кирпичом здания — было людно. Народ толпился и на широких ступеньках подъезда, и возле доски показателей, где молоденькая девушка, привставая на цыпочки, вписывала мелом свежие данные, и в тени тополей в сквере. Над собравшимися висели, медленно растекаясь, синие облачка табачного дыма. Филатов поставил свою машину и пошел в контору. Его узнавали, здоровались, и он тоже многих узнавал и отвечал на приветствия, и среди тех, кого он узнал и с кем поздоровался за руку, оказался легкий на помине Иван Трофимов.

Секретарь-машинистка, увидев Филатова, привстала, улыбнулась. Он тоже ответил ей улыбкой и спросил, кивая на обитую коричневым дерматином дверь с табличкой «Директор»:

— У себя?

— У себя, Семен Николаевич…

— Один?

— Сейчас один.

Когда Филатов открыл дверь, директор, заканчивая разговор по телефону, опустил на рычаг трубку.

— Здравствуй, директор! — сказал Филатов.

— Семен Николаевич!

Директор встал из-за стола, вышел навстречу.

— Не ожидал?

— Сегодня уж нет. Впрочем, что вас ожидать или не ожидать — вы всегда как снег на голову!..

Филатов похлопал директора по плечу:

— Вижу, в полном здравии и в форме. Семья как?

— Спасибо, все хорошо и пока в прежнем составе. Однако же, Семен Николаевич, есть виды на пополнение.

— Ну?!

Директор развел руками.

— Поздравляю, поздравляю! А все жалуешься, времени свободного мало. Изыскал ведь время-то, а?

— Ухитрился… Да вы садитесь, Семен Николаевич. — Благодарю…

Филатов и директор сели за столом друг против друга. Секретарь райкома привычно обежал глазом просторный кабинет с таблицами, схемами и графиками на стенах.

— Посмотрю я, Леонид Иванович, все у тебя по полочкам разложено, как и положено у технически грамотного современного руководителя. Вроде бы и придраться не к чему, а? Совхоз на видном месте. Директор кругом положительный. Не пьет и не курит…

— Не сглазьте, Семен Николаевич…

Директор был молод и подтянут и выглядел не руководителем крупнейшего в области совхоза, а скорее, его комсоргом. Но он уже успел поработать после института два года управляющим отделением и год главным инженером. Да и директорский стаж на третий год пошел. Того гляди — в область вот-вот заберут. Шли уже такие разговоры. Конечно, Филатов не будет ничего иметь против: человеку надо расти. Однако жаль будет терять для района хорошего специалиста и руководителя.

— Ты насчет моего глаза не волнуйся, — усмехнулся Филатов. — Что-то я не замечал, чтобы он тяжелым был. Да и рука, говорят, у меня легкая, но не всегда это на пользу. Надо, чтобы кое для кого она потяжелей была.

Директор был не настолько наивен, чтобы не уловить в словах секретаря райкома какого-то пока еще не вполне ясного потаенного смысла.

— Ругать приехали… — мрачно заключил он вслух.

— Воспитывать, — поправил Филатов, закуривая. — О чем совещался с народом?

— Забот хватает: надои, прополка, техника, сенокос… Ну и по мелочам.

— Понятно… — Секретарь райкома въедливо поглядел на директора. — А скажи-ка, брат, случайно о просе у вас речь не заходила?

— О просе? — на лице директора появилась кислая мина. — А… что, собственно, о нем сейчас речь вести? Посевная бог знает когда закончилась…

— Так-так… — Филатов поискал глазами пепельницу на столе директора, не нашел, стряхнул пепел на пачку сигарет. — Так-так… Посевная закончилась, и разговоры, стало быть, ни к чему? До следующего года. А проса как не было, так и не будет, так, что ли?

— Я вместо него посеял сою. — Директор встал и заходил по кабинету. — Соя даст совхозу куда больше прибыли, чем просо. Экономические соображения в пользу сои, Семен. Николаевич.

— За сверхплановую сою и за экономические соображения честь тебе и хвала. Посеял больше сои — молодец. Но будь добр посеять и просо, которое тебе запланировали. И будь добр вырастить урожай. Понимаешь?

— Где прикажете сеять?

— Там, где положено. А для сверхплановой сои я даже помогу разрабатывать новые земли. Есть они у тебя? Заболоченные, но есть.

— Но, Семен Николаевич…

— Я уже шестой десяток лет Семен Николаевич. И мы с тобой, Леонид Иванович, не в бирюльки поставлены играть. Согласен: мы обязаны проявлять разумную инициативу, принимать ради пользы дела самостоятельные решения, идти, если этого требует обстановка, на определенный риск, но то, что нам поручили, обязаны разбиться в лепешку, но выполнить. Понимаешь?.. Помнишь, иголок обыкновенных нигде нельзя было достать? Или та же история с детскими игрушками, с мясорубками? Это не от бедности нашей было, разлюбезный Леонид Иванович, а от того, что кое-кому производство этих вещей хлопотным и неэкономичным представлялось!.. Ты просо не посеял, ладно. Будешь по прибылям за высокооплачиваемую сою греметь. А в это время в магазинах пшена какому-нибудь деду на кашу не найдется…

— Шутить изволите, Семен Николаевич…

— Какие уж шутки… Интересное дело! В других районах области просо идет рекой, а у нас — в загоне. Агротехника разработана. Семена — пожалуйста! Что еще надо? Знаю, знаю, ты причины сыщешь. Про земли уже говорил. Про экономические соображения говорил. Может быть, что-нибудь еще про традиции, а?

— Нет, не буду… ничего говорить.

Директор сел на свое место и тяжело вздохнул.

— Жаль… — сказал Филатов. — Не попался ты мне на великолепный крючок. И все же традицию одну я тебе продемонстрирую! Ты помоложе меня, Леонид Иванович, сходи, будь добр, к моей машине и принеси ящик. Только осторожней бери, как стоит в кабине на по́лике, так и бери. Да не урони ненароком — ценность! Сходи, сходи!

Директор недоуменно посмотрел на секретаря райкома, пожал плечами, но пошел.

— Ставь сюда, — показал Филатов на стол, когда директор вернулся.

Он сам вскрывал ящик. Директор стоял рядом и следил, не спуская глаз, за всем, что проделывал секретарь райкома, с интересом человека, наблюдающего за манипуляциями фокусника.

— Жаль, жаль, что ты на традиции не сослался, — говорил Филатов, пока открывал крышку и пока извлекал поролоновые обкладки. — Уж больно хорош крючок я тебе заготовил… Так вот, о просе. Просо здесь сеяли, дорогой, не только двадцать лет — еще тысячу лет назад. Сейчас я тебе покажу кое-что такое, что ты ахнешь…

Он извлек наконец из ящика и бережно поставил на стол глиняный сосуд:

— Вот тебе традиция и вот тебе просо!

— Да я ж ничего про традиции не говорю…

— Не ты, так другие говорят.

Директор кашлянул в кулак и сдержанно улыбнулся:

— Где такой откопали, Сергей Николаевич?

— Не я — археологи откопали.

— Это те, что на Быстрой работают?

— Они самые.

Интерес директора к невзрачному на вид глиняному горшку моментально возрос. Он внимательно разглядывал затейливые украшения из ромбиков и спиралей на шейке сосуда, провел ладонью по его шершавым бокам, заглянул на всякий случай внутрь, при этом повторяя:

— Любопытно… Очень любопытно!.. А сколько ему лет, Семен Николаевич, не интересовались?

— Интересовался. Больше тысячи…

— Фьюить!.. — присвистнул директор. — Вот это стаж!..

— А теперь я тебя спрошу, Леонид Иванович… — Филатов достал из сосуда горсть темных зерен и ладонью лодочкой поднес близко к лицу директора. — Просо это или не просо?

Директор прищурил глаза, чтобы лучше виделось.

— Я тебя спрашиваю…

— По форме вроде бы просо…

— И по существу это просо, Леонид Иванович!

— Как будто и по существу просо, — согласился директор. — Только слишком уж черное…

— Ишь ты — черное! Полежи-ка тысячу лет…

— М-да… Ты-ся-ча лет!.. — Директор поскреб рукой затылок. — Ты-ся-ча лет!..

— Тысяча… Археологи утверждают, что люди, которые здесь жили, сеяли просо уже две тысячи лет назад! Что же выходит? Тысячу лет и две тысячи лет назад древние просо сеяли, а сейчас нельзя? Опыта нет? Климат крепко изменился? Возможности не те, так, что ли?

— Семен Николаевич…

— Что Семен Николаевич? Я хотел, Леонид, чтобы ты не только разумом, но и сердцем кое-что усвоил…

— Ну, сдаюсь, сдаюсь… — Директор шутливо поднял руки кверху. — Убедили. Сдаюсь.

Филатов закурил.

— И все-таки ты меня не до конца понял. Посевная посевной, Леонид Иванович. Это дело поправимое. Не в нынешнем, так в следующем году. Ну, еще один выговор… Но я выпросил у археологов и привез сюда это черное просо главным образом для того, чтобы ты увидел его и осознал, что это такое и кто ты… И другие, те, кто работает на нашей амурской земле, чтобы тоже осознали.

— Ох, и суровый же вы, Семен Николаевич, человек, — смущенно рассмеялся директор. — Не одним, так другим проймете!..

— С вашим братом иначе нельзя, — усмехнулся Филатов.

Директор опять смущенно улыбнулся, помедлил и, решившись, спросил:

— Вот хочу узнать у вас: почему, даже если в других совхозах дела хуже, чем у меня, мне на орехи достается всегда от вас больше всех?.. Почему, а, Семен Николаевич? И вообще, почему, когда что-то начинаете, с меня начинаете… тормошите больше всех? Честно скажу, иногда даже обида берет…

Филатов отчего-то вздохнул, раздавил окурок о пачку.

— Потому, Леня, что ты для меня не просто директор. Ты ведь вместо сына мне, а с сыновей спрос всегда построже. — Он посмотрел Леониду прямо в глаза и добавил другим, деловым уже тоном: — Ну, что же, вези давай на поля, директор…

НА ПРОСТОР РЕЧНОЙ ВОЛНЫ…

Рассказ

Туманы над Амуром заклубились под утро, когда луна окончательно упряталась за далекие левобережные сопки, и с угасшей ее краюшкой тихо исчезли серебристые дорожки и блики на сонной реке, и кругом стало сумеречно и зябко. Спиридон Фомкин проснулся как раз в это время, услышав накрапывание первых затяжелевших росинок на чутком полотне тента, укрывшем лодку от ветрового стекла до моторного отсека в корме. Фомкин коротал ночь, скрючившись на заднем сиденье, поэтому, еще не вставая, нащупал застежки тента, откинул полог и, протянув руку еще дальше, ощутил загрубелой ладонью обжигающий холодок росы на металле бортов.

Нет, Фомкин не проспал, не проворонил момента: вставать под утро — это у него было в крови, тем более если встречал он такую пору не в постели, под боком у жены, а в лодке. Он привстал на колени, высунулся по плечи наружу, осторожно втянул ноздрями резковатый предрассветный воздух, едва при этом не чихнул, но удержался. Кругом стоял туман, правда, еще не слитный, рваный, его клочья бесшумно пролетали рядом с кормой и, словно призраки, исчезали во мраке ночи. Глядя на них, Фомкин подумал, что к утру затуманит еще сильнее.

На Амуре было тихо. Теплоходы, буксиры и толкачи с баржами, нефтеналивные самоходки, «Метеоры», катера, «Ракеты» и сухогрузы шли вверх и вниз по реке до полуночи; шли с веселыми огнями, с громкой музыкой, с гулом, урчанием, рокотом и чуханьем машин, с шумом и бурлением раздвигаемой форштевнями и раскрученной винтами воды. После полуночи движение пошло на спад, а потом и вовсе затихло, и, когда они с напарником устраивались на ночь, крутые волны от проходивших фарватером судов больше уже не прибегали запоздало издалека, не раскачивали лодку, не бились с грохотом в берег, не рассыпались шипуче на песках, и Фомкин слышал, как в устоявшейся тишине мерно дышала река, как нет-нет да и вскрикивала жалобно в ночи одинокая птица, как течение пошевеливало ветви полузатопленных по осени тальников, под укрытие которых они встали поздним вечером.

У Фомкина очень скоро захолодели уши и словно морозцем прихватило кончик носа. Он просунулся обратно под тент. Там было тепло и сухо: как-никак — надышали вдвоем. С улицы в лодке казалось еще темней. Лишь впереди на щитке тускло мерцали зеленоватыми светлячками застывшие стрелки приборов.

Фомкин затянул поплотней полог, достал сигаретку, чиркнул спичкой, высветив на некоторое время лодку изнутри и согнутую в дугу фигуру спящего напарника. Спал тот нескладно, облокотившись на баранку руля. Как сидел в кресле водителя, так и заснул, уронив голову на кулаки. Фомкин дотянулся до его спины и тихонько пободал пальцами.

— Вася… Васек! Слышь, Васюха!.. Да подымись же, Вась… Ты что, окочурился?.. Василий!..

В ответ послышалось невнятное бормотание. Фомкин потолкал еще раз и отстал. Крепок сон у молодого — посапывает, и все тут! Никак не очнется, черт длиннопатлый, волосатик рыжий! Фурчит носом, пошлепывает губами и десятый сон досматривает, — скорее всего с Варюхой свидание имеет. А что еще может быть у него сейчас там — под волосами? Рыба на уме? Шиш на постном масле! Если не Варюха, так магнитофон, или гитара, или штаны какой-нибудь необыкновенной конструкции, с карманами и кармашками на замках и с разными другими штучками-дрючками… Безалаберное племя! Ни заботы их не гложут, ни к делам хозяйственным желания нет. Как жить собираются? Непонятно… Нет, Фомкин в свое время начинал не с гитары. Зато теперь и дача у него, и мотоцикл с коляской, и моторная лодка первоклассная, и деньга имеется.

Поплевав на ладонь, Фомкин загасил и растер окурок. Время пока терпит. Минут пяток-десяток можно и подождать. А потом он его растолкает. Где-то недалеко от лодки чмокнула, булькнула вода, и он определил, что это сом: вышел, стало быть, крокодил, на мелководье — погоняться за мелюзгой. А потом еще сыграла рыба, на этот раз — верхогляд. Один он так может хвостом по воде с разворота протрепетать. Вот тоже порода! Плоский, как лещ, но прогонистый: иного красавца в метр не уложишь, а ротик махонький и трубкой гофрированной кверху загнут. Это чтобы порхающих над водой бабочек удобней ловить. Чешуйка на нем мелкая, серебристая, ближе к спине с темноватым отливом. А жирен же он, собака, в этакую пору! Подсоли его чуть-чуть, малость над дымком подержи, чтобы муха не липла, и подвяливай на солнышке. А как дойдет до кондиции, нарежь тоненькими ломтиками, и будут они исходить, истекать жиром и светиться янтарно, как смола на свежем затесе…

Фомкин знает, что верхогляда можно взять уловисто. Весь он сейчас на мелях, до единого! Да разве только он? Почти вся рыба: и толстолоб, и нельма, и ленок, и лещ, и касатка, и налим, и сом, и осетр. Даже щука, даже крупный сазан в броневой чешуе с круглый рубль — и те убрались с глубоких сквозных путей поближе к песчаным косам, к заливам, к маленьким проточкам, потому что на Амуре начался осенний ход кеты, и все живое под водой отступило перед великими стадами лосося, которые поочередно — первым ходом, вторым и третьим — поднимались вверх по реке на нерест. Днем и ночью, по большим штормам и по тихой погоде шла эта странная рыба отыскивать свои единственные, впадающие в Амур горные ключи и речушки, где каждая из них словно в персональном лососевом родильном доме превратилась четыре года назад из икринки в крохотного малька и, чуток окрепнув, ушла той же осенью выгуливаться — в Тихий океан… А ведь родители-то ихние не ушли! Исполнили свой долг и там же хвосты откинули, выстлали донные просторы бесчисленных речушек и ключей, посеребрили их своими телами. Такой уж закон природа для лосося придумала: выведи потомство — и умри… И те мальки, что к нынешней осени достигли в океане отцовской и материнской зрелости и шли сейчас фарватером амурским на нерест, повторят судьбу своих предков. И никому не под силу удержать их на этом многотрудном и долгом пути, пока плывут они Амуром — к истокам Амгуни и Горина, к родным местам на Анюе и Хунгари… Даже дельфинам в лимане, не говоря уже про нерп, — и тем не под силу бывает! А ведь и вправду толкуют, что ум у дельфинов наподобие человеческого! Словно сговорившись, собираются они в одночасье в громадном количестве далеко отсюда — на устье, где волна амурская начинает смешиваться с морской, выстраиваются сплошной стеной на лососевом пути и ждут-поджидают… И до какой хитрости додумываются! Как появятся на ихнем подводном горизонте гонцы кеты — самые зубастые и сильные из рыбьих мужиков, — разведчики, значит, и дорог прокладыватели, — разомкнут дельфины реденько свой строй, пропустят сквозь него гонцов, как пропускает пехота через свои боевые порядки танки противника, потом ворота наглухо захлопывают и начинают потеху!.. Что там творится под водой в это время — одному Нептуну известно. А сверху только и видно, как словно бы закипит, заволнуется, задышит вода в необозримо широком лимане, и в этом кипении то тут, то там всплывают в розово окрашенных струях изуродованные рыбины — какая без хвоста, какая без головы — и тут же исчезают в пучине. Гибнут десятками и сотнями лососи, но не без борьбы, а в великой битве подводной. Ушли вперед гонцы делать порученное им дело, но косяки кеты остались не обезоруженными. В передних рядах у них тоже выставлены клыкастые самцы — каждый словно свирепый кабан-секач. Бросаются они на дельфинью стену, таранят, рвут зубами, гибнут, но те, что живыми остаются, пробивают в конце концов бреши, в которые неудержимо устремляются стада лосося. И пойдут они, теперь уже безостановочно, все дальше и дальше вверх по Амуру — по следам своих гонцов. А те — все вперед и вперед! Яростные, ни себя, ни других не щадят. Вот и уходит вся рыба с фарватера — от греха подальше — на мели. Лишь одна калуга — царица фарватера, владычица амурская — остается на глубинах. Калуга кеты не стесняется. Гонцы для нее — семечки! На них она — ноль внимания, она поджидает лососевые стада, а дождавшись, усиленно утоляет могучий свой аппетит. Скорость у нее — прямо реактивная. Ловкость в маневре — невероятная. И губа не дура у калуги: охотится исключительно на самочек серебристых, поскольку они битком набиты икрой, да и для употребления удобны, потому как мельче самцов…

Ну и лихо же проделывает калуга эту операцию! Разгонится по течению навстречу косяку, пасть откроет и — плакала серебряночка! Все это происходит скрытно, на глубинах, а на поверхности вскоре после такой атаки вода вспучится, разомкнется, и, словно ракета, выпущенная вертикально из подводной лодки, калужья туша, осыпая прозрачные брызги, выйдет наверх по самый хвост, как раз в тот самый момент, когда в ее акульей пасти исчезнет остаток кетины… Зависнет на мгновение калуга над Амуром и обратным ходом, как бревно стоячее, медленно уйдет в глубину. На воде после такого явления ее одни только круги расплываются…

Не раз и не два за свою жизнь наблюдал Фомкин такие моменты и, может быть, увидит калужью охоту сегодня или завтра. В здешних местах Амур не очень широк, зажат твердыми берегами и сопками, косяки кеты идут плотно, не разбредаются по протокам меж островов, и калуга, словно бы зная про это, тут и пасется… А сейчас-то, за ночь, тони успокоились, не взбаламучены сплавными сетями, так что полный шанс есть, кроме кеты, и калужину заарканить. Хорошо бы, скажем, центнера на два, на три!.. Неплохо и на четыре, и на пять. Бывает, гуляют здесь, по дну амурскому, калуги и до тонны весом. Оно, конечно, пришлось бы повозиться, поупираться, жилы вытянуть, не один пот пролить: даже с бревном безответным, если в сеть залетит, не так-то просто на течении из лодки управиться, не говоря уже о такой рыбине. Но лодка у Фомкина надежная, и дело свое он знает туго. Нет, не ушла бы от него калужина, какая бы ни попалась, не упустил бы он ее, не оплошал бы. И тогда-то, с такой-то добычей, и верхогляд, и сазан ни к чему были бы, и можно сразу бы сматывать удочки, тикать, срываться, уходить по холодку, а кеты и попозже бы царапнули, в другом месте, где-нибудь около Бельго, или на Экани, или у Орловских островов…

Фомкин шмыгнул носом. Шансы на калугу, конечно, имеются. Но имеется и другое: ниже по течению — в километре, не больше — стоит на якоре возле ихнего же берега под флагом краевой рыбинспекции катер «Партизан». Не катер, а целый крейсер! Поднимается он от самого лимана, сопровождая медленным ходом головные косяки лосося, и будет сопровождать до Хабаровска и дальше. Или, как нынче, обгонит чуток кету, ткнется носом в берег и, глаз не смыкая, будет держать строгий контроль: чтобы колхозы правила и сроки лова соблюдали и чтобы браконьеры не наглели. А позади него и впереди, по всему Амуру, участковый рыбнадзор действует. Так что есть над чем мозгой повращать… Амур вроде бы и широк, на три с лишним тысячи километров разбежался от Шилки с Аргунью до Татарского пролива, а не шибко-то развернешься…

Поскольку «Партизан» здесь, значит, будет тут в эти дни и главная путина, страда рыбацкая. До этого-то колхозные моторки лишь изредка выходили на контрольные заплывы: кинут рыбаки сеть, убедятся по улову, что главная кета еще не подошла, и обратно домой шлепают — чаи гонять да водку пить.. Ну, а теперь пойдет все авральным порядком. Одна за другой начнут улетать на тони лодки, будут плавать рыбаки с рассвета до позднего вечера и после каждого захода возвращаться с сетями, полными крупной серебристой кеты. Им-то что — колхозникам? Им легче, не то что Фомкину. Они днем свое дело делают. Без опаски и оглядки. Днем и Фомкин показал бы, как надо рыбу брать… Тому же орденоносному Тимохе Путилину показал бы. И от Заксора бы не отстал, и от знаменитого ихнего Илюхи Самара, хотя, надо признать, любой из этих и других нанайцев, конечно, классный ловец. Знает Фомкин их всех как облупленных.

У колхозных рыбаков опять же распорядок твердый и, как на производстве, техника безопасности своя. Днем, пожалуйста, — рыбачь, а ночью — не моги: отдыхай! В туман тоже сиди на берегу. Для Фомкина наоборот: только эти форточки и открыты, и что ни темней, что ни туманистей, тем шире. И ежели прибросить, к примеру, на весах все выгоды и риски от этих прелестей, то риски, пожалуй, могут перетянуть. Вот, скажем, выкидываешь, стоя, с кормы сеть. Не приведи такому случиться, но все может быть: второпях не успеешь углядеть, подцепишься ненароком ногой за уходящую в воду крепкую капроновую дель — и выдернет тебя в темноте на ходу сетью из лодки, словно штопором пробку из бутылки. Вот и вся недолга! Так что ночь — есть ночь, а день — день.

А путина на Амуре — всегда праздник!.. Идут косяки лососевые от лимана вверх по реке, и вместе с этим ихним ходом передвигается по берегам от села к селу и от района к району веселое оживление. Будет остро пахнуть рыбой, как пахнет первыми огурцами. Будет вариться уха из голов свежей кеты. Будет на столах малосольная алая икра, будут котлеты и амурские пельмени. Будут громкие разговоры удачливых ловцов. Будут горячие и категоричные речи уполномоченных и председателей. Будет нескрываемая гордость за своих сыновей и затаенная грусть в глазах стариков и старух, которым уже не ходить на кету. Будут хмельные споры. Все будет. Шумно и суетно станет днем и на здешней колхозной рыбобазе, на тонях, на причалах, на улицах села, что стоит на высоком берегу возле сопки. А сейчас спит село, загасило огни. Только на берегу ярко освещены рыбобаза и причалы. Спят колхозные рыбаки и рыбачки, и лодки ихние тоже застыли на приколе — до утра, до того часа, когда полностью рассеется туман… А на «Партизане» в это время не дремлют. Нет, не дураки там. Не ротозеи. Не сонные мухи! Зря хлеб не жуют. Маячили всю ночь огнями, прощупывали фарватер и тони колхозные прожектором, высвечивали время от времени зеленоватым сиянием сгорающих в небе ракет водные просторы. Ночью каждая лодка, которая медленным сплавом спускается по течению, вызывает подозрение. У инспекции рядом с «Партизаном» наготове катерок стоит — легкий и быстрый на ходу. Чуть что — подлетит мигом. Вот тебе и калуга…

А встал «Партизан» хитро!.. И фарватер амурский от створа до створа под наблюдением держит, и узкий заход в залив правобережный — прямо под носом у него. Жаль, что расчухали краевые про этот залив — единственный в здешних местах. Тянется он несколько километров извилистой лентой по заросшей кочкой и тальниками низине, подходит к тайге, огибает сопки. Бегут в него горные ручьи, что берут начало в распадках, и много у него заливчиков — маленьких, укрывчивых. Утаись в одном из них на лодке, и никто тебя в жизнь не увидит и не сыщет. Заходил когда-то Фомкин туда, отстаивался целыми днями. А теперь вот — «Партизан»…

Фомкин сегодня сам видел, как, замедлив скорость, ткнулся «Партизан» в берег на подходах к заливу. Вроде бы перепутал ему карты. А Фомкин, наоборот, решил выгоду из этого извлечь. И план у него на этот счет такой имелся: попробовать хоть разок сплавать с сеткой именно здесь, не в заливчике, а на открытой воде.

Катер с огнями своими послужит ему ориентиром. Фомкин на фарватере под прикрытием туманов как под ватным одеялом будет: прожекторный луч с «Партизана» туман не шибко пробивает, а вот отблески света, кусочки, пятнышки его — уловить можно, а стало быть, и узнать — где какой берег, откуда с сетью на заплывах выходить. А иначе, если не определишься, будешь блукать по туманам, что котенок слепой, пока не выжжешь все горючее в баках, закрутишься, завертишься на ходу и не скоро разберешься, куда тебя черт на моторе несет: ближе к дому или наоборот — в сторону Татарского пролива… На Амуре с низовой сетью сплавной только тони колхозные ищи: дно там ухоженное, проверенное тысячу раз, ни бревен затопленных нет, ни коряг, ни крупных камней. Плыви себе спокойно. А бросать наугад, вслепую — только дело губить: как пить дать, на задев сядешь и сеть угробишь. Вот чем полезен, пока темно, катер с огнями своими…

Ну, а когда рассветет, Фомкин другими ориентирами воспользуется. Вот, скажем, пена на воде. Ее течение вытягивает полосами. Это тебе — направление русла. Берега по окраске тумана определить можно. С правого-то берега, где тони, он на зорьке розоватый станет и посветлей. Конечно, это тебе не цветная картинка из детской книжки: вот тут розовое, а вот тут — белое, и редко кто сегодня на всем Амуре рискнет оторваться на лодке от берегов и окунуться в туманы. А Фомкин рискнет. И, кажется, уже пришло для этого время, и пора будить своего напарника молодого — Васятку…

Фомкин снова дотянулся до плеча спящего.

— Ва-ся… Василий!..

На этот раз парень откликнулся быстро. Приподнял голову, повернувшись в кресле, повел с хрустом плечами, спросил застоявшимся ломким басом:

— Чего?

— Ничего! — сказал Фомкин хрипловатым шепотом. — Тихо надо!

— А-а-а… Я и забыл…

— Вот и не забывай! И не шурши!..

— Не… больше не буду. Сон видел сейчас какой-то дикий, Спиридон Яковлевич, — сказал, теперь уже шепотом, Васятка.

— Чего там уж такое привиделось?

— Лечу, понимаете, со свистом в громадную пропасть. Ни конца у нее, ни края… Жуть! Хорошо, что разбудили…

— Все растешь. Пора бы и остановиться. И куда вы только, нонешние, дуете? Глядишь, и годов-то всего ничего, а уже каланча!..

— Так я-то при чем?

— То-то и оно-то, что все вы ни при чем. Спите — сколько хотите, еды — по горло, и того больше. Чего не расти?

— А я как-то слыхал, что кислорода вокруг земли меньше стало, а углекислого газа больше… Как будто вот это и влияет…

— Да? — Фомкин посопел носом, поразмышлял в темноте, почесав за ухом, проговорил с сомнением: — Может, и так… Теперь я тебе вот что скажу: Спиридон Яковлевич я для тебя буду дома. Или на огороде. Или еще где-нибудь. А здесь я — Фомкин. Фомкин — и никаких гвоздей. Коротко и ясно. Понял?

— Непривычно, понимаете, как-то…

— Привыкать некогда. Называй, и все!..

— Ну, ладно…

— И еще… хе-хе… один совет: ежели этой самой… гимнастикой утренней вздумаешь заниматься, так того — не крякни сдуру на полную мощь. На тормозах надо, понял? На тормозах…

— Это о чем?..

— Эх, какой недогадливый!.. Предупреждаю, значит, чтобы не брал громкую ноту. Над водой далеко слышно. В аккурат до «Партизана» долетит…

— А-а-а!.. — сказал Васятка.

— Бэ! — сказал Фомкин. — Один братец на этом как раз и погорел. Хотел в свое удовольствие, а вышло на штраф. Да не за то, что громко, не за то! Подъехали к нему — а у него в лодке и сетка, и рыбка!..

— Надо же…

— Вот тебе и надо же, — передразнил Фомкин. — Другой за ту же рыбу или за сетку готов весло в руки брать заместо дубины или прицельно палить… Не… у меня линия другая: лови, да не попадайся!..

— А вдруг?.. Что тогда?

— Вдруг, да не вдруг! Говорю тебе, не было такого у меня, обходилось. Ну, да ладно, делом надо заниматься. Вот тебе рюкзак, доставай термос и кружку. Кофейку налей, коньячку в него капни. Можно и посветить — мы стеклом ветровым в кусты торчим…

Фомкин нашел фонарик, включил его и подвесил на крючок в трубке, поддерживающей тент. На дне лодки образовался желтый круг, и стало видней и уютней.

— Вот так-то лучше будет… Это громко разговаривать и шуметь нельзя, а свет — ничего. Где и пробьется через тент, все равно ничего. Туманы укрыли нас с тобой, Васюха, надежней не бывает!..

— Такой туман?

— Что надо!..

Парень сделал все так, как велел Фомкин. И они, расположившись поудобней на заднем сиденье, принялись поочередно отхлебывать из кружки горячий и крепкий напиток.

— Хороша штука, да? — спросил Фомкин. — И душу греет, и мозгу просветляет. Я такую завсегда с собой беру.

— Сидеть бы так и сидеть… — проговорил мечтательно парень.

— И даже не рыбачить?

— Можно и не рыбачить…

— Ишь ты! Испуг взял, что ли?

— Да нет…

— И правильно! Тебе-то что пугаться? За все ответ мой. Лодка моя. Сетка — моя. Так что не боись. К тому ж Фомкин не из тех, кого хватают за жабры. Так что держи, Васюха, хвост пистолетом! Или кофей пока еще бодрости духа не добавил?.. Теперь вот что: держи кружку, сам пей и мне давай, а я сеткой займусь… Там возле тебя отвертка лежит, подай-ка!..

Фомкин подтянул к себе круглую флягу. С вида — обычная, литров на сорок, в каких молоко возят. Крышку с горловины откинешь, видно — горючим под самую завязку заправлена. Только горючего в ней — литров пять, не больше, поскольку, отступив сверху на вершок, сделал Фомкин во фляге переборку. Междудонное пространство получилось. Нижнее донышко отверткой снимешь — там сетка лежит…

У Васятки даже рот от удивления открылся, когда Фомкин, весело подмигнув, стал проделывать перед ним свой фокус — играючи, как факир, вытягивать из фляги набранную веревочкой снасть. Была она небольшая по амурским масштабам: Фомкин не любил рыбачить большими сетями — возни много, но и тридцать ее метров показались парню бесконечными.

— Ну и ну!.. — только и произнес он и перевел дыхание, когда Фомкин последними мягкими движениями закончил свое дело.

— А ты как думал? Дай-ка еще кофейку глотнуть… О-о-о, хорошо!..

Он вернул кружку Васятке и, закурив, снова принялся за свое: привязал веревку от наплава, укрепив вместо положенной деревянной крестовины пустую флягу. Крестовина, конечно, лучше бы, но в лодке ее держать нельзя: увидит рыбнадзор — поймет, что к чему.

Кетовая сеть настройки требует — что твой рояль. Сделаешь что-нибудь не по уму — скособочит ее, и будешь зазря воду цедить. Или, к примеру, недогруз нижней веревки допустишь, и не дойдет сеть до дна речного. Или наоборот — перегрузка снасть будет сильно тормозить, — стенку сетки на ходу течением сильно вперед наклонит. Тоже улова не жди! И еще от многих других премудростей зависит хорошая добыча, и Фомкину все они известны с очень давних времен.

Покончив с кофе, они без лишнего шума сняли тент, накрыли им корму и стали набирать на полотно сетку.

— Укладывай веревку, как я свою, не обгоняй и не отставай от меня, чтобы дель ровно ложилась, — поучал Фомкин.

— Ух и туман!.. — прошептал Васятка, поеживаясь от сырой предутренней прохлады и стараясь все делать так, как делал Фомкин. Он скоро устал стоять на коленях на жестких крышках моторного отсека, но терпел.

— Туман как туман, — отозвался Фомкин. — Наша родная стихия… Тебе сказано — не обгоняй!

— Не, не обгоняю.

— А то я не чувствую? Я все чувствую. А вот теперь уже отстаешь… Эхма!..

Конечно, это не очень-то хорошо, что у него напарник — полный неумеха в рыбацком деле. Да где ж другого взять? И разве обучишь всем тонкостям за один и даже за два раза? Был бы сын у Фомкина, тогда другое дело. Тогда бы он сызмала натаскал. Но нет у него сына — не повезло, а есть только рыжеволосая, в мать, дочь Варюха, да вот объявился теперь у нее ухажер Васятка — длинный и тонкий, как жердь, с густым пушком над верхней губой и длинными, как у девки, волосами. Поначалу Фомкин косо посматривал на ихнюю любовь: не такого бы он хотел себе в зятья, но потом притерпелся. Парень не хулиганистый, не выпивоха, работает на заводе. Чего еще надо? Хоть и не приспособлены к Амуру его руки, но одному Фомкину было бы еще хуже. Ладно, сколько может, столько и поможет… Опять же, все, что поймают, будет общее, не надо разбрасывать на доли. А это тоже что-то значит…

— Ну, вот и все! — сказал Фомкин, когда сеть была набрана на корме и сверху на нее вместо наплава легла все та же фляга. — Теперь перекурим, духу наберем и — на заход. Нам главное — бросить правильно. Ты что — продрог? Ничего, сейчас на веслах согреемся. Теперь, братец мой, надо особо тихо. Веслами не стучи, в воду опускай без шлепанья. На тонь я сам выгребу, а сеть начну бросать — твое дело весла. Следи за моими руками. Правой махну — нажми на правое, левой — на левое подналяжь. Смотри, чтобы сеть от кормы без кривляний отходила. Все. Пошли!

Они распустили рыбацкие сапоги и осторожно вылезли из моторки на мелководье. Взявшись за борта, раскачали лодку, вывели из полузатопленных тальников на открытый простор.

— Забирайся! — сказал Фомкин. — Я оттолкну…

Он запрыгнул в лодку следом и привычно сел за весла. Их медленно понесло по течению — вдоль берега, вдоль кустов, по туману. Надо было успеть до катера выйти на тонь, по возможности не теряя из виду берег, развернуться на обратный ход и выбросить сетку. Фомкин заработал веслами по-нанайски: опуская их в воду не разом, а поочередно, делая бесшумные, без всплесков, мелкие гребки.

— Вот и ты так будешь… — сказал он негромко Васюхе.

Лодка постепенно набрала ход и стала удаляться от тальников. Чем дальше они отходили, тем быстрее сносило их вниз по течению и тем расплывчатей становился берег. Брезжил рассвет. Туман был холодным, с запахами грибов и прелой листвы.

Васятка напряженно всматривался в тальники, где они только что стояли. Там было все-таки спокойней, а здесь, на Амуре, с первых же минут вселилась какая-то неясная тревога и не покидала его. Он крепко взялся руками за борт, покачиваясь в такт гребкам; ему не верилось, что где-то на глубине под лодкой именно в этот момент шли косяки кеты и по дну плавали громадные калуги. Кто-то говорил Фомкину, а Фомкин говорил ему, что это самые древние на Амуре рыбы. Он так и сказал, что еще, мол, Чингисхана не было, а калуга уже была. Ну и загнул Спиридон Яковлевич!.. Задолго до Чингисхана водились не только калуги, но и караси, и всякие там налимы. Васятка впервые в жизни вышел на крупную рыбу, и это было интересно. Но с другой стороны, не лучше ли чихнуть и на кету, и на эту самую калугу. Пока не поздно. Пока берег из вида не потерян. Вернуться бы к берегу и вдоль, вдоль него — ближе к дому!.. Так нет же! Гребет и гребет все дальше и дальше Спиридон Яковлевич. Варюхин батяня… Будущий его тесть… И как гребет! Васятке так не суметь… Он, конечно, будет стараться и приглядываться к Фомкину, но все равно — вряд ли так выйдет. И чем все это кончится? Вот вопрос!..

Наконец Фомкин перестал грести, развернул лодку на обратный курс и скомандовал шепотом:

— Занимай мое место! Как я направил, так ровнехонько и греби, — пояснил он, когда Васятка сел за весла и опустил их отвесно в воду. — Надо бы еще подальше заплыть, да боюсь — собьемся… Нам бы в такую струю угадать, чтобы сторонкой от «Партизана» пронесло. А то может прямо на него накатить… Ну, да вроде бы не должно…

— Можно начинать?

— Пошел! — сказал Фомкин и, осторожно спустив за корму флягу, начал выбрасывать веревку. — Пошел, пошел!

Работая веслами, стараясь не отклоняться от заданного направления, Васятка на время забыл о своих сомнениях и тревогах. Дошла очередь до сети. Фомкин встал на корму и приподнял верхнюю веревку. Нижняя сама стала по ходу лодки сползать с кормы и, шурша по брезенту, увлекать за собой в воду дель. Сетка была сухая, тонула не сразу, и теперь по ней было легче ориентироваться в тумане. Фомкин ловко выпутывал на ходу запавшие пенопластовые балберы, успевая при этом где надо растрясывать дель, поправлять нижнюю веревку с грузами. И снова сеть показалась Васятке бесконечно длинной, и он с облегчением вздохнул, когда она наконец закончилась и ушла на дно. Теперь Фомкин быстрее освобождался от веревки, соединяющей сеть с бортом, но она уже не тормозила, и лодка пошла легче.

— Все! Плывем!.. — сказал Фомкин, завершив последнюю работу. Он перебрался с остатком веревки в руке к середине левого борта и попросил Васятку поставить лодку под прямым углом к уходящей в воду веревке, значит — вдоль по руслу. Потом предупредил: — Теперь — полная тишина. Мы где-то недалеко от «Партизана». Курить хочется — спасу нет, но не будем, подождем…

— Фомкин! — Васятка впервые назвал так будущего тестя. — Фомкин…

— Чево ты?..

— А это не он? Не «Партизан»? — он показал рукой вперед, — им навстречу бесшумно двигался желтый огонек.

— Он! — шепнул Фомкин. — Он это!.. Ё-моё…

— Прямо на нас!

— Стоит он. Это мы плывем.

— Так чего ж мы?..

— Тс-с-с!

— Так ведь прямо на него!..

— Тихо! Это тебе кажется. Я чую, пронести-то нас пронесет, да близко уж очень. Не угадали мы с тобой малость, Васюха… Еще бы метров на тридцать подальше заплыли, тогда бы ничего. Эх, черт!.. Сейчас только на сон ихний надежда. Если не спят — как пить дать, засекут.

— Так чего ж мы?..

— Вот зачевокал! Сетку выбрать уже не успеем. Понимаешь? Пригнись. Если спят — пройдем. Если заметят — убежим. Вот тебе нож. По моему сигналу перехватишь веревку. Понял?

— Ага…

— Но только по команде. Не боись: двигун у нас как часы. Пока они там расчухаются, запустим мотор и — в туман.

— А сетка?

— А сетка — до свидания.

— Жалко…

— Жалко у пчелки…

Темный корпус катера проступал все явственней. Теперь, кроме топового, в тумане замаячили красные и белые огни. Вскоре лодку уже проносило мимо, метрах в двадцати. Они впервые увидели и берег — высокий, поросший тальником. Васятка весь спружинили, судорожно сжав в руке нож. Фомкин, сопя носом, вперил взгляд в «Партизана», держа руку на ключе зажигания. Но на катере было все спокойно, и лодка, минуя его, стала удаляться вниз по течению, все сильней и сильней погружаясь в туман…

— Проскочили, Васюха… — сказал Фомкин, когда катер окончательно скрылся из виду. Он вытер рукавом взмокший лоб и широко заулыбался. — Теперь можно и закурить. Теперь никто нас не увидит в тумане!.. Только мы сами себя. Ты чего квёлый сразу стал? Ладно, это бывает после напряженья. Расслабляйся. Тонь здесь длинная. Минут пятьдесят или даже час можно топать. — Он взял веревку, уходящую от борта круто в воду. — Послушаем, что нам сетка скажет!.. Ты не смотри, что рука у меня грубая. Она по веревке от сетки все принимает, как по телефону. О-о-о! Уже есть у нас с тобой рыбка. И не одна!.. Она таким живым толчком о себе знать дает — не так, как камни. Оп-ля!.. Еще одна. Идет, Васюха, кета! Идет!.. Двигайся сюда… На, послушай. А я подгребу малость. Возле берега течение слабее. Сетка нас обогнала…

— Еще услышат…

— Мы уж далеко от них.

Фомкин поработал веслами, закурил и подсел к парню.

— Не отошел еще? Все переживаешь? Забудь, Васюха! Одни мы сейчас на всю округу. «Партизан» в стороне остался. Ну, было, конечно, подрожали малость… Так на то и вышли на Амур. И будем мы с тобой скоро, Васюха, свежую икорку пробовать. Самая вкусная она знаешь когда? Через двадцать минут после посола. Смак! Можно банку поллитровую слопать!..

— Банку?

— И даже больше… Оп-ля! Еще одна кетуха в сетку шлепнулась! Штук семь уже есть, и все, как одна, — нашенские!

…Медленно плывет в туманном рассвете вниз по течению лодка. Когда берег скрыт, Васятке кажется, что они стоят на месте и вода вокруг в такие моменты вроде бы не упругая — амурская, а спокойная — озерная. Но вот вдруг, словно на фотобумаге, брошенной в проявитель, обозначится совсем близко земля: сначала пятнышками, а потом слитно, с хвойными лесами, с корягами и бревнами на песках, с остатками костров, у кромки воды, и становится заметно, что они плывут, — тихо, бесшумно.

Фомкин держит в руках веревку, прикидывает — сколько им еще идти сплавом. По всем приметам выходит, что еще минут двадцать пять можно топать смело. Вот когда мыс со скалами обогнут, когда закончатся леса и потянется луговое понизовье, тогда и начнут они выбирать сеть. А пока плывут они, оглядывая из тумана пустынные берега. Ни лодок вокруг, ни людей, и Фомкин думает, что это хорошо, просто замечательно, что решил он рыбачить, именно здесь. Ведь если бы ушел подальше от «Партизана» вверх или вниз, то пришлось бы ему там иметь дело с участковыми инспекторами, — а они его знают не понаслышке. Побалакал один из них с Фомкиным прошлым днем. А Фомкин что? Фомкин, ясное дело, не нахальничал, на рожон не лез, выжидал, приглядывался, прислушивался. Выбрал он перед этим место покрасивей, где сопки подальше от берега отступили, лодку почти всю на сухое вытащил, палатку поставил, костерок соорудил: по всем статьям на культурный отдых расположился, Васятка сразу удочку достал и к воде — чебака ловить. И ведь что интересно: день субботний был, Амур кипел от моторок, рядом и дальше, куда ни глянь по берегу, — великое множество лодок стояло, и народу отдыхающего возле них не перечесть было, а подъехал рыбинспектор перво-наперво к нему, к Фомкину. Как завидел его лодку, так и подвернул на своем «Амуре». И Фомкин тоже сразу узнал, что к нему пожаловал сам Артамоныч… Иван Раздобаров! Фигура у него заметная, и бинокль заметный, словно бы по спецзаказу из двух труб подзорных спарованный: от подбородка и аж до самых коленок свисает — во какой бинокль!.. Его, к примеру, ежели в дугу выгнуть, так можно и на Северном полюсе сидя Южный обозревать. Ну и что — Раздобаров?.. На берег вышел, на ласковее приветствие буркнул что-то непонятное, лодку мигом озыркал со стороны и, заприметив, что теперь на ней вместо обыкновенного винта водомет стоит, вроде бы как неудовольствие выразил: «Все мудришь, мол, Фомкин!..»

А как же не мудрить? Было время — убегал когда-то Фомкин на своем «Вальтер-Миноре» от любого инспектора. От того же Артамоныча уходил играючи, словно ветер: только пена на подарочек ему широким следом за кормой оставалась, как после торпедного катера! Нынче не то: уравнялись на ходу. Снабдили инспекцию скоростными лодками. Вот Фомкин и сообразил поставить водомет и теперь полную возможность имеет уходить по мелям, заливам и проточкам, которые катерам и винтовым лодкам недоступны.

Не сказал он этого рыбинспектору, только подумал сам про себя, а разговор начал с малого: с погоды, с радикулита, который было совсем его замучил, но сейчас — тьфу, тьфу — оставил в покое, потом справился о здоровье рыбинспектора и только после этого намекнул, что есть у него в запасе сода питьевая, а намекнул потому, что хотя Раздобаров Иван Артамонович на здоровье не пожаловался, но Фомкин-то знал тем не менее: сильно страдает он от изжоги. У Фомкина на всякий случай не только сода имелась, и если бы все пошло как надо, он мог бы достать из кубрика арбуз или, к примеру, малосольный огурчик и даже бутылку коньяка. Они, рыбинспектора, в такие моменты капризней баб беременных. А этот и еще хуже отреагировал. Вообще-то, мол, ин-те-рес-но… Вообще-то, мол, удив-ля-юсь: как в воду глядел ты с этой самой — будь она трижды проклята! — изжогой. Но, Фомкин, говорю тебе прямо — хоть все нутро во мне выгорит, а у тебя не возьму! И — точка! Ты понял, Фомкин?..

Сказал такие обидные слова, потом ручищей своей — и подбирают же бугаев в инспекцию! — локоть его легонько притиснул и кивком головы пригласил отойти чуток в сторону: на пару ласковых, значит… Пошли они таким манером вдоль берега, по мокрому щебню, обкатанному прибоем до гладкости старых копеечек. Кто увидел бы издали, подумать бы мог: сродственнички или приятели — водой не разольешь… Да уж какие там приятели! Как скажет, скажет инспектор — то — словно бы занозу вгонит, то — кипятком обдаст, то — вроде обухом по темечку… Шикнет так — и шагает любезно дальше… Вот, говорит, жизнь какая, Фомкин, и вот какие дела… На воде гоняюсь за тобой по ночам иной раз до полного изнеможения, а днем на берегу — ты ведь мудёр: в лодке твоей ни сетки ни чешуинки нет, — так вот, я вынужден на берегу разъяснительной и просветительной работой заниматься, да еще чуть ли не под руку вашу милость брать, словно какого гражданина почетного… Вздохнул при этом, сильно сожалеючи: гуманные, мол, у нас, Фомкин, законы, ох какие гуманные!.. А иначе бы, говорит, я давно тебя за жабры взял. Так взял бы, чтоб ты навсегда разлюбил лапу свою браконьерскую в государственный водоем запускать. Надоел ты мне, честно говоря, хуже горькой редьки, Фомкин!.. Но раз уж случай представился, так и быть — еще одну профилактику проведу, а ты, Фомкин, слушай, смотри и мотай на ус. Хочу притом настоящего почетного гражданина тебе показать. Имеется, мол, как по заказу сегодня здесь такой. Смотри во-о-он туда — вдоль берега. Видишь, возле утеса «Крым» стоит. Оранжевый, видишь? Да-да, это где на корме старик с удочкой устроился. Вот это, я доложу тебе, Фомкин, гражданин!.. Обыкновенный с виду старикашка, да? Пенсионер, песок сыплется и все такое, да? Нет, Фомкин… Этот старикашка — не орешек грецкий. Это полный кавалер «Славы». Стало быть, всю войну на солдатских плечах вынес. Он, Фомкин, это уже потом, после Победы, из Германии на поездах по-людски возвратился, а прежде-то, до Берлина, аж от самой Волги — на брюхе полз. Сержант полковой разведки… чуешь, Фомкин? Всю войну ползком от Сталинграда — до Берлина! Да вдобавок еще с финкой в зубах. А сколько «языков» он на себе перетаскал через линии фронта, это ты уж у него как-нибудь сам спроси. Ты подойди к нему поближе. Белый весь… У тебя, Фомкин, тоже седина кое-где пробивается. Да и у меня… Так у тебя от чего? От переживаний, можно сказать, браконьерских: как бы рыбку съесть и опять же — на мель задом не сесть… Ну, а у меня — по причине вечной погони за тобой и за такими, как ты. А вот он, Фомкин, поседел и за меня, и за тебя, и за тех вон волосатиков, что у костра посиживают и на гитарах бренчат. И к тому же этот старикашка всю жизнь на заводе кузнецом отпахал. Вот для такого, Фомкин, и от правил отступить не слишком-то большой грех. Пожелай он разок-другой сам на кету сплавать, — позволил бы. На выговор пошел бы, но позволил бы. Только старик этот в жизни с сетями дела не имел. Это ты по части сеток дока великий, а он — удочкой все… Взял я сегодня у колхозных рыбаков на тони кетину, хорошую такую серебрянку, и привез ему для приятности. И гляди: старушка сейчас к лодке подошла. Наблюдает стоит. Видишь? Жена… А вот тебя, Фомкин, я, промежду прочим, сколько встречаю — ни разу с женой не видел… Как это понимать? Сколько лет ей, говоришь? Тридцать восемь? Тогда не темни, Фомкин, будто всем она у тебя довольна, не наводи тень на плетень! Никогда не поверю, чтобы бабе в таком возрасте одна только рыба и нужна была! Вот и получается, что вроде бы она и замужем, а вроде бы и нет, поскольку в рабочее время ты — на работе, а в свободное — днем и ночью один по Амуру на «Вальтер-Миноре» своем шастаешь… Эх, Фомкин, Фомкин… Думаешь, ежели Раздобаров до сих пор не прихватил тебя на месте, не закуканил, не прищучил, значит, ты самый счастливый человек? Ведь думаешь так?

Бугай забронзовелый! Как рогом под зад поддел!.. Хотел уж Фомкин возразить: далековато, мол, загребаешь, Артамоныч! За рыбу гуди, пока не выдохнешься, а к семейной жизни не прикасайся! Нет у тебя на это прав! И вообще, приглядывал бы лучше за своей женой. Ведь сам на Амуре пропадаешь не меньше Фомкина…

Но и на сей раз сдержался он: с рыбнадзором спорить — только дело усложнять: лишь сдвинул брови, поджал губы и задышал тяжело и часто. Да и сам Раздобаров, почувствовав, что хватил лишка, закругляться стал. О прежних разговорах с ним напомнил, пожелал — в сорок-то с лишним лет — сознание заиметь и довел до сведения, что на его участке из зубров непойманных он, Фомкин, можно сказать, чуть ли не последний ходит, а остальные — кто за ум взялся, кто после штрафов хвост прижал, а кто и срок получил, и посоветовал, пока не поздно, браконьерство прекратить, а иначе, мол, затянувшаяся эта история все равно будет иметь свой печальный конец. Вот ведь к чему подвел, вот какую кочергу загнул участковый рыбинспектор Артамоныч… Раздобаров Иван… Да еще, когда отчаливал от берега на своем голубом «Амуре», кулачищем пригрозил и, глаза округлив, сказал сквозь зубы на прощание:

— Ну, Фомкин!..

Вспоминая сейчас об этом, Фомкин еще раз подумал, что сделал все правильно, убравшись от раздобаровского глаза поближе к «Партизану». С этим другом, Артамонычем, кашу не сваришь, нет!.. От соды отказался — ишь ты!.. Лицом позеленел от своей изжоги, а все туда же — на принципы! Вот поуродуешь желудок, тогда вспомнишь Фомкина, товарищ Раздобаров… А пока лучше с тобой не встречаться. Сегодня Фомкин тебе в этом удовольствии отказывает: хватит ему и вчерашней лекции. А ведь, как пить дать — молотил всю ночь винтами амурскую водичку от Верхней Тамбовки до Шаман-косы, пахал-перепахивал фарватер, бороздил протоки, обкрутил по пути все острова; может, даже рядышком был, да, полагаясь на строгую инспекцию краевую, только сюда и не заглянул, так как наведывался на «Партизана» днем. А Фомкин на этом как раз и сыграл, и все пока — тьфу, тьфу, чтобы не сглазить! — идет как по нотам. Неудовольствие и беспокойство, должно быть, испытываешь ты в данные моменты, Иван Артамонович… Не спится, наверно, тебе и не сидится, поскольку Фомкина нигде не видно, а ты до конца полного не уверен, что беседа твоя в его душе просветление совершила и он, рыбу амурскую жалеючи, пошлепал в сторону дома, где жена Настасья — на радостях, что Фомкин будет теперь до скончания дней своих проводить ночи не в лодке, а исключительно только у нее под боком — побежит в магазин и купит на угощение свежемороженой трески или пристипомы. Нет, Артамоныч, не обрадовал бы ее такой поворот. Она хоть и городской прописки, но город-то ведь на Амуре стоит, и не к тому смолоду Фомкиным приучена. Для нее, товарищ Раздобаров, к примеру, и таймень, ежели он магазинный, уже не таймень, а так — вымя коровье, не говоря уже про чебаков или разных там карасишек… Ей, Артамоныч, подай персональную и — прямо из мужниных рук. Сам-то ты, товарищ Раздобаров, тоже, наверно, не хеком зубы чистишь? Уверять будешь — не поверю! У воды быть, да не намочиться?.. Э-э-э…

…От размышлений таких Фомкина оторвал встревоженный шепот Васятки:

— Фомкин!

— Чего? — встрепенулся Фомкин.

— Гляди!..

Васятка показал рукой туда, где по правому борту надвигался на них, выплывая из розоватых рассветных туманов, громадный черный айсберг.

У Фомкина отлегло на душе.

— Вот, черт, напугал… Не боись, Васюха, это скалы. Пронесет мимо — и сеть можно выбирать. А ты подгребай помаленьку. Видишь — веревка отстала?

Васятка поработал веслами.

— Во, теперь — норма.

Васятка перестал грести, осушил весла, по крашеным плоскостям которых побежали, падая в воду, тяжелые капли. Так и застыл он, вытянув шею, со смешанным чувством удивления и настороженного любопытства взирая на молчаливые остроконечные столбы, возникавшие из ничего. Открывая в медленном развороте новые и новые виды — с выступами, изломами, причудливыми расселинами, по которым клубящейся невесомой лавой стекал вниз туман, — черные каменные громады угрожающе приближались, нависали, дыбились…

— Хорошо идем! — просипел сырым голосом Фомкин.

— Хорошо-то — хорошо… — вспомнил Васятка слова из популярной песенки, но продолжать не стал, увидев, как натянулась до предела веревка в руках Фомкина, и с лодкой стало твориться что-то непонятное. Ее развернуло и поставило поперек течения. За бортом сильно забурлила вода.

— Задев!.. Ядрит тебя в дудку! Пропусти меня на нос! Быстро!

Фомкин, не выпуская веревки, перелез на самый нос лодки, зацепив коленом, и едва не разбив ветровое стекло, но своего добился, быстро закрутил веревку на гаке. Лодку сразу развернуло носом против течения, и вода за бортом перестала бурлить. Теперь руки у Фомкина были свободны, и надо было, быстренько подумав, как это лучше сделать, сниматься с задева. Но откуда он взялся здесь — на тони? На таком сумасшедшем течении? Ведь здесь еще днем спокойно плавали колхозники… Нет, не могло здесь быть никакого задева. Калуга?! Фомкин мгновенно посмотрел на скалы и с облегчением выдохнул сдавивший грудь воздух. Нет, не задев!.. Они плыли. Они двигались. Медленней, чем надо, но двигались — вниз по течению. Это не задев. Это калуга!..

— Ну, Васюха… — Фомкин ловко перебрался по сырой палубе за ветровое стекло и, поправив шапку, сел в кресло водителя. — Ну, Васюха… Как думаешь — повезет или не повезет? Может, повезет, а?

— В чем?

— В том… самом… — Фомкин подмигнул, прикурив сигаретку, выкинул спичку за борт. Она плыла рядом с лодкой. — Если б задев, спичка тут же бы тю-тю от нас — и дальше. М-да… Ты давай-ка топор приготовь — может пригодиться. Табань в сторону кормы, а я пошел…

Васятка взялся за весла, а Фомкин, открутив с гака веревку, перевел ее ближе к корме и принялся за работу. Дымящаяся сигарета стала ему мешать, и он выплюнул ее. Одной ногой Фомкин уперся в шпангоут, а другой в крышку редуктора. Из-под борта после коротких, но сильных рывков стала выходить мокрая веревка.

— Табань, Васек! Облегчай мне дело. Табань, говорю!

— Я и так табаню.

— Так, да не так. Еще табань!

Вот и закончилась веревка, и Фомкин, стараясь не греметь, выловил груз. Дальше пошла сеть. Фомкин вытягивал ее и не глядя укладывал на дно лодки.

— Тяжело сеть идет, Васюха…

— Помочь?..

— Не надо. Ты давай быстренько запасной фал из-под сиденья достань. Нашел?

— Нашел, — откликнулся Васятка.

— Быстро на нос. Привяжешь хорошенько, а свободный — держи наготове. Быстренько, быстренько! Да не свались в воду сдуру! Привязал? Мигом за весла!..

— Сел, — сказал Васек.

— Табань!

— Табаню…

Васек табанил изо всех сил, стараясь облегчить работу Фомкину, которому каждый последующий метр сети давался все труднее и труднее — он пыхтел, упирался яростно ногами. Кета не попадалась.

— Что ж это такое?.. Ясно что такое: калуга сетку скособочила, — бормотал Фомкин. — Табань, табань еще! Хорош… Стоп! Гребани правым вперед, а левым назад. Разверни, говорю, лодку: сеть под кормой. Вот так! Еще разверни… Те-те-те… Кажись, скоро и она… сама… Надо осторожненько… осторожненько… Подавай-ка потихоньку назад, табань, Васюха!

Выбирая затяжелевшую, натянувшуюся сеть, Фомкин стал перемещаться по борту ближе к ветровому стеклу и к Васюхе, приказав хрипло:

— Убери весла! По моему борту поперва! По моему…

Васятка мигом со звяком выдернул из гнезда уключины правое весло, чуть не стукнув в спешке Фомкина по голове, взялся за другое, но так и задержался на полделе, уставившись округленными глазами на всплывающее из речных глубин, метрах в пяти от лодки, опутанное сетью темное тулово громадной рыбины. Он не мог ее видеть всю из-за Фомкина, да и рыбина была еще глубоковато в пучившейся воде, но уже угадывалась и была ближе к лодке своей головищей.

— Левое потеряем… Сними весло-то… — просипел Фомкин, продолжая медленно выбирать сеть и подавать лодку бортом к рыбине. — Ну, Васек, привалила к нам голубка…

— К-калуга?.. — спросил Васятка.

— Тс-с-с…

— Т-топор п-подать?

— Не… — сказал Фомкин. — Большая… Не оглушить. Только рассердим… И в лодку не затянешь ни за какие деньги…

— А как же теперь?..

— Ход — один: только за пасть, сквозь жабру куканить. Губы у нее крепкие — скорее фал порвется… Ежели сумеем закуканить, дадим ей волю потаскать нас на буксире по туманам. А уж как устанет, выдохнется, тогда мы ее, милую, сами буксиром потянем — на мели. Уж там-то мы с нею как-нибудь управимся. Лишь бы она сейчас спокойненько… Значит, я подтягиваю, запускаю под жабру руку, а как она воздуха хватанет и зачнет пасть открывать, ты в этот момент не теряйся и по команде фал мне через пасть в руку подавай…

— Укусит…

— Я те укушу! Я те укушу!..

Фомкин из последних сил подтянул сеть и, завернув слабину за борт, придавил мокрую дель коленками.

— Ну, где ты там?

— З-здесь… Вот он я, — сказал Васятка, протянув руку с зажатым в ней концом капронового фала. Но Фомкин почему-то вдруг повернулся к Васятке покрасневшим от натуги лицом, не обращая на фал никакого внимания. Он и на Васятку-то не смотрел, а так, куда-то мимо — в туман, и губы его мелко подергивались.

— На, бери фал, — сказал Васятка.

— На хрен он мне нужен, — сказал безразлично Фомкин.

— Пасть не открывает? — спросил Васятка.

— Кто?

— К-калуга.

— К-какая к-калуга? — в сердцах передразнил Фомкин.

— Ну… т-та с-самая…

— Нету калуги…

— Уп-плыла? — не поверил Васятка.

— Она и не приплывала.

— А там кто?!

— Там-то? Кикимора болотная…

— Чего?

— Пошутил я, — Фомкин как-то невесело, криво усмехнулся. — Бревно. Лиственница замокшая. Что твой чугун. Вот она, смотри…

— Ага, теперь вижу… — сказал Васятка, вытирая рукавом мокрый лоб.

— Больше не увидишь. Дай-ка нож… Да чтобы я ее распутывал!..

Фомкин взял у Васятки острый, как бритва, рыбацкий нож, с лезвием из нержавейки, с наборной, под зебру, рукояткой, и несколькими движениями перепилил толстый жгут дели, скрученной вместе с верхней и нижней веревкой сетки. Бревно с шумом осело в воду и стало медленно погружаться, а лодка, освободившаяся от тяжести, сразу выровняла крен.

— Там же еще веревка от наплава и фляга, — спохватился Васятка.

— Идут они на хутор бабочек ловить! — Фомкин устало махнул рукой.

— Обидно…

— Вот именно… — Фомкин, распаляясь, отыскал конец веревки от лодки, перерезал и его, и не успел Васятка глазам моргнуть, сграбастал сеть и тоже кинул за борт. — Вот именно, Васюха… Обидно…

Сеть тонула медленно. Они молча проводили ее глазами, и, когда сеть скрылась из вида, Фомкин первый сел в кресло водителя.

— Садись, Васюха, рядом. Садись. Теперь хоть покурим спокойно… — Фомкин закурил, выпустил большую струю дыма. Она получилась прерывистой, нервной. — И в губах, оказывается, тоже поджилки есть… Ишь как трясутся… Переупирался, значит… Слышь, Васек? Ка-а-ак я упирался, а?

— Откуда оно взялось — это бревно?

— От сплотки, наверное, отскочило. Ты-то дрых, а я видел: ночью буксиры громадную сигару вниз по Амуру тащили. Три тягача в упряжке было — во какая сигара! Пролежала, видать, сплотка все лето на заиленных песках, пока большой воды дождались, вот и затяжелела лиственница. Кедр ничего. Ель — ничего, а лиственница — и так почти чугун, а тут и вовсе, что топор твой, на дно идет. Сплотка ее только и спасает… Эх, Васюха… Уделались мы с данной козой очень и очень жидко… М-м-м!.. — простонал Фомкин словно от зубной боли. — Взял бы топор и все, что есть: и лодку, и двигун, — так бы все и посек!..

— Под собой-то сук рубить вроде как-то нежелательно… — усмехнулся Васятка. — На плаву ведь мы, Спиридон Яковлевич…

— Не боись. Что я — дурак всех степеней, что ли?

— Да вообще-то нет, Спиридон Яковлевич… Но тут у кого хочешь мозги набекрень встать могут…

— Да?

— Вполне.

— У меня не встанут!

— И правильно! Зачем так к сердцу принимать? Да бревно, если уж на то пошло, может, даже и к лучшему.

— Ты чего бормочешь? Как это к лучшему?

— Так… Свадьба ведь скоро, Спиридон Яковлевич…

— Вот именно — свадьба! У нас газовая плита. Без дров как-нибудь обойдемся. А вот калужатинка к столу очень бы подошла. Хоть в ухе, хоть — в жареном виде. Ты сам-то пробовал когда-нибудь эту штуку?

— Пробовал.

— Это где? Где это ты пробовал?

— На плавучей турбазе заводской. Бригадой в июле с субботы на выходной но путевкам ездили.

— За хорошую работу, выходит, вам путевки дали?

— За плохую, Спиридон Яковлевич, не дают.

— Ну так и что?..

— Ну и все. Для коллективной ухи колхоз рыбы привозил. Завком заказ сделал, и…

— Специально для вашей бригады?

— Почему только для нашей? На весь пароход. Там по сотне, а то и по две людей отдыхает. И сегодня отдыхают… Отдельные каюты, буфет, музыка, танцплощадка на палубе… Блеск!..

— Ну и чего тебе там, в коллективной ухе, отломилось? Перышко от по́пы?

— Ничего не перышко! Вот такой шмат отломился!.. — показал Васятка свой немалый кулак.

— И что?..

— Ничего. Рыба и рыба. Вкусная, но, говорят, быстро приедается.

— Эх, Васюха… Мало ты еще что пробовал в жизни, мало что видел…

— Зато видел, как у нас в цехе, на товарищеском суде, одного браконьера казнили.

— И что же ему сделали? Отрезали чего-нибудь, что ли?

— В пот вгоняли… Ручьями, между прочим, бежал.

— Так ему и надо. Пусть не попадается!

— Мы тоже, Спиридон Яковлевич, с калугой могли бы влипнуть за милую душу. Когда ты про нее намекнул и тянуть стал, я знаешь о чем подумал, Спиридон Яковлевич? Я подумал: ну вот, Вася… Подплывает к нам калуга… А свадьба, понимаешь ли… скорее всего, от тебя уплывает… Куда, думаю, в какие степи нам потом с этой калугой подаваться?.. Ты, Спиридон Яковлевич, сетку тянешь, а я вижу, как ведут нас прямой дорогой, понимаешь ли, мимо загса — в народный суд Центрального района… Могло ведь так быть, Спиридон Яковлевич?

— Воображение у тебя очень богатое, я тебе скажу… Тебе бы, Васюха, кхе-кхе… мемоары писать. Не пробовал? Или только письмишки Варюхе сочиняешь?..

— Воображение у меня, может, и есть, но мемуары писать не смогу. Биография у меня еще небогатая. Вам, наверно, Спиридон Яковлевич, было бы сподручней…

— Да ладно тебе!.. Шучу я, не обижайся… Нам теперь только и остается, что шутить…

— Да я не обижаюсь. Я ведь тоже пошутил.

— Ударим по арбузу, а, Васюха? У нас с тобой ведь еще и запасики коньячные не перевелись. Для сугрева и для всякой бяки…

— Можно… Только куда нас несет по туману?..

— Доставай арбуз и не боись. Фомкин дорогу найдет. Фомкину штурмана не надо. Фомкин сам и капитан, и штурман. Тебе кажется, мы далеко от «Партизана» ушли? К десятку километров еще не подкатили. А горючего у нас сколько? Четверть бака всего-то и растранжирили.

Васятка достал арбуз и отрезал ножом два смачных ломтя. Фомкин за это время успел открыть бутылку и плеснуть в кружки.

— О-о-о! Хорошо! — сказал он, выпив и зажмурив от удовольствия глаза. — Ах, как ласково обожгло! Давай, давай, Васюха, а потом — холодненьким арбузиком. М-м-м!..

Фомкин стал сочно уплетать ломоть. Васек последовал его примеру. После выпитого стало теплее и веселей. Теперь они разговаривали громко, не стесняясь.

— Ты, Васюха, про бревно-то никому ни-ни… Слышишь?

— А чего мне распространяться?

— Все верно, нечего распространяться! Что было, то прошло. Никто не видел — и крышка!.. Давай еще по махонькой и тут же поедем.

— Домой?

— Домой, да не совсем. Фомкин с пустым возвращаться не привык. Удочки у нас есть? Есть. Черви есть? Есть. Поближе к дому найдем хорошее местечко и остановимся. Я и крючком в любой момент сколько хочу нащелкаю. Без ухи Настасью свою не оставлю. Я и удочкой уважать себя заставлю. Тому же Раздобарову сто очков наперед дам.

Он еще раз налил в кружки.

— Эх, Васюха!.. Давай вот за что тяпнем — за свадьбу вашу с Варькой. Тебе за это дело теперь волноваться не надо, так что — поехали…

— Поехали, Спиридон Яковлевич! — согласился Василий. Но перед тем как выпить, сообщил: — А свадьбу мы знаешь где планируем сыграть?

— Где?

— На турбазе нашей. Места через цех в завкоме забронируем, билеты пригласительные отпечатаем…

— Н-ну, может, и верно… Ты еще вот что мне скажи, Васюха… Ежели ты свадьбой дорожил, зачем со мной наладился?

— Так ведь я, Спиридон Яковлевич, тонкостей всех не знал. Думал — обычное дело. Варюха сказала, мол, отцу надо на рыбалке помочь. Я — пожалуйста, а что и как, даже и не догадывался…

— Ну, ладно… Поехали.

Фомкин протер ветровое стекло, нажал на кнопку стартера. Остывший мотор поупирался малость, но стартер сделал свое дело, и двигатель вскоре заработал на малых оборотах.

— Н-но, милай, пошел! — сказал Фомкин. Лодка тронулась в кромешном тумане малым ходом. Фомкин крутил головой, вглядывался в туман, крутил баранку руля, продолжал двигаться в известном только ему направлении и, к удивлению Васятки, очень быстро вышел к берегу.

— Теперь вот так, вдоль него, и будем править.

Они незаметно достигли скал, и Васятка снова с уважительным почтением глядел на каменные громады. За скалами сопки убегали далеко от берега. На открытом просторе тянул ветерок и творил с туманом чудеса: то словно бы громоздил над Амуром белые горы хлопка, то будто накрывал снегами стога сена, то закручивал громадные мраморные столбы, а между столбами было светло от пробивавшихся к воде косых лучей раннего солнца. Фомкину такое было видеть не впервой, и он вел лодку, не отворачивая ни от столбов, ни от стогов, он просто врезался в них, пробивал, проходил сквозь горы хлопка, вылетал по прямой на обласканные солнцем речные поляны с голубыми кусочками неба над ними и снова таранил, сверлил, пробивал туман, а у Васятки аж в глазах рябило от всего этого, он только и делал, что крутил головой, приговаривая:

— Вот это да!.. Ух ты!.. Н-ничего себе!.. Нет, это надо же?! М-м-м!..

— Помычи, помычи!.. — проговорил с усмешкой Фомкин, но Васятка не услышал этих слов.

К «Партизану» они, неожиданно и для самого Фомкина, выскочили, когда тот оказался на открытом пятачке. Там уже проснулись, и в маленьком катерке, что был рядом с черным корпусом «Партизана», сидел за рулем человек в зеленой прорезиненной куртке с откинутым капюшоном и, судя по выхлопу за кормой, прогревал двигатель. Увидев лодку, он повелительно махнул рукой: мол, требую подойти к «Партизану».

— Счас… — сказал Фомкин и дал самый полный вперед, стремясь как можно скорее миновать открытое пространство и уйти в туман. При этом он успел оглянуться и увидеть, что человек в катерке моментом отвязался от «Партизана», дал выстрел вверх из ракетницы и тоже ударил по газам. Но ему надо было еще набрать скорость, а Фомкин уже летел как ветер, проскочил первый солнечный стог тумана и дальше пошел не по прямой, а начал выделывать замысловатые восьмерки, петляя между белыми колоннами и белыми стогами, стараясь избегать больших солнечных полян.

Одной все-таки по инерции избежать не удалось, и здесь произошла у них встреча с преследователем, но все обошлось для Фомкина благополучно, так как мчались они в противоположных направлениях. Мгновение, и они скрылись друг от друга. Потом свиделись еще раз — мельком — и все… Катерок от них отстал, а может быть, бегал по туманам, но где-то в стороне. Фомкин определил между колонн по солнцу направление и пошел вверх по течению, ближе к дому.

— Убегали-то зачем, а? — спросил озабоченный Васятка. — У нас ведь все чисто… Ну, подошли бы… Чего убегали-то?

— Дай отдышаться, тогда скажу. Руль подержи, закурю. — Фомкин достал сигарету, прикурил и снова взял руль. — Сорвался, Васюха… По привычке…

— Ну вот… А поймали бы — на неприятность нарвались…

— Фомкина поймать? Хе-хе, Васюха! Не было такого. А теперь уже поздно ловить. Точка! Фомкин сделает так, что уйдет с ринга непобежденный. С музыкой — во как! Нет, с песней! А что, Васюха? Это — мысль! Песняка дать — это мысль!.. Слышишь? Нет, не здесь: что здесь попусту в тумане трубить? Помнишь распадок, где табор Раздобарова? Ну, где палатка его, «Амур», вешала с конфискованными сетками.

— Помню.

— Так вот: сейчас мы будем тихо топать, а когда ближе подойдем, вот тут-то и рванем. Он, Артамоныч, правильно, дьявол, подметил. Ведь в самую точку попал. Я, Васюха, и правда, не помню, чтобы на реке песни пел. Нет, бывало, конечно, сидишь за рулем, дорога длинная, ну и мурлыкаешь себе под нос что-нибудь. А чтобы так — во всю ширь и-грудь — не моги: Раздобарова поднимешь и сам себя обнаружишь. Ну ниче-во… ни-че-во!.. Сегодня мы ему, Васюха, концерт выкинем. Мы ему, Васюха, сегодня прокукарекаем, пропоем от души!..

— И озадачим!

— Правильно. В недоумение поставим. А то он больше супится.

— Вот будет хохма! — сказал, веселея, Васек. — Вот будет побудка!..

— Кого-кого, а Раздобарова будить не надо, — заметил Фомкин. — Он, брат, спит попеременке — только одним ухом, на котором лежит, а вторым — что «Орбита» черпаком своим вращает… Его будить не надо. А вот какую пластинку для него заготовим, это обдумать следует…

— Программку составим?

— Ее самую. Давай, крути мозгой, пока времечко есть, и я буду кумекать…

— Высоцкого врежем, а, Спиридон Яковлевич?.. — спросил, оживляясь, напарник. — Эх, жалко, мага с собой нет…

— Чево?.. Вы мне с этим Высоцким в городе во как надоели!.. — Фомкин провел ребром ладони по шее. — Только утром проснешься — и пошло до ночи!

— Ну, тогда сам придумывай, Спиридон Яковлевич. Я в старинном репертуаре — ни бум-бум. Хотя… можно ведь «Бродягу», а? Бежал бродяга с Сахалина старинной уз…

— Нет!.. — решительно перебил Фомкин. — Что нам бродяга? Тут надо что-то такое… Речное… Могучее!.. У меня будет вот какое предложение. «Стеньку Разина». Из-за острова, значит, на стрежень рвануть, понял?

— При чем здесь Стенька?

— Не догадываешься?

— Нет.

— Подскажу… — не выпуская из рук баранку руля, Фомкин раскрылатил правый локоть и подтолкнул сидевшего рядом напарника… — Слышь, Васек?..

— Чего?

— Сетку-то вспомни… Хе-хе… Царство ей небесное… Я как с ней поступил?

— На дно…

— Во-во! Я ее в воду, братец ты мой, запузырил, не хуже, чем Стенька-атаман персиянку свою! Как там поется?.. И за борт ее бросает, да? В набежавшую волну, так?

— И правда, как в песне!..

— То-то… — сказал Фомкин довольно. И вообще, они были оба довольны, на их лицах блуждали загадочные улыбки, но дальше ехали они молча, словно заговорщики. Двигатель работал ровно. Птицей распластавшись над водой, лодка шла легко и быстро, с шелестом оставляя за кормой неширокий пенный след. В близкий берег накатно набегала волна, уходящая наискосок от кормы. Они ходко огибали сопки с круто взбегающими вверх по склонам пестрыми дубняками, березами, лиственницами, стрелой летели вдоль низких берегов. Туманы заметно поредели, день обещал быть не по-осеннему теплым и солнечным. Через полчаса скорого хода Фомкин плавно потянул на себя рукоятку сектора газа, сбавил бег лодки и сказал напарнику:

— Все. На подходе мы, Васюха. Вот только мысок обогнем. За мыском, на выходе из распадка, в аккурат и столица раздобаровская…

— Начнешь уж сам — по старшинству, Спиридон Яковлевич… А я на подхвате буду…

— Не боись, начну… Хоть медведь на ухо и наступил, но не постесняюсь…

— Может, нам чуток подальше от берега держать? — спросил Васятка.

— Нет, — сказал Фомкин. — Пойдем только так, и никаких влево и вправо… А вот, ходу малость прибавим. Для гордости. — Он подал чуть вперед рукоятку сектора газа. Лодка пошла быстрее, нос ее красиво полетел над водой. — Одно заворожение — да, Васюха?

— Еще какое!..

Они с лихим креном на развороте обогнули мыс и вышли на новую прямую, откуда открывалась другая амурская даль, полуприкрытая разбегающимися на просторе, редеющими туманами, откуда слева по борту стал виден и приближающийся распадок, поросший хвойными лесами, и песчаный берег с островками зеленой травки на влажных пятачках, и тропинки, и палатка Раздобарова с провисшими боками, и самодельный стол под открытым небом, и дощатые скамейки вокруг него, и вешала из жердей со свисающими с перекладин сетями, и голубой «Амур» на приколе.

— Ну, что, Васюха?

— Пора…

— Один момент… — Фомкин провел по носу рукавом, прокашлялся. — Один момент… Выхожу на заплыв. — Он набрал полную грудь воздуха и запел — сначала не очень уверенно, но потом все громче и громче:

Из-за острова на стрежень…

Васек подхватил:

На простор речной волны…

Их голоса слились:

Выплывают расписные

Стеньки Разина челны…

Повтор вышел уже совсем удалым.

Ах, выплывают да расписны-ы-ые

Да Стеньки Разина-а челны…

В палатке некоторое время не проявляли признаков жизни, и можно было подумать, что там никого не было. Но когда осталось несколько десятков метров, один из боков палатки вдруг взбугрился. Должно быть, это Раздобаров вздул ее спиной, вскочив спросонок от ихней песни. Недействительно, через мгновение он вылетел наружу без шапки, в серой, не заправленной в брюки рубахе с расстегнутым воротом, всклокоченный, без сапог — только в носках, — но при громадном своем бинокле на груди. Придерживая его левой рукой, рыбинспектор было рванулся к своему «Амуру», но, видимо вспомнив, что он без сапог, затормозил. Теперь лодка пролетела вдоль берега совсем рядом. Раздобаров узнал Фомкина и, узнав его, хотел скорее всего пригрозить ему за такое нахальное поведение. Но кулак рыбинспектора почему-то не подскочил до верхней точки, а вдруг замер чуть выше плеча — так что воспринимался уже не угрозой, а приветствием. Фомкин, продолжая петь, заметил это лишь краешком глаза, потому что следил за курсом: берег был рядом, и можно было ненароком вылететь на камни. А Васятка видел все в подробностях и крикнул Фомкину на ухо:

— Салютует!

— Что? — не понял Фомкин.

— Рыбнадзор нам салютует, говорю!

— Ну и ты не будь безответным!..

Васятка привстал с сиденья и, обернувшись, потому что палатка и Раздобаров рядом с ней, все в той же позе, остались позади, выбросил вверх руку со сжатым кулаком и крикнул:

— Салют, комарад! Чао!..

Лодка уходила все дальше и дальше от раздобаровского распадка. Васятка продолжал, стоя, махать рукой.

— Чего он там делает? — спросил Фомкин.

— Салютовать перестал. Теперь, кажется… затылок чешет…

— Недоумевает, значит. Все. И ты садись. Стояком ехать нельзя. Рыбная инспекция осталась позади, теперь может встретиться водяная, а мы с тобой не только арбуз пили…

— Есть и такая, Спиридон Яковлевич? — поинтересовался, усаживаясь под защиту ветрового стекла, Васятка.

— А как же! Эн Тэ И… Если полностью расшифровать — навигационно-техническая инспекция получается. Дырку схлопотать от нее в талоне — как дважды два…

— Для окончательной заботы и равнобедренности треугольника только водяной милиции и не хватает… — заметил Васятка.

Фомкин крутнул головой:

— Ты, Васюха, не иначе как в степи зачинался или с луны свалился. Да ежели хочешь знать — на всякой солидной реке полный треугольник имеется.

— А-а-а…

— Бэ! — сказал Фомкин. — Амур-то у нас, сам видишь, вон он какой!.. Это тебе не кран водопроводный или, к примеру, арык.

…Лодка стремительно приближалась к следующему лобастому мысу, впереди по курсу был еще один крутой поворот и за ним — новая амурская даль.

РОДНЫЕ БЕРЕГА

Рассказ

Ушли они по этой дороге из родной деревни совсем молодыми, чуть ли не сразу после свадьбы, а возвращались…

Дорога за это время нисколько не изменилась: была она такая же рыжая на суглинках, и цвели, как и в пору их молодости, по обочинам лопушистые подорожники и синие, присыпанные пылью цветы. И дорога, как тогда, давным-давно, неторопливо вилась по безлесым полям, изредка сутулясь на невзрачных вятских пригорках.

А вот речка Шошма, кажется, обмелела… И когда Дымов наконец издали увидел то самое улово, где он, бывало, парнишкой удачливо таскал на удочку окуней, в груди у него заныло и кадык перехватило спазмой. Дымов сглотнул слюну и, унимая горькую дрожь сухих губ, глухо заметил:

— Захудала-то как… Гляди-ко ты… Мать, ты видишь, что сделалось?

— Захудала? Да она — Шошма-то, во все дни такая была!.. Помню, девками сарафаны приподнимем и пошли на другой берег.

— Так это разве здесь? Вы повыше, где брод, переходили… Нет, мать… все-таки захудала Шошма… — повторил он, жадно глядя в роздымь плесов.

— Заладил свое: захудала да захудала, а в голову того не возьмешь, что это после Амура так видится, — сказала, жена, мелко семеня за мужем и прикрывая худой ладонью выцветшие, белесые глаза.

Смолоду, после деревни, вся жизнь прошла у них на Амуре, а вот эту речушку своего детства видел Дымов лишь во снах, да и то все реже и реже: с годами забывалось, и еще — в последнее время стал круто стареть, приходил с работы слишком усталым, поэтому было не до снов. Добрую половину заводского стажа выработал он на клепке судовых корпусов — высоких, в пятиэтажный дом, и длиною в добрый стадион, — а когда на замену заклепкам сварка пришла, стал рубщиком по металлу. Переучиваться шибко не пришлось: принцип работы с пневмозубилом почти такой же, как и с пневматическим молотом. Оба инструмента схожи в деле и по своему громоподобному бою. Словом, был Дымов «глухарем», им и остался: так в заводских доках прозывали и клепальщиков и рубщиков. Он и в самом деле давно уже не слышал ни комариного писка, ни посвиста бекасов, когда выбирался с ружьишком на озера, но разговор — говорила жена или кто другой — понимал хорошо по движению губ, и многие не сразу замечали его глухоту.

Клепал он, клепал день за днем корпуса — не один, конечно: океанские суда в одиночку не поднять; рубщиком несколько лет проработал и — елки же палки! — не заметил, как черта пенсионная объявилась. Уходить с завода не хотелось. Начальство цеховое в положение вошло: с пониманием, значит, люди — оставили в доках, но, правда, не на стапелях, а в инструментальной кладовой. И вот теперь рабочие ему марки алюминиевые в окошко подают, а он им то кувалду, то ключ раздвижной, а то и пневмозубило вручает. И когда берет со стеллажа это самое пневмозубило, похожее на шахтерский отбойник, чтобы отдать через окошечко какому-нибудь молодому парню, вот тут-то сердце нет-нет да и ёкнет. А то удивление охватит: как это он раньше по целым сменам такую тяжесть в руках без устали держал?! И не просто держал, а врубался им, и не в уголек, а в упругую, толщиною в ладонь, сталь…

…Много лет прожил Дымов на Амуре, в Комсомольске, но перед тем как стать клепальщиком и рубщиком, долго корчевал тайгу, рыл в мерзлоте котлованы под дома и цехи, строил завод. Тогда он был молод, а жена — и того более, поэтому и тайга, и котлованы, и завод — все было по плечу. Однако и у него, и у Дарьи повыпадали от цинги зубы, так что пришлось вставлять новые, казенные. Но дети, а их было семеро, цингой уже не страдали, поскольку родились все на Амуре. Да и жизнь полегче пошла. В общем, все постепенно пообвыклись. Единственное, что долго лежало будто груз на плечах, так это тревожное ощущение края земли: бывает такое, когда, к примеру, стоишь у обрыва. Далеко все-таки увезли поезда Дымова и Дарью, десять дней бежали с запада на восток, останавливаясь лишь на крупных станциях.

Но позже притупилось и чувство отдаленности, и уже не казались чудными лиловые, в полнеба закаты, и не удивляло обилие рыбы и дичи, и не были так страшны свирепые морозы. И постепенно вырос из лесов, как вырастают дети из своих одёжек, большой город. Со стороны Амура он был похож на причалившее к берегу океанское судно.

Дымовы давно собирались в свою родную деревню. Думали: «Вот подкопим деньжонок и — домой…» А тут — война… А потом ребятня посыпалась, как из лукошка: шутка ли сказать — семеро! И всех надо было прокормить, всех на ноги поставить, всем путевку в жизнь дать…

Но прошла война. Выросли дети не хуже, чем у других: все при деле, все уже переженились да замуж повыходили; и тогда поняли Дымовы, что никуда-то не уедут они от своих детей, у которых не было иной родины, кроме Комсомольска… Да и сами уже к здешней земле приросли.

Но нынешним летом, наконец, собрались, они в деревню в отпуск: еще живы были у Дарьи мать и отец; родители же самого Дымова давно покоились на деревенском погосте.

Поезда теперь бежали бойчее: их тянули от Байкала и дальше электровозы. На Дымове был темно-синий шевиотовый костюм, купленный давно и с годами становившийся все просторней и просторней. На лацкане пиджака голубел юбилейный значок первостроителя Комсомольска. Были у Дымова и другие награды — военные, но их давным-давно заиграли и затеряли ребятишки.

Дымовы доехали на поезде до Вятских Полян, потом автобусом добрались до райцентра. Дальше надо было на попутных. Они не дали в деревню телеграммы и не стали ждать попутной машины: ноги сами потянули их в путь, и вот теперь они шагали по этой самой дороге, по которой уходили когда-то молодыми.

Пыль, прибитая за ночь крупной росой, обсохла. Над полями плыли в теплыни запахи сена, хлебов, и еще пахло чем-то щемяще знакомым и полузабытым… Дымов шел тяжеловато, но ходко, отводя с каждым шагом в стороны свои крупные ладони, словно разгребая ими воздух… Был он скуласт и морщинист, а провалы щек из-за отсутствия коренных зубов даже в протезах еще сильней оттеняли скулы. Некогда черные как смоль, а теперь седоватые и редкие волосы взмокли — то ли от жары, то ли от волнения, которое усиливалось, чем ближе подходил Дымов к своей деревне. Взмокли и брови с надбровьями над тяжеловатыми веками.

Дарья — седенькая, сухонькая и потому невесомая, как паутинка в бабье лето, еле поспевала за мужем. Когда дорога спустилась в лога, за которыми были уже их Савали, Дарья как-то по-особенному вздохнула и покачала головой: Дымов-то, может быть, и не вспомнил, а она помнила хорошо о том, что именно в этих логах и именно в такую же летнюю пору стала она женщиной под грубоватым натиском Егора Дымова. И она помнила хорошо, как пряталась потом от отцовского гнева в стогах сена и как жалостливая младшая сестренка Санька носила ей сумерками в подоле хлеб и печеную картошку. Но со временем все обошлось. Свадьбу сыграли. А потом вдруг негаданно и нежданно подались на Дальний Восток.

Вот тогда-то и увидели они с Егором сквозь вагонные окошки и двери теплушек, что такое Россия и какая она во весь свой рост… Между прочим, в том месте, где смешной по нынешним меркам пароходик «Колумб» с гребным колесом за кормой причалил когда-то к берегу у амурского села Пермского, теперь на диком камне вырублена надпись, что так, мол, и так: здесь-то как раз и высадились первые строители Комсомольска. А еще чуть подальше стоят нынче на городской площади отлитые из металла парень с девушкой — не в ихнюю, конечно, персональную честь; но когда гуляют они иногда с Егором по той площади, то рассуждают примерно так, что и они какими-то дольками, кусочками, частицами металла остались в этом памятнике.

…Дымовы шли логами, почти не разговаривая. Он много курил. Она думала о своем. И только когда показались Савали, Дарья изумленно охнула. И еще раздался ее слабый, тоненький всхлип. Дымов засопел, что раньше означало бы недовольство, а теперь совсем иное, может быть, даже желание погасить внезапно навалившуюся слабость, но ему это не удалось. И губы его снова задрожали:

— Вот те и… Савали…

— Ох…

— Чего ты плачешь?..

— А ты чего?.. Шляпу-то надел бы, — сказала Дарья, вытирая слезу маленьким кулачком.

— Может, не надо? Жарко ведь…

— Надень. Зачем деньги-то тратили? Надень…

Дымов кашлянул, засопел, но, однако, остановился, раскрыл чемодан и достал светло-серую шляпу. Она лежала в чемодане, а сам-то Дымов ехал из дому в кепке, потому что никогда шляп не носил. Эту, светло-серую, они по настоянию Дарьи купили уже в Вятских Полянах, в станционной галантерейной лавке.

…Она очень изменилась, их деревня, за тридцать лет: не видели Дымовы многих старых знакомых изб, появились новые — под тесовыми крышами да под шифером. На единственной улице деревни, спускавшейся по пологому склону холма к ручью, было пустынно. По улице бродили куры, кое-где розовели на солнцепеке ленивые поросята. За холмом тарахтел трактор, мычали коровы.

Дом Кондрата Ивановича, своего тестя, Дымов узнал сразу. И хотя его не единожды, наверное, обновляли, все выглядело почти по-прежнему: и резные наличники, и добротные ворота, и забор. И даже бревно возле завалинки, казалось, лежало с тех самых пор, как они уехали из деревни…

И все вышло не так, как загадывали Дымовы. Все получилось проще: дернули веревочку щеколды, открыли ворота, и вот тебе — во дворе возится с топорищем дед Кондрат. Дымовым он с первого взгляда показался таким же, как в пору их молодости, разве только чуть суше стал. Длинный, сгорбленный чуть ли не в вопросительный знак, всклокоченные седые волосы, очки на медной проволоке и белая бородка клинышком, как у Калинина. И не расстался он со своей рубахой любимого серого цвета, слабо перехваченной в талии и потому спустившимся под живот тоненьким ремешком.

Услышав скрип ворот, он вскинул голову, несколько секунд смотрел на пришельцев, чуть скосив глаза, словно прикидывая в уме, сколько, скажем, будет шестью шесть. Потом вдруг бросил наземь топорище, живо вскочил, опираясь на острые колени, и протянул руки вперед.

— Егор!!! Едрит твою в дышло!.. Егор! Дарья… — И засмеялся заливчиво, почти по-детски. — Чудо… ну просто чудо! — И опять детский смех…

— Здравствуй, батя…

Дымов облапил тестя и долго целовал, прослезившись и так и не нащупав в бороде и усах Кондратовых губ.

— Дарья!

— Папаня…

Дарья обмякла в слабых руках отца, и пришлось прийти на помощь Дымову.

Дед Кондрат встрепенулся, как петушок:

— Баб-ка-а! Санька-а! Где вы там пропали, едрит вашу мать? Чудо ведь, ну просто чудо… Да поглядите, кто к нам приехал! Бабка!

Первой выскочила из избы Санька — копия Дарья, если бы той убавить лет двенадцать. Увидела, ахнула, бросилась к сестре, и запричитали они, завыли по-бабьи — протяжно и с придыханием. Дед Кондрат тряс Дымова за рукав, приговаривая:

— Ну и ну! Чудо, просто чудо!

Обернулся к стоящей на крыльце старухе:

— Бабка! Чево занемела-то? Не видишь — девки передушатся? Разнимай! Да поди же с крыльца-то! Не видишь — Егорка с Дашкой прикатили?! Ну и чудо, прямо чудо… Эх, едрит твою в дышло, ну и выпьем же! — молодцевато притопнул ногой.

— Тебе бы все пить… — ругнулась старуха, однако проворно оказалась возле, женщин, а увидев Дымова, кинулась сначала к нему, остановилась в полушаге:

— Ой! И правда, Его-орка…

Она смотрела на него, морща и без того морщинистое лицо, и глаза ее потеплели.

— Мама…

— О-о-о! Какой-то стал баской-то! Да в шляпе…

Дымов бережно обнял старушку и поцеловал в плотно сжатые губы.

— Мама…

— Ну… ну… ишь какой сильный!..

— К Дашке-то подойди, а то будто ее нету-ка! — упрекнул дед.

— Дашка? — Старуха перевела взгляд на дочь и долго вглядывалась в ее лицо. — Дашка… Да ну, — махнула она рукой с таким видом, как будто над ней подшутили: какая это Дашка?..

— Маманя… — Дарья похолодела. — Маманя… — Она подошла к матери и приникла к ее плечу. — Родненькая… миленькая… маманька!

Старушка осталась безответной. Она не отшатнулась, но и не прижалась к Дарье. Пожевывая губами, стояла она, маленькая, в выцветшем платке, в каком-то задумчивом оцепенении: она не умела лгать, и ей было в то же время жаль обидеть стоявшую рядом женщину, ей было трудно встречаться с нею взглядами, и поэтому она смотрела мимо Дарьи своими добрыми сухими глазами.

— Опомнись! Аль с ума сошла?! — всплеснул руками дед Кондрат, но старушка, живо отпрянув от Дарьи, исчезла в избе…

Дарья глядела на всех беспомощно и жалко, словно ища поддержки.

— Бегает как заводная, — сконфуженно сказал дед Кондрат, — а вот поди ж ты, забываться стала… Так все: и варит, и воду носит из колодца, и курей кормит, да иногда по пять раз в тот же час. Прикрикнешь, вдруг вспомнит, что кормила, и завернет назад. То я задремлю, а она — за бороду теребит: боится, не помер ли… А так она еще уклюжая, другую молодуху за пояс заткнет. Да ты не горюй, Дарья, и не обижайся!.. Чего глаза-то мочишь? Узнает она тебя еще, вот увидишь — узнает! Чай не на день приехали? Привыкнет и узнает… А ну айда в избу!

— Она ведь молодкой тебя проводила, такой и помнит. Вот и не распознала. Я и то ахнула: ведь как-никак сколько годков пролетело. Ну, не реви, слышишь? Ну, приехали — и хорошо. Живы — и слава богу! — говорила младшая сестра, увлекая за собой Дарью.

А по улицам деревни из конца в конец летела по избам редкостная в здешних местах весть: приехали аж из самого Комсомольска, что на Амуре, Егор и Дарья Дымовы. И пока для гостей топилась баня, пока в печи что-то жарилось и парилось, изба наполнилась родственниками, братьями, сестрами, племянницами, внучатами. И не было конца охам и ахам, и много было объятий, смеха, слез… Дед Кондрат ходил петухом, оживленный, горделивый, благодарный судьбе, так неожиданно ниспославшей ему далеких и уже нежданных гостей.

— А ну, едрит вашу в дышло, ставьте все на стол! — рубил он ладонью воздух, выкрикивая фальцетом. — Все за стол! Чай не хуже людей живем, врасплох нас не застанешь, не-е-ет! Бабка! Куда ты делась? Давай огурцы! Санька! Ставь водку! И-эх! Чудо, ну просто чудо…

Вечером за столом было тесно, и все с любопытством и уважением глядели на Дымовых, а они, окунувшись в свой давний мир, сидели, оглушенные всеобщим вниманием, смущенные и счастливые.

Дарью окружили подруги, прожившие всю жизнь в деревне, — Настя Кудасова, Маруся Кривая, Саня Филлипова, Дуся Косынкина — все ее ровесницы, а теперь уже и с внучатами. И она, жившая где-то далеко, в непонятной для них далекой и таинственной стороне, была для них чем-то необыкновенным.

Встретил своих друзей и Егор Дымов, но многих не досчитался: с последней войны в деревню не вернулась половина мужиков. Но все-таки остались Фрол Тюрин, Максим Негодяев, Андрей Беседин — все тоже битые и тертые жизнью, кто без ноги, кто с осколочным шрамом.

— Наливай по стаканам! — командовал дед Кондрат. — А кому не хватает стаканов — в кружки!..

— Сам-то хоть не пей, помирать потом зачнешь, — ворчала Матрена Ивановна, ставя на стол пельмени.

— Не, бабка, я много не буду, — хитровато подмигнул дед Кондрат, поддерживая дно стакана мизинцем. — Я много не буду, только по нижний пальчик.

Изба наполнилась смехом. Бабка укоризненно покачала головой. И вдруг остановилась на Дарье, долго и пристально глядела на нее, прижав к подбородку указательный палец. А когда Дарья перехватила ее взгляд, старушка вдруг начала суетиться у печи.

— Выпьем за здоровье наших дорогих гостей!

— Ай да Егор!..

— Дарья, дай я тебя поцелую!..

— Бабка, — покрикивал дед Кондрат, — добавляй еще огурцов. Ишь, застоялась!..

Приплюснув носы, глазели через стекла окон в избу деревенские ребятишки.

— Вот мы и собрались за одним столом, ах, бедовые вы мои! — горячо заговорил дед Кондрат, чокнувшись с Дымовым и разгладив белые усы. — Хорошо, когда эдак-то вот вместе… Мы с Матреной, бывало, шибко тосковали. Думаем, вдруг, едрит твою в дышло, так и помрем, не повидавшись!.. Ан нет!.. Свиделись. Чудо, ну просто чудо… А ты, Егор, закусывай. С дороги ведь. А ты, Дарья? Али отвыкли от деревенской пищи, а? А ты, Егор, скажи, огурцы-то хоть растут у вас в Комсомольске?

— Все растет, — усмехнулся Дымов. — Поначалу плохо родилось, а потом приспособились. И огурцы, и помидоры стали расти. Про картошку я уж и не говорю. Сады в тайге развели не хуже вашенских. Честное слово.

— Ну вот, — удовлетворенно закивал головой дед Кондрат. — И я тоже доказую — это тем, кто сумлевается, — есть, говорю, там лето! Бывает, говорю, у них лето, а не то чтобы весь год зима. Он ить, Дальний Восток, не на Северном полюсе. Верно я говорю? А кто сумлевается, пусть у ребятишек своих спросит. Они географию нынче лучше нашего знают. Возьми хоть Нюрку Саньки нашей. В восьмой класс ходит, а как по-ермански залопочет, так только диву даешься! Вот она тоже нам говорила, что есть лето на Дальнем Востоке, и все тут!

Дарья улыбнулась, Дымов понял, чему она улыбнулась, и ободряюще кивнул жене. Но он видел, что Дарья все еще не пришла в себя после встречи с матерью и что ей тяжело оттого, что та никак не признает ее.

«Неужели мы так изменились?.. — думал он. — Но меня-то она признала…»

Дымов провел рукой по своей щеке и, снова взглянул на Дарью. Да, конечно, они изменились, а Дарья в особенности… Разве легко ей было с семерыми детьми? И ему было трудно, но жене во сто крат… Дымов поймал себя на мысли, что думает об этом, пожалуй, впервые, и это как-то кольнуло его, и ему стало неудобно и перед собой, и перед женой, и перед всеми сидящими за столом. Всем трудно приходилось, попробовал он возразить сам себе. И не до нежностей было… А что касается всего остального, так вроде бы жили в ладу и согласии.

— Вы вот что, мои любезные, — отвлек Дымова от размышлений дед Кондрат. — Если уж навещаете редко, то хоть пишите. Поначалу-то, наверное, скучали, так писали. Я до писем охочий. Как зачну думать о вас, так письма достаю и бабке вслух перечитываю. И ровно как книжка какая получается. У меня все в сохранности, вот…

Он встал, прошел нетвердой походкой к комоду и достал пачку конвертов, перевязанных шнурком от ботинка. Подал через стол конверты Дымову:

— Накось… Припоминаешь? То-то…

— Дарья, это мы с тобой столько? Ого-го!.. — Дымов покачал пачку писем на ладони.

— Много? Разве ж это много за тридцать-то лет? — упрекнул дед Кондрат.

Дымов с волнением развязал шнурок, развернул веером пожелтевшие от времени конверты, вскрыл первый и, никого не замечая за столом, пробежал по неровным крупным строчкам.

«Дорогие родители… кланяются вам Егор и Даша. Сообщаем, что доехали благополучно. От Хабаровска нас везли пароходом. Амур здесь очень широкий. Берега у него обрывистые, и сопок много. Как семейным нам дали комнату в бараке. Были у начальства. Нас с Дашкой определили временно вместе в одну бригаду на корчевку. Я буду корчевать, а она с другими бабами жечь сучья. Леса здесь страшные и болот много. Говорят, зима здесь холодная. Вышлите вязаные носки мне и Дарье. Еще раз кланяемся всем. Егор и Дарья».

Тридцать третий год! Как же это было давно!.. Дымов прикрыл глаза, и перед ним, как в тумане, встали те далекие времена. Он вспомнил, как писали они с Дарьей это письмо в своей комнатке шумного молодежного барака, как он, мусоля химический карандаш, старательно выводил под диктовку жены крупными — для родителей! — буквами слова на листке, вырванном из школьной тетради.

Дрожащими от волнения руками Дымов раскрыл наугад еще один конверт. Кроме коротенького письмеца, в нем была сложенная в несколько раз газетная страница. Она пожелтела от времени и была затерта до дыр.

— Я эту газету, Егорушка, не токмо в нашей деревне, и в других селах читал, — похвастался дед Кондрат. — И фамилию твою всем показывал. Говорил: вот и Егорку нашего пропечатали. А фамилию, чтобы легче отыскивать, красным карандашом подчеркнул. Вот, погляди-ка…

Дымов развернул газету, во всю страницу которой выделялся крупный заголовок: «Есть ледовый канал!» И впрямь его фамилия была подчеркнута красным карандашом. И Дымов снова вспомнил — теперь уже год тридцать пятый, тогдашнюю суровую зиму и то, как прорубали ледовый канал на Амуре. На стройке не то что машин, лошадей не хватало. А в Комсомольск, с другого берега Амура надо было срочно переправить девять тысяч кубометров леса. И тогда инженер Сухов предложил вырубить во льду траншею и по ней переправлять бревна. Многие не верили в эту затею. Но иного выхода не было. На лед вышли сотни людей. Рубили канал день и ночь. Рубили топорами, кирками, ломами. А надо было пробивать лед ни много ни мало — длиною в девять километров… Жгучий ветер леденил лица. Дымов сейчас будто опять ощущал, как тогда плохо слушались его руки, с каким трудом они держали кирку, а каждый удар об лед отдавался, тупой болью в ладони…

Дымову захотелось тут же перечитать все свои письма, но вокруг сидели люди, которых он не видел столько лет, которые сейчас глядели на них с Дарьей, жадно внимали каждому их слову, и он не без сожаления отложил пачку конвертов, а дед Кондрат тотчас же спрятал ее в комод. И еще Дымов услышал, как вздохнула Настя Кудасова, ровесница Дарьи, и проговорила:

— Вот ведь как… Письма все как есть лежат, а жизнь, вроде воды, утекла…

— Ты, Настя, как я погляжу, тоже не молодуха, — подал голос дед Кондрат и хмельно подмигнул Дымову.

— Оно-то так, да ведь все мы тут на глазах, привычно… А они — где-то в стороне…

— Это еще надо посмотреть, у кого жизнь интересней была. У тебя или у нас с Дарьей… — заметил Дымов.

— Да я же ничего против не имею, — не унималась Кудасова. — Я же о том, что здесь все свое, извечное. Вот даже Шошма. Я ведь помню, как ты все рыбачил на Шошме… Амур — он, конечно, большой, а все одно — далеко… Ой, далеко…

— Нам теперь уже и те, другие, берега вроде как бы одинаково родными стали, — сказал Дымов.

Гулянка была в разгаре. Над столом витал махорочный дым, пар от горячей картошки. Дымовых обнимали, трясли, лобызали. И снова песни, гам…

Над деревней спускались сумерки. Засеребрилась под луною Шошма. Дарья устала — и от выпитого, и с дороги, и от пережитого. Вспомнив про печь, незаметно вышла из-за стола, за которым уже кое-кто уронил голову, а кто покрепче, наливал еще и еще, и поднялась по деревянной лесенке на теплую лежанку. Кирпичи на печи горячие, на них расстелена овчина да поверх ватное одеяло, сшитое из разноцветных лоскутов. Дарья легла. Над нею низко висел потемневший дощатый потолок. И от этого всего захотелось плакать и плакать. Она слышала, как там, внизу, еще продолжалась гулянка. Слышала, как Егору сыпали вопросы и как он отвечал на них неторопливо и раздумчиво.

— Значит, Егор, Комсомольск ваш прямо вот так — город и есть? — Это уже дед Кондрат.

— Да, город большой, считай — тысяч, на двести пятьдесят…

И опять дед Кондрат:

— Вот и я говорю, что не брехали в газетах. Чудо, просто чудо!

— А это правда или нет, что там, бают, медведи прямо по улицам ходят?

— Это сказки.

— И рыбы, говорят, там тьмища?

— Пока не жалуемся.

— Чудо! Чудо, и только!

— А ну, Егор, давай-ка еще по одной опрокинем за приезд! Ишь потерялись! Заважничались?

— Ну что вы, батя…

— А мы ить, Егор, теперича совхозные! Вроде как у вас в городе — зарплата. Небольшая, но деньга!

— И электричество провели нам, наконец, слава богу. Хошь свет включай, хошь утюг, а хошь — кипятильник!

— Полегче, полегче стало, чего говорить…

— Хлебушко-то как пекли, забывать стали: привозят ноне в магазин.

— Свой, кажись, вкуснее был…

— Ишь ты — вкусней… а ты его пек? Пек, спрашиваю?

— Женка, да ты что? Ты чего?

— Я те дам — вкусней!

— Да хватит, не шипи…

— Егор, а Егор? Ты чего — закусывай, закусывай…

— А я, Егор, вот о чем тебя попрошу: ты побалакай с моим сопляком. Ты скажи ему, дурню, все как следует скажи, ладно?

— А чего сказать-то?

— Ну как бы постращай его, что ли…

— Зачем?

— Как зачем! Только успел школу кончить, вот и засобирался: то ли в Сибирь, то ли еще далее — чуть ли не к вам. Так ты его припугни. Чо ему там делать? Пропадет или воровать научится…

Дымов усмехнулся:

— Выходит, и я…

— Да ты што?! Разве я про тебя? Ты его…

— Не, Фрол, отпускать его или нет — это твое дело. А я кривить душой не буду.

— А-а-а! Чего пристали к человеку? Давай, Егор, еще по одной!

…Дарья лежала на теплой постели в полузабытьи. Сквозь пелену слышались голоса. И где-то с теплом кирпичей печи, с негромким говором Егора всплывали картины далеких и близких лет. И вдруг она услышала: кто-то поднимается к ней по дощатой лестнице. Над краем печи показался платок матери. Дарья прикрыла глаза. Старуха поднялась на лежанку, помедлила секунду, посмотрела вниз, откуда слышались нестройные хмельные голоса, и опустилась перед Дарьей на колени. И Дарья с замиранием сердца почувствовала, как мать коснулась сухой ладонью ее лица, тронула в полутьме глаза, надбровья, лоб, нос, потом шею. Она гладила ее волосы, плечи и снова запускала пальцы в волосы. И наконец тихо произнесла:

— Да-шу-у-тка…

Дарья не выдержала и разревелась.

— Ну, полно, полно, — говорила старуха, гладя дочь. — Полно… не реви. Вот разревелась… Ну, полно…

А голос — таким голосом уговаривает мать разобиженного ребенка:

— Ну, хватит… Ну, не реви…

Но Дарья плакала.

А мать — нет. Она не могла плакать. У нее давно уже не было слез.

Content

Горшок черного проса

ОДИН Повесть

ГОРШОК ЧЕРНОГО ПРОСА Повесть

НА ПРОСТОР РЕЧНОЙ ВОЛНЫ… Рассказ

РОДНЫЕ БЕРЕГА Рассказ