Макушинский Корнель

Скандал из-за Баси (журнальный вариант)

Корнель МАКУШИНЬСКИ

Несколько

слов

от

переводчика

СЕНТИМЕНТАЛЬНЫЙ

ДЕТЕКТИВ

В Польше эту книжку читал любой, причем еще в детстве. И не только эту, но и другие книги Корнеля Макушиньского. Он писал и для самых маленьких, и для ребят постарше, и для взрослых. Но вообще-то известен он за Бугом примерно так же, как у нас Корней Иванович Чуковский. Кстати, и молодость их пришлась на одно и то же время, только умер Макушиньски раньше — еще перед войной.

На наш взгляд, есть несколько причин, почему эту милую повесть не перевели у нас до сих пор. Это именно те причины, по которым мы и выбрали ее для перевода и публикации. Во- первых, она совершенно лишена признаков какой-либо идеологии. Героиня, пятилетняя сиротка Бася, несмотря на то, что действие повести происходит в предвоенной буржуазной Польше, попадает отнюдь не в пролетарскую среду и тем не менее чувствует себя прекрасно. Вообще, единственный критерий добра и зла в этой книге — отношение к ребенку. Отсюда вытекает и «во-вторых»: эта книга религиозна, но так, как бывают религиозны умные люди, которые не вывешивают нательный крест поверх свитера, а просто поступают по совести, веря, что воздастся каждому по делам его.

Повесть «сделана» по старым добрым рецептам мелодрамы, в ней много ошибок и недоразумений, многое просто условно, так, как в жизни обычно не бывает. Например, чудаковатый рассеянный доктор, вместо того чтобы отвезти Басю, оставшуюся без матери, в Варшаву самому — дорога отняла бы у него четыре часа в оба конца — отправляет ее одну-одинёшеньку, повесив ей на шею картонку с адресом. Но если бы доктор поступил так, как диктует элементарная логика, не было бы и приключений. А приключений здесь сколько угодно — и печальных, и забавных, есть над чем посмеяться, а есть над чем и всплакнуть — даже суровому пятнадцатилетнему человеку, не говоря уже о его слабонервных и чувствительных родителях.

Один поезд приходит,

а другой уходит

Повесть эту, такую же правдивую, как весна, и так же полную радостных улыбок, как погожий день, мы должны — с болью в сердце — начать воспоминанием о событиях горьких и печальных. Как из-за тяжелых, черных грозовых туч наконец светлой струей брызнет солнце и позолотит следы неудач и разрушений, так и в этой повести тучи должны пройти по первым страницам, как по чистому пространству неба. Как в жизни, как в жизни... Один счастливый час рождает следующий, окропленный слезами, но печаль полегчает, и снова позовет светлый час. Не ценили бы мы радости, если бы она была постоянной и длилась вечно. Горечь боли и мучительность страданий делают нам слаще радость, которая приходит. Не было бы радости без печали. Никто бы не знал, что это именно радость. Тем горячее мы приветствуем день, что перед ним тянулась темная, ослепшая ночь.

То, что случилось до начала этой необыкновенной истории, было тьмой, печалью и смертельным приключением. Так как наше сердце еще дрожит при воспоминании о том, что случилось, коротко расскажем обо всем. Тут хватит немногих слов, но каждое будет иметь форму слезы.

Ни за что нельзя было угадать, кем была молодая женщина в траурном платье, ведущая за руку маленькую, может быть, пятилетнюю, девочку. Она вышла из поезда на узловой станции, по которой в разные стороны ползли поезда, как огромные гусеницы. Свидетели рассказывали, что она очень спешила, чтобы успеть в буфет, где хотела покормить девочку; другие говорили, что во время поездки она была на удивление молчалива, а в ее больших глазах читалась тревога; она везла с собой веселого ребенка и какую-то огромную печаль. Одинокие женщины в черном обычно не путешествуют со счастьем в сердце. Никто не мог ничего больше рассказать об этой печальной женщине, потому что, хоть пассажиры и отличаются чрезмерным любопытством, ей никаких вопросов не задавали. Ее бледное красивое лицо и глаза, затуманенные, как бы глядящие в пустоту, лишали людей смелости. Они прислушивались к ее разговорам с ребенком, которые были, впрочем, неустанной болтовней девочки, изредка прерываемой ее тихим словом: «Да, Васенька!» или «Нет, моя маленькая!» Последние слова, которые от нее слышали, были обещанием, что на ближайшей станции она купит девочке молока. И сразу же после этого случилось то несчастье. В прокисшем, дождливом вечернем мраке эта пани выбрала неправильную дорогу — может быть, задумавшись, она не отдавала себе отчета в том, что выходит из поезда не из тех дверей. О, боже милостивый! Как гром, катящийся по земле, как жуткий зверь, грохочущий железом, из темноты выскочил поезд. Женщина в черном последним страшным усилием успела оттолкнуть девочку...

Давайте все тихо помолимся за отважную мать, которая последним движением вырвала своего ребенка у смерти, как у тигра.

— Быстро! Карандаш и клочок бумаги! — сдавленным голосом крикнул врач, бледный от волнения.

Морща лоб, словно желая в точности припомнить слова, которые он слышал,он писал что- то на листке бумаги, которую потом подал чиновнику.

— Она успела сказать вот это,— глухо произнес он.

— Какой-то адрес?

— Да. Туда надо отправить ребенка. Бедная малышка... Где она?

— В другой комнате.

— Что делает?

— Она не понимает, что случилось. Все время спрашивает о маме.

— Пойдем к ней,— сказал врач очень тихо.

Девочка посмотрела на вошедших, как бы удивляясь, что среди них нет ее мамы. Она сидела на стуле, одетая в голубое пальтишко. Из-под мягкой шапочки выбивались светлые, коротко подстриженные волосики. Если бы не платьице, можно было бы подумать, что это ясноглазый, пухленький мальчик.

Трое мужчин, словно бы оробев, остановились у дверей, которые быстро закрыли за собой, а врач подошел к девочке. Он долго смотрел на нее и долго ничего не говорил, будто бы слова не могли протиснуться через его горло. Наконец он положил руку на ее головку и легонько погладил.

— Как тебя зовут, маленькая?

Девочка с испугом посмотрела на него и не ответила.

— Не бойся, милая,— говорил врач дрожащим, мягким голосом. — Мы все тебя очень любим... Очень, очень... Тебя, наверное, зовут Марыся?

— Не Марыся...— ответила она тихонько.

— Так значит, Ядзя?

— И не Ядзя...

— Может, Бася?

Девочка улыбнулась.

— Да. Басю зовут Бася.

— А как дальше?

— Дальше не знаю. Мамуся знает. Позовите мамусю!

Врач прикрыл глаза.

— Басенька, дорогая...— проговорил он с трудом.— Твоя мамуся... Ох, какое у Баси красивое пальтишко! А какие волосики...

— Как у мальчика! — серьезно заявила девочка.— Мамуся меня постригла.

— Да, да...

Он склонился над ней и обнял.

— Послушай, Басенька... Твоя мамуся ушла...

— Но сейчас придет?

— Нет, маленькая. Она уже не придет...

— Почему не придет? Я хочу спать!

— Потому что твоя мамуся ушла далеко, очень далеко...

— Почему далеко? Где это — далеко?

— Она пошла на самое небо...

— Ведь сейчас темно,— сказала девочка, глядя на него с подозрением.

Врач смутился и беспомощно развел руками. Так можно было вести беседу с ребенком без конца. Он потер рукой лоб и этим старомодным способом выкопал из замороченной головы очень умную мысль.

— Позвоню-ка я жене,— сказал он троим панам, которые молча прислушивались к разговору.

Не прошло и получаса, как жена доктора оказалась на месте печальных событий. Когда ей сдавленным шепотом сообщили о несчастье и о судьбе ребенка, она решила дело с потрясающей простотой.

— Пойдем спать, маленькая! — сказала она Басе голосом, который успешно притворялся голосом очень веселым.

Девочка улыбкой дала понять, что, не в состоянии достичь взаимопонимания с заикающимся мужчиной, она охотно и без протестов горячо подружится с этой пани, одетой так же, как ее мама.

Сердечко ее знало о том, что это кто-то другой и кто-то чужой, но полусонный взгляд уже не мог справиться с туманящимися очертаниями. Жена доктора, женщина живая и энергичная, делающая крепостью здоровья хорошую рекламу лекарскому искусству мужа, взяла ее на руки и, с трогательной нежностью прижав к груди, вынесла ее из станционного здания.

— Спи, бедняжка,— шепнула она, глядя на ребенка.

С помощью невиданного количества мягких слов, сравнений, метафор и примеров, целого арсенала способов, известных только женскому сердцу, наутро она сумела объяснить девочке, что ее мама никогда уже не вернется. Бася поняла только то, что ее ужасно обидели, о чем она заявила долгим плачем. Жена доктора старалась сцеловать слезы с ее глазок, что было нелегкой работой, ведь и в ее глазах они начали собираться, внезапно и неудержимо. Две женщины плакали тихонько, прижавшись друг к другу так, что невозможно было понять, где чья слеза.

Однако и других вещей тоже нельзя было понять. Самые тщательные поиски ни к чему не привели; не было никаких документов в сумочке несчастной женщины, а в вагоне не нашли никаких чемоданов и свертков. Правильнее всего было предположить, что или в дороге ее обокрали, или эта бедная женщина, глубоко погруженная в какую-то печаль, потеряла то, что везла с собой. Правильным могло быть и предположение, что она ехала туда, где ее все ожидало. Не нашли при ней ни клочка бумаги, только немного денег и железнодорожный билет до Варшавы.

— Какая-то беда гнала эту несчастную,— говорил доктор.— Или она обо всем забыла, или не могла думать ни о чем другом. Пусть Бог ее примет милосердно, ведь она, наверное, сильно страдала. Счастье, что у нее были еще силы, чтобы прошептать несколько слов.

Он смотрел на листок, на котором записал несколько фраз.

— Довольно известная фамилия,— говорил он будто про себя. — Как ты думаешь? — обратился он к жене, на коленях у которой сидела девочка.— Что теперь делать?

Жена доктора задумчиво посмотрела на Басю. Ей казалось, что ребенок отлично понимает, что речь идет о нем, и она быстро сказала:

— Поговорим об этом позже.

Дипломатия доброй женщины была весьма неуклюжей, потому что было ясно, что она умышленно отдаляет минуту расставания с девочкой. Она старалась убедить всех, что надо ждать каких-нибудь вестей от родственников несчастной пани в трауре, которые, прочитав в газетах об ужасном происшествии, несомненно, объявятся, поняв по описаниям, кем была та мать, путешествующая с ребенком. Никто, однако, не объявлялся. Прошло несколько дней, а ниоткуда не было ни письма, ни телеграммы.

— Нужно отослать ребенка по этому адресу,— сказал доктор. — Удивительно, что этот человек не появился сам. Ведь он, наверное, читает газеты.

— Если он умный человек, то не читает,— пробормотала его жена.

— Все равно. Мы не можем оставить девочку у себя.

— Неужели она так тебе мешает? Такой чудесный ребенок!

— Вовсе нет! Совсем она мне не мешает. Что за мысли! Ты бы, конечно, оставила ее навсегда.

— Ох! С великой радостью!

— Я знаю об этом, ведь ты уже несколько дней выкидываешь странные номера. Нет, моя дорогая... Всем сердцем я к ней привязался, но пора ее отослать.

Завтра я напишу письмо по тому адресу, чтобы Басю встретили на вокзале в Варшаве, а послезавтра девочка поедет.

— Как это — «поедет»? Одна?

— До Варшавы недалеко. Посадим ее в вагон, отдадим под опеку пассажиров, а в Варшаве ее встретят. Адрес точный.

— А не лучше будет послать ее почтой? — спросила жена доктора с иронией.

— В Англии был такой случай.

— Ты бы и меня послал почтой...

— Это невозможно. Почта принимает посылки только до двадцати килограммов. Грузы весом в восемьдесят килограммов посылают товарным поездом,— ответил он серьезно.

Бася, не зная о том, что стала предметом бурной конференции, пройдя через несколько дней, печальных, полных плача, странных и страшных, уже вернулась в свою голубую страну, над которой улыбается чистое небо. Несколько дней она искала мать удивленными глазами и в сердечке ее была тревога. Вечером, прежде чем она уснула в объятьях жены доктора, ей казалось, что она слышит мамины шаги, один раз ей показалось, что видит ее. Потом, понемногу, знакомый образ стал расплываться в серебристый туман, стираться и исчезать. Грузная фигура той пани, которая целовала и ласкала ее, своими размерами заслонила все то, что до сих пор было у нее перед глазами. Снова все на свете засияло голубизной.

Большие события не могли поместиться в ее сердечке, и меньше всего ее волновали долгие совещания этого пана с этой пани. Только когда эта пани вдруг схватила ее в объятия и начала громко плакать, Бася, заключив, что из женской солидарности тоже должна это сделать, тоже заплакала, жалобно всхлипывая.

Плач — это такая же хорошая забава, как и всякая другая, если только не заниматься этим слишком долго, потому что большого смысла в этом нет. Немножко поплакать, однако, всегда можно, тем более что этой доброй пани, похоже, это нравится.

Слезы жены доктора лились, как дождь из грозовой тучи. Пан доктор послал письмо, подробное, длинное, как можно точнее описывающее все печальные события, и просил особу, которой Басю доверили, чтобы в среду в пять часов вечера она ждала на вокзале, потому что девочка поедет одна. Письмо было заказным, доктор послал его лично, адрес же он подчеркнул красным карандашом, чтобы обратить внимание почты на его важность. Он принял все меры предосторожности.

— С ребенком ничего не случится,— успокаивал он жену. — Ребенок очень смышленый и не пропадет. А ты не поедешь... Ты уже три раза была в Варшаве. Два раза тебя обокрали, раз ты попала под машину и поломала ногу. Сейчас ты бы живой не ушла.

У доктора было вообще нелестное представление о столице.

Жена доктора, закрывшись с Басей на тайный совет, старалась объяснить ей, насколько большое дело ее ждет. Она успокаивала девочку, что дети часто путешествуют одни, даже на дальние расстояния, что ребенка никто не обидит, а в Варшаве ею сердечно займутся. Девочка внимательно слушала и не высказала никаких возражений. Конечно, все это может быть забавным.

Совет продолжался битых два часа; участники экспедиции к Северному полюсу — и те менее предусмотрительны, чем жена доктора. Были оговорены все, даже наименее правдоподобные случайности, как: похищение, усыпление путешественника при помощи отравленных сигарет и поломка паровоза. Черные слова жены доктора пролетели, как гроза, сквозь светлую головку и через секунду от них не осталось и следа. Только разноцветная птичка полетала над девочкой, распевая о необычайном путешествии.

Добрая женщина повела Басю далеко за город, туда, где росли деревья и кресты и там, велев ей стать на колени, долго говорила с ней шепотом, удивительно сердечным. Светило бледно-золотистое солнце, а красные листья падали с деревьев с тихим шелестом. Бася сказала так же тихонько:

— Будь здорова, мамочка!

В среду, накормив девочку на запас так, словно той предстояло переплыть Атлантический океан, предусмотрительная пани повесила ей на шею картонную табличку и чернильным карандашом написала на ней адрес «получателя». Потом дала ей небольшую сумочку, до отказа набитую конфетами, шоколадками и всякими сладкими радостями телячьих лет каждого человека, потом, за час перед отходом поезда, начались торжественные проводы. Этих нежностей, этих окриков, этих напоминаний, этих слез и поцелуев, поцелуев и слез человеческое перо не опишет. Некоторое разнообразие в эту церемонию внес выкрик — грозный, внезапный, громкий и неожиданный:

— Муж! Если с этим ребенком случится что-нибудь плохое, ты будешь проклят!

Сказано, а скорее выкрикнуто это было с такой силой, что пан доктор задрожал.

— Что с ней может случиться, боже ты мой,— сказал он, но не очень уверенно.

Восемь наиважнейших граждан городка вполне разделяли это мнение. Конечно, Варшава прожорливый город, но детей там не едят. Все старались шутками успокоить жену доктора и придать ей силы духа, что было, впрочем, некоторым преувеличением, потому что, судя по телесной оболочке, и дух ее должен был иметь немалые размеры.

Все знали о том, что недавно приключилось с девочкой, и нежность к осиротевшему ребенку, у которого — судя по траурному платью ее матери, — не было уже, наверное, и отца, привела всех добрых людей на вокзал. Не было только пана старосты и фотографа, ведь если бы удалось пригласить и их, отъезд Баси ничем не отличался бы от торжественного отъезда министра. Надо, однако, ради справедливости признать, что еще ни одного министра на свете не провожали с таким количеством слез, сколько их поплыло из глаз жены доктора. Так как уравновешенные умы все делают в свое время, благородная женщина начала проливать слезы в два пятнадцать, за четверть часа перед отходом поезда, а до того она решила внимательно, сухими глазами осмотреть все, что могло иметь связь с путешествием.

Энергичным шагом она поспешила к тяжело сопящему паровозу, на железное чудовище она бросила только мимолетный взгляд, но долго и испытующе смотрела в глаза машиниста. Этот почтенный человек немного удивился, когда его, как рентгеновским лучом, просверлили насквозь внимательным взглядом. Потом он сделал то, что показалось ему уместнее всего: пожал плечами. А жена доктора, рассмотрев, по-видимому, в его глазах серьезность и достоинство, лишенные легкомыслия и склонности к громким скандалам, побежала вдоль поезда, заглядывая во все купе. Наконец, после долгих колебаний, выбрала одно.

На собственных руках она внесла девочку в вагон. Утерев слезы, чтобы они не капали на слова, она обратилась к сидящим в купе:

— Послушайте, пожалуйста! Эта девочка одна едет в Варшаву! Одна! А потому одна, что она — сирота. Адрес у нее на груди, на картонной табличке. Еда в сумке. В Варшаве ее встретят... Пожалуйста, посмотрите за ней, позаботьтесь о ней... Пусть она не подходит к окну! И чтобы ее не продуло! А вас, пан, прошу не курить в купе! Ведь два часа вы можете потерпеть? О, вы, пани, выглядите так прилично. Присмотрите за ней... Не давайте ей фруктов, они, наверное, немытые, а мой муж говорит, что сейчас везде холера... Могу ли я надеяться на всех присутствующих?

— Хорошо, хорошо,— пробурчал кто-то от имени всего коллектива.

— Маленькая,—обратилась она к девочке.—Эти люди присмотрят за тобой. Но ешь только то, что я тебе дала, и ни у кого ничего не бери. Никому сейчас верить нельзя. Ага! А если тебе захочется (она наклонилась к уху Баси и объясняла ей что-то запутанное) — то скажи вот этой пани, и эта пани тебя отведет.

Нервический свисток паровоза и крики всех собравшихся у вагона дали знать жене доктора, что начинается последний акт.

Кто-то поднял девочку на руки, чтобы она могла выглянуть в окно.

Жена доктора хотела еще что-то крикнуть, но не могла. Что-то сдавило ей горло, и только взгляд ее был таким сердечным... таким сердечным... Хорошенькая светлая головка мелькнула, как блик от зеркальца. Казалось, что кто-то поставил цветок за окном вагона.

Когда ненасытный лес поглотил поезд, жена доктора еще стояла, глядя перед собой с печалью и словно бы с досадой.

— Пошли уж,— сказал доктор.

— Сначала прими какой-нибудь порошок для успокоения совести. У меня такое предчувствие, что мы послали этого ребенка на погибель, а моим предчувствиям можешь верить. Разве три года назад я не говорила тебе, что тебя ждет несчастье, и разве ты тогда как раз не

сломал себе ногу?

— Да, ногу я сломал, потому что на тротуаре лежала сливовая косточка. Почему же ты не предчувствовала, что кто-то будет есть сливы? Твои предчувствия — это все чепуха. Девочка доедет живой и здоровой, потому что у меня есть такое предчувствие.

— А почему те, кому ты послал письмо, ничего тебе не ответили?

— Прежде всего потому, что они — поляки, а поляки мало когда отвечают на письма, а кроме того, что они могли ответить?

— И Бася едет к таким дикарям, которые не отвечают на письма! Если кто-то не отвечает на письма, то он вполне может морить ребенка голодом и бить его за что попало. Ну, если бы я о чем-то таком узнала! Предупреждаю тебя, что я поеду в Варшаву, может, через месяц, чтобы убедиться, что там творится с девочкой. Чего этот тип от тебя хочет?

С униженным поклоном к врачу приблизился юноша, от которого одуряюще несло крепким одеколоном.

— Я как раз шел к вам,— проговорил он, волнуясь.— Вы бы не могли навестить мою бабусю?

— Я ведь у нее недавно был,— без энтузиазма ответил доктор.— Бабуся здорова, как гренадер.

— Может быть. Бабуся, однако, решила, что у нее солитер, потому что ее все время тошнит.

— Наверное, это не от солитера, а от этого одеколона, — пробурчала жена доктора.

— Это уже семьдесят седьмая выдумка в этом году,— сказал доктор.— Так чего она хочет?

— Какого-нибудь средства от тошноты. Бабуся уже второй день ничего не может в рот взять, кроме капусты и куска свинины. Вы не дадите рецепт?

— Дам,— нетерпеливо сказал доктор.— Подождите, сейчас я вам выпишу.

Он начал рыться в карманах и, найдя какую-то бумажку, стал быстро на ней писать, используя как подставку сумочку своей жены.

— Вот, до следующей болезни хватит...

Очумевший внук страдающей бабуси взял рецепт на какое-то безвредное лекарство и удивился, что на другой стороне написан какой-то варшавский адрес. Доктор же был известен своей рассеянностью. А сейчас он казался еще более рассеянным, чем обычно.

Важные слова

надо гравировать на меди,

а не писать на бумаге

Бася сидела в купе, как жаворонок среди филинов. Пассажиры в начале пути всегда взъерошены и только спустя какое-то время складывают перышки, чтобы взъерошить их снова, как только в купе войдет новый пассажир. Тогда все, будто сговорившись, замолкают и стараются отпугнуть пришельца. А поскольку все знают об этом обычае, то новичок и внимания не обращает на грозные мины и нахально занимает свободное место. Пассажиры всегда присматриваются друг к другу исподлобья, в соответствии с церемониалом, сохранившимся со времен изобретения железной дороги. Но сейчас все легкомысленно позабыли об этом благоразумном обычае, потому что дружно рассматривали девочку. Из взволнованного выступления жены доктора было известно, что эта малышка едет в Варшаву, а значит, незачем было спрашивать ее о цели поездки. Много, однако, в этом было невыясненных пунктов: отчего такой карапуз едет один, кто эта красноречивая дама, которая им грозила карой Божьей, откуда такая внезапная забота о ребенке, которого она назвала сиротой? Из этих вопросов вытекало, конечно, и еще несколько других.

В купе сидели две женщины и один мужчина. Бася, забившаяся в уголок, была четвертой. Женщины не выглядели важными дамами и отличались друг от друга разве что тем, что на одной была красная шляпка, а на другой — зеленая. Больше у них не было ярких отличительных черт, которые могли бы выделить их из толпы в сто тысяч женщин. У обеих были физиономии, смазанные маргарином улыбки, и привычки у них были одинаковые — не прошло и получаса, как обе вынули из корзиночек разные вкусные вещи и начали есть. Эта тема достойна внимания философов, но, насколько нам известно, ни один философ до сих пор не старался разрешить загадку: отчего путешествующие люди постоянно едят. Есть данные, что еда, особенно яйца вкрутую, эффективно сокращает время в пути и является отменным лекарством от дорожной скуки. Надо признать, что обе пани - и шляпка зеленая, и шляпка красная — ели с меньшим энтузиазмом, чем этого можно было ожидать. Таинственная девочка лишала их аппетита.

Напротив Баси, возле окна, сидел единственный в этом дамском купе мужчина. Было бы преувеличением назвать его выдающимся экземпляром. Не подлежит сомнению, что великий греческий скульптор Фидий не остановился бы при виде этой фигуры и не схватился бы за голову от восторга. Пан был очень толстый, и при каждом резком движении его заливала краска. На лице было написано отвращение ко всему свету и недовольство его устройством; взглядом, явно ядовитым, он посмотрел на обеих дам и пожал плечами, по чему можно было догадаться, что движение правого плеча предназначалось для красной шляпки, а левое перекосилось, чтобы оскорбить шляпку зеленую; следующий взгляд был тупым кинжалом, который пригрозил Басе убийством. Остальные взгляды, хмурые и окрашенные адской смолой, он справедливо поделил между окном, дверью, лампой, зеркалом и стоп-краном. Закончив эту ревизию, пан отгородился от жизни и ее мелких проблем и, равнодушный ко всему, с рвением, достойным лучшего применения, схватил лежащую возле него газету. Можно было ожидать, что через минуту газета под его взглядом затлеет и задымится или в ней начнут роиться сообщения о жутких убийствах и несчастных случаях. Этот чудной человек сильно напоминал железный заварной чайник, в котором булькает кипяток. Надо добавить, что он хоть и редко, но зато энергично скрежетал зубами.

Красная шляпка, заметив внутреннее беспокойство, которое раздирало странного человека, выразительно посмотрела на зеленую шляпку, которая вздохнула, словно желая сказать:

— Мир, моя пани, набит сумасшедшими!

Обе дамы тут же вычеркнули этого нелюдима из своего общества и, считая, что самое время заняться девочкой, приступили к расспросам:

— Может, снимешь пальтишко, дорогая,— предложила красная паприка.

— Да, да, тут очень жарко,— сообщил зеленый шпинат.

— Хорошо! — согласилась Бася.

Оба убийственных цвета склонились над ней, помогая ей снять пальтишко, и перед врагом всего света вдруг образовалось целое сборище. Он бросил на обеих дам взгляд, пропитанный серой, динамитом и отравляющим газом, после чего с треском смял газету, давая всему человечеству понять, что в таких условиях он читать не может.

— Мы ведь вам не мешаем! — едко сказала дама в красном.

— Это вам так кажется,— ответил мрачный человек.

Казалось, из его горла вышел не голос, а еж с растопыренными иголками.

— У ребенка есть свои права! — заявил шпинат.

— У ребенка нет никаких прав, потому что ребенок не имеет никаких обязанностей! — рявкнул мрачный человек.

Обе шляпки замечательных цветов обошли молчанием глубокое замечание медведя, так как их внимание отвлекло чтение таинственной таблички, висящей на крепком шнурке у девочки на груди.

— Это тот адрес...— шепнула паприка.

— Интересно, очень интересно! — шепнул в ответ шпинат.

Обе дамы прочитали несколько слов с нетерпеливым вниманием, даже увлеченно, однако тут же выразили друг другу свое разочарование. Фамилия и адрес не были чем-то исключительным.

— Так у тебя, маленькая, нет родителей? — спросила одна дама.

Бася посмотрела на нее, будто не понимая вопроса. Пан — грозовая туча ни с того ни с сего вдруг начал барабанить пальцами по стеклу, давая понять всем присутствующим, что в нем начинает ворочаться возмущенная печенка.

— Наверно, нет,— объяснила вторая дама — Ведь та пани говорила, что она сирота. А скажи, детка, та пани, которая тебя сюда привела, это твоя тетя?

— Тетя! — согласилась девочка.

Зеленое посмотрело на красное.

— Что за люди теперь, моя пани,— сказала дама даме. — Ближайшая родственница, а ребенка отпускает одного в далекую поездку. С карточкой, проше пани, посылает, как зайца... А кричать-то умеет, не дай Бог!

Черный человек без видимого повода впал в какую-то внезапную горячку, потому что рукой он проехался по волосам, нарушив их естественный ленивый покой, и начал сильно двигать челюстями, будто жевал кусок галоши или твердый ремень. Это было так занимательно, что Бася, посмотрев на него, не могла уже оторвать глаз от этого механизма. Вдруг, к непомерному удивлению обеих дам, настроенных на грусть, как печально играющие скрипки, она засмеялась чистым перламутровым смехом и пискнула:

— И я так!

Так как молодые особы прекрасно владеют обезьяньими способностями, она начала двигать челюстями, очень похоже морщить лоб, после чего, сорвав с головы беретик, провела ручкой по светлым волосам. Это была такая замечательная забава, что весь мир вместе с дамой зеленой и дамой красной уже не был достоин никакого внимания.

Человек-привидение на момент застыл и раскрыл глаза в изумлении и испуге, что девочка восприняла с восторгом, так как и она старалась придать своим глазкам дикое и пугающее выражение. Он скрипнул зубами, и Бася сделала то же самое, впрочем, плоховато и без нужного эффекта, потому что зубов у нее недоставало.

Человек-вампир вдруг напрягся и замер.

— Еще, еще! — просила девочка.

— Странный ребенок,— заявила красная шляпка.

— Сумасшедший ребенок! — крикнул человек-кладбище.— Что в этом удивительного? Девчонка!

Этим словом, которое он швырнул с презрением, он задел обеих дам, как раскаленным железом.

— Ну и что, что девочка? Что вам тут не нравится? Ребенку нельзя посмеяться?

— Можно, но не надо мной.

— Корона у вас с головы не свалится! Хороший человек сам бы поиграл с ребенком и посмеялся бы вместе с ним. Не бойся, маленькая...

— Я не боюсь! — заявила Бася.— Сделай так еще...— сердечно предложила она убийце невинных детей.

Ирод в очках охнул и хотел заскрипеть зубами, но вовремя удержался.

— Скажи этим тетям, чтобы они тоже немножко покривлялись! — сказал он ехидно.

Обе дамы с великим отвращением посмотрели на скрежещущего скандалиста, потом обменялись понимающими взглядами; красная шляпка незаметно прикоснулась пальцем ко лбу, из чего шляпка зеленая легко поняла, что мрачного пассажира надо считать человеком, у которого не хватает пятой заклепки. Как всем известно, для того, чтобы правильно распоряжаться своим умом, обязательно нужен полный комплект заклепок в количестве пяти штук. Встревоженные этим открытием и проникнутые сочувствием и заботой о девочке, они старались склонить ее к разрыву всяческих отношений с этим Соловьем-разбойником. Красная шляпка проговорила умильным голосом:

— Отодвинься, детка, ты, наверное, мешаешь этому пану...

— Не дразни этого пана,— поучала Басю зеленая шляпка.

Сразу было видно, что добрые советы не пошли впрок: девочка была в восторге от человека, двигающего челюстями, и все время посылала ему улыбки в надежде, что и он наконец, по справедливым законам игры, тоже рассмеется. Он, однако, смотрел в окно и, похоже, считал телеграфные столбы. Он так в это погрузился, что Бася решила обратить на себя его внимание и потянула его за полу.

— Наказание господне! — крикнул тот человек.— Чего этот пузырь от меня хочет?

— Смеяться! — пискнула бесстрашная Бася.

Обе пани помертвели, уже видя, как этот Иван Г розный одним ударом кулака прикончит девочку. В самом деле смерть была в его глазах, но он ее не убил. Сначала он фыркнул, как носорог, когда тот высовывает голову из воды, потом исподлобья посмотрел на две цветные шляпки. Щелкнув зубами, он высек ими искры, которые разлетелись в форме слов.

— Такие дети не должны находиться в купе... Таких детей надо вешать за ногу на веревке за окном вагона... Если эта особа сейчас же не прекратит свои игры...

— То что будет? — крикнула первая дама.

— Будут неприятности! — буркнул он.

— Скажите это ей, не нам! — крикнула вторая дама.— Почему вы обращаетесь к нам?

— Я говорю вслух и по-польски, а кто хочет — пусть слушает.

— Не слишком-то вы вежливы... Впрочем, достаточно на вас посмотреть... Вы бы утопили этого невинного ребенка в ложке воды.

— Надо было эту операцию провести значительно раньше, потому что сейчас уже поздно. Китайцы — мудрый народ, потому что топят девочек сразу после рождения. Жаль, что уважаемые пани не родились случайно в Китае...

— Грубиян! — крикнула красная шляпка, которая от возмущения, казалось, покраснела еще больше.

Зеленая шляпка не произнесла ни слова, а с ледяной серьезностью, стиснув губы, схватила Басю и посадила рядом с собой. Басю забавляли эти невинные выходки старших, и она без конца улыбалась.

Поезд остановился на станции, где крикливые мальчишки сообщали всему путешествующему свету, что они могут предложить молоко, чай, апельсины и лимонад. Красная шляпка решила, что девочку надо напоить теплым молоком.

— Пей скорее! — велела дама.

— Оно горячее,— ответила Бася.

— Не капризничай... Быстрее, быстрее!

Бася обхватила стакан и хотела поднести его к губам. И тогда случилась с виду незначительная, но в самом деле очень большая неприятность: целый стакан молока пролился на табличку, исписанную чернильным карандашом. Стакан упал на пол вагона, а Бася в отчаянии, спеша вытереть молоко с платьица, проехалась рукой по табличке, стирая и старательно размазывая буквы. Никто этого сразу не заметил, потому что пан погрузился в задумчивость, как в черную смолу, а обе дамские шляпки были заняты восклицаниями и трескотней на тему девочкиной неловкости и нерасторопности.

— Ах ты, недотепа! — крикнула одна из дам.

Бася была испугана и несчастливым случаем, и пронзительным криком, и она в замешательстве сделала самое страшное: быстро проползла по скамейке и неожиданно прижалась к пожирателю детей, словно отдавая себя под его опеку.

— Вот ее благодарность! — крикнула дама номер два.

Черный человек — о диво! — вовсе не взорвался и не выбросил Басю через открытое окно, а только захохотал, как филин или как шайтан.

— Это вполне разумный ребенок,— сказал он ехидно.

Дамы мрачно посмотрели на него, но, оставляя расправу на ближайшее будущее, занялись настоящим.

— Мы отъезжаем! — объявила зеленая дама.— Заплатите за молоко, ну и за стакан.

— Почему я?

— Потому что это была ваша мысль. Я бы не давала ребенку горячего молока. Кто его знает, что это за молоко.

— Скорее всего козье,— ядовито заметил Ирод.

— Я могу заплатить за молоко,— гневным голосом заявила красная — Конечно. Я не разорюсь, если накормлю сироту, но за стакан заплатите вы.

Отличный намечался скандал, потому что у дамы в зеленой шляпке позеленело и лицо, но всю забаву испортил ядовитый человек, который вдруг пришел в висельное настроение и начал смеяться. Обе дамы, заметив, что дерзкий варвар дьявольски над ними насмехается, быстро помирились. Так поссорившиеся греки заключали перемирие, когда на них наступали персы. Они быстро заплатили пополам и, запыхавшись, уселись на лавку.

— Вернись сюда! — крикнула дама, которая заплатила за молоко.

— Зачем? — сказала дама, которая заплатила за стакан. — Пусть там сидит... Свой своего всегда найдет...

Девочка, до сих пор сидевшая смущенно, вдруг громко засмеялась, что ужаснуло обеих дам; ни одна из них не заметила, что человек-медведь тихонько толкнул Басю локтем в бок. Невинный ребенок по блаженному неведению заключил пакт с чертом.

Черт этот был смекалистым, и от его злодейского взгляда ничто не могло укрыться. Внезапно он с большим интересом стал рассматривать картонную табличку, висящую на груди у девочки. Эта табличка вид являла жалостный. Из множества букв уцелели только некоторые, остальные расплылись в слезливых черно-голубых разводах; чтобы прочитать содержание, надо было быть таким крупным ученым, который умеет читать египетские иероглифы. На картонке остались бесформенные очертания, а все остальное в виде размазанного пятна помещалось на рукаве платьица.

— Уважаемые пани,— сказал он глухо, словно говорил из гроба.— Вы обещали присмотреть за этой девицей?

— И что с того? — спросила красная шляпка, подчеркнуто не замечая говорящего дьявола.

— До Варшавы недалеко,— бурчал оборотень.— Кто-нибудь займется ею на вокзале?

— А какое вам до этого дело? С чего это вы вдруг стали таким заботливым?

— За ней придут! — твердо сказала зеленая дама.

— Ага, придут... А если не придут?

Человек-кошмар молчал еще минуту, а потом сказал с нескрываемой радостью:

— Если не придут, у вас, уважаемые пани, будет шикарный бал, говорю я вам! Вся семья ухохочется... Ха-ха! Поздравляю уважаемых дам!

— Что все это значит? Может, вы будете так любезны объяснить?

— Я не энциклопедия,— захихикал ненормальный пассажир.

Он и в самом деле мало походил на серьезную энциклопедию, скорее на книжку о чертях и ведьмах.

Дамы снова обменялись взглядами, словно одна хотела спросить у другой, о чем говорит этот дикий сумасброд. Отчего у них должен быть «шикарный бал»? Этот злобный павиан или знает о чем-то, или придумал какую-нибудь глупую штучку.

— Будет представление! — крикнул он вдруг таким голосом, что Бася затряслась в приступе неудержимой радости.

— Это нехороший ребенок,— шепнула дама даме.— Мне уже все это надоело.

Так как в ее впечатлительном сердце зародилось странное беспокойство, вторая дама заметила его и заразилась им, как корью.

— Этот дикарь втянет нас в какой-нибудь скандал, вот увидите. Хоть бы добраться до Варшавы живой и невредимой!

— Вы думаете, что здесь что-то нечисто?

— Я не думаю, я уверена. Ребенок с табличкой на груди, какая-то крикливая опекунша...

Странно и не слишком приятно... А откуда мы знаем, может, этот тип — какая-то подставная фигура? Почему вы встаете? Варшава будет только через четверть часа...

— На выходе всегда такая толкучка... Лучше я постою в коридоре.

— В таком случае и я с вами...

Делая вид, что они не торопятся, дамы собрали свои пожитки и приготовились к выходу.

— До свидания, деточка! — сказала дама.

— Будь здорова,— сказала другая.

— До свидания! — закричала Бася, обожающая весь мир.

— Мое почтение! — рявкнул человек с черным сердцем.

— Никто не нуждается в вашем почтении,— сказала одна из дам решительно и твердо.

— Беру обратно! — рыкнул человек-скорпион.

Когда поезд начал подпрыгивать на стрелках перед станцией, мрачный человек встал и пробурчал:

— Одевайтесь, панна.

— Дай мне пальтишко! — сказала Бася.

Оборотень хотел скрипнуть зубами, но не скрипнул.

— А ты знаешь, что я мог бы тебя задушить?

— Задуши! — крикнула Бася в восторге.

— Надевай пальто! — буркнул он.— А теперь берет... Все?

— Спасибо,— сказала девочка и прибавила к этому слову улыбку — Идем?

— Я с тобой? — удивился князь разбойников.

— Иди,— щебетала девочка, взяв его за руку.

Это его так удивило, что он забыл закричать. В какой-то рассеянности он вынес ее в своих лапах убийцы из вагона и поставил на землю.

Пассажиры торопливо выходили из вагонов, но никто не смог опередить красной и зеленой шляпок, которые рывками пробирались к выходу.

Человек-чудовище, которого Бася держала за руку, начал искать взглядом того кого-то, кто должен был забрать девочку. Вокруг было пусто. Последний пассажир прошел мимо, таща тяжелый чемодан.

— Идем,— сказала Бася.— Здесь холодно!

— Подождем,— закричал крокодил.— Мне становится жарко!

Он врос в землю и искал кого-то глазами.

— Ха-ха! — завыл он вдруг.— Шикарный бал!

Проходящий мимо служащий станции посмотрел на него с веселым любопытством.

— Кто тут должен был тебя ждать? — спросил человек-пугало. — Не отвечаешь? Конечно... Это самое удобное. Прикидываешься ребенком, а сама хитрая, как старая баба. Оставайся же тут и жди. Я слишком старый для няньки.

Он вырвал руку из ее ручки и сделал два шага. Бася побежала за ним и схватила его обеими руками за полу пальто.

Он уже собирался затрястись в злобе, оглянулся и увидел голубые глазенки, которые с трели на него с огромным удивлением и жалобным упреком. Ах, что за коварное создаь какая хитрая девчончишка! Прижала личико к его шершавой руке, а он не выносит всяких нежностей и глупых ласк. Он злой, бешеный, плохой, и если бы не было на свете пива, то пил бы человеческую кровь. Поэтому он грозно крикнул:

— Если разревешься, я тебя раздавлю!

Потом, скрипнув зубами, он обнял ее и взял на руки, потому что до выхода было далеко. В левой руке он нес чемодан. Он был так страшно рассержен, что даже не заметил, как прижался своей крокодильей мордой к ее замерзшему личику.

— Ты царапаешься! — сказала Бася.

— По твоей прихоти я не буду бриться, ты... ты... Как тебя звать?

— Бася.

— Ты... ты... Бася!

Охота на пана

с улицы Хмельной

Человек-вампир определенно был невезучим, а в придачу — актером в театре. Ничего в жизни ему не удавалось, что настроило его воинственно по отношению ко всему миру. Поэтому он корчил такие жуткие рожи, чтобы устрашить Европу и Америку. Счастье еще, что ни Европа, ни Америка не знали о

том, что навлекли на себя гнев этого мужа. В театре ему тоже не везло: его бесформенная фигура не годилась на роли выдающихся героев, которые всегда отличаются красивой внешностью. Только король Ричард Ш в трагедии Шекспира имел право носить горб и хромать на одну ногу, и в этой роли пан Валицки — такой была его фамилия — мог бы добиться успеха, только слегка изменив свою внешность. Однако ему этой роли не давали. А давали роли маленькие, но обязательно кровавые; так как во взгляде его была смерть, а голос выходил из него, как из могилы, он играл бандитов, разбойников, убийц и прочих жутких типов. Всем было известно, что, как только Валицки появится на сцене, в пьесе должно произойти несчастье, и что дальше в программе два или три трупа. Его сладкой и тайной мечтой было сыграть благородный образ, с репликами, соответственно, в стихах, но до этого он еще не дожил. «Вы что, с ума сошли? — говорили ему.— С такой дьявольской мордой вы хотите играть ангела?» Пан Валицки глухо стонал и выходил на сцену с кинжалом или с ядом, который подсыпал кому-нибудь в бокал. Он играл во второразрядных театрах, в простых, брызжущих кровью пьесках или скитался по далекой провинции. Однако история театра отметит одну его роль, в которой никто не сумел его превзойти. На эту роль Валицкого брали взаймы даже крупнейшие театры. В бессмертной трагедии Шекспира Гамлету является дух его убитого отца и говорит с ним. Этого духа Валицки играл неподражаемо: его голос звучал так мрачно, был таким черным, так ужасал, что зрителей пробирала дрожь. Был даже случай, когда стоящий за кулисами пожарный, услышав вдруг этот голос рядом с собой, упал от ужаса в обморок. Это был самый большой триумф Валицкого. Он с удовольствием использовал свой голос и в обычной жизни, что было с его стороны легкомыслием, потому что впечатлительную женщину или ребенка он мог довести до конвульсий.

Сейчас он как раз возвращался с коротких театральных гастролей, оставив в маленьких городках по два, а в более крупных по три трупа. У Валицкого была маленькая квартирка в Варшаве, которую он занимал вместе с начинающим актером

Шотом, который играл роли, не требующие чрезмерных усилий. Выходил на сцену и торжественно произносил: «Ясне пане, карета подана!» И часто этим все исчерпывалось. Кроме этого, он изящно вносил поднос с бокалами или письмо на подносе. О нем говорили, что он никогда не выходит на сцену с пустыми руками. Валицки никогда не скрипел на него зубами и не убивал его взглядом. Ведь Шот был сердечным, веселым парнем, всегда улыбающимся и довольным жизнью. Он верил в свое будущее и веселился, хотя часто был голоден.

Он как раз пришивал себе пуговицу к жилету, когда услышал пинок в дверь и голос Балицкого, в котором звучало отчаяние:

— Открывай, прохвост!

Шот мало внимания обращал на разбойничьи окрики. Но на мгновение он перестал шить, потому что другой голос, тонкий, как шелковая нитка, пискляво повторил:

— Открывай, прохвост!

Он знал, что Валицкий может свой голос, толстый, как корабельный канат, превратить в тоненькую веревочку, но чтобы аж так... Он с любопытством открыл дверь и отступил на два шага. Валицки смотрел на него мрачно, а девочка у него на руках, во всем ему подражая, тоже старалась скорчить страшную рожу, чтобы показать свое недовольство.

— Антось! — крикнул Шот.— Где ты это нашел?

— В поезде,— ответил Валицки.— Возьми ее у меня!

Бася, увидев протянутые к ней руки, обхватила Валицкого, как своего опекуна, обязанного ее защищать.

— Не бойся,— сказал актер более или менее человеческим голосом.— Это хороший дядя.

— Хороший...— признала Бася и после короткого колебания была принята Шотом и поставлена на пол.

— Устал я,— загремел Валицки.— Этот клоп такой тяжелый.

— Кто клоп?

— Женщина, перестань и дай мне отдохнуть! Займись ей. Сейчас я тебе все расскажу.

Валицки рассказал своему товарищу обо всем, что случилось, разделяя фразы сопением, бурчанием, выкриками и зубовным скрежетом. Бася же помогала ему от всей души.

— Это страшно веселый карапуз! — сердечно сказал Шот, глядя на разрумянившееся личико.— А может, она голодная? У меня есть селедка и немного водки. Не корчи таких рож, напугаешь ребенка.

— Я? Напугаю? Сейчас я тебе покажу.

Он выбрал из своего репертуара такую мину, от которой у почтенного человека встали бы дыбом все волосы, скосил глаза к носу и издал рев рассерженного медведя. Бася пискнула от восторга и, подпрыгнув, приблизила личико к его безобразному лицу, делая вид, что пугает его.

— Ты видишь? Она меня совершенно не боится,— сказал он.

— Совершенно не боюсь! — подтвердила Бася.

— А ты любишь этого пана? — спросил Шот.

— Очень люблю! — заявила она с энтузиазмом.

Старый актер старался посмотреть на нее с нежностью, но напрасно выделывал со своим лицом разные штуки. Казалось, что он застеснялся.

— Ребенок, наверное, устал, пусть поспит, а мы поговорим, — сказал он тихо.

Он снял с ее шеи несчастную картонку и начал убедительные уговоры, чтобы объяснить девочке, что приличные, разумные люди в ее возрасте должны сном подкреплять силы, подорванные путешествием. Бася, однако, старалась, как умела, объяснить, что, познакомившись с таким милым юношей, как Шот, она и не думает зря тратить время на сон. Лучше устроить хорошую, веселую забаву, чтобы при этом прыгать через стулья и ловить друг друга за ногу. Пан Шот, юноша веселый и жизнерадостный, отменно для этого подходит.

— Ты видел что-нибудь подобное? — крикнул Валицки.

— Я сам таким был! — радостно воскликнул Шот.

— Каким ты был? — заинтересовалась любопытная девчонка.

— Бася,— сказал Валицки, стараясь сделать голос поласковее.— Ты пойдешь спать, если я тебе расскажу сказку?

— Пойду!

— Ну, тогда вперед!

Валицки, косясь в сторону приятеля — не насмехается ли тот над ним,— начал рассказывать что-то невразумительное. Девочка внимательно слушала, но скоро своим быстрым умом поняла, что милый дядя жульничает, и ее хороший вкус не позволил ей слушать дальше.

Бася спала, разрумянившись, приоткрыв рот. Короткие светлые волосики были в страшном беспорядке.

— Боже, до чего хорошенькая! — растроганно подумал старый актер, хотя и глядел на нее разбойничьим взглядом. Мысли пана Валицкого были совершенно иными, чем его жестокий взгляд.

— Ничего тут нельзя прочитать,— вдруг тихо сказал Шот.

Он наклонился над картонкой, как естествоиспытатель над микроскопом.

— Одни слезы! — буркнул актер.— У тебя глаза лучше... Какая это может быть буква?

— Во всяком случае, заглавная, потому что и пятно большое. Может быть Т, может быть П. Подожди! Вот это совершенно точно Т, маленькое Т. Вторая буква с начала. Допустим, это имя. В каких именах вторая буква Т?

— Я знаю! — сказал Валицки приглушенным голосом.— Птолемей! Это наверняка должен быть Птолемей.

— Вторая буква в слове «кретин» — это Р. Запомни это, пригодится в жизни. Ты в молодости не падал с лестницы на темечко? Что еще за Птолемей? Какой Птолемей?

— Я когда-то слышал о таком имени.

— Слышал, тьма ты египетская, в театре о египетской королевской династии Птолемеев.

— Может быть... Давай ближе к делу!

— Давай. Это может быть Стефан.

— О! Это очень умно, признаю.

— Но это не Стефан...

— Почему ты удираешь с хорошего следа?

— Очень просто! Если бы тут был размазан Стефан, получилось бы пятно из шести букв, короткое, а длинноногая буква Ф потекла бы вниз. Стефан мне не подходит, Стефаном я недоволен. О, ослы дарданельские! Ведь это Станислав.

— А чем Станислав лучше?

— Тем, что это пятно длинное и может закрыть девять букв.

— Я не имею ничего против Станислава, тем более что одна буква здесь явно была высокой. Это Л!

— Да. Вполне четко видно Л, а над одной буквой, почти посередине, уцелела точка. Умные люди, знакомые с орфографией, ставят точки над тощей буквой I. Без всякого сомнения, в этом чернильном соусе утонул какой-то Станислав. Сейчас это даже ясно видно... Привет тебе, Станислав!

— А почему этот Станислав выглядит как-то длиннее, будто его разогнали? Что-то тут должно было быть за последней буквой.

Оба долго исследовали сомнительное место, крутили головами, что очень помогает при мышлении, расшевеливая мозг.

— Ничего не видно,— сказал Шот — Бася размазала рукавом Станислава. Так, значит, Станислав?

— Заметано! Иначе быть не может. Какое отличное развлечение — вот так отгадывать. Признаюсь, что от тебя я не ожидал такой прыти. С виду блондин-идиот, а однако... спокойно! Ребенок спит... Ищи дальше.

— Дальше легко. В этом месте хорошо сохранились четыре буквы — видишь? — «Олын»...

— Это голова фамилии, до ног недалеко.

— И ноги тоже видно: «ски».

— Вся проблема в том, чтобы увидеть живот этого благородного человека. Сколько букв не хватает посередине?

— Кажется, двух. Впрочем, что долго думать! Это Ольшевски.

— Очень на него похоже... Значит, все вместе было бы: Станислав Ольшевски. Поймали!

— Еще не поймали. Признаю, Ольшевски сам напрашивается, чтобы его втянули в эту историю. Но с таким же успехом право на это может иметь какой-нибудь пан Ольшовски. Ольшовских в столице может быть ровно столько же, сколько Ольшевских, а Ольшевских почти столько же, сколько ольхи на нашей родной земле.

— Ты мне забил ольховый клин в голову.

— Есть надежда, что клин пустит побеги, потому что ольха любит водянистую почву. Не прикасайся к этому тяжелому предмету, иначе я брошу в тебя ботинком. И не прерывай моих мудрых размышлений. Мы должны подумать над тем, Е или О содержится в животе этого пана.

— Давай подумаем. Ты как считаешь?

— Я думаю, что размазанное Е было бы тощим, а размазанное О должно оставить круглое пятно правильной формы, именно такое, как это. Девять против одного, что это О. У этого загадочного пана живот округлый. Согласимся с тем, что это Ольшовски, но это еще не все. Откуда мы можем знать, не пани ли это Ольшовска?

— Как это откуда? «Ски» видно совершенно четко.

Шот покрутил головой, явно чем-то недовольный.

— Да, но после последней буквы еще что-то плавает в чернилах. Что это может быть?

— Откуда я знаю? Наверное, росчерк.

— Кто же закручивает чужую фамилию в козий хвост? Но мы еще к этому вернемся. А сейчас попробуем прочитать адрес.

— Варшаву я вижу четко — «шава».

— Может быть и Нешава.

— Не может быть, потому что та трещотка, которая посадила Басю в поезд, объявила, что посылает ее в Варшаву. Трудно было не услышать, потому что слышно было на весь поезд. Варшава не поддается никаким сомнениям. Ищи улицу. Длинная она или короткая?

— Скорее короткая. Если бы это были Аллеи Ерозолимске, то, чтобы их замазать, нужно было бы литра два молока, а девочка вылила только стакан. Начала не видно, сплошная грязь, но в конце немного чище. Есть, ей-богу, есть! Видишь?

— Мало вижу, но постараюсь тебе поверить. Вот это длинное и тощее — это случайно не буква Л?

Шот отер пот с перетрудившегося лба, так как его живой ум таким образом давал ему понять, что работает на пределе. Хищным взглядом он всмотрелся в голубое пятно, в котором, как рыбки в мутном озерце, плавали буквы. Он очистил картонку ногтем и искал что-то среди остатков.

— Вижу! — шептал он горячечно.— Вижу очертания нескольких букв. И точку над одной буквой!

— Это Н

— Гениально ты придумал, дубина стоеросовая! Не мешай. Есть!

— Что есть? — глухо спросил Валицки.

— Есть «...ельна».

— Что значит «ельна»?

— Что оно может значить другого, чем Хмельна?

— Ты мог бы быть детективом,— буркнул приятель с глубоким признанием — Ха! Пан Станислав Ольшовски живет на улице Хмельной. Смотри! Как она хорошо спит и не знает, что мы нашли ее опекуна, может, дядю? Как же нам найти этого ананаса на улице Хмельной? Ведь номера не видно?

— Не видно. Что-то такое тут есть, поломанное, напоминает 7.

— Одна цифра?

— Должно было быть две, но они слились в одно пятно.

— Ну, и как мы найдем этого пана? Надо будет ходить от дома к дому. Неплохая работенка меня ожидает...

— Не делай этого, потому что когда увидят, что ты с такой рожей таскаешься от дома к дому, тебя арестуют. Будем искать иначе. Спустись-ка вниз в лавочку и попроси телефонную книгу.

— В лавочку я не пойду! — заявил актер мрачно.— Я там должен за масло и чай.

— Правильно. Я тоже туда не пойду по этой же самой причине, но на втором этаже живет зубной врач.

Вскоре они уже торопливо просматривали пухлую книгу.

— Ольшевских тут около пятидесяти — обоих полов, но ни один не годится. Есть даже и Станислав, но он живет не на Хмельной. Его счастье. Посчитаем Ольшовских. Антечек, есть, есть! Ольшовски Станислав, литератор, ул. Хмельна, 15.

— Литератор? — удивился Валицки.— Но ведь я его знаю! Это отличный писатель, я играл в его пьесе.

— Это тот? Смотрите! Такой известный, такой прославленный, а так долго надо было его искать. Я понимаю теперь, к чему тут эта семерка: этот жираф совсем не семерка, а единица. Все отлично совпадает, первостатейно совпадает!

Они долго молчали, потом старый актер вздохнул и сказал:

— Надо еще сегодня отвести ее к пану Ольшовскому. Обязательно надо, потому что где мы ее поместим? В этой берлоге? И чем накормим? Селедкой?

— О, она проснулась! — заметил Шот.

Бася протерла рукой глазки и осмотрелась, словно стараясь припомнить, где она находится. Увидев мрачную и страшно скривившуюся физиономию своего старого приятеля, она широко улыбнулась ему, протянула руки и позвала:

— Иди, иди сюда!

Старый медведь покраснел, как панна, от огромного счастья и так скрипнул от радости зубами, что удивительно, почему не посыпались искры.

Большой писатель

и маленькая девочка

Известный писатель, автор драмы «Кувшин без ручки» и множества повестей, самой знаменитой из которых был «Серебристый тополь», вернулся домой после полуночи. Возвращался он в плохом настроении, потому что отчаянно скучал на премьере драмы, в которой дедушка убил внучку, а это мелкое семейное недоразумение довело двух героев до самоубийства, а одного — до сумасшествия. Кроме того, шел дождь, а дворник долго не открывал ворота.

Пан Ольшовски тихо вошел в квартиру, чтобы не разбудить своего слугу, молодого парня, очень симпатичное и молодое создание по имени Михась. Деликатность хозяина, крадущегося на цыпочках, чтобы не нарушить покой милого сорванца, была несколько излишней. Михась спал так крепко, что если бы внезапно человечество стали призывать на Страшный суд, все бы вскочили, а для него, однако, архангел должен был бы трубить несколько раз, и притом очень громко.

Прославленный писатель вошел в спальню, зажег лампу и, от души зевнув, начал ленивыми движениями снимать одежду. В это мгновение он случайно бросил взгляд на кровать, на свою родную кровать, и вскрикнул. Словно бы не доверяя собственным глазам, он протер их и посмотрел еще раз: в его кровати, широко раскинув ручки, спала самым розовым из снов маленькая хорошенькая девочка.

— У меня, наверное, галлюцинации! — произнес вслух удивленный пан Ольшовски.

Но о галлюцинации не могло быть и речи, потому что если даже спящая девочка и была обманом зрения, то реальнейшей реальностью было платьице, пальтишко, сумочка и другие мелочи дамского обихода, аккуратно сложенные в кресле. Простая логика подсказывала поразительный вывод, что и девочка настоящая.

«Может, я попал в чужой дом?» — подумал пан Ольшовски, спасая этим неправдоподобным предположением свой здравый рассудок от внезапного помрачения.

Он осмотрелся и убедился в том, что находится в собственной квартире. Страшным напряжением всех умственных сил он начал горячечно вспоминать, нет ли случайно среди близкой и дальней родни такой девочки, которую кто-то без предупреждения прислал к нему с ненужным визитом. Он быстро пересчитал все фигуры в галерее родственников и не смог вспомнить, чтобы когда-нибудь он слышал о таком существе.

Его охватила такая адская злоба, что захотелось тряхнуть спящую малютку и крикнуть:

— Сейчас же вон из моего дома! V

Остаток взбудораженного рассудка удержал его, однако, от этого поступка.

— Это разбойник Михась во всем виноват! — подумал он вдруг и побежал будить слугу.

Так как никакие сладкие уговоры, никакие разумные доводы, никакие заклинания и угрозы не смогли привести в сознание спящего здоровым сном Михася, рассерженный пан Ольшовски схватил кувшин с водой и щедрой струей окропил невинную голову. Юноше должен был присниться потоп, потому что он вскрикнул громким голосом и, стремясь избежать гибели в пучине, сорвался с постели.

— Пожар? — почему-то крикнул разбуженный паренек.

— Иди за мной,— горячечным шепотом сказал пан Ольшовски, направляясь к спальне.

Трагическим жестом он вытянул руку в сторону своей кровати и грозно спросил:

— Кто это?

— Бася,— ответил паренек.— А что?

— Бася? Какая Бася? Отвечай, трутень, а то хуже будет. Кто ее положил на мою кровать?

— Я! А что?

— Ты положил?.. Хорошо, хорошо, все лучше! Откуда ты ее взял? Слушай, парень, говори правду, иначе я из тебя всю душу выну.

Угроза была такой ужасной, что Михась, который в этот момент как раз зевал, громко щелкнул зубами.

— За что? Ведь ребенок хотел спать. Такая сонная была, что прямо с рук падала. Что я должен был делать?

— Но откуда ты ее взял?

— Ниоткуда я ее не брал. Пришли вечером двое панов из театра...

— Каких панов, из какого театра?

— Один молодой с пробором, а другой пожилой и страшно злой. Этого пожилого-то я знаю, он играл тогда, когда вашу трагедию ставили. Валицки его фамилия. Они привели ребенка, и тот пожилой говорил, что вы обо всем знаете и что это очень нехорошо, что вы не встречали на вокзале. Что мне было делать? Тот пожилой скрипел зубами и сказал, что задушит меня, если я не возьму ребенка и не накормлю его. Они тут час сидели, а тот старый следил, чтобы с ребенком было все в порядке. Он сказал, что вы очень обрадуетесь, потому что это очень хорошая девочка, а вы — ее дядя.

— Я — ее дядя? — сдавленным голосом закричал пан Ольшовски. — И ты, балбес, поверил во все это?

— А почему бы не поверить? — сонным голосом ответил Михась. — Я хотел уложить ее на двух креслах, но тот старый начал кричать на весь дом, что это вы можете спать на креслах, но она должна спать на кровати, потому что это очень нежный ребенок.

Пан Ольшовски обеими руками схватился за голову.

— Иди спать! — крикнул он.— Завтра мы об этом поговорим!

Знаменитый писатель являл собой жалостную картину. Затуманенным взглядом он смотрел на спящую девочку и с напряжением думал, что сделать с этим фантом. Какой-то сумасшедший актер привел ему ребенка. Или что-то перепутал, или глупо подшутил. Все это, конечно, выяснится, но только утром, а что же делать теперь? Надо бы пойти спать, но пан Ольшовски правильно предполагал, что он и глаз не сомкнет. Разные люди находили разные вещи в своих постелях, но это что-то неслыханное — чтобы на собственной кровати найти какого-то незнакомого ребенка. Он хмуро смотрел на девочку и старался вспомнить, не видел ли он ее случайно где-нибудь. Нет, он ее не мог видеть нигде, иначе он бы ее помнил. Ребенок очень хорошенький. Раскрыл ротик и спит замечательно спокойно.

Он озабоченно осмотрелся, размышляя, где бы ее уложить. Этот болван Михась так храпит, что жалко сил его опять будить, а дело с устройством постели было очень сложным. И он, махнув рукой, погасил свет и перешел в кабинет, где и устроился кое-как. . .

Сны ему снились тревожные, так как казалось, что он — в огромном театре, а в каждом кресле сидит ребенок; актеры слетают со сцены на крыльях, каждый берет по ребенку, летит к нему домой и кладет его на его кровать. На этой кровати теснится уже, может быть, тысяча детишек, и вдруг все начинают орать и визжать. Пан Ольшовски в страхе пытается удрать, но какой-то старый актер хватает его за ногу и кусает огромными зубами. Пан Ольшовски вскакивает с постели в ужасе и широко открывает глаза. Он не видит кусающего его за ляжку актера, но очень отчетливо слышит детский тоненький голосок, хохот и радостные возгласы.

«Что за черт?» — думает Ольшовски в удивлении.

И вдруг он вспомнил все и понял, что эта шумная реальность в самом деле находится в его доме. Он потихоньку приблизился к двери и стал прислушиваться. В кухне проходит какое-то чрезвычайно веселое собрание: маленькая девочка создает пискливый фон, этот бандит Михась бубнит и грохочет на все голоса, и какой-то третий голос, явно дамский, вторит им дискантом. И так там весело, что скоро, видимо, начнутся танцы. Знаменитый писатель, не выспавшийся и злой, выглянул через приоткрытые двери и увидел тройку шалопаев, состоящую из Баси, Михася и жены дворника, женщины милой, но такой необъятной, что вокруг нее могла бы маршировать армия. Видно, Михась, не зная, что делать с девочкой, вызвал «скорую помощь» в лице пани Валентовой.

Пан Ольшовски нетерпеливо позвонил.

— Приведи сюда этого ребенка! — крикнул он смеющемуся Михасю.

Паренек втолкнул Басю в кабинет, а сам предпочел отойти на безопасное расстояние. Девочка вбежала быстро и, поняв из всего предыдущего опыта, что оказалась среди очень приятных и доброжелательных людей, после короткого колебания начала влезать на колени к украшению современной литературы. Она с любопытством всмотрелась в нахмуренное лицо «нового пана» и, явно насмехаясь над этой строгостью, подставила щеку.

— Поцелуй меня! — сказала она.

Пан Ольшовски обалдел и с минуту напоминал жену Лота, превратившуюся в соляной столп.

— Поцелуй меня! — вернула его к действительности Бася, но уже с оттенком нетерпения.

Великий писатель машинально прикоснулся губами к ее светлой головке. Довольно скупой это был поцелуй. Однако Бася милостиво приняла его за чистую монету и снизошла до продолжительной беседы. Беседа была односторонней, потому что пан Ольшовски задавал вопросы, а Бася отвечала смехом или хватанием его за усы. На живом примере оказалось, что история — говорил дед с образом, а образ с ним — ни разу — не лишена оснований. Ни о чем нельзя было допытаться от этой девочки. Ей было хорошо, каждый день она сменяла место пребывания, каждый относился к ней доброжелательно, а значит, все было в порядке. Зачем морочить себе голову еще чем-то? Поэтому и пан Ольшовски отказался от расспросов и, горько усмехаясь, присматривался к этому таинственному ребенку. Да, ребенок прехорошенький и исключительно милый, но что же ему делать с этим ребенком? У себя, в холостяцком хозяйстве, он оставить его не может, поэтому нужно как можно скорее начинать поиски и отдать ребенка кому следует. Михась вспоминал об актере Валицком. Что это за актер? Пан Ольшовски не мог вспомнить, но скорее всего он легко его найдет.

Так глубоко он задумался над этими проблемами, что даже не заметил, что девочка куда-то его ведет. Писатель машинально шел за ней и делал то, что она ему велела. По ее просьбе он должен был поднять ее, чтобы она могла увидеть себя в зеркало, должен был доставать книжки с полок, чтобы она могла их потрогать, должен был, наконец, осмотреть ее сумочку и какой-то кусок картона. Вдруг он живо заинтересовался. На картоне, замазанном и залитом чернильной жидкостью, он ясно увидел свою фамилию и адрес. Ольшовски не знал, что Шот поправил расплывшиеся буквы и вывел их с нажимом, как на меди. Он беспомощно рассматривал эту картонку, вертел ее в разные стороны, но в конце узнал ровно столько же, сколько в начале.

— Скандал арабский! — сказал он сам себе.— Что же делать? — крикнул он громко.

— Прыгать! — посоветовала ему Бася.

Совет был очень разумный, но взрослые люди сами не знают, чего они хотят. Этот большой человек вовсе не выказывал никакой охоты прыгать. Прилепился к телефону и штурмовал все театры, разыскивая актера Балицкого. Ему отвечали, что лазит такой по божьему свету, но никто, однако, не знает, где он живет и не бродяжничает ли, случаем, по провинции.

Бася не покидала его ни на минуту; ей очень нравился этот высокий пан, который так забавно что-то кричит в черную коробочку. Из всех, кого она встречала до сих пор, этот был самым хорошим, таким же хорошим, как Михась.

Пан Ольшовски был знаменитым писателем, но он, однако, ни в зуб не знал что делать с соплячкой, крутящейся, как веретено, задающей шестьдесят вопросов в минуту и смеющейся над умнейшими ответами. Тогда он призвал на совещание пани Валентову, которая вкатилась в комнату, как тяжелое орудие на позицию, и дала ему спасительный совет.

— Все в доме говорят, что вы должны оставить у себя этого ребенка! — сказала она вежливо.

— Как это — все? — крикнул пан Ольшовски.— А кто же о нем знает?

— Знают, знают... Уже вчера, когда девочку привели, некоторые приходили на нее посмотреть, а сегодня, когда вы еще спали, тут потихоньку была целая процессия.

— О Боже! — застонал пан Ольшовски.— Вы что, с ума сошли? Этого ребенка ко мне привели случайно!

— Случайно или не случайно, этого я уж не знаю. Но я знаю, что это Господь Бог ее сюда привел, чтобы у вас жизнь была немного повеселее. Это солнышко, а не девочка! И вы хотите ее отдать? ?

— А что я с ней буду делать? — крикнул пан Ольшовски. 5

— Если у вас нет сердца, то вы можете выбросить ее на улицу, но тогда Бог вас накажет, а если совесть у вас есть, то вы ее вырастите.

— Выращу? Но ведь ее у меня отберут!

— Пусть попробуют! — загремела тучная дама так мощно, что знаменитый писатель отступил, как перед ревущим напором бури.— Каждый слетит с лестницы и свернет себе шею. О, посмотрите, как она к вам ластится, эта пташка,— прибавила она голосом, уже менее громыхающим.

Пан Ольшовски, осознав, что «весь дом» с готовностью принял Басю в свое каменное лоно, решил действовать самостоятельно. Он поручил деловитой пани Валентовой заниматься ребенком, то же самое поручил Михасю под угрозой побоев, а сам отправился на поиски. Он обошел все театры, везде спрашивая о Валицком. Да, его знали, и пан Ольшовски тоже должен знать его, артиста из своего спектакля. Он начал смутно припоминать, что в самом деле видел человека, который, по общему описанию, был мрачен, как кладбище в полночь. Только спустя три дня он разузнал его адрес и помчался туда как можно скорее. Какой-то юноша объяснил ему, что Валицки уехал с бродячим театром на восток, а вернется через месяц. Пан Ольшовски глухо застонал.

— А как поживает Бася? — внезапно спросил блондинистый юноша.

Знаменитый писатель бросился на него как тигр.

— Чей это ребенок? — крикнул он.

Шот рассказал, что знал: что это сиротка, найденная в поезде, которую отослали с табличкой на шее по адресу пана Ольшовского; что бедный ребенок пропал бы, если бы не Валицки, который ее подобрал.

— Но это какая-то страшная ошибка! — взволнованно сказал писатель — Я не могу оставить у себя эту девочку.

— Это сирота...— тихо сказал Шот.

— Может быть, но при чем тут я? Вы хорошо прочитали ту табличку?

— Адрес, несомненно, правильный. Мы старательно проверили. Я думаю, что это фортуна подарила вам такого замечательного ребенка. Мой приятель Валицки вам от всего сердца завидовал.

— Вы так думаете? А пан Валицки мне завидует? Ну так дело простое: берите себе эту девочку.

Веселый пан Шот сильно посерьезнел.

— Пан писатель! — сказал он дрожащим голосом.— Поверьте мне, что если бы существовала хотя бы тень возможности, мы бы забрали этого ребенка обеими руками. Но...

— Но что?

— Но...— говорил Шот с трудом,— но... Мы сами часто сидим голодными... А ребенок, ведь вы, наверное, знаете... И еще такой ребенок..

— Извините,— сказал писатель, внезапно растрогавшись.— От всего сердца прошу прощения. Видите ли... Такие внезапные проблемы... поэтому я немного не в себе. Признаюсь вам, что я полюбил эту крошку... А если и ищу тех, кому она принадлежит, то скорее из-за заботы о ней. Я не смогу с ней сам управиться, я не знаю, как воспитывать ребенка.

— Эх! — воскликнул немного повеселевший Шот — Вы все сможете, ведь вы гений! Писатель слегка покраснел.

— Преувеличение, юноша, преувеличение! - сказал он, скрывая радость — Но сделаем так: я оставлю ребенка у себя, не прекращая поисков, поскольку уверен, что во всем этом есть какая- то необъяснимая ошибка. Я буду искать постепенно, с умом. Конечно, моя жизнь перевернется вверх ногами, но уж ладно... Вы говорите, что это сирота?

— Мой приятель сказал, что она — круглая сирота. Кто-то посторонний посадил ее в вагон и положился на доброту людей. В конце концов, можно было бы поискать на той станции...

— И там поищем. До свидания, дорогой пан... Вы благородный человек.

— Вы благороднее!

— В связи с этим мне кажется, что вы получите роль в моей новой пьесе,— воскликнул писатель.

— О Боже,— промолвил Шот, складывая руки словно бы в восторге.

Когда Ольшовски вернулся домой, Бася внимательно присмотрелась к нему и, надувшись,

спросила:

— Где ты был?

Знаменитый писатель стал ей объяснять, что ходил по лесу и искал грибы.

— Что-то ты обманываешь,— сказала она, качая головкой.— А где грибы?

А так как он не смог найти в кармане грибов, обман выплыл наружу, и, к своему непомерному удивлению, автор множества книг сильно покраснел.

Бася вела все хозяйство, поэтому пан Ольшовски, выйдя из дома утром, не мог узнать его, вернувшись. Это уже был не дом, а цыганский табор: все в нем перемещалось с места на место, каждый стул ползал из угла в угол, а книги меняли местопребывание так, как она считала нужным. Сорванец Михась не только не мешал ей в этом адском занятии, а еще и со знанием дела помогал. Его возмутительное нахальство, порожденное безмерным обожанием Баси, привело к тому, что однажды вечером он сказал своему хозяину:

— Вы бы могли немного раньше возвращаться домой, потому что Бася сердится, когда вас долго нет...

Пан Ольшовски в приступе внезапного гнева швырнул в него тринадцатым томом энциклопедии, но не попал. Однако назавтра он вернулся засветло и ассистировал при отходе принцессы Баси ко сну. Она крепко его поцеловала, а потом шепнула ему на ухо:

— Что я тебе скажу!

— Что ты мне скажешь, малыш?

— Сейчас мы будем молиться.

Знаменитый писатель вытолкал за двери Валентову и тихо сказал:

— Хорошо, Васенька. Помолимся.

— Так стань на колени!

Он встал на колени возле ее постельки, а она рядом с ним. Господь Бог выглянул с неба и вслушивался, улыбаясь, в то, как ребенок говорит ему какую-то свою собственную молитву, без лада и склада, словно бы птичка щебечет.

— Все! — заявила она с триумфом.— Можешь встать.

Но пан Ольшовски еще стоял на коленях и что-то шептал. Много-много лет не преклонял он колен и не шептал, поэтому, наверное, и поднялся с некоторым трудом.

Так же, с трудом, он вел поиски. Как-то ему расхотелось... Впрочем, у него не было времени, потому что он торжественно обещал Басе, принеся ей семьдесят семь присяг, что напишет для нее хорошенькую книжечку, но такую, «чтобы была смешная, аж страх!». Так как он никогда не писал таких книжек, дело двигалось медленно. Однако каждое утро он читал ей вслух то, что написал вечером.

Казалось, что несколько сотен зрителей в театре не умели радоваться так громко, как это могла панна Бася. Она прыгала, хлопала в ладоши, пища от сверхчеловеческой радости. Она бросалась поэту на шею, целуя его от всей души, а поэт краснел и был счастлив так, словно бы его увенчали лавровым венком. Эта замечательная церемония неизменно каждое утро заканчивалась тем, что оба падали друг другу в объятия и танцевали по комнате.

Весь дом знал, что пан Ольшовски обожает Басю, а Бася не может жить без пана Ольшовского.

Весь этот месяц был просто очаровательным, потому что именно месяц прошел с того памятного вечера, когда Бася с триумфом въехала в квартиру писателя. Пан Ольшовски вспоминал со стыдом, что хотел избавиться от этого ребенка. Он давно прекратил всякие розыски и уже решил, что поселится с усатой теткой, чтобы отдать Басю в женские руки, справедливо опасаясь, что сам распустит ее, как дедовский бич. С непомерным трудом ему удалось спасти остатки своей серьезности, и его охватывал гнев, когда он видел улыбочки этого верзилы Михася; этот башибузук отчетливо смеялся в кулак, слушая за дверями, как его знаменитый хозяин объясняется перед Басей: а где был, а что делал, а почему у него нос замерз?

Светло сделалось в жизни пана Ольшовского; ему казалось, что сквозь серые тучи пробился золотой солнечный луч и блуждает по его квартире. Как-то легче ему теперь писалось, он чаще смеялся, и так сердечно, как никогда...

Бася сидела у него на коленях и ехала рысью, как на коне, когда Михась заглянул в двери.

— Чего ты хочешь, негодник? — весело спросил его пан Ольшовски.

Михась не отвечал и подавал какие-то непонятные знаки.

— Бася! Михась разучился говорить! — закричал писатель.

Паренек повторил свои знаки и многозначительно подмигнул.

«Что с ним случилось?» — подумал пан Ольшовски.

— Чего тебе? — спросил он, выйдя к Михасю.

Михась был страшно серьезен и дрожащими руками подавал ему газету, молча показывая в ней какое-то место.

— Это Бася! — шепнул пораженный писатель — Что же это?

На фотографии улыбалась Бася своей улыбкой от всего сердца, а под фотографией жирные буквы кричали черным голосом:

Потерялась девочка, пяти лет, по имени Бася. Всех, кто знает о ней, просим срочно обратиться...

Газета выпала у писателя из рук. Он услышал тихий шепот парнишки:

— Что, мы ее должны отдать?

— Никогда! — воскликнул пан Ольшовски, словно внезапно проснувшись.— Ее мне прислали, у меня она и останется. Скажи Валентовой...

— Она уже знает... Стоит с метлой в воротах, и, если кто приблизится, она его побьет. Весь дом уже знает! Будет война!

Пан Ольшовски не слышал, потому что, ворвавшись в комнату, схватил Басю в объятия и прижал к груди.

— Ты меня задушишь, сумасшедший! — еле выговорила Бася.

Ловля

крупного

зверя

Пани Таньской было вообще-то семьдесят лет, но она продолжала оставаться живой, как белка, всегда спешила, но никогда, однако, как следует не знала, куда и с какой целью. Она выходила из дома и, пробежав мелкими шажками половину улицы, внезапно останавливалась и старалась вспомнить, куда это она так торопится. А так как ей никто не мог этого объяснить, возвращалась домой. Весьма почтенная непоседа. С ней нельзя было ни до чего дотолковаться, потому что если кто-то ехал в лес, то она — обязательно по дрова, и тогда она в отчаянии говорила:

— Оставьте меня в покое, ведь мне семьдесят лет!

Все выглядело совершенно иначе, когда старушка съедала в страшных количествах блюда слишком жирные, с перцем и с приправами.

— Ведь бабушке семьдесят лет! — восклицали все в ужасе.

— Ну и что с того? — отвечала она с обидой.— Неужели это такой возраст, что нельзя съесть кусочка баранины?

Трудно было договориться с пани Таньской, «летучим голландцем», потому что она всегда была права.

Она как раз размышляла, легкомысленно и рассеянно, куда ей побежать по какому-то выдуманному делу, когда вошла Марцыся, одна из наиболее красноречивых особ столетия.

— Проше старшей пани, письмо принесли.

— Какое письмо?

— Заказное, барышне. Я уже расписалась в квитанции...

Бабка сорвалась с кресла пружинистым движением кенгуру.

— Зачем же ты брала? Кто знает, что это за письмо? Может, не дай бог, из суда?

— Если бы оно было из суда, его бы принес полицейский. Возьмите его, пожалуйста.

— Не возьму, не хочу! Положи его на комод... Как ты думаешь, это от мужчины или от женщины?

Девушка понюхала письмо, втягивая воздух, как охотничий пес.

— Трудно понять... От мужчины — тогда бы оно пахло табаком, а от женщины — духами. А это не пахнет ни так, ни эдак.

Старая пани посмотрела на письмо мрачно, как на врага, который коварно спрятался в конверте. Она не любила писем, ненавидела телеграммы. Кто знает, кто пишет ее внучке? Может быть, это какая-то западня? В наше время все возможно.

Ее любимая внучка Стася на целый месяц уехала к родителям в глухую деревеньку на литовских окраинах.

— Может, это письмо выслать паненке? — спросила Марцыся.

— Еще чего! — крикнула бабка.— Пусть себе лежит и ждет. Если уж ей придется отравиться какой-нибудь плохой новостью, то пусть это будет как можно позже.

— А может, это предложение?

— Письменно? Ты с ума сошла! Тот, кто сделает предложение нашей барышне, здесь, вот здесь будет стоять на обоих коленях и будет скулить, потому что я ему устрою экзамен.

— Натерпится, бедняга,— буркнула Марцыся.

Письмо лежало на комоде и спало. Понемногу его закидали газетами, а потом о нем вообще забыли.

Внучка пани Таньской вернулась через месяц и два дня рассказывала обо всем, что творится в деревне. Это была девушка высокая, стройная, гибкая. Бабка смотрела на нее теплым взглядом, полным большой любви; эта смуглолицая девушка для нее единственный свет в окошке. Она уговорила ее родителей, тяжко работающих на своем кусочке песчаной земли, что внучка будет воспитываться возле нее, а потом она выдаст ее замуж. Это дело, однако, все откладывалось, потому что бабка охотнее всего выдала бы ее за какого-нибудь наследника престола, однако же все дипломаты вставляли почтенной бабке палки в колеса, и до этого марьяжа не дошло. Обыкновенных, менее блистательных конкурентов бабка укладывала на раскаленный противень и поджаривала их на адском огне, так что они исчезали со всех ног с горизонта. Каждый из них был неподходящим для ее внучки, и таким образом панна Стася, тяжело, хотя и тайком, вздыхая, дожила до двадцати пяти лет. Она терпеливо ждала того, кто наконец понравится ее капризной бабушке. Как показывали все знаки на небе и на земле, такой еще не родился.

Панна Стася окончила высшую сельскохозяйственную школу и должна была когда-нибудь заняться своим родным селом. Пока же занималась бабкой.

Когда девушка закончила отчет о каждом кочане капусты и о здоровье каждого теленка в хозяйстве родителей, то лишь от недостатка тем для разговора спросила:

— Бабушка, мне никаких писем не было?

— Писем? Откуда бы тебе были письма?

Прибирающаяся в комнате Марцыся сейчас же взяла слово и сказала:

— Есть письмо, даже заказное.

— Бабушка, ты, наверное, забыла? — спросила внучка.

— Деточка, мне все-таки семьдесят лет! — огорченно ответила пани Таньска.

Панна Стася быстро разорвала конверт и пробежала письмо глазами.

— Боже мой! — воскликнула она сдавленным голосом.

— Я говорила, что это какое-то несчастье,— шепнула бабка. — Марцыся, воды, быстро воды, паненке плохо.

Панна Станислава тяжело оперлась о стол. Другая рука, в которой она держала письмо, дрожала.

— Ох, бабушка,— сказала она подавленным, сквозь слезы, голосом.— Почему ты не послала мне это письмо?

— Мне ведь семьдесят лет! — простонала пани Таньска.— А что случилось?

— Страшная вещь. О боже, какая страшная! А это письмо лежит тут уже месяц... Ох, бабушка, как ты могла, как ты могла...

— Что в этом письме? Говори быстро!

Панна Станислава, однако, не могла говорить быстро. В глазах ее были слезы, она была бледна и измучена.

— У меня была подруга... Хеленка Бзовска...

— Я ее знаю!

— Ты ее знала, бабушка... Она попала под поезд... Ехала с дочкой... У меня есть фотография этого ребенка... И этот ребенок... О, боже милосердный!

— Что с ним, говори быстрее!

— У Хеленки хватило сил попросить, чтобы ребенка отослали ко мне. В этом письме просят, чтобы я ждала на вокзале... А все это было месяц назад... Где теперь этот ребенок?

Пани Таньска явно была перепугана.

— Это страшно,— шепнула она.— Что делать, что делать?

Она вскочила с кресла и начала рысью бегать по комнате. Вдруг остановилась и громко крикнула:

— Кто послал ребенка поездом?

— Жена какого-то врача... Наталья Будзишова. Письмо написал ее муж.

— У Натальи Будзишовой с головой не в порядке, если она отослала ребенка без опеки. Ее адрес есть?

— Есть...

— Напишем Наталье Будзишовой. Пусть сюда сейчас же приезжает. Можно, конечно, послать телеграмму, но она может перепугаться от телеграммы. А впрочем, черт с ней! Пусть перепугается. Марцыся! Беги на почту и скажи, чтобы отправили, как из пушки... Еще не все потеряно. Хоть мне и семьдесят лет, но еще со всем сама управлюсь. Пиши телеграмму!

Панна Станислава, вдохновленная энергией бабки, взволнованная и залитая слезами, сразу собралась с силами. Написала: «Прошу срочно приехать трагическое недоразумение высланный ребенок потерялся». И сама побежала на почту.

До поздней ночи у пани Таньской обсуждали этот ужасный случай.

— Наверное, в газетах писали об этом происшествии, но я редко их читала. А ты, бабушка, не читала?

— Мне все-таки семьдесят лет...— возразила бабка.— И не читала, и не слыхала. Скажи мне, однако, как могло случиться, что девочку никто ко мне не привел? Этот доктор пишет, что его жена повесила ей на шею точный адрес. Может, девочка потеряла адрес? А где ее отец? .

— Так ты и об этом не слышала? Я ведь тебе рассказывала.

— Мне ведь семьдесят лет... Впрочем, все равно. Где он?

— Муж Хеленки был известным ученым и поехал в какие-то джунгли, в Латинскую Америку.

— Зачем его туда занесло?

— Они поехали втроем в экспедицию, не знаю точно, в какую. И все трое пропали без вести.

— Они погибли?

— Никто не знает, но считается, что погибли. Хеленка не могла в это поверить... Она жила в Гдыне и все время ждала возвращения мужа. Как она очутилась на той станции, на которой ее ждало несчастье, куда ехала — об этом мы узнаем. А ребенок...

— Не плачь!

— Как не плакать? Бедная, бедная Басенька!..

— Эту девочку зовут Бася? Так, как меня,— пробормотала пани Таньска.— Может, бог даст, мы ее найдем. 8^?

Назавтра около двенадцати в ее квартиру ворвалась иерихонская труба.

— Я жена доктора Будзишова! — объявила она громогласно.— Что случилось?

— Несчастье! — сказала пани Таньска.

Жена доктора, услышав обо всем случившемся, схватилась руками за голову.

— Это вы во всем виноваты! — крикнула она, для большей убедительности указывая пальцем на несчастную бабку.

— Мне ведь семьдесят лет...— заныла пани Таньска.

— Тем более вы виноваты. От человека в вашем возрасте можно ожидать хотя бы капельку рассудка.

— А вам сколько лет?

— Сорок два... А при чем тут это?

— А то, что если бы мне было сорок два года, я бы не отослала маленького ребенка одного в Варшаву. Может, если бы только в детстве я упала с лестницы и ушиблась головой.

— Верно,- мрачно согласилась Будзишова.— Но мой муж...

— Ос I авьте уж в покое возраст,— сказала панна Станислава. — Посоветуемся, что делать, чтобы найти ребенка. Что вы написали на табличке?

— То, что мой муж записал,— «Панне Станиславе Ольшаньской, Варшава, улица Зельна, 15». Правда, мой муж потом выписал на этом листочке рецепт какому-то болвану, но у меня этот адрес был записан в душе. Все правильно?

— Все правильно, а девочки нет.

— Кто-то ее украл!

— Цыгане...—подсказала бабка шепотом.

— Какие цыгане? Ее украл кто-то на вокзале, или на улице, или... Подождите! В купе сидел такой тип. немного похожий на разбойника. Были там две очень приличные пани и он. Я, наверное, совсем с ума сошла, если не заметила это сразу! Или палач, или убийца...

— Я думаю,— сказала панна Станислава,— что девочка вышла на улицу, кто-то ею занялся, и сейчас сам не знает, что с ней делать. Хотя в это трудно поверить, потому что тогда он мог бы заявить в полицию или дать объявление в газетах.

Они строили самые разные предположения и взвешивали сотни возможностей. После многочасового мучительного совещания было решено: объявить в газетах о странной пропаже и приложить к объявлению фотографию Баси.

— Детка моя...— шепнула пани Будзишова, глядя на фотографию.

Пани Таньска и ее внучка молчали, очень растроганные.

Вдруг жена доктора крикнула громким голосом:

— Я найду ее, хоть из-под земли достану!

Пани Таньска, тронутая этим энтузиазмом, от всего сердца простила ей замечание о «капельке рассудка».

— Рассчитывайте и на меня! — горячо заявила она.

Земля, услышав, что три деловитые женщины будут переворачивать ее вверх ногами в поисках Баси, немножечко струхнула. Больше всех она должна была бояться жены доктора, которая заявила, с силой ударив себя в грудь:

— Моя вина, что я давно сюда не приехала. Я удивлялась, что не получила от вас никаких известий, это мне спать не давало. И потом, у меня были плохие предчувствия. Мне не раз казалось, что Бася меня жалобно зовет. Но муж только посмеялся...

— Мужчины не должны иметь права голоса в таких тонких делах,— глухо промолвила бабка.

Жена доктора поселилась у пани Таньской и с большим беспокойством стала ожидать ответа на объявление.

Вскоре прилетела первая ласточка, дама в красной шляпке, и рассказала печальную историю о каком-то Ироде, который громко скрежетал зубами и всех пугал.

— И вы позволили ему забрать ребенка? — стальным голосом спросила пани Будзишова.

— Кто же мог знать, что так случится? — отпарировала красная шляпка.— Ведь вы сами ясно сказали, что на вокзале девочку встретят.

Жена доктора посмотрела на нее исподлобья.

— Ну и что? Вы женщина или нет?

— Как видите! Усов у меня нет...

— Значит, вы могли бы лучше присмотреть за ребенком из материнских чувств! Впрочем, о чем тут говорить... Вы бы узнали того бандита?

— Тотчас же. Такую разбойничью морду не забудешь.

— Мы его найдем! — в очередной раз воскликнула жена доктора, потрясая этими словами, как тяжелыми кандалами.

Зеленая шляпка, которая прибежала двумя часами позже, подтвердила отчет красной и пообещала, что после поимки похитителя детей она пойдет в свидетели изощренного преступления.

Дело оставалось за тем, чтобы поймать преступника.

Проинформированные о нем власти не могли припомнить никого похожего. В картотеке известных преступников не было его фотографии. Надо было вести поиски самостоятельно. Бабка Барбара составила план, а панна Стася и жена доктора обегали город во всех направлениях. Так как панна Стася никогда не видела бандита, в качестве адъютантов по городу кружили с ней обе цветные шляпки. Рассерженные пани обыскивали сады и парки, заглядывая в лицо каждой девочке, и навестили все детские приюты. Нигде не было никаких следов.

Жена доктора, охотясь на крупного зверя в одиночку и мало надеясь на то, что ей удастся встретить девочку, всматривалась внимательным взглядом во все мужские лица. Не один мужчина отшатнулся во внезапном испуге, почувствовав на себе тяжелый взгляд незнакомой дамы; другие сильно удивлялись, видя, что дама, осмотрев их внимательно, уходила в гневе, бурча что-то по-медвежьи. Ей порой стало приходить в голову, что, может быть, она ищет напрасно, потому что человек с лицом преступника наверняка давно повешен или сидит в тюрьме.

Однажды ее сердце на мгновение замерло, а радость лишила ее дара речи, но лишь на мгновение. На трамвайной остановке, ярко освещенный солнцем, оскорбляя белый свет своим видом, стоял преступник. Жена доктора, успокоив сильно бьющееся сердце, начала подкрадываться к нему движениями пантеры. Одним прыжком она оказалась возле него, схватила его за воротник и пронзительным голосом закричала:

— Помогите! На помощь! Помогите!

Добрые люди изумились, не в состоянии понять, отчего о помощи просит не тот, на кого напали. Собралась толпа, и все с любопытством смотрели на мрачное лицо человека, который в искреннем изумлении старался высвободиться из хищных когтей.

— Чего вы от меня хотите? — наконец зарычал пан Валицки.

— Ребенок! Где ребенок? Говорите сейчас же, или я вас задушу!— с крикливым, но глубоким убеждением пригрозила ему жена доктора.

— Убил ребенка... Ребенка убил...— зашелестела толпа.

— По морде видно, что убийца!

— Полиция! Полиция!

— Где ребенок? — сдавленным голосом спрашивала пани Будзишова.

Бедный актер, видя, что до того, как все выяснится, он будет сильно избит толпой, быстро проговорил:

— Ребенок жив и здоров... Не устраивайте скандал, я вам все расскажу. Идемте отсюда!

Пани Будзишова, подумав, сказала:

— Хорошо! Только и не думайте удрать! Я вас держу за рукав!

Актер как можно скорее покинул горячее место, таща за собой вцепившуюся в его рукав докторшу. Она кивком остановила проезжавшую мимо машину и затолкала в нее Валицкого, как тюк.

— Куда вы меня везете? — спросил он с зубовным скрежетом.

— Не ваше дело!

Спустя какое-то время пан Валицки предстал перед судом, на котором председательствовала бабка. Панна Станислава смотрела на него со страхом, а обе шляпки — с отвращением и с победной улыбкой. Докторша была прокурором.

Рассмотрение дела оказалось коротким. Пану Балицкому на мгновение показалось, что он находится на сцене перед многочисленными зрителями. Он изничтожил взглядом обе шляпки, на бабку посмотрел с любопытством, с большой симпатией — на панну Станиславу, и черным взглядом — на пани Будзишову. Когда та сухим, как перец, голосом объяснила ему, за что его арестовали, он рассказал все.

— Эти пани,— говорил он, указывая левым глазом на зеленую шляпку, а правым — на красную,— оставили ребенка без опеки, и мне пришлось им заняться.

— Ах, так? — глухо сказала Будзишова.

— Это недоразумение! — смущенно шепнули шляпки.

— Вы, наверное, очень заняты,— вмешалась бабка.— Благодарю вас за помощь в поисках, но мы не можем ею злоупотреблять. До свидания!

Обе шляпки отступили, пренебрежительно улыбаясь.

— Говорите дальше! — поторопила Будзишова.

Валицки живописно рассказал о молоке и о замазанном адресе, о вдумчивом анализе и о несравненной сообразительности своего друга.

— Мы прочитали адрес с большим трудом, потому что там осталось только несколько букв. Вы должны признать, что мой приятель в некотором смысле гений.

— Ваш приятель — кретин,— поправила его Будзишова. — Наделали вы делов, каких свет не видал. Кто этот пан Ольшовски?

— Бели вы читали отечественную литературу,— ответил Валицки твердо и с гордостью,— вы бы знали, что это — знаменитый писатель и драматург. Однако же трудно требовать от таких, кто пишет важные документы химическим карандашом...

На счастье, вмешалась бабка и потушила пожар.

— Дорогой мой, — сказала она. — Вы благородный человек, хотя и делаете такие мины, словно едите детей сырыми. Произошло небольшое недоразумение, но вы в нем не виноваты... Мы все тут виноваты, но вы — меньше всех. Ребенка мы заберем, а вы, может быть, время от времени будете навещать нас, чтобы увидеть Басю. Может, даже сегодня вы останетесь на обед... Хорошо?

— Смотря на какой обед, — ответил актер мрачно.— Я люблю жирные блюда. И люблю, чтобы было тихо! — добавил он грозно, поглядев на докторшу.

Пани Будзишова, однако, была так счастлива, что ослабела. Она даже пыталась улыбнуться Валицкому.

— Кто бы мог подумать! — с милой улыбкой сказала она.— Морда злодейская, а сердце доброе!

— Вы мне очень нравитесь! — быстро сказала бабка, услышав легкий скрежет зубов.

Валицки посмотрел на нее с подозрением и неожиданно спросил:

— Вы не издеваетесь надо мной?

— Боже сохрани! — горячо молвила пани Таньска.— Вы так похожи на моего покойного мужа.

Будзишова прервала эти милые разговоры взмахом руки.

— Одно меня удивляет,— сказала она в задумчивости.— Неужели этот пан Ольшовски не читает газет? Неужели он не видел фотографии Баси?

— Может быть,— сказал Валицки мрачно.— Литератор читает только то, что о нем пишут.

— В этом что-то есть...— сказала докторша сама себе.

Вдруг она обратилась к Валицкому:

— А вы случайно не выдумали все это?

Пан Валицки резко обернулся, словно ища какой-нибудь тяжелый предмет, чтобы зашибить жуткое создание. Ничего подходящего поблизости не оказалось, только фортепьяно, и он издал такой страшный звук, что бабка попятилась вместе со своим креслом.

Новый Соломонов суд

Валицки стоял перед Шотом и ввинчивал в него взгляд, подобный штопору. В этом взгляде была бездна презрения.

— Из-за тебя,— говорил он,— мне чуть не свернули шею. Из-за тебя я стал посмешищем публики. Из-за тебя меня унижали. Ты Шерлок Холмс несчастный, ты детектив недоразвитый, дубина стоеросовая! Недаром стыд сжигает твою болванскую душу. Что ты прочитал на картонке?

— То, что было на ней написано,— ответил Шот самонадеянно,— «Станислав Ольшовски, Хмельна, 15».

— Ты прочитал «Станислав»? А знаешь, что это было, гамадрил ты африканский? Там было написано: «Станиславе».

— Не может быть!

— Теперь дальше. Ты прочитал «Ольшовски». Я тогда неглупо у тебя спросил, нет ли там еще чего-нибудь после «и». Я два раза спрашивал...

— Неправда! Только раз!

— Ты сказал, что ничего нет, а там что-то было. Были две буквы — «ой». А все вместе — «Панне Станиславе Ольшаньской». Ты коварно изуродовал красивую и милую женщину. А улица вовсе не была Хмельной, а была Зельной.

— Ну и дела! — удивился Шот.

Он еще больше удивился, когда Валицки рассказал ему все в деталях.

— И что теперь будет? — спросил он.

— Будет то, что должно быть. Дамская армия предпримет сегодня наступление на Ольшовского и отберет у него девочку. Генерал в этом наступлении бабушка, которую зовут Барбара, а я сомневаюсь, что ты знаешь, недокрещенный язычник, о том, что святая Барбара — это покровительница тяжелой артиллерии. Ольшовскому будет горячо!

— А если,— спросил Шот неуверенно,— он не захочет отдать ребенка? Я слышал, что он от нее совсем одурел.

— Не отдаст? Трем женщинам? - засмеялся Балицкий.— Одна из них схватила меня за шиворот, и я думал, что у меня позвоночник хрустнет, как спичка.

Шот задумался.

— Знаешь что, Антось? — сказал он с сомнением.—Я побегу к Ольшовскому.

— Зачем?

— Предупрежу его... Это хороший человек. Ну, и обещал мне роль... Ты не пойдешь?

— Никогда! — зарычал Валицки.— С меня хватит! Ты не знаешь докторшу.

Шот крутнулся на месте и исчез.

Легче было попасть в осажденную крепость, чем в квартиру Ольшовского. Ворота охраняла Валентова. Один взляд на ее рыцарскую фигуру пробудил бы в каждом историке смелую мысль, что Троя не была бы разрушена, если бы взамен древних героев ее ворота стерегла ожесточенная, стоокая пани Валентова. Муха не могла пролететь незамеченной. Расторопная женщина подозрительно смотрела даже на почтальона, определяя, не агрессор ли это, хитро переодетый. Неудивительно поэтому, что Шота она встретила взглядом, обжигающим, как крапива. Только когда Шот поклялся, что он свой и пришел с подмогой, Валентова, после совещания с паном Ольшовским, неохотно впустила его в крепость.

— Скоро придут! — шепнул Шот пану Ольшовскому.

Он объяснил, как из панны Ольшаньской он ошибочно сконструировал пана Ольшовского, предупредил о нашествии пани Таньской и пани Будзишовой.

— Это меня не касается! — возбужденно отвечал пан Ольшовски.— Пусть докажут, что на картонке был написан адрес той пани.

— Докторша подтвердит,— заметил Шот.

Ольшовски знал, что его права на ребенка, основанные на ошибке, равны нулю; разум рассудительно говорил ему, что делать нечего, и Басю придется отдать, но сердце решительно восставало. Ольшовски привязался к этой золотой девочке и дрожал при мысли, что ее у него отберут.

— Бася — круглая сирота,— усердно утешал он себя,— а какая-то там панна Станислава Ольшаньска не приходится ей родней. У нее нет никаких прав на девочку... Правда, мать Баси просила ее об опеке, но это утверждает только жена доктора... Нет никакого документа, подтверждающего это несомненно. Хо, хо! Так легко это у них не получится! Буду бороться! Буду бороться! — воскликнул он громко, посмотрев на Басю, развеселившуюся и счастливую.

Девочка чувствовала себя в этом доме как на седьмом небе. За ней ухаживали, как за принцессой, все было по первому ее требованию. Ей приносили кукол и книжки с картинками, сласти и разные мелочи. Самые фантастические пожелания исполнялись с радостью. Когда она громко и с восторгом поприветствовала какую-то дворняжку, встреченную на улице, «дядя» уже на следующий день купил ей собачку, маленького фокстерьера, носящего странное имя Кибиц. Это было создание понятливое и отмеченное сумасбродством радости. Его сообразительность подсказала ему, что единственное важное существо в этом доме — Бася; что пан Ольшовски находится у нее под каблуком, а с Михасем можно не слишком считаться. Поэтому он поклялся Басе в любви, уважении и послушании без границ, а кроме этого, в готовности вступить для ее защиты в борьбу не на жизнь, а на смерть с самым могущественным врагом. А так как ни один могущественный враг до сих пор не объявился, Кибиц поддерживал в себе рыцарский дух, визгливо облаивая шкаф и печь. При каждом звуке он взъерошивал шерсть на загривке, чтобы таким способом перепугать весь белый свет. Это не производило ни малейшего впечатления на Басю, которая тормошила песика на все лады, но ей позволялось все. В ее честь Кибиц иногда танцевал замечательный танец хвоста, крутился колесом, пытаясь ухватить себя за это коротко обрубленное собачье украшение. Лай собаки и радостный голосок Баси создавали абсолютно иерихонскую атмосферу, аж стены дрожали. Кибиц ходил за ней как тень, и в этом было много любви, но немало и расчета, потому что очень часто случалось, что у Баси в ручке была шоколадка. Очень быстро Кибиц умел эту шоколадку выпросить самым возмутительным способом. Пес обещал в ближайшем будущем вырасти в знаменитого преступника. А пока он упражнялся в своем ремесле, раздирая пуховые подушки, грызя ковры и тапочки. Надо справедливо признать, что по просьбе Баси он терзал ее кукол, потому что оба хотели знать, что у тех внутри. Таким образом каждая кукла страдала «разодранием живота».

Счастье Баси в этих условиях было полным и абсолютным. День был полон смеха и радости, а заканчивался долгой и чрезвычайно сложной церемонией отхода ко сну. Только «дядя» обладал привилегией укладывать принцессу спать. Он должен был сидеть возле и держать ее ручку в своей руке, ласково что-то говоря и обещая назавтра крупные, никогда до тех пор не виданные, замечательные приключения. Когда Бася милостиво засыпала, пан Ольшовски отходил на цыпочках, а на карауле оставался Кибиц, готовый поднять страшный шум, если бы кто приблизился к его маленькой хозяйке.

В светлую, незамутненную радость этой жизни закралось что-то грозное, потому что уже несколько дней, как дядя Ольшовски потерял всякую охоту играть. Михась тихо сидит в кухне, что тоже странно. Один Кибиц машет коротким хвостом на все таинственные проблемы этого мира и, как всегда, ища приключений, окунул носик в чернильницу пана Ольшовского, отчего Бася чуть не лопнула со смеху. Она, конечно, удивлена, отчего дядю это совсем не веселит. К нему пришел какой-то пан, которого Бася смутно припоминала, и оба о чем-то оживленно, вполголоса разговаривают. А так как это ужасная бестактность с их стороны, Бася попыталась обидеться, а Кибиц визгливо давал понять всем присутствующим, что некрасиво таинственно перешептываться, когда в обществе находится дама.

Вдруг пан Ольшовски схватил Басю на руки, поднял ее вверх и прижал к себе.

— Басенька! — говорит он.— Ты очень любишь дядю?

Нежное сердце Баси не может долго хранить обиду, и девочка прижалась к своему любимейшему дяде и так его обняла, что у этого взрослого пана какая-то влага выступила из глаз.

— Я не отдам тебя, не отдам тебя, маленькая! — горячо шептал пан Ольшовски.

В эту минуту он испуганно посмотрел в сторону дверей. Оба начали вслушиваться.

На лестнице стоял какой-то необычный шум и гвалт. Сначала загремел могучий голос Валентовой, как грохот басистой пушки. Ему отвечали три голоса, несколько более тонкие, но скорострельные. Сначала они звучали каждый по отдельности, потом связались воедино и сплелись в нестройный хор. Снова хриплый бас накрыл их и заглушил, словно бы кто-то положил тяжелый камень на брызжущий многочисленными струями фонтан, но напор голосов был таким сильным, что соло расторопной пани Валентовой начало слабеть, как замирающее эхо. Шум не прекращался.

— Пришли! — простонал Ольшовски.

— Кто пришел? — спросила Бася с внезапным интересом.

— Слушай, Басенька... Это за тобой пришли... Ты не понимаешь, но все равно... Скажи мне только... Подумай и скажи: ты хочешь уйти от дяди?

— Не хочу! — энергично заявила девочка.

— Бася, пойми: если тебя спросят, хочешь ли ты уйти, что ты скажешь?

Девочка долго разгрызала этот вопрос, как горькую шоколадку и, не зная, что на него ответить, начала целовать пана Ольшовского.

— И я должен отдать этого ребенка? — воскликнул он.— Вы видите, как она меня любит?

— Вижу,— тихо ответил Шот.— Но ее никто не спросит...

В эту минуту в комнату вскользнул бледный от волнения Михась, который стоял на страже на дальнем пограничье.

— Они уже под дверью,— сообщил он шепотом.— Валентова сдалась, потому что их три. С тремя бабами не справишься. Что делать?

— Возьми Басю, спрячься с ней в кабинете и ни звука... Нет! Погоди! Я теряю голову, пан Шот... Вы идите с ребенком, а он будет охранять двери.

— Вы хотите обороняться? — возбужденно спросил Шот.

— А что? Буду обороняться! — воскликнул Ольшовски.— Ведь это нападение!

— Не смею советовать, пан писатель, но, может, лучше, если все обойдется без скандала. Скандал не поможет, а судебным путем, может, удастся что-то спасти. О, звонят!

Он схватил Басю и исчез за дверями. Кибиц минуту колебался, кидаться ли ему на того, кто притаился за дверями, или принять участие в бегстве своей хозяйки. Однако за ней уже закрылась дверь, и никто не собирался ее открывать. Поэтому пес завыл протяжным и душераздирающим воем, жалобным и полным невыразимой обиды. А в дверь забарабанили изо всей силы.

— Они разнесут двери! — шепнул Михась в ужасе.

Пан Ольшовски, поняв, что во многом прав был Шот, советуя избежать громкого скандала, на минуту задумался, а потом решительно приказал:

— Открой.

Михал, как верный солдат, делящий горечь поражения со своим командиром, с опущенной головой пошел выполнять приказ.

Через открытые ворота крепости ворвалась буря: первой быстрыми шажками семенила бабка, командир отделения,— по ее возрасту и положению ей принадлежала эта честь. За ней твердым шагом маршировала пани Будзишова. Когда-то говорили, что трава не вырастет там, куда поставит копыто татарский конь. Если бы на полу могла расти трава, плохо бы ей пришлось после марша пани Будзишовой. Панна Станислава шла в арьергарде, самая тихая из всех и словно бы перепуганная.

Ольшовски стоял посреди комнаты, внешне спокойный, но с бурей в сердце. Как человек галантный даже по отношению к врагу, он склонился в поклоне и произнес тоном, правда, не очень приветливым, но полным почтения:

— Приветствую вас! Правда, я удивлен...

— Хорошо вы нас встречаете,— язвительно сказала бабка. — Сначала какая-то кошмарная ведьма нападает на нас в воротах с метлой в руках, а потом нас заставляют ждать под дверями. А теперь вы науськали эту дворнягу, чтобы она выла.

— Михась, забери собаку! — крикнул Ольшовски.— Чем могу быть полезен? Не скрою, я несколько удивлен вашим визитом.

— Так, так! — крикнула Будзишова.— Это сладкое повидло вы можете оставить при

себе. Говорите быстро: где ребенок?

— Бася у меня,—твердо ответил Ольшовски.— И останется у меня!

Жена доктора хотела завопить, но задохнулась от возмущения. Она только вознесла обе руки вверх в знак безмерного негодования и посмотрела на бабку. Пани Таньска долго присматривалась к Ольшовскому и спокойно сказала:

— Об этом мы еще поговорим, но сидя. Вы ведь позволите сесть старой бабусе, раз уж вам не удалось сжить ее со свету при помощи ведьмы с метлой?

Ольшовски поскорее придвинул ей стул.

— Почему вы хотите оставить у себя девочку? — спросила пани Таньска.

— Потому, что я ее люблю! — энергично ответил знаменитый писатель.

— Вы ее любите? Это очень хорошо... Не каждый мужчина — чудовище, иногда попадаются и такие, как вы. Но, впрочем, что с того? Ребенок попал к вам по ошибке...

— Я об этом не знаю. Вот, пожалуйста, это картонка...

— Я ее писала! — закричала Будзишова, обретя голос.

— Может быть, но на этой картонке четко написан мой адрес.

— Не валяйте дурака,— сказала докторша.— И вы знаете, и мы знаем, каким образом слово «Ольшаньска» было переделано на «Ольшовски». Бабушка, скажите ему!

— Я говорю вам,— сказала бабушка,— что если эта дворняга не перестанет выть за дверью, будет плохо. Кроме этого, я думаю, что вы — разумный человек. Вы, кажется, пишете книги. Правда, я ни одной из этих книг не читала, мне ведь семьдесят лет, и этих ваших новомодных фокусов-покусов я не понимаю, но ведь чтобы написать самую глупую книжку, нужно иметь немного смазки в голове. Моя внучка,— сказала она, указывая клюкой на панну Станиславу, — рассказывала, что ваши книжки очень интересные.

— Но, бабушка...

— Говорила, не отпирайся. Я об этом для того говорю, что, если вы можете писать умные книжки, то у вас хватит ума, чтобы отдать ребенка, который вам не принадлежит. Басю поручили моей внучке.

Пан Ольшовски быстро взглянул на красивую девушку, которая кивнула головой, чтобы подтвердить, что из уст ее бабушки течет сладчайший мед правды.

— Эта девочка,— сказала она тихо,— дочка моей самой верной подруги, и только на мне лежит обязанность ее опекать. Не сопротивляйтесь, пожалуйста. Я тронута вашей привязанностью к Басе, но вы сами должны признать, что, как мужчина, вы не сможете ее воспитать...

— Научит ее курить сигары и пить водку! — иронически вставила пани Будзишова.— А когда ему надоест эта игрушка, выбросит ее на мороз.

Ольшовски посмотрел на нее мрачно и поскорее обратился к панне Станиславе.

— Воспитанием ребенка займется моя тетка,— сказал он спокойно.— Вы можете быть уверенной, что ребенку нигде не будет лучше, чем у меня.

Пани Таньска стукнула клюкой в пол.

— Значит, вы не отдадите ребенка?

— Не могу, уважаемая пани.

— Да? — крикнула докторша. И, набрав в легкие воздуха, издала могучий вопль: — Бася! Бася! Иди сюда! Тетя пришла!

Ей отвечал писк за дверями. Прежде чем Шот, прислушивавшийся к отголоскам бури, успел удержать девочку, Бася толкнула двери и стала в них, сильно заинтересованная.

— Вот она! — закричала докторша и протянула к ней руки.— О, Басенька!

Может, голос Будзишовой был слишком громким и слишком грубым, может, присутствие незнакомых людей перепугало Басю — этого никто не знает. Бася быстро подбежала к Ольшовскому и спряталась в его объятиях.

— Вот это — ответ Баси! — воскликнул Ольшовски.

— Ты не узнаёшь меня, деточка? — наисладчайшим голосом спросила Будзишова.— Это я, тетя!

Бася взглянула краешком глаза, не смогла отыскать в памяти образ этой странной пани, обняла ручкой своего заступника за шею и прижалась личиком к его лицу.

— Одурманил невинное дитя,— сказала докторша в отчаянии. — Нет другого выхода, надо идти в полицию.

Бабка не отвечала, с таинственной задумчивостью глядя на этого милого пана и на это хорошенькое дитя, доверчиво к нему прижимающееся.

— Чем вы ее кормите? — спросила она, ко всеобщему удивлению.

Ольшовски доброжелательно посмотрел на пани Таньску и начал быстро перечислять названия блюд.

— Слишком много сладкого, а вообще — хорошо,— заявила бабка.

— Я купил пособие по детскому питанию! — сказал Ольшовски. — Впрочем, Вален- това...

— Это та с метлой? Понимаю... Но вообще-то воспитание ребенка будет идти извилистой дорогой. В один прекрасный день эта пани с метлой накормит ребенка бараниной с капустой, и нужно будет вызывать врача. Подумайте о том, что будет дальше.

— Я уже говорил... Моя тетка...

— Она девица?

— Да.

— А откуда девица может знать что-то о воспитании детей?

— Если я хорошо понял, ваша внучка тоже девушка.

— Да, но я ее бабка! Я своей мелюзги вырастила семерых! — вскричала пани Таньска.— Выращу и этого жука.

Ольшовски понял, что в милостивом интересе почтенной матроны кроется немало хитрости. Она хотела оплести его паутиной и схватить Басю, как муху.

— Может быть,— сказал он хмуро,— Но я ребенка не отдам.

— Идемте в полицию! — закричала докторша.— Это сумасшедший! Бася, ты пойдешь с тетей?

— Не пойду! — заявила Бася из-за головы Ольшовского.

Три пани беспомощно переглянулись, наконец пани Таньска сказала:

— Вы позволите нам посовещаться в другой комнате?

Ольшовски остался с Басей на руках и прижал ее к своей груди. Потом позвал приглушенным голосом:

— Пан Шот!

— Она убежала от меня...— начал актер.

— Возьмите ее и стерегите лучше. Эти пани совещаются.

Он терпеливо ждал полчаса, вслушиваясь во встревоженные голоса дамского сейма.

Наконец двери открылись. Пани Таньска, заняв свое старое место, огласила официальным тоном:

— Пан Ольшовски! Это дело неприятное, а из-за вашего упрямства просто безвыходное. Вы не хотите отдавать ребенка, а мы должны его забрать. Мы могли бы, конечно, прибегнуть к помощи закона, и, как пани Будзишова правильно говорит, вы закончили бы свою жизнь в кандалах, на тюремной соломе. Мы бы так и поступили, если бы имели дело с грубияном. Я, однако, встала на вашу защиту, потому что меня взволновала ваша привязанность к ребенку.

— Спасибо,—буркнул Ольшовски;

— Не за что... Вы кажетесь порядочным человеком, хотя в той комнате пыль лежит по крайней мере недели две, а над печью паутина. Полиция тут не нужна. Будет скандал и больше болтовни, чем нужно. Актеры наделали дел, но отчего мы все должны стать посмешищем? Мы имеем формальное право на ребенка, а вы ссылаетесь на закон сердца. Вам не кажется, что это дело можно закончить полюбовно?

— Это как? — спросил Ольшовски с беспокойством.

— Через общественный суд. Пригласим двоих незаинтересованных людей, и пусть нас рассудят. Ведь это будет честно?

Ольшовски глубоко задумался. Он хорошо понимал, что эта рассудительная старушка говорит умные вещи и что его дело будет проиграно, если им займется закон. Ошибка всплывет, докторша принесет присягу, и все будет кончено: отберут у него Басю навсегда. Его сердечная привязанность и его любовь не растрогают закон, зато на общественный суд можно хоть как-то надеяться.

Он потер рукой лоб.

— Не упирайтесь,— услышал он возле себя тихий, глубоко взволнованный голос панны Станиславы.— Эта девочка и так несчастна, зачем ещё вносить в ее печальную жизнь несогласие, споры и бесплодную борьбу? Я вижу, какой вы добрый... Пусть вас Бог вознаградит за любовь к этой малышке... Может, удастся найти какой-то выход из этой невозможной ситуации...

— Вы слышите? — загремела Будзишова, тоже близкая к тому, чтобы расчувствоваться.— Сама мудрость говорит ее устами.

— Это у нее от меня,— скромно сказала бабушка.

— Ну так как, дорогой пан? — почти шепотом спросила панна Станислава.

Ольшовски был бледен и имел такое выражение лица, как будто прислушивался к голосам издалека.

— Хорошо! — сказал он коротко.

— Если бы не мои семьдесят лет, я бы в вас влюбилась! — заявила бабка.— Впрочем, вы мне очень напоминаете одного моего двоюродного брата, который упал с лошади и сломал себе шею. '

— Что я должен сделать? — нетерпеливо спросил Ольшовски.

— Пригласите одного из своих друзей и приходите с ним завтра в пять ко мне. Я приглашу кого-нибудь с нашей стороны. Хотя... Выдаете мне слово, что вы не спрячете и не увезете ребенка?

— Бабушка! — воскликнула панна Станислава.

Так

должно

было

закончиться

— Бабушка, пошли бегать,— предложила Бася пани Таньской.

— Деточка, ведь мне семьдесят лет! — сказала пани Таньска с горечью.

— Ну и что, что семьдесят лет! — бодро воскликнула Бася.

Бабка задумалась. На момент замерла, как Дафнис, превращенная в лавровое дерево, однако тут же глаза ее заблестели.

— А знаешь, ты права! — закричала пани Таньска и пустилась с Басей наперегонки.

Добежав до широкого дивана, она упала на него бездыханной, как тот гонец, который в один дух добежал от Марафона до Афин. Тот известный марафонец не свалился, правда, на диван, но все другие подробности в этом спортивном сравнении вполне совпадали.

Панна Станислава, привлеченная шумом, заломила руки, сплетя их восьмеркой.

— Бабушка, что вы тут вытворяете?

— Ничего не вытворяю... молодею! — заявила бабка громко.— Я еще. не такая старая, чтобы не побегать немножко.

— Но ведь вам семьдесят лет!

— Семьдесят? Может быть! И что с того? Бывали такие, что в моем возрасте скакали, как козочки...

Бася, услышав об этом, тут же захотела уговорить бабушку, чтобы та немедленно все это продемонстрировала, но в этот момент как раз вошел пан Ольшовски.

В этот день закончился очередной месяц пребывания Баси у панны Станиславы, и он явился «за своей посылкой». Сроки он соблюдал с точностью до часа. Мудрое соломоново решение двух необычайно рассудительных мужей, которые его приняли, оставалось в силе и ни разу с тех пор не подвергалось ревизии. Эта веселая история тянулась уже год, и дело обходилось без столкновений и без всяких неприятных сюрпризов. Ольшовски снискал горячую симпатию бабушки, которая, желая выразить эту симпатию как можно сердечней, неизменно обещала, что она прочитает все его книжки.

— Прочитаю их, дорогой, когда заболею. Когда я здорова, то жаль времени.

— Желаю Вам никогда их не прочитать! — смеялся Ольшовски.

— Очень разумно вы говорите! — отвечала бабушка.— И за это я вас люблю, и за то, что вы любите Басю. Вас эта девчонка еще не доняла? Нет? Удивительно! Я, когда она у нас, так устаю, как конь после скачек. Вчера я должна была лезть на комод, но, слава Богу, не на шкаф. А этот ваш проклятый пес выл от радости. У него в голове не все в порядке. Если не гавкает, то крадет. А вы знаете, кто вчера приходил к Басе? Этот старый актер Валицки. Очень милый человек, только горничная, которая открывала ему дверь, упала в обморок, потому что он такую рожу скорчил. Зачем он вытворяет со своей физиономией такие штучки? Я его тоже очень люблю. Я его оставила обедать, потому что Бася не хотела его отпускать. Спрашиваю, понравилась ли ему телятина. Он ничего не ответил, только заскрежетал зубами, а Бася вслед за ним. «Ну, тогда, может, соус удался?» — спрашиваю этого гамадрила. «Этим соусом хорошо заклеивать окна на зиму!» — ответил он голосом из живота. Страшно забавный тип...

Стася его обожает. Я бы еще что-то вам сказала, да боюсь, что вы проговоритесь. Мужчины — страшные сплетники... Женщина не выдаст тайну, если даже из нее будут ремни резать, но мужчины...

— Клянусь, что ничего не выдам! — сказал пан Ольшовски с улыбкой.

— Ну, тогда скажу... Стася обожает не только этого страшилу с разбойничьей мордой, но и вас!

— Не может быть!

— Может быть, а вы покраснели как рак. Наверное, вы этими своими книжками задурили девушке голову. Теперь понимаете, почему я боюсь их читать? У меня были двое... нет! Насколько я помню, у меня было трое мужей, только со счетом у меня все время не лады. Этого хватит! Почему вы смеетесь? Я еще могу забраться на комод, значит, могла бы еще раз выскочить замуж.

— Бабушка, выскочи! — крикнула Бася с энтузиазмом.

— Вы слышите? — смеялась Таньска.— Бог говорит устами младенца. Я и не знала, что это сокровище тут лазит.

Знаменитый писатель задумался, а пани Таньска вглядывалась в него напряженно, с жадным вниманием, как рыбак вглядывается в поплавок: клюнула рыба или не клюнула? Ведь пани Таньска, перворазрядный дипломат, строила свои потаенные планы.

Никто о них не знал, кроме кухарки, которая славилась серьезностью в отношении сердечных дел. Тупой человек, глядя на свежую вырезку, подумал бы, что это только вырезка; в ее же глазах она приобретала форму страдающего, кровоточащего сердца, которое несчастная любовь привела к гибели. На тайных совещаниях с пани Таньской она твердо заявила, что жизнь на два дома для Баси — это явный нонсенс и что панна Стася должна выйти за пана Ольшовского.

— Это ничего,— говорила она шепотом,— что у пана Ольшовского нет приличной работы и он должен писать книги. Если бы он немного походил и поискал, наверняка бы нашел какую-нибудь работу и тогда бы бросил свою писанину. Пускай бы он женился на нашей барышне, все бы на этом и кончилось. Мужчина он хороший, и усы у него такие красивые, как у того сержанта, которого у меня одна обезьяна со Злотой улицы отбила.

Я Бабушка тоже явно недооценивала художественную литературу, но пан Ольшовски очень ей нравился. На замыслы бабушки немало влиял и тот факт, что на приданом не надо менять метки — ведь инициалы Стаей и пана Ольшовского были одинаковыми.

Это тоже хороший знак. Поэтому, когда Бася была в ее доме, бабушка часто его приглашала, а он охотно принимал приглашения. Когда он похвалил какое-то блюдо, бабушка шепотом объяснила: '

— Это Стася готовила!

Панна Станислава, услышав это однажды, горячо запротестовала:

— Зачем вы, бабушка, рассказываете пану Ольшовскому такие вещи? Вы ведь знаете, что это не я делала, а Марцыся.

— Ну и что? Мне семьдесят лет, и я могла забыть. А впрочем, я знаю, что делаю... Хо- хо! Я стреляный воробей! Ты думаешь, что у мужчин есть сердце? Ерунда! Прежде всего у них есть желудок.

— Но что все это значит?

— Ничего, ничего... Почему все это должно обязательно что-то значить? — хихикала бабка, знаменитый дипломат. .

Талейран в юбке, она не заметила, что Бася внимательно прислушивается к ее совещаниям с тайным кухонным советником. Кто обращает внимание на карапуза, который возится с разбалованным псом?

В тот же день девочка переехала к пану Ольшовскому со всем своим движимым и недвижимым имуществом. Пребывание у человека, у которого можно было лазить по голове и делать с ним все, что только дамская душа пожелает, Бася считала приятными каникулами. С женщинами всегда труднее. Панна Станислава начала учить ее азбуке, а бабка приучала к домашним порядкам. У пана Ольшовского же царила золотая свобода.

Можно целый день хохотать и переворачивать весь дом вверх ногами. Мужчина вообще не в счет! Ему не мешает, если Михась возит Басю на ковре, а Кибиц, у которого нет более важных дел, обгрызает листья пальмы. Кроме того, в доме доброго дяденьки шла оживленная светская жизнь. Все время кто-то приходил, смеялся, болтал и уходил. Друзья пана очень милые люди. Каждый всегда что-нибудь приносил в кармане для принцессы Барбары, а один из них нарисовал Басю на картине, которую Кибиц отчаянно облаял. Удовольствий было множество. К самым большим относились походы с дяденькой в парки и езда на автомобиле, о чем всегда знала столица, потому что Кибиц, радуясь быстрой езде и потеряв от нее ту капельку ума, которой обладал, гавкал, как ненормальный, облаивая людей, дома, фонари.

Незабываемым для Баси днем было театральное представление. Ее немного огорчило, что Кибиц остался дома, но она быстро о нем забыла, увлеченная тем, что увидела. Она стояла возле пана Ольшовского, сидящего в первом ряду, перед самой сценой. На щеках у нее были красные пятна. В ярком свете появились радужные ангелы и так чудно пели, что, наверное, небо отворилось и было слышно, что там происходит. Прибежали пастушки и перекликались так смешно, что бока болели. Потом, когда занавес поднялся, пан Ольшовски шепнул:

— Теперь смотри, Басенька!

На троне сидел страшный царь Ирод и так вдруг зарычал, что все дети, как перепуганные цыплята, прижались к своим мамам. Жуткое это зрелище! Царь обводил зал страшным взглядом, будто бы искал, кого сожрать. Бася в ужасе попятилась й прижалась к пану Ольшовскому. Ведь этому злому царю достаточно руку протянуть — и он сцапает ее, как куренка. Басина душа начала искать какого-нибудь темного закоулка и, по вековому обычаю, ушла бы в пятки, если бы царь Ирод не заскрипел зубами. Он сделал это так громко, будто кто-то разгрыз горсть орехов. В темном зале пискнул перепуганный ребенок. А Ирод снова заскрежетал зубами так, что искры посыпались и закричал адским голосом: «Я — царь Ирод, могучий владыка всего света!» '

И тогда произошло нечто неслыханное!

Бася начала слушать как зачарованная, и вдруг на ее перепуганном личике появилась счастливая улыбка.

— Дядя! — пискнула она радостно.

Прежде чем пан Ольшовски успел ее поймать, она, как серна, пробежала по нескольким ступенькам, ведущим на сцену, и с криком бросилась в объятия удивленного Ирода. Жезл выпал из его кровавой руки, дикий взгляд стал глуповатым, а рот он широко открыл. Все дети в театре остолбенели, увидев этот пример сверхчеловеческой отваги, ведь Ирод одним движением челюстей может сожрать эту глупую девочку. Но страшный царь так обалдел, что забыл о своих обязанностях, и вместо того, чтобы сожрать невинное создание без соли и перца, завыл нечеловеческим голосом:

— Бася!

Поднялся ужасный шум и гвалт, когда девочка одним прыжком оказалась на коленях кровавого страшилы и радостно потянула его за черную кудрявую бороду, из-под которой, как из-за грозовой тучи, показалось пораженное лицо Валицкого, самого кровавого Ирода всех времен.

В газетах написали об этом происшествии, а Валицки целую неделю не показывался людям на глаза.

— Какой из тебя Ирод,— говорил ему приятель Шот.— Ты даже ребенка напугать не можешь.

— Она узнала меня по скрежету зубовному...— ответил Валицки печальным голосом.

Пан Ольшовски просил у него прощения и утешал.

— Даже я вас не узнал,— говорил он.— Но этот ребенок так вас любит, что узнал бы вас, если бы вы даже переоделись дьяволом. Вы прекрасный актер, а Бася — несносная девчонка.

— Вчера несколько ребятишек чуть не упали в обморок в зале! — с гордостью сказал Валицки.

Бася, которой пан Ольшовски объяснил, что нельзя царя Ирода дергать за бороду, покрыла лицо актера поцелуями, причем ей смутно казалось, что она целует одежную щетку. Губитель невинных душ просветлел и обещал, что отныне будет добрым и перестанет пугать детишек.

Бабушка Таньска так смеялась над этим скандалом, что кухарке пришлось ее крепко держать, чтобы она не лопнула. Придя, однако, в себя, она дала пану Ольшовскому несколько спасительных советов.

— Для чего вы ее повели в театр? Что за идея? Я была в театре в первый раз, когда достигла совершеннолетия, и то упала в обморок, когда на сцене какой-то дикий негр задушил свою бедную жену.

— Отелло!—засмеялся пан Ольшовски.

— А, так вы знаете эту пьесу? — удивилась бабушка, глядя на него с уважением.— Я думала, что все уже забыли о ней, ведь это было пятьдесят лет назад. Если бы ее теперь играли, этот Валицки не только задушил бы невинную женщину, но еще для верности перерезал бы ей горло перочинным ножиком. Я пригласила его в воскресенье на обед, но с условием, чтобы он пришел с приклеенной бородой. А вы знаете, что мне этот Ирод ответил? Говорит: «Это лишнее. У вас и без того можно часто найти волос в супе». Такой негодник! Приходите тоже, будет индюшка. Родители Стасе прислали... Наверное, подохла, потому что сейчас на них пришла какая-то холера, но кто не знает, тот съест.

Но пан Ольшовски, однако, не поел индюшки, а Валицки не прицепил себе искусственную бороду, потому что случилось несчастье.

В пятницу вечером в квартире пани Таньской зазвонил телефон.

— Бася заболела! — сдавленным голосом сказал пан Ольшовски. — Пусть панна Станислава... .

— Уже едем! — воскликнула бабушка, не дав ему закончить.

Пан Ольшовски был в ужасе и с беспокойством смотрел на врача, склонившегося над Басей.

— Воспаление легких,— шепнул врач спустя минуту.

— О, Боже! — простонала панна Станислава. / Бабка насупилась. Посмотрела на врача и спросила грозно, хотя и шепотом:

— А вы хороший врач?

Тот посмотрел на нее с большим удивлением.

— Мне кажется, уважаемая пани...

— Потому что если вы не справитесь, я приглашу еще двоих, троих...

— Думаю, что меня одного достаточно, если, однако, уважаемая пани...

— Оставьте уж эту «уважаемую пани»... Не сердитесь. Я говорю глупости со страху, ведь мне семьдесят лет. Это опасно?

— Не скрою...

Пани Таньска пришла в отчаяние и лишилась сил.

— Пан доктор...— проговорила она бесцветным, усталым шепотом.— Спасите ребенка. Это сирота. И единственное наше утешение. Бог вам заплатит... Ну и я тоже! Спасите ее!

— Я сделаю все, что в человеческих силах,— ответил взволнованный врач.— Бедный ребенок!

Он с сочувствием посмотрел на перепуганные лица и ободряюще улыбнулся каждому из троих.

— Я в вашем распоряжении,— сказал он.— Приду в любое время дня й ночи.

Потом он провел долгое совещание с бабкой в соседней комнате.

Ребенка невозможно было перенести к пани Таньской, и дом Ольшовского превратился в госпиталь, во главе которого встала она. После короткого мгновения слабости к ней вернулась ее трезвая энергия. Юлий Цезарь в наистрашнейшей битве не командовал гениальнее, чем она. Семь потов сходило с Михася, а панна Станислава и Ольшовски напоминали негров наичернейшего рабовладельческого периода. Деловитая старушка боролась за жизнь ребенка с бешеной страстью. Если бы она могла своими глазами увидеть приближающуюся смерть, она бы пересчитала той все кости. Несколько ночей она не сомкнула глаз, прислушиваясь к каждому шелесту и каждому самому тихому вздоху.

— Вы тут не нужны! — сказала она панне Стасе и Ольшовскому.

Они тоже все время бодрствовали. У панны Стаей под глазами были темные круги от бессонницы, а Ольшовски, молчаливый и мрачный, не знал, куда себя девать. Теперь он понял, как сильно полюбил этого ребенка. Он не мог ни читать, ни писать. Смотрел нежным взглядом на беззащитного птенца, над которым кружила смерть, остроглазый ястреб. Иногда он на часок выскакивал, чтобы забежать к Балицкому, Шоту и своим приятелям. Бабушке он целовал руки и молча прижимал их к своей груди.

Пришла такая ночь, когда смерть пребывала в нерешительности: уйти или остаться? В комнате Баси бодрствовала пани Таньска с врачом. Ольшовски сидел в кабинете с панной Станиславой. Оба молчали, с испугом глядя друг другу в глаза всякий раз, когда | слышали какой-нибудь шум.

Перед рассветом бабушка появилась в дверях. Глаза ее сияли.

— Спасена! — объявила она с каким-то радостным стоном.

Ольшовски на мгновение замер, словно бы не мог двинуться с места, потом, неожиданно вскочив, схватил удивленную бабку в объятия и начал ее целовать. Он смеялся,

хотя в глазах его стояли слезы.

— Ох, бабушка, бабушка! — бормотал он, задыхаясь.

Пани Таньска, смеясь, пыталась вырваться из его объятий.

— Перестаньте же целовать старую бабу! Правда, я хороша собой, но уж хватит! Хватит! Идите к чертям!

Бабушка начала отсыпаться за все ночи, оставив на посту свою верную гвардию. Панна Стася сидела возле Баси днем, Ольшовски с медсестрой — ночью. Умный, как всякий проходимец, Кибиц, до сих пор осовелый и скучный, изгнанный на кухню, понял, что уже можно радостно завыть, и его допустили к девочке. Прежде чем его успели удержать, он в сумасшедшем приступе радости облизал ей нос и щеку, бледную, как облачко. Сброшенный с кровати, он исполнил замечательный танец хвоста, очень изысканный и разнообразный.

Бася постепенно поправлялась и е любопытством вновь изучала мир. На ее губах расцвела, как крокус, улыбка. ;\

— Она быстро поправится, раз много болтает,— заявила бабка.— Настоящая женщина должна наверстать все невысказанное.

Потом начал приходить «дядя Ирод» — Валицки, чтобы и панна Стася, и Ольшовски могли отдохнуть. Он устраивал целые представления, вращал глазами, двигал ушами и волосами, а зубами скрипел так замечательно, что Бася плакала от радости.

Однажды все трое вернулись с обеда у пани Таньской.

— Что там происходит? - спросила бабка в передней.

Из комнаты Баси долетали отзвуки грозы: было слышно, как грохочет гром и свистит ветер. Кроме этого, доносилось рычание льва и протяжный вой волка.

— Это Валицки! — шепнул пан Ольшовски.

— Ребенок умрет со страху! — крикнула бабка.

— Послушайте...—сказала панна Стася.

— Еще, еще! — кричала Бася.— Это очень смешно!

Валицки отдышался и снова начал:

— Смотри, девочка! Сейчас будет из «Короля Лира». Великий монолог. А то было из «Гамлета».

Раздался жалобный стон, а слова закапали, как слезы величиной с мельничные жернова.

Когда они вошли, старый актер подозрительно посмотрел на них, запыхавшийся и красный.

— Вы бы были отличной нянькой,— сердечно сказала панна Стася.— Бася такая веселая.

— У людоедов он бы сделал карьеру,— буркнула бабка.

Однако она улыбнулась благородному актеру.

— Пан Антони,— сказала она.— Приходите ко мне завтра, будут пончики.

— У меня нет пушки,- глухо отозвался Валицки.- А пончики у вас похожи на пушечные ядра. Но прийти могу...— добавил он со смертельной печалью.— Мне все равно от чего я умру... '

В этот вечер солнце заходило так ярко, словно хотело согреть покрытую снегом землю.

Бабка отправилась домой, в первый раз точно зная, куда она торопится. Панна Стася

села по одну сторону Басиной кроватки, а Ольшовский - по другую. Было очень тихо и уютно. Кибиц в глубокой задумчивости размышлял возле теплой печки о важных собачьих делах.

— Как ты себя чувствуешь, Басенька? — ласково спросил Ольшовски.

— Как бык! — ответила Бася.

— Что такое? Кто тебя этому научил?

— Дядя Ирод. А что? А про тетю Стасею он говорит, что она забойная девица. Это ужасно смешно! А еще он говорил, что хотел бы посмотреть на того черта, который справится с бабушкой.

Ольшовски посмотрел на панну Станиславу:

— Вы слышите, что этот негодник болтает при ребенке?

Панна Станислава мило улыбнулась:

— Не обижаюсь на «забойную девицу»... Ну что, будешь спать, маленькая? «Маленькая» вовсе не хотела спать, потому что над чем-то размышляла. Она очень серьезно смотрела то на дядю, то на тетю, и казалось, вот-вот вспомнит что-то очень важное. Наконец она положила одну ручку на руку Ольшовского, другую - на руку панны Станиславы и тихонько сказала:

— Тетя Стася!

— Что, Басенька?

— Я тебе что-то скажу. Почему ты на нем не женишься?

— На ком? — сдавленным голосом вскрикнула панна Стася.

— На нем... На дяде... Я же говорю тебе: женись!

Сделалось так тихо, что был слышен стук чьего-то сердца.

Пан Ольшовски странно побледнел и легко, нежно положил свою руку на руку панны Станиславы.

— Я всегда делаю то,— сказал он взволнованно,— что велит Бася.

— Я тоже...—прошептала девушка.

— Ну, тогда я уже буду спать! - заявила Бася.

Ой,

Бася,

Басенька!

Панна Барбара Бзовска официально стала приемной дочерью Олыиовских, которые любили ее так же, как и появившегося на божий свет к радости бабушки Таньской собственного сына. Пани Таньска не смогла до сих пор прочитать книг прославленного мужа своей внучки, потому что здоровье служило ей неизменно. Могучим сердцем бабки можно было бы забивать гвозди в стенку, как железным молотком. Она жила в большой дружбе со старым актером Балицким, внимательно следя, однако, чтобы ее любимый правнучек, Тадик, не увидел его мрачной физиономии вблизи.

— Не подходите к ребенку,— говорила она сердечно.— При виде такой злодейской рожи у мальчика могут быть судороги, а может и язык отняться от страха.

— Вы тоже должны надевать маску, когда берете его на руки, — отвечал Балицкий.

— Правильно,— отвечала бабка — Но ко мне он уже привык. Как вам не стыдно выглядеть как привидение? Разве это лицо? Это катастрофа. Вы придете завтра на обед?

— Лучше я пойду на кладбище, там веселее. А что будет на обед?

Бася приходила к бабушке каждый день и должна была давать подробный отчет о том, что было в школе. Пани Таньска жадно слушала, чмокая от удивления.

— И всему этому вас учат? И ты это все понимаешь? И голова у тебя от этого не болит? Страшные вещи сейчас делают с женщинами... Меня столько не учили. Мне старались объяснить, что Земля круглая, но я тебе скажу по секрету, что я до сих пор в это не верю. А что делает Тадя?

— Кричит! — смеялась Бася.— Кричит и таскает Кибица за хвост.

— А что дядя?

— Дядя кричит на Тадю, что он кричит, а тетя кричит на дядю, что он кричит на Тадю. Вы, бабушка, тоже могли бы прийти, чтобы накричать на тетю, потому что дядя кричит, что не может писать, а он как раз сейчас пишет новую книжку.

— О чем снова?

— О любви! — с восторгом воскликнула Бася.— Никто в мире не умеет так писать о любви, как дядя Ольшовски.

— А откуда ты, сопливая, можешь об этом знать? — удивилась бабка.

— Я? Бабушка, золотая моя, мне ведь пятнадцать лет!

— А мне восемьдесят... Марцыся! Сколько мне точно лет?

— Откуда я знаю? — отвечала Марцыся, пожимая плечами. — Наверное, сто...

— Скройся ты, несчастное создание! Мне восемьдесят, и долго еще будет столько. Слышишь? А о любви я ничего не знаю.

— Дядя говорил,— смеялась Бася,— что пан Валицки в вас влюблен.

— Валицки? Это возможно. Он все время закатывает глаза и так вздыхает, словно у него терновник в желудке. Иногда он на меня так смотрит, будто хочет перерезать мне горло, а сейчас мне понятно, что это от любви.

— А весь наш класс,— открывала тайну Бася,— влюблен в дядю Ольшовского.

— Хо-хо! Ну, а ты в кого?

Бася превратилась в малиновый пион.

— Я? — сказала она с невинной рожицей — Я еще не знаю, потому что не уверена. Не могу выбрать, потому что их двое...

— Двое? — с внезапным интересом спросила бабка.— Ты морочишь голову двоим сразу? Сумасшедшая девчонка...

— Это не я им морочу, это они... Один — это Юлек, он почти гениальный, потому что умеет ремонтировать приемники и электрические звонки, а другой — Зыгмунт, который пишет стихи. Дядя читал...

— И что сказал?

— Немного грубо. Он сказал, что Зыгмунт не пишет стихи, а привязывает рифмам козьи хвосты. А ведь это в самом деле замечательные стихи... Замечательные! Все про меня! Я это вам говорю по большому секрету... Не говорите ничего тете, бабушка.

— Ничего не скажу, но двое — это слишком много. Могла бы одного уступить Марцысе, от нее как раз сбежал тридцать шестой жених.

— Э, вы шутите, а у меня сердце кровью истекает. Бабушка! Они друг друга ненавидят! Может случиться какое-нибудь несчастье. Юлек, тот, который любит радио, сказал, что из «этого виршеплета» он выпустит дух. А он очень сильный, а Зыгмунт очень хрупкий, потому что каждый поэт должен быть худеньким. Я недавно всю ночь не могла заснуть, потому что получила от Юлека письмо. Он мне пишет: «Выбирай, потому что черная кровь прольется!»

— И пролилась?

— Еще нет... Но я говорю, что может случиться что-то страшное, потому что настоящей любви без несчастья не бывает. В последней повести дяди двое умерли от любви, поэтому та повесть такая интересная. Весь наш класс плакал!

— И что сказали на это учительницы?

— Тоже страшно плакали.

— Какая-то удивительная школа,— сказала бабушка с сомнением.

— Другой такой нет на свете! — воскликнула Бася в восторге. — А меня все уважают, потому что я ближе всех к дяде. Вы не представляете себе, сколько его фотографий в нашем классе.

— Откуда?

— Везде продают дядю по пятьдесят грошей, а если покупаешь дюжину, то по тридцать.

— Это слишком дешево,— сказала бабка.— Кило телятины стоит столько же, сколько дюжина знаменитых писателей. Впрочем, правильно. Ну-ну. Значит, дядя такая знаменитость... Смотрите-ка...

— Вы ведь об этом знаете.

— Знаю из вашей болтовни, а я привыкла верить своим суждениям. Надо мне, в конце концов, прочитать его книжки. Сколько их всего?

— Не знаю, наверное, больше двадцати.

— Двадцати? Нет, столько я не одолею. Я одну книжку читаю целый год. А он во всех книгах пишет о любви?

— Конечно! О чем еще стоит писать?

Басины подружки с должным уважением слушали ее рассказы о том, как и когда пишет знаменитый литератор. Она должна была рассказывать им обо всем. Делала она это с гордостью. Ей казалось, что и на нее падает один лучик его большой славы. Басе очень нравилось, что каждое слово о дяде одноклассницы слушают раскрыв рот. Нужно было как-то отблагодарить их.

С некоторых пор пан Ольшовски, садясь за работу, начинал с большого скандала.

— Куда девалась моя ручка?

Известно, что солдат не может стрелять, если у него нет ружья, а писатель без ручки не может писать — пальцем, что ли?

Начинались поиски ручки.

— Может, Тадя куда-нибудь девал? — спрашивала пани Ольшовска, сама не веря в свои слова.

— Тадя не залезет на стол! — кричал пан Ольшовски.

Кухарка не пользовалась ручкой, потому что была неграмотной, а любовные письма за нее писал один студент с пятого этажа.

— Может. Кибиц?..— робко подсказала Бася.

— Кибиц. С какой стати Кибиц? Может, он стихи стал писать на старости лет?

Долго искали орудие труда знаменитого писателя, однако оно как сквозь землю провалилось. И это не раз, три новые ручки тоже три раза провалились. Еще большим изумлением переполнило пана Ольшовского открытие, что черная кровь, котооую люди скучно называют чернилами, у него в чернильнице постоянно убывает. Можно было с большой натяжкой обвинить Кибица, у которого имелись врожденные воровские инстинкты, в пропаже ручек, но решительно нельзя было предположить, чтобы он с наслаждением пил чернила. У собак бывают самые странные склонности, но такого ненормального пса, который бы пил чернила, наука еще не знает.

— Это начинает становиться непонятным! — кричал пан Ольшовски.

С этого момента чернил убывало столько, сколько он расходовал сам, но зато странные истории начались в другом месте.

Растерянная пани Ольшовска в один прекрасный день сообщила, что необъяснимым образом дематериализовались или исчезли с этого света шесть воротничков великого писателя, номер 41, с надписью «8р1епсИсЬ, поношенных, приготовленных в стирку. На Кибица подозрение упасть не могло. Нельзя было подозревать в этом вредительстве и жильцов человеческого рода: зачем бы понадобился мужской воротничок Басе, или Таде, или изысканной кухарке?

— Может, ты сам куда-нибудь их засунул? — безнадежно спрашивала пани Ольшовска.

Знаменитый писатель спокойно заявил, что, может, у него и есть кое-какие странности, но у

него нет привычки снимать воротнички в городе и бросать их на улице, тем оолее — шесть раз. Дело осталось невыясненным. Как это произошло, не знал никто. Иан Ольшовски махнул рукой, сначала левой на ручки и чернила, потом правой на воротнички, но вскоре он схватился за голову одновременно и левой, и правой рукой.

— На милость божью! — громко кричал он.— У меня куда-то пропали шесть страниц рукописи !

Это было уже серьезное дело, может, даже уголовное. Бася, вернувшись из школы, застала землетрясение, дом был перевернут вверх ногами. Шесть бесценных страниц искали даже на лампе, свисающей с потолка. Как раз в этот момент шло следствие. Так как кухарка всегда с полным безразличием относилась к предметам, исписанным или покрытым печатным текстом, сейчас из ее сонного тела вынимали дремучую душу и спрашивали, не использовала ли она случайно небольшую часть творчества знаменитого автора для своих личных нужд, например, для накручивания волос? Эта уважаемая особа клялась и божилась, что была бы полной идиоткой, если бы использовала для этих целей исписанную бумагу, ведь у нее есть чистая.

Пан Ольшовски выглядел очень печальным, и Бася с ужасом заметила слезы в глазах пани Ольшовской.

— А это большая потеря? — спросила Бася тихо.

— Деточка! — плачущим голосом сказала пани Ольшовска.— Дядя работал над этим почти всю ночь.

— О боже! — простонала Бася.— Это для новой книжки?

— Да, для новой...

Бася закрылась в своей комнате. Потом она вошла в кабинет пана Ольшовского, который все еще искал, перебирая бумаги. Она встала в дверях и сказала дрожащим голосом:

— Дядя, не ищите... Я завтра принесу... Это я взяла...

Пан Ольшовски посмотрел на нее с изумлением.

— Ох, Бася,— только и сказал он.

— Можете меня убить,— говорила Бася сквозь слезы,— но не смотрите на меня так... я не знала, что это для новой книжки... я бы никогда... я думала, что это уже не нужно... Ой, дядя, дядя, какая я несчастная... Завтра принесу! Клянусь!

Пан Ольшовски внимательно посмотрел на нее.

— Подойди сюда, детка,— сказал он мягко.

Бася шла, как автомат, словно не зная о том, что двигается. Она смотрела ему в глаза с неописуемым испугом. Она была бледна, как те страницы из его новой книги. И говорить начала прерывающимся голосом, полным слез:

— Я взяла и эти странички, и ручки, и чернила, и воротнички... Я нехорошая... что не сказала сразу...

— Ты взяла чернила и воротнички? Боже мой! Зачем тебе понадобились мои воротнички?

— Я не себе... Дядя, я не себе... Я тебя так люблю, что уж не знаю, как... Но я это все для школы...

Второй раз удивился пан Ольшовски. Он подошел к Басе, ласково обнял ее и усадил на стул.

— Говори, Бася, что и как. И не плачь!

— Я и не плачу...— проговорила Бася, обливая слезами щеки, нос, ковер на полу и каждое слово — Я хочу умереть, потому что я ужасно нехорошая.

— Ты не нехорошая, а просто глупенькая. Так что со школой?

— В школе у меня шесть подружек... Весь наш класс влюблен в вас, а эти шесть — больше всех. У каждой есть ваша фотография, а в ваши именины они ставят карточки среди цветов и зажигают перед ними свечки.

— Не может быть! — закричал обрадованный писатель.

— Честное слово! — сказала Бася.— Так они страшно вас любят, что сильнее уже невозможно... Вот мне и пришлось дать им эти ручки и чернила... Три получили ручки, а три — чернила...

— И что они с этим делают?

— Хранят на память, но одна девочка хотела выпить чернила... Она говорила, что воин, который съест сердце льва, становится неустрашимым, а если она выпьет эти чернила, то будет писать так, как вы... Такая глупая... А воротнички я взяла, потому что девочки мне из-за них житья не давали... И обязательно, чтобы были нестираные.

— И они их носят? — спрашивал пан Ольшовски, делая странные гримасы.

— Нет, они слишком велики... А потом они меня умоляли, чтобы я принесла автограф. Я хотела взять старые странички, но по ошибке взяла новые... Ой, дядя, убейте меня! Я ничего другого не заслуживаю! А странички я завтра принесу. Вы простите меня?

Пан Ольшовски смеялся от души.

— Прощаю, прощаю, но не делай этого больше. Что будет, если твой класс попросит тебя принести мой фрак или стол? Я тебя прощаю, потому что преступление совершено из-за любви... Бася! Что ты делаешь? Ты хочешь меня задушить? Я дам тебе еще три ручки... Ну, хватит, глупая девчонка!

Наутро Бася вернулась из школы в отчаянии.

— Где рукопись? — спросил пан Ольшовски на тайном совещании.

— Они не отдают,— сообщила Бася сдавленным голосом. — Противные девчонки! Одна сказала: «Через мой труп!», но все будет хорошо, дядя, только надо поторговаться...

— Что ты болтаешь?

— Я говорю правду. Каждая из них отдаст свою страничку, но только тогда, когда вы напишете каждой в альбом.

— Это насилие! — засмеялся писатель.— Вот несносные козы! Хорошие же у тебя подруги. Ну, ладно. Напишу каждой по два слова.

— Два слова? Этого мало.

— Ну напишу больше. Принеси завтра эти альбомы.

Бася покачала головой.

— Это невозможно. Они хотят при этом быть, особенно та, которая сказала «через мой труп». Дядя, дорогой! Можно, они придут сами г

— Вот наказание господне! — воскликнул пан Ольшовски.— Ну, пусть придут.

Группа из шести подружек Баси сначала с полчаса стояла у дверей. Сердца колотились так, что этот стук было слышно на лестнице. Ни одна не решалась позвонить.

Шесть пар длинных тонких ног дрожали, как тростник на ветру. Наконец та, что «через мой труп», закрыла глаза и с отчаянной отвагой позвонила.

Открыла Бася, бледная и торжественная.

— Кто будет говорить? — тихо спросила она.

Вся группа лишилась дара речи.

— Басенька, говори ты! — умоляли шесть взволнованных сердец.

Все вошли в кабинет Ольшовского, как гуси, одна за другой. Сбились в кучку и вежливо присели, что далось им легко, потому что ноги под ними подгибались сами. Шесть пар глаз взглянули со страхом и увидели мягкую приветливую улыбку знаменитого писателя.

— Он не сердится! Забойный парень! — воскликнули шесть сердец.

— Дядя, это они! — провозгласила Бася.

— Садитесь, пожалуйста,— милостиво сказал Юпитер.

— Мы постоим! — с неслыханной смелостью ответила та, которая «через мой труп!».

Полдюжины румянцев расцвело на девичьих личиках. Г лаза стали быстро улавливать все,

что находилось вокруг, чтобы запомнить и унести в памяти. Ведь надо будет рассказывать всему классу.

Взаимовыгодная сделка состоялась в исключительно дружественной атмосфере, полной веселья. Пан Ольшовски развлекался, как в театре комедии, и писал, писал, писал.

— Ваше имя? — спрашивал он, держа ручку на весу.

— Киса,— отвечал стеклянный голосок.

— Это уменьшительное от чего?

— От Марии.

— Ага! Это было легко отгадать,— смеялся автор и вписывал в альбомы цветистые фразы.

Ревнивые глаза следили, не написал ли он следующей меньше, чем предыдущей, но он был справедлив и не хотел никого обижать.

— Ну, что? — спросила развеселившаяся Бася в прихожей.

В знак того, что человеческий язык не в состоянии выразить восторга, шесть пар глаз вознеслись к потолку, над которым, по всем расчетам, находилось небо.

— В нашей школе революция! — сообщила Бася утром.— Это все плохо кончится... Вся школа сюда придет...

Предсказание Баси оказалось правдивым. Ее умоляли со всех сторон, но Бася стояла, как скала. Шестикратного скандала ей было вполне достаточно, тем более что возвышенный и благородный пан Ольшовски не требовал вернуть ему воротнички номер 41. Триумфаторки хвастались, однако, сверх меры, что страшно распалило всю школьную общественность. Одни девочки и мечтать не смели о великом счастье обладания автографом, другие скрывали горечь глубоко в сердце. Одна только панна Ванда продолжала настаивать. Она была хорошенькой девочкой с зелеными глазами. Она знала о своей красоте и носила ее, как павлин, птица неописуемая и неописуемо глупая. Она настойчиво приносила Басе свой альбом, переплетенный в сафьян, и так же настойчиво просила о протекции.

— Я не могу, Ванда! — объясняла ей Бася — Дядя добрый, но я не могу злоупотреблять его добротой.

— А для других ты могла это сделать?

— Могла, но я попала в историю, а дядя...

— Значит, ты не возьмешь у меня альбом?

— Сейчас нет. Может быть, позже...

— Не возьмешь?

— Нет!

— Оставь ее в покое! — кричали подружки.— Отцепись!

Зеленые глаза хорошенькой девочки погасли. Она сказала злым голосом:

— Знаешь что я тебе скажу? Плевать я хотела на твоего якобы дядю и на тебя, ты... ты... подкидыш !

— О, Боже! — простонала Бася.

Несколько девочек, не понимая, что может означать последнее слово, остолбенели по другой причине: эта нахальная Зеленоглазка оскорбила великого писателя, бросила комок грязи в божество! Ха! Минута немого изумления взорвалась страшным скандалом. Зеленоглазку на месте забросали бы камнями, но администрация школы, не предполагая, что когда-нибудь возникнет такая потребность, не обеспечила вовремя нужное количество камней. Зато Зеленоглазку закидали каменными словами, что не произвело на нее слишком большого впечатления. Однако, не сговариваясь, все объявили ее прокаженной. Все сердца закрылись перед ней, как некоторые цветы закрываются перед ночным холодом. Это было нелегкое решение. Человек не может наказать человека тяжелее, чем замкнув перед ним свое сердце.

Бася была потрясена. Пан Ольшовски слишком большой и возвышенный человек, чтобы его могли оскорбить или унизить ядовитые, родившиеся из злости, слова. Но что должно было означать это последнее? Почему эта девочка назвала ее подкидышем? Швырнула этим словом, как тяжелым ядром. Что значит «подкидыш»? Бася знает, что подкидышем называют самое несчастное существо на белом свете: ребенка без родителей, которые или умерли, или исчезли. Нет у него нежной любви, которой люди окружают маленькое создание. Подкидыш —это самое невинное создание, которое обижено с рождения. Он плачет, а рядом нет матери, которая бы поцелуями осушила его глаза. Только преступная глупость может вымолвить страшное слово «подкидыш» с презрительной усмешкой. Ведь это слово полно слез. В нем умещается бескрайнее горе. Подкидыш — это беззащитный птенец, выпавший из гнезда во время бури. Самое лучшее, что может сделать человек,— это поднять одинокого ребенка с мостовой и прижать его к сердцу. Такие поступки Бог записывает золотым пером.

Бася знает обо всем этом. Не понимает только, почему одноклассница назвала подкидышем именно ее. Какая горькая правда таилась в этой насмешке?

Когда она пришла домой, глаза ее были полны слез.

— Что с тобой, Басенька? — спросила обеспокоенная пани Ольшовска.

— Ничего, тетя.

— Но ты ведь не от радости плачешь?

— Разве я плачу? Ох, тетя!

Она втиснула голову в плечо пани Ольшовской, которая начала гладить ее по волосам.

— Что с нашей хорошей девочкой? — сердечно спрашивала пани Ольшовска.— Что случилось?

Со стиснутыми губами и застывшим взглядом она выслушала рассказ Баси.

— Дорогая моя девочка! — проговорила она нежно.— Твоя одноклассница думала, что обидит тебя. Неизвестно, откуда она знает о том, что у тебя нет родителей, что ты сирота. Это глупая девчонка. Если бы ты даже была, как она говорит, подкидышем, если бы ты была несчастным ребенком, ни в коем случае нельзя напоминать о таком несчастье. Но тебя ведь нашли в объятиях мертвой матери.

— Как это было? — спросила Бася не дыша.

До сих пор на эту тему с ней не говорили. Бася знала, что ее родителей унесла смерть, но бросать тень на маленькое сердце, рассказывая о трагедии, никто не хотел. Пан Ольшовски должен был когда-нибудь рассказать ей обо всем — когда-нибудь, когда сердце ее закалится и сможет мужественно перенести кровавую историю несчастья. Но, по-видимому, жадное любопытство людей добралось до Баси, а теперь злая девчонка слепила из ее несчастья ядро и угодила им в ее сердце.

Нани Ольшовска начала рассказывать.

В комнате было сумрачно, а слова впитывались в мрак, как влага в черную ткань. Она рассказывала ей про отца, о котором не было никаких известий с тех пор, как он уехал в экспедицию в южноамериканские джунгли. О матери, отчаявшейся до помутнения рассудка во время путешествия, накануне которого она, видимо, получила ужасное известие из Америки. О пани Будзишовой, доброй женщине, об ошибке благородного страшилища Балицкого, о родственниках, живущих во Франции.

— Остальное ты пережила с нами, дорогая моя девочка. Ты знаешь, как мы тебя любим... Бог нам тебя послал, маленькая, и ты останешься с нами столько, сколько захочешь. У нас с дядей одно сердце, и ты знаешь, что оно не изменится к тебе... Может, ты еще о чем-нибудь хочешь спросить, Басенька?

Бася слушала всей душой, внимательно всматриваясь во мрак, словно бы именно там происходили события, о которых ей рассказывали. Усилием памяти она вызвала восковобледное прекрасное лицо матери. Услышала во мраке отчаянный крик, адский грохот и скрежет. Потом все это стерлось и расплылось.

— О, мамочка...— вздохнула она тихонько и с таким чувством, что пани Ольшовска вздрогнула и прижала ее к себе.

Улыбка

кровавого

Ирода

В глазах Баси, всегда веселых, появилась необычная серьезность! Она словно увяла.

— Удар был слишком внезапным,— сказала пани Оль- шовска мужу.

— Бедненькая,— шепнул он— Надо ее отвлечь и занять чем- нибудь веселым.

Бася, однако, сама нашла себе занятие, воспылав неожиданной любовью к географии. Долгими часами она путешествовала по картам, особенно же полюбила поездки по Латинской Америке.

По джунглям, по каменным пустыням, по лесам, пышущим жаром, по вспененным рекам, в одну ночь переполняющимся мутной водой, вели ее книги, старательно подобранные. Она вылавливала из них все сведения о тех «нечеловеческих землях» и чертила на картах выдуманные дороги. Странные мысли, как тропические бабочки, летали над ее сердцем,

— Она ищет отца по карте,— сказал жене Ольшовски — Сердце у меня разрывается... >

Однажды Бася появилась у него в кабинете.

— Дядя, милый,— сказала она тихонько.— Ты знаешь профессора Сомера? > ЯВ

— Знаменитого географа? Знаю. А почему ты спрашиваешь?

— Ты мог бы написать ему рекомендательное письмо?

— А зачем...— начал Ольшовски, но не закончил — Конечно, детка! — быстро продолжил он.

Со свеженаписанным письмом Бася появилась перед знаменитым ученым. Географ, увидев перед собой хрупкое человеческое существо, наморщил лоб.

Бася подала ему письмо.

— Садитесь, если найдете куда,— сказал он не очень приветливо.

Однако сесть было некуда, так как весь кабинет завален книгами и картами. Если бы наступил конец света и все пропало, пан профессор Сомер, уцелев каким-нибудь чудом, смог бы восстановить весь мир без малейшего труда с помощью своих карт и библиотеки. Так как в этот момент ничто не грозило миру, он занялся чтением письма. Дочитав до половины, он остановился и посмотрел на Басю. Снова начал читать, но уже с большим вниманием. Закончил, снял очки и немного помолчал.

— Бзовски... Бзовски...— он начал говорить, словно сам с собой — Мой лучший ученик... Адам Бзовски... Мило мне, дорогая детка, что я тебя вижу. Я очень любил твоего отца, очень. Он получил бы после меня... Но ладно. Несчастье. О чем ты хотела бы спросить?

— Хочу узнать, пан профессор, куда отправился мой отец и как он погиб,— ответила Бася серьезно.

— Сейчас я тебе объясню.

Ловким движением ноги он отбросил в сторону никому в этот момент не нужную Европу, свалил на кучу какого-то хлама Азию и, наконец, как Колумб, нашел возле печи обе Америки.

— Ты что-нибудь понимаешь в этой карте? — спросил он с > подозрением.

Бася проехалась пальцем по Южной Америке и на одном дыхании выговорила названия всех республик.

Великий географ посмотрел на нее с нескрываемой радостью.

— Замечательно, маленькая женщина! — воскликнул он в восхищении — А сейчас скажи, где находится мой палец.

— В Эквадоре!

— Твоя сообразительность делает честь женскому полу. Восемь женщин из десяти сказали бы, что это Закопане, потому что видны какие-то горы.

— Это Анды,— объяснила Бася знаменитому географу.

— Мне кажется, что истина на твоей стороне,— рассмеялся ученый.

— Я была тут уже десять тысяч раз,— выговорила Бася тихо.

Он посмотрел на нее с искренним изумлением, потом, поняв, каким образом и с какой целью она путешествовала по этим краям, он прогнал улыбку и серьезно сказал:

— Это нижний Эквадор, болотистый, зараженный малярией и лихорадкой... А это верхний, затерянный среди гор и ущелий. По-испански — 1егга Гпа — «холодная земля». За эти вершины и отправился твой отец с двумя французскими учеными.

— Зачем?

— За знаниями. Там, за этими горами, живет индейское племя хибаро, о котором ходит множество легенд. Поэтому они и пошли в эту экспедицию, чтобы целый год изучать этот уголок земли. Один из них должен был записывать речь и песни, второй хотел собрать тойные сведения обо всем, что там живет и растет, а твой отец собирался исследовать саму землю, скалы, горы и реки. Но в это время... Ты сможешь мужественно выслушать все, что я тебе скажу?

Бася серьезно кивнула головой.

— А в это время, когда они переходили через горы, на большой высоте обвалилась тропа. Один из французов уцелел, второй же и твой отец... Господи, упокой их души...

— Пан профессор,— сказала Бася глухо.— Это все верно?

— Так рассказал тот, кто уцелел. Ему удалось добраться до человеческого жилья, до поселка Луи. Оттуда он вернулся в Париж. Французское географическое общество опубликовало его сообщение в своем официальном бюллетене. Это все, что я знаю... Конечно, еще долго после катастрофы шли поиски. Но не нашли никаких следов. Пропасти прожорливы. Какие-нибудь жуткие ливни погребли трагедию в скалах и камнях. А сейчас... Сейчас прошло уже десять лет... Выше голову, девочка! Твой отец погиб на посту, как солдат. Солдат науки — это самый геройский герой. Он никого не убивает, ищет источники жизни, хочет расширить мир и освещает дорогу тем, кто идет за ним. Гордись своим отцом... Подожди, детка, я сейчас еще что-то тебе покажу.

Он снял со стены большую фотографию, на которой возле него сидели шестеро молодых людей.-

— Вот твой отец,— сказал он сдавленным голосом.— Вот этот, слева...

Бася впилась взглядом в светлое, открытое, веселое лицо. Она вглядывалась в него так пристально, что это лицо начало расти, увеличиваться, и вот уже светлые глаза заглянули ей прямо в душу.

— Папочка! — выговорила Бася отчаянным шепотом.

Профессор Сомер мягко взял фотографию из ее рук.

— Не надо, маленькая, не надо... Лучше улыбнись ему.

Светлое лицо отца вошло ей в душу и закрепилось там, как на фотопластинке.

В этот вечер она молилась:

— Сделай, Боже, так, чтобы ему не было холодно и в той пропасти... Пусть минуют его камни, летящие с обрыва... Пусть его могила будет спокойной в этой далекой, страшной, чужой земле... Смилуйся над моим бедным отцом, Господи!

Ольшовским Бася сказала:

— Я знаю все!

Она спрятала атласы и карты, потому что по эквадорским плоскогорьям уже могла путешествовать с закрытыми глазами.

Ее ждала еще одна обязанность, очень срочная: надо было навестить могилу матери и побывать у пани Натальи Будзишовой, своей первой опекунши.

Обе долго стояли на коленях возле могилы, старательно ухоженной и обсаженной цветами.

— Это вы помните о ней...— сказала Бася взволнованно — Как мне вас благодарить?

Она взяла обе ее руки и прижала их к своему лицу*

— Оставь, детка! — защищалась пани Будзишова — Никакая это не заслуга. В нашем отвратительном городке нельзя ни о чем говорить с живыми, вот человек и ищет хоть немного отдыха на кладбище... Ну, посадила я тут несколько цветов, ну и что? По крайней мере, мне есть чем заняться.

— Но ведь пан доктор...— проговорила Бася.

— Пан доктор всегда больше радуется тифу, чем мне. Кроме того, он играет в пикет с аптекарем, неплохая компания, да? А болеть за них приходит владелец склада похоронных принадлежностей. Ну, ну... Но раз уж речь зашла о смертельных делах, скажи мне, что с тем вампиром, актером, который пугает людей?

— С паном Валицким? — улыбнулась Бася.— Он каждое воскресенье приходит к бабушке на обед, и они скандалят до вечера. Он очень постарел.

— А зубами скрипит? ’

— Уже не очень. Только-по воскресеньям.

Бася провела три солнечных дня у благородной Будзишовой, которая, однако, была кисловатой, как перебродившее, но когда-то благородное вино. Пора было возвращаться.

— Теперь ты доедешь одна до Варшавы? — улыбнулась Будзишова во время нежного прощания— Не нужно тебе больше таблички с адресом?

В Варшаве Басю ожидала печальная новость.

— Валицки тяжело болен! — сообщил ей пан Ольшовски.

— О Боже,— искренне опечалилась Бася.— Я только что разговаривала о нем с пани Будзишовой. Что с ним?

— Он сильно простудился где-то во время своих актерских странствий. Воспаление легких. Его положили в больницу.

— А можно его навестить?

— Не только можно, но и нужно, Бася! Этот несчастный человек все время спрашивает о тебе. Может, ты не помнишь, но, когда ты болела девять лет назад, он волосы на себе рвал и приходил каждый день.

— Я помню... Он еще смешно кричал, чтобы меня развеселить. Бедный, бедный Ирод!

Она поскорее побежала к бабушке, чтобы поговорить о нем. Пани Таньска была потухшей,

как факел, и дымилась плохим настроением.

— Я ему говорила: носите осенью рейтузы! одевайтесь теплее! Я ему десять раз говорила, и ты думаешь, что он меня послушался? Ты знаешь, какие у него ботинки? Один раз он пришел, а я смотрю - на ковре лужа... Рыбу можно было ловить... Я ему говорю: что такое? почему вы не вытираете ноги у дверей? «Я вытираю, вытираю, — бубнит этот бандит,— но это мне не удается. Эта вода не снаружи, это вода подкожная, она вытекает из самих ботинок!» Поднимает ой нахально сначала одну ногу, а потом другую и хвастается, что в подошвах у него дыры. Я уж хотела заскрежетать зубами, но он меня опередил, а я с ним конкуренции не выдержу. «Я разбогател на искусстве! - начал он кричать - Это мне награда за героизм! Так я за ней гонялся, что продрал эти смешные башмаки!» Ты слышала что-нибудь подобное?

— Бабушка,— несмело сказала Бася.— Надо было купить ему новые...

Пани Таньска посмотрела на нее мрачно.

— Ты так думаешь? — сказала она черным голосом.

С громким треском она открыла шкаф и вынула пару сверкающих ботинок.

— А это что? — воскликнула бабушка.

— Ботинки...

— В самом деле. Слепой бы понял, что это ботинки. Я купила их и говорю: «Возьми их и носи на здоровье». А этот убийца чуть меня не прикончил. Кричал так, что весь дом сбежался. «Я не нуждаюсь в ничьей милостыне! — орал.— Я артист, а не нищий! Носите их сами, ведь у вас ноги как у слона! И обе левые!» Слышишь? Ага! И еще кое-что похуже говорил. «У замшелых дам бывают дурацкие идеи. Может, вы пожертвуете мне еще какие-нибудь свои махровые рейтузы? Отдайте их кому-нибудь другому... Послужат палаткой во время ливня...» Потом хлопнул дверями — только я его и видела. Бедняга...

— Вы рассердились?

— За что? Этот человек чист, как слеза, и у него есть своя гордость. Он мне наговорил всякого, я ему наговорила, и конец... Скучно мне без него... А когда я узнала, что он заболел, сердце у меня сжалось... Пойдешь к нему, Бася?

— Пойду завтра с паном Шотом.

— Это хорошо, очень хорошо! Скажи ему, что я хотела как лучше. А у этого Шота спроси, не нужно ли чего. Сейчас он не сможет устроить скандал. Бедный пан Антони... Рожи корчит, а сердце ангельское... Марцыся в кухне поплакивает. Он говорил ей, что миллион лет она будет грызть в аду то, что плохо приготовила, и запивать смолой, а ведь бедняжка обожает его. Один раз он взял ее в театр, когда играл какого-то духа, а Марцыся убежала из театра со страху. За это он хотел ее поцеловать... Скажи ему, Бася, чтобы он скорее поправлялся.

Пан Антони Валицки — самый страшный Ирод всех времен и народов, упырь и оборотень во плоти, предводитель привидений, князь разбойников и кровавый призрак — не намерен был поскорее выздоравливать. Он тяжело дышал и хватал ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Температура упорно подтачивала его.

Шот навещал его часто и всматривался в него печальным взглядом. А пан Антони спрашивал прерывающимся голосом:

— Что нового в театре?

Приятель рассказывал о блеске и нищете любимого театра, прикидываясь беззаботным и веселым. Вдруг он увидел на лице Балицкого страшную гримасу, но, зная ее правильное значение, спросил:

— Над чем ты смеешься, Антечек?

— Радуюсь,— тяжело проговорил старый Ирод,— потому что меня ждет большое удовольствие. Я только того и жду, чтобы умереть... В ту же ночь я явлюсь этому ананасу директору и так его напугаю, что он или поседеет, или сбежит из дома...

— Стоит, стоит,- сказал Шот одобрительно - Это халтурщик, а не директор, но ты, Антони, не умрешь. Даже не думай!

— Умру, умру, хотя бы из вежливости... Не могу подводить докторов, которые уже подписали мне приговор. Да, Шот!

— Слушаю тебя, брат.

— Подушку ты можешь забрать себе. Одеяло тоже. Только не продавай, жулик, потому что сопьешься... Знаю я тебя. А за это ты должен нести перед процессией все мои ордена...

— Какие ордена?

— Все эти звезды, которые я видел среди бела дня, когда был голоден... И все эти кресты...

— Перестань, Антечек, у ’гебя температура.

— У меня вечно была температура, всю жизнь... У настоящего актера всегда должна быть температура... Сколько бы раз он ни выходил на сцену... А я сорок лет... но зато Ирода я играл — пальчики оближешь!

— Забойно ты играл Ирода! - сказал Шот горячо — И дух отца Гамлета. Никто больше так не сыграет!

Старый актер прикрыл глаза от восторга. Смерть спряталась в какой-то темный угол, а луч солнца упал сквозь окно, неся золотую радость. Больничная комнатка наполнилась шумом и скандированием: «Валицки! Валицки!» Так рукоплещет галерка и вызывает актера к занавесу.

— Шот...— шепнул старый Ирод.— А все фотографии отдашь Басе... Слышишь?

— Слышу. Бася сюда завтра придет.

Валицки широко открыл глаза и воскликнул чистым голосом:

— Придет? Шот, я должен побриться!

Как следует выбритый, в приподнятом настроении назавтра он ждал ее с самого утра.

Бася пришла после обеда с букетиком осенних фиалок, торжественная и словно бы немного напуганная. Шот, который ждал ее у входа, печально сказал:

— Все очень плохо, но я прошу тебя улыбаться.

— Я не могу.

— Надо! Надо улыбаться!

— Хорошо,— ответила Бася.

На минуту она помертвела, увидев «дядю Валицкого», превратившегося в собственную тень, но, когда заметила его нечеловеческую радость, ободряюще улыбнулась. Он хотел протянуть к ней руку, но не смог.

— Бася! — шепнул он — Басенька!

— Дядечка мой дорогой! — произнесла девочка дрожащим голосом— Все будет хорошо. Все молятся за твое здоровье. И бабушка, и тетя... и Марцыся молится и плачет.

— Наконец-то суп будет соленый, если она льет слезы в суп... Хорошо, что ты пришла... Теперь, Бася, я умру спокойно... Я очень ждал тебя... Шот, не подслушивай! Я хочу ей что-то сказать…

Приятель на цыпочках отошел к окну и стал смотреть в сад. Бася присела возле постели.

— Наклонись надо мной... Так! Не могу говорить... А хотел бы сказать тебе, дорогая детка... что я тебя очень... очень люблю. У меня нет никого на свете... один, как перст... Никто никогда... не прижал лица к моему лицу... только ты... Помнишь? На вокзале, десять лет назад...

— Помню...

— Я никогда этого не забывал... Господь Бог мне тебя послал... потому что у меня было страшно темно на сердце... А у меня есть сердце... Это похоже на вранье, но это так...

— Я знаю об этом!

— Это хорошо... Помни обо мне. Хоть недолго, но помни... Это так страшно — подумать, что никто никогда не вспомнит...

Бася начала говорить быстро, горячим шепотом, что не только она, но и все его очень любят и никогда о нем не забудут, но он зря об этом просит, потому что он поправится.

Ирод прикрыл глаза и жадно слушал.

Ему казалось, что он — смертельно уставший путник, который без сил лежит под деревом, а на дереве щебечет птичка. Сильно пахнут какие-то фиалки, пахнут до умопомрачения, а ласковое весеннее солнце согревает его заскорузлые руки..,, Прикосновение солнца наполняет его несказанным блаженством... Ему тепло, хорошо... Солнце ласкает его руки... С трудом открыв глаза, он увидел, что это не солнце: это Бася положила на них свои маленькие, еще детские ручки.

— Бася! — шепнул он, словно бы удивленный.— О, как тепло... Да ведь это весна... Девочка в отчаянии посмотрела на Шота. Почему Ирод говорит о весне? Весь сейчас как раз

сгущаются осенние сумерки. Может, он бредит?

А Ирод шептал, задыхаясь:

— Как мне хорошо... Я так устал... Столько лет, столько лет... Сердце сгорело дотла... Ведь я всегда всю душу... всю душу вкладываю в то, чтобы было... чтобы было хорошо... Бася, ты здесь?

— Здесь! — ответила она сдавленным голосом.

— Не уходи... Всю жизнь один... Пусть хоть сейчас... Ты меня не боишься?

— Дядечка!

— Это хорошо... Это только лицо у меня... но в душе... О Боже, Боже милосердный!

В этом вскрике были и жалоба, и просьба, и стон, и слезы... Тишина, которая наступила после этого, была невыразимо серьезной и торжественной. Девочка побледнела, сердце ее сжалось. Беспомощная и перепуганная, она оказалась рядом с чем-то возвышенным и непонятным. Бедный человек призвал Бога стоном из самой глубины своей души.

— Он заснул...— шепнул Шот.

Бася встала и нежно посмотрела на это некрасивое, хмурое и помятое лицо. Ее «первый опекун», измученный страданиями, лежал беззащитный — Лазарь, выпрашивающий теплого слова. Она хотела сказать ему тысячи таких слов.

— Он спит...— повторил Шот.

Вдруг Бася схватила его за руку.

— Посмотрите! — шепнула она.

Перепаханное морщинами грозное лицо «кровавого Ирода» внезапно изменилось: разгладилось, прояснилось, и каким-то чудом его озарила добрая, милая улыбка. Золото этой неожиданной улыбки появилось на бледных губах. Мрачный страшила улыбался, счастливый, такой счастливый!

Он должен был умереть, чтобы улыбаться...

Коварство и

любовь

Бася возвращалась домой, не помня себя. За свою короткую жизнь она уже два раза видела смерть, а еще все время думала о третьей — в пропасти далекой страны.

Она так задумалась, что неосторожно переходила через улицы в самых опасных местах. Вдруг девочка услышала сердитое рычание автомобиля, который с огромным трудом затормозил в сантиметре от нее. Придя в себя, Бася бросилась бежать к тротуару, но, сумев избежать смерти, она не смогла избежать встречи с полицейским, который грозно стоял перед ней.

— У вас что, глаз нет? — спросил он у нее насмешливо, потому что два глаза смотрели на него покорно и испуганно - Надо будет заплатить злотый... У вас есть деньги?

У Баси были деньги, и она уже хотела открыть сумочку, но вдруг остановилась. Покорный страх преступницы вдруг куда-то улетучился, и вот уже нахальная дамочка, позорно нарушающая уличное движение, внимательно глянула на достойного стража общественного порядка и произнесла: :

— Добрый вечер, пан Михал! '

Синий человек широко раскрыл рот и словно бы застыл. Через дорогу в неположенном месте хитро и коварно перебежало минимум десяток легкомысленных поляков, прежде чем он вновь обрел дар речи и закричал:

— Панна Бася!

На минуту показалось, что на глазах безответственной публики, имеющей склонность попадать под машины, вооруженный страж порядка сейчас начнет целовать ручки девочке; но он, однако, вовремя остановился, и только глаза его кричали о том, что для него не может быть большей радости и что такого удовольствия он давно не получал. Этого ему не могли запретить никакие уставы.

— Как я рад.., о, как паненка выросла...— быстро говорил представитель власти.— Сейчас у меня нет времени, чтобы поговорить, но нельзя ли мне прийти к вам?

— Вы должны прийти! — сказала Бася сердечно — До свидания!

— Минуточку! — спохватился бдительный журавль.— Прошу не сердиться... Но злотый надо заплатить!..

Бася заплатила злотый с самым серьезным видом, пан Михал выпрямился и элегантно отдал честь.

— Поклонитесь...

Он не успел выговорить, какому именно счастливцу, потому что, уже овладев своим помутненным рассудком, он заметил двадцать первого недисциплинированного поляка, который, пользуясь замешательством, перебегал через дорогу, и схватил его, совершив два оленьих прыжка.

Вновь Бася увидела его на похоронах Балицкого.

Это были замечательные похороны. Гроб провожали верные, настоящие друзья. Пан Ольшовски произнес трогательное прощальное слово. Шот рыдал, втянув голову в плечи. Пани Таньска смотрела в гроб твердым взглядом, но ее ускоренное дыхание говорило о том, что в ее сердце бушует буря. Кто-то бросил вюткрытую могилу небольшой венок. Затем пани Таньска взяла из рук заплаканной кухарки большой сверток и, нагнувшись над могилой, положила его у изножья гроба. Никто не смел спросить, чем же одарила она старого актера в дорогу на небеса? Одна Бася знала, что это те блестящие, сверкающие ботинки... В новых ботинках гордый пан Антони предстанет перед Божьим троном и ослепит все небо. Умершие актеры посмотрят на него с завистливым удивлением и скажут: «Ну, ты, брат, и принарядился!» А больше всех удивится знаменитый артист, пан Трапшо, который свои директорские ботинки зашивал белой ниткой и потом красил ее ваксой, потому что великая слава редко ходит по свету в целых ботинках.

Пани Таньска, узнав о последней улыбке кровавого Ирода, коротко сказала:

— Я всегда знала, что он был обманщиком. Физиономия у него была кладбищенская, а внутри он смеялся.

Однако она горячо помолилась, чтобы Бог простил ему это мрачное жульничество, потом пригласила Шота.

— Приходите на обед каждое воскресенье! — приказала она сурово — Приходите, потому что мне больше не с кем ссориться.

— Но я — спокойный человек, уважаемая пани!

— Это ничего. При мне вы превратитесь в скандалиста. У меня по крайней мере будет какое-то занятие, потому что я слишком долго живу, и мне ужасно скучно. А у меня еще есть четыре зуба! . " -

Этими четырьмя зубами она старалась разгрызть твердый орешек: что происходит с Басей. Девочка похудела и потеряла всю свою живость, которая всегда была источником веселой суматохи в доме Ольшовских. Пан Ольшовски был обеспокоен. Бася, два раза побывав у профессора Сомера, начала посылать какие-то таинственные письма, и какие-то письма стали приходить ей. Самое странное заключалось в том, что Бася переписывалась с Парижем, потому что ответы приходили именно оттуда. '

— Она сама знает, что делает! — заявила пани Ольшовска — Это неглупая девочка.

Пани Таньска, услышав об этом, сразу нашла истинную причину таинственной переписки:

— Она влюбилась в кого-то, кто живет во Франции!

— Ну что вы, бабушка, придумываете! — возмутилась пани Ольшовска.

— По-моему, мысль неплохая,— ответила бабушка — Далеко ходить не надо: я сама была влюблена во француза. .

— В кого?

— В Наполеона Третьего. Даже хотела написать ему письмо, но не знала французского. А Бася знает. Увидите, что из этого может получиться большой скандал.

У Баси в самом деле были любовные проблемы, но на родной земле. Они занимали южную сторону ее сердца., но на северной его стороне собирались тучи и скапливались разные заботы.

Вся школа знала о «смертельной» любви и кровавом соперничестве гениального Юлиуша, который умел чинить звонки, и поэта Зыгмунта, поливающего потом каждую рифму бесчисленных стихотворений. Бася забыла о них обоих в пасмурные дни, среди которых был один, продутый осенним ветром и размазанный дождливым мраком,— день отлета журавля-странника, бедного Ирода, в небесные края. Однако скоро они оба снова выскочили, как два чертика из коробочки. Две тени неустанно бродили за ней и затаивались на ее дороге — один по правой, другой по левой стороне улицы. Она делала вид, что не замечает их, но иногда — очень редко! — бросала загадочный взгляд левым глазом гению по звонкам, а правым — гению по стихам. Такой милостивый взгляд был навеки засушен в поэме Зыгмунта, отрывок из которого дошел до нас:

Улыбнулась ты мне — мое сердце ликует!

Что такое улыбка? Эго — полпоцелуя!

Так как из-за сумасшедшей радости по тому же самому поводу Юлиушу было трудно починить все звонки в городе, этот несчастный человек решил облечь в истекающую кровью плоть все свои угрозы. Подробности этого мрачного дела вышли наружу благодаря кузине Юлиуша. Она отчаянным шепотом рассказала всей школе о сердечных муках повелителя звонков, который однажды, мрачный, как ночь и Ахиллес в первой песне «Илиады», изо всех сил ударил кулаком по столу и воскликнул словами Мицкевича: «Надо с этим покончить! Бог нас или дьявол связал— надо расстаться!»

После этого он послал секундантов к Зыгмунду.

Их пришло двое, и, хотя день был солнечный, у поэта потемнело в глазах. Секунданты были такими мрачными и так от них веяло смертью, как несет квашеной капустой из старой бочки.

— Ты знаешь, в чем дело... Не будем тратить зря слова, тем более, что Юлек запретил нам произносить имя одной особы, которое для него свято. Ты стал у него на дороге, а значит, один из вас должен исчезнуть.

— В таком случае исчезнет он! — воскликнул поэт, но правда заключается в том, что это не он воскликнул, а страх, который в него вселился.

— Это мы еще увидим,— засмеялся один из секундантов и смерил поэта внимательным взглядом, словно бы снимал на глазок мерку для гроба.

— Раз козе смерть! — заявил другой.

Неизвестно, при чем тут была коза. Это грозное заявление на первый взгляд звучало совершенно бессмысленно, но суровый посол, равнодушно упомянув о козе, с таким нажимом выговорил слово «смерть», что восклицательный знак после него приобрел форму кипариса, печального дерева, растущего над могилой. Вот что он имел в виду!

Все дело происходило в большой тайне, поэтому только один из одноклассников не знал о нем, да и то потому, что болел. Оно тянулось две недели. Обсуждали выбор оружия, которое убивало бы насмерть без всякой надежды на спасение. Каждый день кто-нибудь из добрых друзей подсовывал новый способ уконтрапупить соперника. Одной из лучших, но, к сожалению, невыполнимой, была идея засунуть в коробочку ядовитую кобру, после чего оба смертельных врага должны были одновременно на пять минут сунуть руки в страшную коробочку. Кого выберет змея — это дело ее и судьбы. Невозможно было устранить соперника и с помощью холодного или огнестрельного оружия, потому что не было способа его Достать. Отпал замечательный замысел — чтобы оба врага одновременно погрузили головы в воду; выиграл бы тот, кто умел дольше задерживать дыхание. Такой поединок, подходящий для лета, был довольно рискованным в ноябре. Ясное дело, от любви можно умереть, но зачем простужаться?

Глухая весть начала бродить по школе:

— Кончено! Будет американская дуэль! Страшный поединок!

Уже не четверо, по двое с каждой стороны, а тридцать шесть секундантов, по восемнадцать на голову, выдумали один из ужаснейших поединков, какой когда-либо был отмечен в криминальных хрониках мира. Оба соперника принесли присягу, что с тринадцатого ноября, с утра, они перестают принимать пищу. Им нельзя брать в рот ничего, кроме воды. Всякие возможные жульничества были учтены. Вода должна быть прямо из-под крана, и с ней нельзя хитро протаскивать никаких растворенных питательных веществ. Кто погибнет, тот погибнет. Что поделаешь? Кто выдержит — тот победил. Каждый из противников имеет право на капитуляцию. Он может встать перед трибуналом и объявить: «Больше не могу! Сдаюсь!» После этого он уходит с дороги победителя, и ему уже никогда нельзя будет вступать в соперничество «в известном деле».

Весь класс с волнением следил за ходом поединка. На Басю же смотрели с ревнивым удивлением.

— Какая ты счастливая! — говорили ей.

— Зеленоглазка уже вся зеленая от зависти!..

— Но все это бессмысленно,— отвечала Бася без особой убежденности.

Однако ее охватило беспокойство, когда на третий день по школе стали ходить бюллетени.

— Зыгмунт чуть не упал...

— Юлек бледный, как смерть...

Зеленоглазая Ванда снисходительно улыбалась и пожимала плечами.

На четвертый день Эва Шчепаньска принесла в школу ужасную весть:

— Вы знаете? Зыгмунт при смерти!

— Боже! — воскликнула Бася — Что делать, скажите мне, что делать?

— А что ты можешь сделать? Это дело чести. Не вмешивайся!

Бася побежала к пани Таньской и рассказала ей обо всем.

Пани Таньска глубоко задумалась и произнесла:

— Лучше всего, если бы оба померли, потому что двумя идиотами на белом свете стало бы меньше.

— Как вы, бабушка, можете так говорить?

— Могу, потому что сама знаю такой случай. Когда я была молодая, в меня влюбился один брюнет, на которого я не хотела смотреть, потому что не терплю брюнетов. Тогда он поклялся, что будет стоять на одной ноге под моим окном, пока я не сжалюсь над ним. И стоял пять дней и пять ночей! Один день на левой ноге, другой — на правой.

— И что, и что?

— И ничего. Когда я уже хотела выйти за него замуж, этот дурак встал на обе ноги и женился на моей подруге, которая плакала от его самопожертвования.

Утром у мальчиков был скандал, потому что поэт в самом деле упал в обморок в школе и его отвезли домой. Ни на какие вопросы он, однако, не отвечал и, стиснув зубы, отказывался от еды.

— Я пойду к его родителям и все расскажу! — заявила Бася.

— Может, это лучше всего,— согласились перепуганные девочки — Но подожди до завтра... Он сдастся.

Зеленоглазка легкомысленно заметила:

— Или поумнеет.

— Сдался! Зыгмунт сдался! — кричали все на следующий день.

Но это была не капитуляция, это было нечистое дело. Лежащий на ложе голодовки поэт получил с нарочным загадочное письмо. Он прочитал его затуманенным взглядом, потом зарычал: «Есть! Есть!» Но он не встал перед трибуналом и не подвергся торжественной церемонии. Он просто набросился на еду — жадно, как тигр.

— Фу! — сказал Басин класс.

— Он наверняка скажет, что еда вкуснее...— заметила прекрасная Зеленоглазка.

— Ванда что-то знает...— пошел по школе шепот.

Зеленоглазка вынула из сумки лист бумаги и небрежно сказала:

— Он написал мне стихотворение...

Одна из подруг жадно схватила стихотворение и прочитала его удивленному обществу. Бася слушала со сжавшимся сердцем. Она знает это стихотворение... Оно было написано для нее. Подлый поэт, как сердце, вырвал из него ее имя и на это место втиснул Зеленоглазку. Ах, так? На минуту ей захотелось расплакаться, но стоит ли плакать? Почему же он так поступил?

Может, от голода у него помутилось в голове? — подумала она.

Весь класс удивлялся триумфальной улыбке Зеленоглазки; шептались, что она должна быть замешана в этом «коварстве и любви». Наконец все выяснилось! С незапамятных времен еще не случалось, чтобы что-то могло остаться тайной в школе. Верные подруги Баси провели следствие, долгое и терпеливое. Сестра Зыгмунта, лупоглазая девчонка из четвертого класса, выдала тайну за двенадцать шоколадок. Множество сердец содрогнулось от возмущения, когда стало известно, что Зеленоглазка написала письмо несчастному поэту и передала ему через его лупоглазую сестру. В этом письме она жестоко высмеяла его безумную любовь к Басе и вместе с отравленными цветами слов послала ему собственное — видимо, зеленое — сердце. Она не старалась завоевать его, а сделала так, чтобы досадить Басе. Ах! У некоторых девочек на глазах были слезы. Священная женская солидарность попрана. Осквернена дружба. Растоптано сердце. Зеленоглазка, однако, не обращала внимания ни на что. Она даже осмелилась заявить при трех перепуганных девочках:

— Если я захочу, то и Юлиуш будет лежать у моих ног! |

Это было красиво сказано, почти как в театре, но каждое слово было с червоточиной.

Бася, узнав об этом, посмотрела на нее свысока, с царственным равнодушием.

— Эта пани коллекционирует хлам! — сказала она.— Все бывшее в употреблении...

— Здорово ты ей сказала! — решил весь класс.— В самую точку!

Тихая война с ураганными залпами взглядов, ранящая презрением, продолжалась. Тем временем приближались именины директрисы школы, дамы весьма почтенной и всеми любимой. Этот день всегда отмечали чрезвычайно торжественно: музицированием, пением и декламацией, но венцом торжества всегда были живые картины. Почтенная дама обычно битых четыре часа смотрела и слушала все это, и ее сердце переполнялось волнением и радостью, а голова — трехдневной мигренью. Ведь этот праздник предоставлял возможность публично показать себя во всей красе школьным талантам, среди которых было семь соловушек, восемь отличных декламаторш, четыре пианистки и две такие, которые умели до седьмого пота мучить скрипку. Пот стекал по этому изящному музыкальному инструменту, а струны жутким блеянием оповещали пораженный мир о том, что сделаны они из бараньих кишок. Каждый талант жаждал показать себя в этот радостный день. Примадонной торжества была, однако, Зеленоглазка. Никто не мог соперничать с этой девочкой, красивой, как статуя. У нее не было никаких талантов: кошка пела лучше нее, а глухонемой выразительней декламировал, но в живых картинах она была непревзойденной. И класс охватило глухое беспокойство. Без нее нельзя обойтись, без этой предательницы! Кто заменит ее в торжественном представлении, задуманном учительницей литературы? Посреди сцены, на возвышении, должно было неподвижно стоять божество с пылающим факелом в руке; одна из артисток, глядя на него, должна была на коленях прочитать стихотворение, после чего божество, которому полагалось быть невыразимо прекрасным, склонит перед директрисой «факел просвещения», как солдат склоняет знамя перед вождем. Никто иной не мог быть божеством, только она, Зеленогдазка... Все знали об этом, и она знала. Уголком глаза она издевательски смотрела на группки, которые совещались шепотом. Она прекрасно понимала, что козы должны прийти к возу.

Они пришли, с трудом выговаривая слова:

— Ты будешь божеством?

— Не знаю... Я подумаю...— ответила она пренебрежительным тоном.

— Ты должна!

— Вовсе не должна и поступлю так, как захочу.

Девочки почти плакали.

Зеленоглазка решила жестоко играть перепуганными сердцами всего класса, однако вдруг, после разговора с учительницей, изменила намерение.

— Я буду божеством! — милостиво объявила она.

Никто не мог понять, откуда эта неожиданная снисходительность, потому что никто не знал, что учительница сказала ей:

— Ты станешь неподвижно, а перед тобой встанет на колени Бася Бзовска.

— Бася? — воскликнула Зеленоглазка.

— Что тебя удивляет? Бася прекрасно декламирует...

— Я не удивляюсь, я очень радуюсь!

О, превратности судьбы!

Басе было абсолютно безразлично, перед кем преклонить колена. Вызванный срочной эстафетой Шот деловито и умело проводил репетиции и руководил «толпой». Этот театр живо напоминал сумасшедший дом, а это значит, что он только немного отличался от настоящего театра.

Представление было замечательное. Многие плакали. Вся публика была страшно довольна.

Дрожь пробежала по залу, когда уже отзвучало высокое кошачье пение и когда все бараньи кишки скрипок выплакали свои жалобы. Сейчас состоится торжественный финал. Когда поднялся занавес, зал был ослеплен. Зеленоглазка излучала величие, в ее глазах сверкали зеленые молнии, на лбу лежала печать королевской гордыни. Она была облачена в свободно спадающие одежды. Бася, покорно стоя на коленях, умоляюще воздела к ней руки и продекламировала:

— «Ты распространяешь свет, о достойная пани, ты ведешь нас из мрака навстречу заре, ты своим факелом отгоняешь прочь тьму, направляя нашу поступь к истине!»

— Опустить факел! — резким шепотом приказал Шот из-за кулис.

Зеленоглазка же, глядя на покорную Басю, упивалась своим триумфом. Ослепленная гордыней, совершенно забыла о роли. Услышав пронзительный приказ Шота, она опустила пылающий факел так быстро...

Крик ужаса раздался в битком набитом зале. Почтенная директриса потеряла сознание. Девочки плаксиво запищали. Свободно спадающие одежды божества просвещения запылали живым огнем.

— Горит, горит! — крикнули в отчаянии сто голосов.

В зеленых глазах божества замелькал смертельный страх. Все словно остолбенели, никто не бросился на помощь. Нет! Не все... Бася вскочила с колен кошачьим движением и, обжигая руки, начала с каким-то бешенством срывать с божества горящие одежды. Она сорвала занавес и стала душить огонь.

— Пан Шот! — закричала она пронзительно.

Шот выскочил из-за кулис и, молниеносным движением сорвав с себя фрак, благородно использовал его для тушения пожара, после чего, подхватив несчастливое божество на руки, унес его со сцены.

Бася стояла на сцене, бледная и тяжело дышащая. С удивлением она смотрела на свои руки, словно бы хотела установить, отчего это они так страшно, горят.

Голос с того света

Две недели спустя обожженная Зеленоглазка пришла к обожженной Басе. Она робко приблизилась и без единого слова протянула ей руки. Печальные глаза Баси просветлели. Ее руки еще были забинтованы, и поэтому она очень медленно подняла их, чтобы обнять Ванду, рыдающую на ее груди.

— Перестань, перестань,— говорила Бася.— А то и я заплачу.

Угроза была близка к исполнению, потому что слезы уже начинали течь сами.

Зеленоглазка объявила Басе, что обязана ей жизнью и что никогда этого не забудет. Бася сочла это преувеличением и сослалась на долг ближнего, обязанного гасить легкомысленных особ, которые стремятся зажарить из себя бифштекс по-английски. Зеленоглазка, стараясь на деле доказать, что она придерживается другого мнения, осторожно взяла Басины руки и неожиданно поднесла их к губам. Лицо Баси залилось пурпурным румянцем, словно это она, в свою очередь, собралась сгореть в огне. Моментально обе открыли слезопроводы и лили слезы всласть. В том очищающем огне родилась, как саламандра, крепкая дружба на жизнь и на смерть, потому что нелегко выдумать что-то еще, кроме жизни и смерти. Если бы было можно сиДу клятв й поцелуев превратить в энергию, ее хватило бы на перегон локомотива от Варшавы до Отвоцка.

Когда сердца успокоились, а души сложили крылья, как

птицы после трудного перелета, Зеленоглазка тихонько сказала:

— Ты простишь меня за Зыгмунта?

— Зыгмунт для меня пустое место! — ответила Бася тихим голосом.

— А я думала... О, как это хорошо! Для меня тоже... Это стихоплет! Ты знаешь, в кого он сейчас влюблен?

— Мне все равно. И знать не желаю. Так в кого же?

Зеленоглазка прошептала какую-то фамилию, встреченную

взрывом смеха...

Только пани Таньска была не в восторге от героического поступка Баси, зная Зеленоглазку по рассказам. Она сухо сказала:

— Надо было дать ей немного подрумяниться.

— Ну, бабушка! — с ужасом воскликнула пани Ольшовска —

Как можно быть такой жестокосердной?

— Не болтай глупостей! У меня сердце из масла, но я не терплю зазнайства у молодых девочек. Разве я зазнавалась из-за моей красоты? Спроси у тех, кто меня знал, когда мне было пятнадцать лет. Люди издалека приезжали, чтобы на меня посмотреть.

Так как все свидетели давно уже перемерли, невозможно было поднять их из могил по такому пустяковому поводу, тем более что на горизонте появилось дело несравнимо более важное. На адрес пана Ольшовского пришло письмо с официальным грифом, извещающим, что послали его из французского посольства. Посольство спрашивало пана Ольшовского, действительно ли в его доме находится панна Барбара Бзовска, которую давным-давно разыскивает вся Франция.

Далее в сдержанном тоне сообщалось, что предыдущие три письма по этому самому поводу, высланные в адрес некой пани Таньской, у которой упомянутая особа должна была найти приют, остались без ответа.

Семейный совет, экстренно созванный, прошел очень бурно. Пан Ольшовски, проницательно глядя на пани Таньску, как бы между прочим спросил:

— Не получали ли вы, бабушка, каких-нибудь писем из французского посольства?

— Может быть...— ответила бабушка — А кого касается моя частная переписка с послом. Да, он мне писал, но...

— Но что?

— Но я этого вообще не читала!

— Почему?

— Потому что не знаю французского.

— А почему же вы мне об этом ничего не сказали? .

— Зачем? Впрочем, покойный Валицки мне не советовал, а это был умный человек. Мы с ним рассматривали эти письма и вместе разобрали только два слова: «Барбара Бзовска». Тогда Валицки закричал: «Хо-хо!» Мы с ним долго об этом говорили и пришли к выводу, что французам понадобилась Бася. Что же мне было делать? Разве надо было отдать ее французам, как Иосифа египтянам? «Сожгите эти письма, чтобы и следов не осталось.» — так сказал Валицки.

— И вы сожгли? ■/'

— Не только сожгла, но и велела Марцысе развеять пепел по ветру.

— Наказание господне,— пробурчал пан Ольшовски.— А вы знаете, для чего французы ищут Басю?

— Откуда же я могу знать? Мне восемьдесят лет! - воскликнула бабка с триумфом,- И почему же они ее ищут? .

— Потому что она получила наследство во Франции!

Пани Таньска вскочила со стула.

— Не может быть! Что же они сразу не написали?

— Наверное, написали... Только по-французски.

— Значит, я глупость сделала, но это Ирод виноват, не я. Ну, говори скорее. Наследство уже пропало?

Настоящая бабушка Баси, француженка, которая вышла замуж за поляка осевшего во Франции и служившего в Индокитае, после его смерти унаследовала большое состояние. Бабушка тоскуя о покойном муже в абсолютном одиночестве, совершенно выжила из ума и была окутана печалью, как паук своей пряжей. Ее дочь и внучка, о которой она знала, жили в Польше. В своем одиночестве, в далеком уголке света, она ничего не слышала о трагедии, произошедшей с зятем, и о смерти дочери. Только один странный случаи достучался, до ее сердца.

Бася, узнав от профессора Сомера адрес Гастона Диморьяка, уцелевшего члена экспедиции, начала обмениваться с ним теми таинственными письмами, которые так беспокоили пани Таньску. Спрашивая об отце, она много написала и о себе, и кое-что о своей незнакомой французской бабушке.

Случаю, величайшему в мире драматургу, было угодно, чтобы месье Диморьякв свое время женился на девушке, чьи родители хорошо знали Басину бабушку. Вернувшись из Индокитая, она поселилась в уединённом домике на окраине Фонтенбло. Французский ученый, взволнованный печальной участью незнакомой польской девочки, тут же собрался к старой, выжившей из ума в одиночестве даме и сумел разбудить ее спящее сердце. Старая женщина слушала его с печалью, горько удивляясь тому, какое страшное опустошение смерть произвела в ее семействе. Потом она очнулась и промыла слезами затянутые меланхолией глаза. Во французское посольство в Варшаве они послали письмо с просьбой разыскать Басю. Так как в это время Ольшовские были за границей, Бася переселилась к пани Таньской. Этот адрес и знал месье Диморьяк, и именно туда были направлены официальные запросы, которые погибли в огне. Только четвертое письмо нашло Басю у Ольшовских. Оно сообщало о смерти настоящей бабушки и о завещании, согласно которому основная часть огромного состояния предназначалась девочке.

Пану Ольшовскому подсказали, что Бася должна поехать во Францию и там, под опекой польского посольства и юристов, завершить запутанные дела с наследством - запутанные потому, что девочка была несовершеннолетней.

Бася не проявляла ни малейшего желания ехать, но ее энергично подстегивала пани Таньска.

— Будь осторожнее, когда поедешь на поезде,— говорила бабка — Один раз у тебя уже не вышло, и если бы не Валицки, ты бы пропала. А Балицкого больше нет. Впрочем, ты пропадешь в Париже. Это, должно быть, страшный город. Говорят, что там больше автомашин, чем в Варшаве, а лошадей вообще нет, потому что французы их давно съели. Интересно, из чего они в Париже делают сардельки?

Бася боялась не машин, а тоски. Она любила здесь всех горячей любовью. Именно здесь она убедилась в том, что люди хорошие, а те, о ком говорят, что они плохие, скорее всего несчастные. Однажды пан Ольшовски сказал ей:

— Меня упрекают, что в моих книгах полно людей добрых, светлых и милосердных, а ведь я не высосал этого из пальца. Впрочем, я сильно сочувствую плохим людям, но обдуманно прославляю доброту. Выдуманные книжные люди выходят из книг, как духи, вызванные ниоткуда, и поселяются среди живых людей. Человеческое сердце такое странное, что поверит скорее в приятную иллюзию, чем в мутную темную действительность. А значит, мои добрые люди из книжек, пользуясь этой привилегией, расширяют представления о существовании добра и необходимости милосердия. Мои книги путешествуют по городам и весям, и пусть они светят, пусть греют, но пусть никого не пугают и не подрывают наивной, простой веры в человеческое сердце.

Пан Ольшовски, умеющий смотреть в глубины человеческих сердец, учил Басю, что редко кто родится плохим. Гневу и злобе его обучают голод, несчастья, несправедливость и подлость. Отвратительный пресс нужды, которой не должно быть в радостном мире, становится самым страшным учителем зла, а значит, тот, кто прогоняет с земли бедность, кто милосердно утирает ей слезы, кто согревает ее холодное сердце,— тот делает самое благородное дело: он засыпает источник зла.

Девочка глубоко задумалась.

До сих пор всем ее богатством было честное, отзывчивое сердце и те крупицы радости, которые она отдала бы по первой же просьбе несчастливого человека. Теперь все по-другому, сейчас у нее есть целое состояние, на которое можно купить целую гору хлеба. Ее мудрый наставник Ольшовски говорил:

— Самый сладкий хлеб — тот, которым можно накормить голодного.

Бася мало знала о страшном море нужды, окровавленной, глухо молчащей и охватившей весь мир. Слишком сложные это были дела для девичьего сердца. Это большое мертвое море смерти и заброшенности не было видно ее глазам, которые не умели смотреть далеко. Пан Ольшовски знает о нем, и другие знают. Однако она, еще ребенок, отдает себе отчет в том, что даже тут, в двух шагах, в маленьком кружке ее жизни, совершается какая-то жгучая несправедливость. Она встречала голодные, мрачные взгляды, босые ноги, озябшие руки, лохмотья и обноски. Ведь и у пана Балицкого не было ботинок. Он был, однако, сильным и закаленным, но этот маленький ребенок, дрожащий на морозе, которого она часто видит в подворотне, вовсе не сильный и не закаленный. Он напоминает беззащитного птенца, над которым на черных крыльях парит страшный ястреб — смерть. А таких детей больше, чем воробьев.

Сердце Баси опечалилось от таких мыслей. Она робко проскользнула в кабинет Ольшовского и проговорила:

— Дядя, а у меня будет право сделать с наследством то, что мне захочется?

— Конечно,— ответил пан Ольшовски.— В свое время...

— Это хорошо. Это все, что я хотела узнать...

— Помни, детка,— прибавил он быстро,— что у нас ты можешь оставаться всегда. Пока я не ослепну или тяжело не заболею, моих заработков хватит на нас всех.

— Я знаю об этом,— взволнованно сказала Бася — А ты поможешь мне, дядя, распорядиться этим состоянием?

— С большим удовольствием. У тебя есть какие-нибудь планы?

— У меня много планов, дай боже только, чтобы на все хватило,— засмеялась Бася.

В эту минуту в кабинет постучали.

— Телеграмма Басе! — торжественно сообщила пани Ольшовска.

Бася со страхом распечатала эту странную бумажку, которая с одинаковым равнодушием оповещает о счастье и смерти.

— Пресвятая дева Мария! — воскликнула она сдавленным голосом, подавая телеграмму перепуганному пану Ольшовскому.

Месье Гастон Диморьяк коротко сообщал, что получены неопределенные известия об отце Баси:

«ЕСЛИ ЭТО НЕ ТРАГИЧЕСКАЯ ОШИБКА ВОЗМОЖНО ОН ЖИВ ПРОШУ СРОЧНО ПРИЕХАТЬ»

Бася, бледная как полотно, минуту стояла неподвижно, учащенно дыша, потом в неожиданном приступе плача прижалась к пани Ольшовской.

— Тихо, тихо, дорогая детка,— успокаивала ее пани Ольшовска, сама еле сдерживая слезы.

Общими усилиями девочку удалось утешить.

— Я уже давно места себе не нахожу,— исповедовалась Бася — Не знаю почему. Отец снился мне и все время возвращался во сне... Скажите, неужели в самом деле возможно, что он жив? Разве можно было не найти его следов за десять лет?

— Можно, Басенька,— утешал ее пан Ольшовски.— Места там дикие и глухие... Что тебе говорил профессор Сомер?

Бася, развернув карту, начала объяснят»: как, что, когда.

— Они шли,— говорила она торопливо,— а тут случилось несчастье, над какой-то пропастью.

Уцелел только пан Диморьяк...

- И никто не искал твоего отца?

- Пан Диморьяк был ранен и, как он мне писал, сам не мог этим заняться. Слышал о поисках,

но о безрезультатных... Но чтобы через десять лет...

- Не раз,- задумчиво проговорил пан Ольшовски,— путешественники и члены научных экспедиций пропадали в джунглях и чащобах. Находили их либо по счастливой случайности, или в результате такой благородной настойчивости, как настойчивость Стэнли, который в африканских лесах нашел Ливингстона. Недавно, несколько месяцев назад, писали, что научная экспедиция, которую считали погибшей девять лет назад, подает признаки жизни. Не теряй надежды, дорогое дитя! Может, случилось именно такое чудо, что твой отец годами был укрыт в какои- нибудь недоступной чащобе — или больной, или неспособный вернуться обратно. На известии от месье Диморьяка нельзя строить слишком многое, но оно, однако, может оказаться такой ниткой, которая приведет в глубь этой тайны. Дай-то Бог! Уже в том есть какое-то удивительное везение, что ты нашла этого француза. Что тебя к этому склонило?

- Сама не знаю,- ответила Бася в глубокой задумчивости.- Сама не знаю. Профессор Сомер показал мне фотографию отца... Тогда мне показалось, что он посмотрел на меня живым взглядом...

- Удивительно, удивительно,— прошептал пан Ольшовски.

Профессор, которому тут же сообщили о великой новости, разволновался.

- Все возможно,— сказал он, подумав.— Бзовски мог какое-то время пробыть в индеиских поселениях, в какой-нибудь горной глухомани, куда никто не доходит, потому что незачем. Бася поедет в Париж?

- Конечно! — закричала девочка.

- Мои письма придут туда раньше тебя, Бася,— сказал знаменитый географ. Надо перевернуть вверх ногами небо и землю, и тех, которые живут вне неба и земли — всех ученых со всего

мира. Ты поедешь одна?

- Я с ней поеду! — быстро сказал Ольшовски.

Решение Ольшовского, однако, встретило яростное сопротивление пани Таньской.

- А ты там зачем? - сказала она нетерпеливо - Ты сам ходишь по белу свету как лунатики никогда как следует не знаешь, какой сегодня день недели. Если бы не умная жена, ты бы и обедал раз в месяц. Как раз годишься в опекуны неразумной девчонке! С ней должен поехать кто-то энергичный, кто сможет с самим дьяволом справиться, кто-то проворный и практичный...

- Так кто же должен ехать? - ехидно спросил пан Ольшовски.

- Я! — триумфально загремела бабка.— Никто, кроме меня! Я не позволю девочке пропасть.

- Отлично! - засмеялся пан Ольшовски.— Трудность только в том, что вы не знаете французского.

- Ну и что с того? По-китайски я тоже не знаю, а разговаривала с китайцем, и прекрасно мы друг друга понимали.

- А где это вы разговаривали с китайцем?

- Здесь, на этом самом месте. Пришел такой китаец, который продает костяные статуэтки и разных божков с голым животом, сам очень смешной. Полчаса мы с ним объяснялись на пальцах, и я выторговала у него какого-то китайского обезьяна за полцены. Хотела бы я в Париже увидеть такого, который бы меня надул!

- Но ведь вам восемьдесят лет! - смеялся пан Ольшовски.

- Только плохо воспитанный человек напоминает женщине о ее возрасте. Прежде всего, мне еще нет восьмидесяти, потому что недостает семи дней, а потом позволю себе сказать, что неизвестно еще, у кого спина сгорблена больше - у меня или у того, кто криво сидит за письменным столом. Ты догадываешься, о ком я говорю?

Пани Таньска была готова страшно разгневаться, потому что отъезд любимой Баси очень ее разволновал. С явным неудовольствием она приняла к сведению, что с Басей поедет все же пан Ольшовски.

- Если это не кончится плохо,— нелюбезно заявила она,— то только потому, что Бог бережет пьяниц и таких, у которых не в порядке с головой и они пишут книги.

Она закрылась в своем шатре, как оскорбленный Ахиллес, и во время воскресного обеда обозвала терпеливого Шота комедиантом. У Шота, однако, была такая натура, что плохое настроение бабки только улучшало его аппетит.

_ Вы едите уже шестую котлету! — воскликнула бабка в гневном изумлении.

- Мне никогда не вредит, если я ем четное количество,- ответил Шот с ледяным спокойствием.

- Но это бараньи котлеты, вы слышите — бараньи!

- Потому я и съел только шесть, телячьих съел бы восемь,- ответил Шот с тусклой улыбкой. Пани Таньска беспокоилась тем больше, чем ближе был отъезд Баси... К нему основательно готовились. Пан Ольшовски беседовал с юристами и наносил визиты в Министерство иностранных дел. Ему приходилось разговаривать с журналистами, потому что известие о возможном спасении ученого стало одной из главных сенсаций. Из телеграммы месье Диморьяка были высосаны длинные и цветистые повествования, которые глубоко взволновали всех, но особенно Басину школу.

Класс приготовил ей торжественные проводы, ведь неизвестно, вернется ли она когда-нибудь. На нее смотрели с удивлением и восхищением. Бася едет в Париж. Бася едет на встречу с потерянным отцом! Бася то, Бася это...

От стольких впечатлений Бася ходила как во сне. Сердце ее рвалось в эту поездку, в эту даль, на синем краю которой она должна найти того единственного несчастливца, который страдал целых десять лет. Ужас охватывал ее при мысли, что слух мог оказаться пустым. При этой страшной мысли ее сердце на мгновение замирало, чтобы тут же наполниться горячей надеждой. Она должна, должна найти отца! Папа, папочка... Жестоко обиженный судьбой, несчастный, ясноглазый, прекрасный!

, Тем более милый, любимый, что был чудом отобран у смерти, как добыча у тигра..

Прощание с классом было таким, что Бася растроганно подумала: если бы она умерла, то не было бы сильнейших рыданий и причитаний. Если бы Висла внезапно высохла, можно было бы наполнить ее потоками дружеских слез. Бася переходила из одних объятий в другие. Зеленоглазка пролила такие массы влаги, что ее глаза превратились в два татрских Зеленых Пруда.

Однако это, можно сказать, официальное прощание ничего не значило по сравнению с тайным, в узком кругу шести подруг, таких, которые «до самой смерти и после нее — тоже». На этом собрании было меньше слез, зато больше дрожащего молчания, могильной серьезности. С душераздирающей грустью Бася поклялась подругам, а подруги поклялись Басе, что только конец света сможет их разлучить, так как самой смерти это не под силу. Ведь каждая из них даже после смерти не забудет и вернется в обличье духа. А так как с давних пор пакты торжественно скреплялись кровью, то шесть смертельных подруг выцарапали себе на коже предплечья кровавые знаки в форме буквы Б. Бася слегка перепугалась, подумав, что, платя кровью за кровь, она должна изобразить на своем предплечье шесть начальных букв шести имен. Но ей, однако, объяснили, что достаточно, если она вырежет их себе на поверхности сердца, и то «якобы», без тяжелой операции.

Пылающим стилем пророка Иеремии, который угрожал своему языку, что тот присохнет к нёбу, если забудет про Иерусалим, они принесли друг другу клятву, грозящую гибелью и всяческими несчастьями не только языку, но и всем конечностям, нижним и верхним, если одна забудет о другой, а все вместе — о Басе. Только когда мрачные подробности обряда были исчерпаны, они позволили себе, уже сверх программы, для собственного удовольствия, пролить необходимое количество слез.

Басю очень поддержало это дружеское собрание и эти шесть кровавых знаков, сильно напоминающих метки на платочках. Она убедилась в том, что оставляет за собой верную дружину, которая отзовется, если она позовет их даже с края света. Поэтому ей было так неприятно, когда пан Ольшовски запретил сообщить подругам о дне и часе отъезда.

— Я бы не хотел спектакля на вокзале,— сказал он Басе — Еще кто-нибудь попадет под паровоз.

— Все может быть,— ответила Бася — Верная дружба на все способна. Хорошо, не скажу.

Но нельзя сбежать тайком от разгневанной пани Таньской. Старушка приняла «скандалистов»

сначала довольно ворчливо, чтобы выдержать фасон, но, однако, не могла долго выдержать в каменной позе. Во весь голос зарыдала, а потом велела Басе встать на колени и торжественно благословила ее в дорогу.

— Чего ты плачешь? — закричала она.

— Это не я, это ты...

— Я? Я никогда не плачу... Никогда... Только один раз: у святого отца на проповеди. Тогда он сказал мне по-латыни: «Не плачь, дочь моя! Сейчас закончим». А сейчас я не плачу. Возвращайся поскорее и с отцом... И скажи ему, что он может приходить ко мне на обед каждое воскресенье... С этим Шотом я уже не выдерживаю, он столько ест... У тебя все есть на дорогу?

— Все, бабушка моя дорогая!

— Как ты сказала? Дорогая? Давно я уже не слышала этого выражения... Давно... Мой первый муж так меня называл, но потом, шельма, удрал... Марцыся! Принеси все из моей комнаты!

Ольшовские смотрели с ужасом, а Бася — с радостью на огромный тюк, перевязанный толстой веревкой.

— Что это? — воскликнул пан Ольшовски.

— Разные мелочи в дорогу,— ответила бабка язвительно — Ты бы об этом не подумал, а я подумала. В этом сверточке подушка, ватное одеяло, резиновая фляжка для горячей воды, спиртовка, бутылка со спиртом. В дальней поездке все пригодится... Ага! Еще не все. Марцыся! Что там еще осталось?

— Жареный индюк и литр бульона,— сказала Марцыся, проливая слезы на индюка и бульон.

— Это — на Париж! — заявила бабка — Ведь там, говорят, кормят жареными слизняками.

Бася была в объятиях бабушки, а пан Ольшовски шепотом сказал жене:

— Возьми это домой или сбрось с моста в Вислу!

Потом он целовал сообразительную бабку, которая недовольно сказала:

— От тебя несет сигарами... Человек, который курит сигары, не должен лезть с поцелуями к изысканным женщинам. Марцыся! Быстро принеси одеколон!

Поиски

души

Месье Гастон Диморьяк был гасконцем, как славный поэт, музыкант, физик и рубака Сирано де Бержерак, обладатель самого большого носа, какой когда-либо существовал, того носа, о котором говорили, что он идет впереди своего владельца в четверти пути и для которого после смерти понадобится насыпать отдельный холмик. Как все южане, месье Гасгон отличался неуемной подвижностью тела и цветистой пышностью стиля, а это значит, что он разговаривал одновременно ртом, глазами и руками. Словами он фехтовал, как шпагой. Пылкий энтузиаст так обрадовался неясной новости о том, что его товарищ уцелел, что ни на минуту в этом не усомнился. Он растроганно обнял Басю, с его подвижных губ сорвались самые красивые слова и обсыпали ее, как розы. Ольшовского он сердечно хлопал по плечу и сообщил ему, что исключительно любит «деловых поляков».

Бася слушала ровный шум голоса месье Диморьяка, жадно вылавливая слова, которые имели отношение к отцу.

— Жив ли он? — восклицал месье Гастон—Должен быть жив! Такой не пропадет... О, такой энергичный человек!

— Как это все было? — спрашивал пан Ольшовски.

— Плохо было, неудачно было! Мы взбирались на конях по горной тропе, она то и дело прерывалась. Отец этой мадемуазель ехал первым, за ним другой наш товарищ, я замыкающим, потому что моя лошадь поранила себе ногу. Мы продвигались очень осторожно, потом}' что шли без проводника... Он, скотина, напился и сбежал... Там страшно пьют... Бзовски, однако, торопил нас, потому что мы много времени потеряли из-за дождей. Вперед, вперед! Наши кони не раз перескакивали через расщелины, не раз мы закрывали глаза в ужасе... Дорога была тяжелая, но очень красивая. Тучи плыли под нами, над нами простиралась голубизна, выстиранная в ста грозах и высушенная на палящем солнце. Мы хотели до захода солнца взобраться на вершину горы, чтобы спуститься на ночлег в долину, лежащую примерно в половине нашей •дороги. Несколько часов спустя мы оказались в месте, которое, казалось, невозможно преодолеть. Нужно было возвращаться, искать какую-нибудь обходную дорогу и потерять несколько дней. Мы раздумывали над этим, отдыхая, потому что ноги лошадей, тяжело навьюченных, дрожали от усталости. И тогда случилось самое страшное: нас начал окружать туман. С гор стал стекать пронизывающий до самых костей холод... И это еще не все. Только тогда началось несчастье. Мы не видели ничего на расстоянии вытянутой руки Мы знали, что слева от нас — крутая сжала, а справа — пропасть. На месте стоять мы не могли, но не могли и ехать вперед. За каждым поворотом нас подкарауливала смерть.

— Нам не выбраться отсюда! — сказал наш товарищ.

— Должны выбраться! — закричал ваш отец.— Ведь этой дорогой, если это можно назвать дорогой, проезжали индейцы, ее преодолел знаменитый путешественник, аргентинец Чиффели. Мы, правда, хотим забраться еще дальше, но что удалось одному, удастся и троим.

Ваш отец старался поддерживать в нас отвагу, но он, к сожалению, не мог задержать ночь. Мы поспешно договорились оставить здесь коней и хотя бы ползком вернуться в относительно безопасное место, которое мы миновали три часа назад. Лошади (Смогут пережить туг ночь, а мы - нет. Мы захватили немного припасов и топлива и осторожно, шаг за шагом начали спускаться вниз. Холодно было страшно, а с нас ручьями лил пот. Ваш отец снова шел впереди, ощупывал рукой каждый камень, как осторожно ступающий слепец. Мы все трое были слепцами... Стиснув зубы, шли в полном молчании. Вокруг нас тоже все молчало. Поблизости гнезда смерти стихают все голоса. Если бы мы не слышали ни одного...

Месье Диморьяк отер пот со лба, снова переживая эти события.

— Вы услышали голос? — тихо спросил пан Ольшовски.

— Да,— тяжело произнес француз — Мы услышали рев скалистой земли. Какая-то страшная невидимая рука, какая-то глухая сила ударила в гору, а гора швырнула на тропу бесчисленное множество камней. По глухому грохоту мы поняли, что на нас катятся тяжелые глыбы. Я услышал глухой крик вашего отца, какой-то отчаянный приказ, какую-то команду. Но тут снаряд из темноты угодил мне в грудь. Только через два дня... Через два дня нашли меня, но только меня одного...

— А отец? Что случилось с ним?

— Никого не было на обрывающейся тропе, на краю ужасной расщелины. А слева была пропасть... Я был разбит, почти без сознания, но из последних сил требовал вести поиски. Моя совесть чиста... Было сделано все, что в человеческих силах. Неподалеку нашли нашего мертвого товарища, а вашего отца не нашли. Меня унесли далеко, в Луа. Я пробыл там три месяца, все время надеясь, что обнаружится какой-нибудь след... Все эти десять лет я не мог найти покоя. Последний крик вашего отца звучал в моих ушах. И вдруг, десять лет спустя...

— Скорее, скорее! Говорите!

Диморьяк мягко улыбнулся.

— Разве можно говорить быстрее, чем я? Но буду говорить еще быстрее... Мы получили известие, сначала очень неопределенное, потом более ясное. Американский естествоиспытатель, собирающий образцы для музея природоведения в Нью-Йорке, услышал в городе Гуаякиль, что в глубине Эквадора, среди племени хибаров находится белый человек, который — только не пугайтесь! — живет жизнью индейцев. Я не хочу говорить, как выглядит эта жизнь... Так как американца мучила эта загадка, а он собирался как раз в земли хибаров, он спешно двинулся в путь и недавно снова вернулся в столицу Эквадора с этим таинственным человеком. Ему нелегко пришлось с индейцами, которые не хотели отдавал» пленника, потому что им было жалко послушного работника, а еще — потому, что индейцы суеверно поклоняются тем, кто...

Он вдруг замолчал, чтобы не проговориться, кому дикие племена никогда не причиняют зла. Потом быстро заговорил:

— У него самого нельзя узнать ничего, но при нем нашли документы. Сохранил» их ему велела какая-то искорка сознания. Впрочем, индейцы сказали, откуда среди них взялся этот белый. Ученые сопоставили одно с другим, вспомнили, проверили — и уже не подвергается сомнению, что этот человек, который десять лет провел среди одного из самых странных и наименее изученных индейских племен,— пят отец.

— Где он сейчас?

— Сейчас мы ждем более подробного сообщения. Самое большое утешение для вас - тог неопровержимый факт, что ваш отец жив, но пусть будет утешением и то, что Французское географическое общество активно занялось этим делом. Сделано все, что должно быть сделано во имя солидарности, которая связывает людей науки.

Скоро пришли обещанные Диморьяком известия. В.С.Уильямс, тот американец, который приложил массу труда, чтобы отыскать Бзовского, довел дело до конца. В подробном письме он отчитался перед ученым Парижем, который послал ту экспедицию, одновременно же, зная, что Бзовски — поляк, сообщил обо всем польским консульским властям в Нью-Йорке. Спасенный находится под хорошей опекой.

Диморьяк, запыхавшись, прибежал в отель с этими новостями и, размахивая руками, как тонущий, оглашал великую новость.

— Американец, о, какой молодец! — выкрикивал он.— Какую великую вещь он совершил! Почта два месяца потратил, чтобы привезти вашего отца в Нью-Йорк. Благородный человек!

— Почему вы говорите «привезти»? Разве мой отец сам не мог...— спросила Бася.

— Так только говорится, только говорится... Впрочем, подумайте сами: десять лет пребывания вне

жизни, среди полудиких, грязных людей, в глухом скалистом уголке... Наверное, ему было не очень весело... •

— Да, да...— сказала Бася печально.— Но почему мой отец сам не мог ничего рассказать о себе?

Диморьяк посмотрел внимательным взглядом на пана Ольшовского, который, поняв, что француз не хочет рассказывать всего, быстро спросил:

— Уильямс пишет, каким образом Бзовски спасся?

— Пишет, пишет,— торопливо ответил Диморьяк.— Из того, что удалось узнать у хибаров, вытекает, что они нашли его далеко от места катастрофы Поэтому наши поиски на ограниченной территории не позволили обнаружил» никаких следов. Сопоставив все детали, Уильямс допускает, что ваш отец, подхваченный каменной лавиной, как вздувшейся рекой, оказался в каком-то ущелье. Он был ранен, окровавлен, с силами, пошел вперед с отчаянным упорством. Мы никогда не узнаем, как это ему удалось!

— Почему никогда? Ведь отец расскажет...- сказала Бася удивленно.

Француз, заметив, что, подхваченный потоком слов, сам попал в непроходимую чащобу, побледнел и внезапно стиснул губы. Он беспомощно развел руками и наконец начал говорил» медленно, словно каждое слою выдергивал из собственного сердца:

— Скажу... и так вы обо всем узнаете... Зачем скрывать? Вы умная девочка, вы не испугаетесь. Ваш отец потерял память.

— О, боже! — воскликнула Бася.

— Поэтому он не мог ни о чем рассказать. Наберитесь мужества, мадемуазель! Он был тяжело ранен в голову, а кроме того, прошел сквозь пекло тревоги и отчаяния. Может, именно это его и спасло... Если бы не потеря памяти, он, видимо, никогда не решился бы пройти по нехоженым местам - пока не наткнулся на тропку, по которой ходят индейцы. Сердце у меня разрывается, не плачьте!

Пан Ольшовски обнял Басю и успокаивал самыми нежными словами. Ее детское отчаяние, однако,

было недолгим. Печаль уплыла со слезами, потому что девочка неожиданно перестала плакать, вытерла глаза и твердо сказала: ^

— Дядя, я должна поехать в Нью-Йорк!

— Замечательно, замечательно! - воскликнул Диморьяк.- Слезами делу не поможешь. Тут необходимы мужество и сила. Но ехать не надо! Нью-Йорк спрашивает, куда выслать вашего отца. Дайте распоряжение: сюда или в Польшу?

— А что вы посоветуете? - спросил пан Ольшовски

— Я думаю, что во Франции он будет скорее, а вы, наверное, хотите именно этого.

— Да, да! — горячо подтвердила Бася.

Эта несколько дней тянулись, как человеческая грусть. Пан Ольшовски все время куда-то уходил с французом, Бася же, приказав себе успокоиться, ждала...

Сердце у нее на мгновение замерло, когда пан Ольшовски сказал ей взволнованным голосом:

— Басенька, завтра мы поедем в Гавр.

— Отец?..

— Да. Месье Диморьяк поедет с нами

День был промозглый. Ветер подметал море и тормошил воду, черную и кипящую.

— Я боюсь,— шепнула Бася пану Олышвскому.

— Чего, детка?

— Встречи... Он не узнает меня... Он не видел меня столько, столько лет... Но я его узнаю. Не знаю, как он выглядит, но все равно узнаю.

— Держитесь, мадемуазель Барбара! — горячо повторял Диморьяк.

Корабль причалил к каменному берету и тяжело дышал.

Поднялся шум и гвалт, радостные восклицания рвались вверх, как фейерверки, приветствия перемежались смехом. Какая-то девочка бросилась на шею старушке и смеялась сквозь слезы. Кто-то, кто был еще на палубе, посылал стоящим на берегу воздушные поцелуи.

— Я поднимусь на корабль,— дрожащим голосом сказал Диморьяк — Останьтесь здесь.

Прошли полчаса, тяжелые, протащившиеся на свинцовых ногах полчаса.

На трапе появились три человека Диморьяк и еще один мужчина осторожно вели кого-то третьего. Третий смотрел перед собой остановившимся взглядом. Он шел, как автомат, словно помимо своей юли.

Сердце Баси заколотилось. У нее вырвался отчаянный окрик:

— Отец!

Она хотела побежать на узкий трап, но Ольшовски удержал ее.

Француз и тот второй, незнакомый человек, шли страшно медленно. Ради Бога! Когда же они наконец пройдут по этому трапу, такому короткому и такому длинному, как мост через пропасть жизни к вечности? Они уже близко. Месье Диморьяк не скрывает слез, на лбу его капли пота, но Бася этого не замечает. Вся ее душа превратилась в один взгляд, и этим взглядом, как огнем, она охватила отца. Ее отец — как бледная тень. Его лицо какого-то желтоватого оттенка, как старая слоновая кость. Ему должно быть около сорока лет, но его голова серебрится сединой. Г лаза, большие и неестественно расширенные, смотрят, но не видят. Душа человека всегда обитает в глазах, но в этих несчастных глазах нет души.

Бася вытянула дрожащие руки, словно бы отчаянно вымаливая одно слово, одну улыбку, один взгляд. Этот человек не ответил. Она судорожно прижалась к нему, но он отодвинул ее от себя торопливым движением руки, словно она заслоняла то, на что он смотрел неподвижным взглядом.

К этой душераздирающей сцене стали присматриваться прохожие.

— Идем отсюда,— шепнул Диморьяк.

— Я буду вам нужен? — спросил незнакомый человек.

— Это санитар..— объяснил француз.

— Я буду ухаживать за отцом! — ответила Бася быстро.

Она сделала такое движение, словно бы отряхнула с себя всякую слабость. Пан Ольшовски смотрел на нее с удивлением. Неизвестно, за какую цену она купила у собственного сердца улыбку, которая неожиданно появилась на ее лице. Неизвестно, откуда маленькое, слабое создание взяло силу и уверенность в себе. Бася приняла командование над двумя взволнованными мужчинами. Она обняла отца доверчиво,

уверенно и бесстрашно.

— Идем, папочка! — сказала она с невыразимой лаской в голосе.

— На каком языке говорит эта молодая мисс? — спросил американец.

— На польском.

— Он время от времени разговаривает,— шепнул американец Диморьяку.— Но никто не понимает этого языка Это какая-то странная смесь. Мистер Уильямс утверждает, что в ней есть слова испанские, индейские и еще какие-то, которых никто не знает.

— А почему он так странно двигает руками?

— Мистер Уильямс говорил, что по привычке. У индейцев он плел панамы из такой тонкой соломки. Он тихий, как ребенок. Добрый человек, только умер при жизни...

Бася проводила отца к автомобилю, взяв его под руку. Он не сопротивлялся, только один раз остановился и оглянулся, словно бы искал знакомое лицо санитара

Он в самом деле вел себя как ребенок, тихо и послушно. Бася на миг одеревенела, когда в отеле услышала его голос. Он был в комнате один и разговаривал сам с собой. Тихим, мягким, словно бы больным голосом он выговаривал странные слова не в склад и не в лад. Казалось, что больной ребенок о чем-то смиренно просит, но не надеется на то, что его выслушают. У Баси сжалось сердце. Прежде чем войти, она отерла слезы.

Она разговаривала с ним мягко, короткими, несложными фразами. Он не отвечал. Иногда наклонял голову, словно бы прислушивался к далекому эху, но на неподвижном лице не отражалось никакого проблеска. Он брал из ее рук еду и поспешно проглатывал ее, не обращая внимания на то, что ест. Потом снова каменел и только быстро перебирал пальцами, плетя воображаемые шляпы.

Пан Ольшовски, страшно удрученный, держал совет с взволнованным до глубины души французом.

— Такой ум, такой человек! — восклицал Диморьяк.— Свет погас в нем, как в лампе. Бедный он и бедная девочка... Но какая умница! А что говорят врачи?

— Что они могут сказать? Поражение психики, кроме того, судя по глубоким шрамам на голове, это была и физическая катастрофа.

— Есть ли какая-нибудь надежда?

— Если пословица, что бывают на свете чудеса, верна, то капелька надежды существует. Пусть Бог не оставляет его своей опекой.

— Да, но и девочку тоже,— сказал взволнованный Диморьяк.

После долгого совещания было решено перевезти несчастного человека в Париж, а оттуда — в Польшу. Неожиданно Бася воспротивилась.

— Ни за что не повезу отца в Париж. Его тревожит каждый шум, он вздрагивает, когда хлопнет дверь. Оставьте меня с ним.

— Это невозможно! — воскликнул пан Ольшовски.

— Почему невозможно? Дядя, я уже не ребенок. Скорее это он ребенок, сейчас - мой ребенок. Сначала я искала отца, теперь буду искать его душу. Я хотела бы поселиться с ним на какое-то время в тихом месте лучше всего у моря. Я буду так долго смотреть в его неподвижные глаза, пока они меня не увидят. Не бойся за меня. Я выдержу. Я здоровая и сильная, а он — мой спец.

Никакие уговоры не могли переубедить Басю. Так как врачи не возражали прошв этого плана, пан Ольшовски тоже должен был в конце концов сдаться. Со страхом и сомнениями, взяв, однако, с Диморьяка торжественное обещание, что тот будет из Парижа поддерживать девочку, Ольшовски согласился на ее выезд в местечко Мало. Может, он никогда бы не решился на это, но, заглянув в ее глаза, увидел в них рассудительность разумной, взрослой женщины. Спустя несколько дней он заметил, что несчастный человек признал эту девочку своей наивысшей властью. Он оживал какой-то тенью жизни, когда она была возле и впадал в оцепенение, когда она выходила

— Ее можно оставить одну! — с энтузиазмом заявил Диморьяк.—Я буду раз в неделю приезжать и докладывать вам обо всем.

— Но вы вызовите меня сразу же, если что-то случится,— просил Ольшовски Басе он сказал:

— Я доверяю тебе, дорогое дитя... Твое сердце знает лучше всего, что нужно делать... Будь здорова!

— Не так, дорогой дядя! Скажи лучше — «пусть он будет здоров».

— О, да, да! — воскликнул Ольшовски, горячо целуя ее озабоченную голову.

В тихом портовом городке, в старом пиратском гнезде, Бася поселилась со своим бедным «ребенком». С сочувственным недоумением местные жители смотрели, как каждое утро светловолосая девушка ведет под руку странного, молчаливого человека Красивый город был огорожен крепостной стеной, такой широкой и мощной, что на ней могли разминуться два воза Эта стена - отличная дорога, которая вьется вдоль моря, сверкающего зеленоватым блеском. Море здесь шумное, штурмующее берег прибоем, берег усеянный камнями, во время отливов обнажается так, что можно далеко уши по нему, не замочив ног!

Седой человек, чья душа ушла от него, сидел на краю стены, а рядом с ним - девочка с мальчишеским лицом. Девочка клала руку на его руки и говорила тихонько:

— Это море!

Потом, когда чайка пронзительным голосом хотела перекричать шум моря, она говорила:

— Это птица.

Седой человек прислушивался в молчании. Иногда он смотрел на нее вопросительно, а она, с замершим от волнения сердцем, смотрела в его неподвижные глаза, словно хотела вычитать в них беспомощный вопрос. Один раз он заговорил с ней. Слова были мягкие и словно округлые, но непонятные. Будто ребенок лепетал. Он не боялся ее, и иногда казалось, что он ищет ее глазами.

Несколько дней спустя он сам взял ее за руку и направился к лестнице, ведущей к крепостной стене. Он жадно слушал шум моря и подставлял лицо солнцу.

— Это солнце! — учила Бася.

В эту ночь она, однако, пережила смертельную тревогу. Около одиннадцати вечера сорвавшийся с цепи вихрь начал носиться по морю и с неожиданной силой обрушился на тихий городок. Бася услышала крик из комнаты отца Она вскочила с постели и вбежала туда с лампой. Бедный человек стоял, смертельно бледный, прижавшись к стене, и рукой прикрывал голову так, словно хотел ее защитил» от чего-то такого что сейчас на нее упадет. Когда он почувствовал прикосновение руки, то прижался к ней с глубоким стоном. Папочка, папочка,— говорила Басм — Не бойся, я с тобой... Это ничего, это просто гроза..

Она уложила его, дрожащего от таинственного страха, в постель, гладила лоб, усыпанный крупными каплями пота, говорила с ним тихонько и нежно, пока он не заснул. Она не смела пошевелиться, потому что во сне он судорожно сжимал ее руку.

Наутро приехал Диморьяк. Он внимательно посмотрел на Басю, потом подошел к Бзовскому и протянул руку.

Тот ответил бесцветным взглядом и машинально поднял руку.

Француз наполнил комнату веселой канителью слов, а Бзовски, наклонив голову, слушал, следя за ним неподвижными глазами.

— Мне кажется, что начинается чудо! — шепнул Диморьяк.— Вы знаете, кто на свете мудрее всех великих ученых. Любовь! А вы — воплощенная любовь, маленькая славная женщина!

В Басе было столько любви, что она переливалась через края сердца. В этом маленьком городке, где все знали все про всех, люди были растроганы. Простые люди — рыбаки, суровые и расторопные,— с уважением кланялись девочке, которая без устали, с ангельским терпением разговаривала с седым исхудавшим

...Седой человек смотрит на воду с упорным напряжением. Что-то в нем происходит, что-то ломается.

Он борется с собой, кажется, что старается ухватить что-то, что ускользает от него, как бьющаяся рыба

Вдруг он повернулся к Басе и со страшным напряжением все всматривается в нее и всматривается. Потом осторожно, мягко, нерешительно кладет руку на ее руки. Из скалы он выламывает какое-то слово выкапывает его с неимоверным трудом. Потом выговаривает:

— Бася... Это Бася...

Небо вдруг открылось во всем своем сиянии, и Бася сквозь солнечный блеск увидела доброе улыбающееся лицо Бога.

’

Рождение человека

Почтенная писательница Сельма Лагерлеф рассказала в одной из своих книг прекрасную легенду о набожном и стойком рыцаре, который принес в ладонях в свою северную страну огонек, зажженный в святой земле. С такой же верностью и бдительностью Бася стерегла ту слабую искорку, которая загорелась в душе ее отца. Требовались нечеловеческие усилия, чтобы мигающий слабенький огонек не погас. Бог видит, что Бася часто поддерживала его лишь остатками сил.

Она была измучена до последних границ. Глаза ее запали, лицо осунулось и потемнело, руки часто дрожали. Лекарствами, прописанными учеными людьми, она поддерживала изношенный организм отца, но душу его лечила сама. Никто иной не мог бы ее заменить. Услышав первые разумные слова отца, она ослабела от радости, и крупные горячие слезы покатились из ее глаз. Только бы выдержать, только бы выдержать!

Становилось все лучше, все лучше... Сквозь приоткрытые двери она увидела, что отец взял в руки книгу. Он с любопытством разглядывал ее, потом начал, как ребенок в поисках картинок, нетерпеливо переворачивать страницы. Потом разочарованно отложил ее, но спустя минуту что-то его снова к ней потянуло. Он отер рукой лоб, на котором выступили капли пота, знак непомерного усилия. Но взволновало ее до глубины души совсем другое событие. Однажды вечером она заснула в глубоком кресле. Бдительная даже во сне, она услышала легкие, словно крадущиеся шаги. Отец! Проснувшись, она смотрела сквозь смеженные ресницы, что он собирается сделать. Он наклонился над ней и долго всматривался в ее лицо, потом робким, осторожным, каким-то кошачьим движением коснулся ее волос. По телу Баси пробежала дрожь. Через мгновение она почувствовала легкое прикосновение на своих глазах и на лице. Он водил рукой как слепой, старающийся узнать знакомые черты. Видимо, это доставляло ему странное удовольствие, потому что произошло нечто небывалое: на омертвевшем лице появилось нечто, что могло быть улыбкой.

Со дня на день, с часу на час пробуждалась зачарованная душа. Рассказ об этом мог бы быть очень длинным, полным печали, переплетенной нитями радости. Три месяца длился тяжелый поход к самосознанию, какой проходит новорожденный за свои первые годы. Ребенка учит мать, а этого несчастного вела за руку его дочь, героически, со страстным упорством, с такой неизмеримой силой воли, что удивленный Диморьяк, впервые в жизни не произнеся ни одного цветистого слова, нежно поцеловал ей обе еще детские руки. Но, однако, не выдержал и цветисто сказал на прощание:

— У каждого человеческого сердца есть своя темная и солнечная сторона. А у вашего сердца — только солнечная. Дорогое дитя, вы спасли своего отца!

Бася смеялась сквозь слезы.

Вскоре она решила, что отца уже можно повезти в Варшаву.

Там их нетерпеливо ждали. Пани Таньска, обеспокоенная и озабоченная, каждый день отравляла жизнь' пану Ольшовскому:

— Ты бросил девочку с сумасшедшим, который ее в один прекрасный день задушит. Прекрасная мысль! Только мужчина может такое выкинуть!

— Но ведь вы читали письма Баси! — кричал Ольшовски.— Ее отец возвращается к жизни! Это умная девочка, чудесная девочка! Чего же вы от меня хотите? Бася заупрямилась...

— Басе надо было задрать юбку и обходным путем выбить упрямство из головы. Я бы так поступила! Я, слава Богу, не пишу книжек, а значит, у меня еще осталась крупица разума.

Она с мрачным видом слушала рассказы Ольшовского об удивительной и таинственной трагедии Бзовского. У пани Ольшовской глаза были полны слез. Он должен был повторить свой рассказ еще раз, когда их навестил профессор, беспокоясь о судьбе своего ученика. Пригласили и пани Таньску, которая обычно охотно знакомилась с новыми людьми. Но в этот раз бабушка неожиданно заупрямилась.

— Даже не собираюсь,— заявила она,— знакомиться с человеком, который делает вид, что может вычислить возраст Земли, и при этом болтает разные глупости. Земле столько лет, сколько их в еврейском календаре. Кто как, а евреи умеют считать! А этот что-то толкует о миллионах... Он готов сказать, что и мне тысяч сто лет... Сами с ним развлекайтесь! А я пообедаю с моим Шотом, который скоро и меня сожрет, потому что у него, наверное, семь желудков...

Пришедшая наконец от Баси телеграмма о скором приезде все перемешала в ее голове. Благородная женщина не могла найти себе места. Десять раз на дню она кружила между своим домом и квартирой Ольшовских, кудахча и всячески выражая нетерпение. Отдавала самые дикие приказания и влезала во все дела. Она возвращалась домой, где на нее находило какое-то огромное вдохновение, и во весь дух мчалась к Ольшовским, чтобы сообщить удивленным людям, что ей только что пришло в голову.

— Они должны поселиться у меня! — воскликнула она энергично, словно бы с порога хотела задушить все протесты.

— Кто должен поселиться у вас, бабушка?

— Персидский шах со своей теткой! Кто же, если не Бася со своим отцом? Есть у меня большая квартира или нет? Есть! Три комнаты я им уступлю, а сама забаррикадируюсь в четвер-

— А для чего баррикада?

— Как это для чего? А откуда я знаю, не захочет ли этот полуиндеец поджарить старую оабу на медленном огне? Это вспыльчивый человек?

— Послушный, как ребенок.

— Валицки тоже был послушный, как ребенок, а при виде меня скрежетал зубами. Впрочем, все равно! Они поселятся у меня, конечно, не задаром. Я не такая глупая! Семь шкур я с Баси не сдеру, но десять злотых в месяц она должна мне заплатить за три комнаты

— Это вполне приличная цена! - смеялся Ольшовски.

Пани Таньска, эта страшная обдирала, нашла себе новое занятие и отдалась ему всей душой. Она устроила в своей квартире землетрясение, перевернув все вещи вверх ногами. Заодно нашелся портрет ее третьего мужа-покойника. Этот портрет много лет лежал за шкафом.

— Кто это может быть? — спрашивала бабушка.— Какая-то знакомая физиономия. Ага! Это третий... Он говорил, что языком я могла бы приводить в движение большую мельницу. Марцыся! На чердак этого пана! Лицом к стене! - Спустя несколько дней квартира была готова.

Наконец Ольшовски взволнованно объявил:

— Сегодня они приезжают!

О, насколько иначе выглядел несчастный человек, который, как привидение, сходил с корабля в Гавре! Из вагона вышел изысканный джентльмен, отличающийся от других только тем, что взгляд его чуточку робок и боязлив. Он крепко держал Басю за руку, словно боялся расстаться с ней хотя бы на минуту.

Ольшовски пожал ему руку и сказал;

— Сердечно вас приветствуем!

Бзовски посмотрел на Басю, словно бы ждал от нее указаний, что он должен сделать.

— Папочка! — сказала Бася.— Этот пан — мой добрый дядюшка, он меня воспитал, а эта пани — его жена. Я их очень люблю. Поздоровайся с ними!

Девочка говорила медленно, выразительно и доходчиво, как учительница в школе, а он словно бы всматривался в каждое ее слово и слушал с напряженным вниманием.

— Понимаю... да,— сказал он, с некоторым трудом выговаривая слова.

Он подал руку Ольшовскому, потом, улыбнувшись, погладил опешившую пани Ольшовску по лицу.

— Тетя! — шепнула Бася.— Отец всегда так со мной здоровается...

Бзовски, неподвижно стоя, с любопытством наблюдал, как горячо все встречают Басю смотрел на объятия и поцелуи. Потом, по знаку дочери, спокойно пошел вместе со всеми! Быстрым взглядом он осматривал вокзал, дома и морщил лоб.

— Какой он красивый! — шепнула пани Олыыовска мужу.

— А Бася? — горячо спросил Ольшовски.— Но поторопимся, а то бабушка выпрыгнет в окно. *

Пани Таньска ждала их, вся пылая так, что вполне могла поджечь тонкие занавески. Раз двадцать она передвинула с места на место вазочку с цветами в комнате Баси и опытной рукой проверила мягкость матрацев.

Наконец они пришли.

Пани Таньска, ни на кого не глядя, даже на этого «дикаря», прижала Басю к своему поседевшему сердцу и громко разрыдалась.

— Ты здесь, ты здесь, деточка! — капали с ее уст слова, облитые слезами.— А я уж думала... О, нехорошая девочка! Я десять раз могла умереть... Ты выросла, только похудела. Я тебя откормлю, если Шот не съест у меня всего... Почему ты плачешь? Покажи мне своего отца! Бася с глазами, полными слез, взяла отца за руку и подвела его к пани Таньской.

— Это бабушка, папа... Бабушка. Самая лучшая на свете.

— Понимаю... Да...- сказал Бзовски и, улыбнувшись, погладил бабушку по лицу.

— Это очень симпатичный человек! — воскликнула бабушка, отирая слезы - Хорошо здоровается.

И, не задумываясь, погладила его по обеим щекам.

— Такой дочери, как у вас,- сказала она громко,- нет больше ни у кого на свете.

— Понимаю... Да...— ответил Бзовски.

— Но сейчас она отдохнет, а я вами займусь!

Бзовски внимательно глянул на нее, спустя секунду посмотрел на Басю, а та улыбнулась. Показывая одним пальцем на пани Таньску, а другим — на отца, она по слогам сказала:

— Бабушка - любит - папочку.

— Умная девочка! - воскликнула пани Таньска, растрогавшись - Это у нее от меня! Почему вы смеетесь, пан Ольшовски?

— Потому что мне весело,— нахально ответил «пан».

Пани Таньска выполнила свое обещание. Бася наконец могла отдохнуть, потому что отец попал в хорошие руки. Старушка занялась им как собственным сыном. Бася объяснила ей до самых мелких подробностей примитивную жизнь Бзовского, и бабушка только улучшила терпеливые методы обогащения этой жизни. Замечательной мыслью был приказ, отданный Шоту. Каждый вечер актер брал книгу и выразительно, четко читал вслух. Бзовски вслушивался в это чтение с явным удовольствием. По едва заметному движению губ было видно, что он неслышным шепотом повторяет крылатые слова.

Шот читал «Пана Тадеуша» прекрасно, с глубоким волнением. Спустя какое-то время Бзовски прикрыл глаза и застыл в неподвижности. Актер, думая, что Бзовски заснул, стал читать тише, потом перестал. В эту же минуту больной открыл глаза и посмотрел на него умоляюще.

Пани Таньска сияла.

— Вы хорошо читаете, пан Шот! — похвалила она — Если у вас пересохнет в горле, можете выпить бокал вина, но только один. И не пытайтесь меня надуть, потому что я пометила ногтем на этикетке и знаю, сколько там, в бутылке.

Однако иногда ее охватывало беспокойство. Бзовски всегда встречал ее улыбкой, но иногда вглядывался в нее со странной настойчивостью. Однажды он робко приблизился к ней и, к ее огромному удивлению, стал быстрыми движениями пальцев ощупывать ее голову, словно хотел поточнее ее измерить.

— Что это могло означать? — спросила она у Баси.

— Не знаю, не знаю,— озабоченно ответила девочка.

Еще удивительнее было то, что Бзовски повторил свои измерения несколько раз. После каждой такой операции он задумывался и тер лоб рукой.

— Кто потерял свою голову, тот ищет чужую,— шепнула пани Таньска сама себе — Бедняга!

Она его очень полюбила. Басю она старательно откармливала и заставляла больше отдыхать.

— Ты сделала больше, чем могла. Отдохни, детка, а я побеседую с твоим отцом.

И она разговаривала с ним целыми часами, успев рассказать терпеливому слушателю только несколько эпизодов из своей жизни.

— Вчера я с ним говорила битых четыре часа,— сказала пани Таньска Ольшовскому.— Раз он это выдержал, значит, поправится. Я его вылечу!

— Только это лошадиные дозы,— ответил Ольшовски, быстро уходя.

Однако никаких видимых перемен с Бзовским не происходило. Из мрака он вышел, но задержался на пороге сознания.

— Какое-нибудь потрясение вытолкнет его за этот порог,— говорили ученые люди.

Никто, впрочем, не знал, что может потрясти эту окаменевшую душу. И никто не мог узнать, что за острый шип сидит в ней глубже всего. Если бы этот шип вырвать сильным, неожиданным движением, может быть, боль пробудила бы этого человека.

— Ох, если бы мама была жива! — сказала Бася.

Наутро она сказала отцу:

— Папочка, сегодня мы пойдем к профессору Сомеру. Понимаешь? Профессор Сомер...

Он вдруг закрыл глаза и снова их открыл. Было заметно, что он совершает какое-то мысленное усилие, а во взгляде его читалось беспокойство. Басе казалось, что неслышным движением губ он повторяет слова «Профессор Сомер». Она внимательно посмотрела на него, но он, как человек, которому что-то не удалось, нетерпеливо махнул рукой. Минуту он стоял неподвижно, потом неожиданно, словно бы оживленный и возбужденный, нервно направился к дверям. Оглянулся — идет ли Бася за ним, и, к ее огромному удивлению, быстро сошел по лестнице. Она взяла его под руку, чтобы перевести через несколько улиц, потому что профессор жил недалеко.

Уже в подъезде Бзовски страшно занервничал. Бася испугалась.

«Что это все значит?» — подумала она.

Ее охватило изумление, когда отец сам позвонил и, когда двери открылись, вошел уверенно, решительным шагом. Он повесил шляпу на вешалку и быстро пошел к дверям кабинета ученого. Кабинет был пуст, профессор в этот момент находился в комнате своего сына. Бася, оставив отца одного, побежала к профессору и быстро проговорила:

— Пане профессор! Отец у вас в кабинете, но ведет он себя как-то необычно.

— Спокойно, детка, спокойно!

— Он вошел так уверенно...

— Он приходил сюда каждый день целых три года, когда мы вместе работали над большим атласом,— ответил, задумавшись, профессор — Пошли!

Вторая дверь, ведущая в кабинет из квартиры, была открыта. Профессор внезапно задержался перед ней и резким движением остановил Басю. Он приложил палец к губам, веля молчать.

— Ни слова! — шепнул он, наклонившись к ней — Смотри!

Басин отец, окутанный мраком, стоял посреди просторной комнаты, заваленной книгами и картами. Он осматривался вокруг удивленно и с напряжением. В глазах отражалась боль, словно в сонные глаза с силой ворвался яркий дневной свет. Он поднял руку и сильно потер себе лоб, словно хотел убрать с него какую-то гнетущую тяжесть. Потом застонал тихим, отчаянным стоном. '

— Тихо, тихо! — вновь шепнул профессор.

Бзовски пошевелился. С широко открытыми глазами он осторожно, словно крадучись, стал приближаться к обширному столу, на котором была расстелена карта. Он посмотрел на нее голодным взглядом, потом прикоснулся к ней рукой, мягко и ласково.

— Он улыбается! — удивилась Бася.

— Узнает...—шепнул профессор.

Бзовски тем временем подошел к книжным полкам и дрожащими пальцами стал прикасаться к корешкам огромных томов, стоящих в неподвижной шеренге, как гренадеры. Вдруг он снял с полки один том и словно бы в удивлении рассматривал его с напряженным вниманием. Потом начал перелистывать страницы — быстро, быстро... Потом поставил книгу на место и вздохнул. Обеими руками обхватил голову, будто внезапная боль давила ее изнутри.

— Как он побледнел! — шепнула Бася.

Профессор не ответил, только сильнее стиснул ее руку. Он был сильно взволнован. Что-то взвешивал, что-то обдумывал. Не отрываясь, он смотрел на неподвижно стоящего Бзовского, на его смертельно бледное лицо и руки, сплетенные на голове. Вдруг пришел к какому-то решению, потому что сам побледнел, а губы его задрожали. Он уверенным шагом вошел в кабинет и голосом, в котором звучала смесь радости и испуга, закричал:

— Как дела, пан Адам?

Бзовски дернулся, как человек, в которого попала пуля. Зашатался, ударенный этим голосом, отступил на шаг и оперся о книжные полки. Он дышал так, словно ему пришлось долго бежать. Открытым ртом хватал воздух, будто внес на гору какую-то ужасную тяжесть и теперь отдыхает. Потом он вскрикнул коротким, оборвавшимся криком и посмотрел на профессора как на привидение.

— Адась! — закричал профессор так взволнованно, с такой болью, что казалось, будто это слово было налито кровью.

Он вытянул руки, а тот, секунду поколебавшись, бросился в объятия профессора. Седой человек гладил его по голове, как ребенка, как отец ласкает сына, возвратившегося из безумного, смертельно опасного путешествия. Он целовал эту несчастную, покрытую шрамами голову, прижимающуюся к его груди.

Бзовски рыдал.

— Бася! Возвращаю тебе отца...— проговорил профессор странным голосом.

Снова

начинается

весна

— Один сумасшедший выздоровел,— говорила пани Таньска с горечью,— но зато родился второй.

— Кто это? — весело спрашивал пан Ольшовски — Я?

— Вы тоже кандидат. Но ближе всего к этому Бася. Разве вы не видите, что происходит с девочкой?

— А что происходит? Она радуется!

— Можно радоваться, но ведь не до потери разума. Я, когда в первый раз выходила замуж, должна была прыгать от радости, потому что отбила жениха у одной косоглазой девицы, а у меня на свадьбе лицо было как из мрамора. Бася носится как сумасшедшая и каждому

бросается на шею. Я понимаю, когда она это проделывает со мной, но она проделывает эту операцию с каждым, кого встретит. Шота она тоже зацеловала, но этому я не удивляюсь, потому что это симпатичный парень. Покраснел и удрал, но на обед вернулся, негодник.

— Чего вы, бабушка, хотите от нее? Она спасла отца...

— Вот именно! Это была дурацкая мысль...

— Бабушка, не говорите загадками! — смеялся Ольшовски.

— Пане Ольшовски! — закричала бабка.— Мне восемьдесят лет, и загадками я не говорю. Может быть, и говорила бы, если бы читала ваши книги, но Бог меня от этого уберег. Спасла отца? Я уверяю, что она его погубила. Так долго он был счастлив, так долго не знал, что творится на свете. По крайней мере, раньше он смеялся, а теперь будет плакать. Он не понимал, что ему говорят, и слушал часами, а теперь удирает, как только услышит одно слово! Почему ты смеешься? Что тебя так развеселило?

— Ничего, ничего...

— Ну и не смейся над чужим горем! У меня по крайней мере было какое-то занятие, а что теперь? Что я .буду делать? Я обязательно должна кого-то опекать, потому что не могу вынести, что люди так глупо живут, а этот Бзовски уже ищет квартиру. Они совещаются с Басей, а я не знаю о чем, хоть Марцыся подслушивает под дверями, но она глухая как пень. И пусть бы себе искал, но ведь он заберет Басю!

— Наверное, не заберет...

— Ладно, ладно, пусть забирает. Погубит девочку! Географии будет ее обучать, и он, и тот другой ненормальный, тот ваш профессор. География ей нужна, как батраку часы. Муж ей будет нужен, а не география. Что я должна делать?

— Начните читать мои книги!

Пани Таньска ответила ему мрачным взглядом:

— Этого не дождешься. Ведь у кого-то в семье должны быть все заклепки на месте.

Свое неудовлетворенное желание кого-то опекать она направила в сторону маленького Тадеуша, пухленького ребенка, сына Ольшовских, и из-за этого снова начались скандалы. Бабушка вбила себе в голову, что мальчик очень худенький, и, стоя над ним, как палач над приговоренным, приказывала:

— Мальчик наверняка голодный. Тадю, съешь два яичка!

Тадя бледнел при одной мысли об этом, а пани Ольшовска кричала:

— Но, бабушка, на нем одежда лопается!

— Пусть лопается, а есть ему нужно. Я в его возрасте выпивала по десять сырых яиц.

Она однако, быстро забыла об изголодавшемся скелетике, толстяке Тадеуше, потому что

ее отвлекли два чрезвычайных происшествия: Бзовски переезжал, а Шот женился. Первую катастрофу она не могла предотвратить, а вторую — старалась.

— Ну и глупы же вы! — кричала она во время воскресного обеда.— На какие деньги вы будете жениться? На актерские гроши вы сможете содержать жену? Стены она будет грызть, несчастная женщина. А впрочем, пусть грызет, раз она так глупа, что выходит за вас. Я бы за такого ананаса не вышла, даже если бы мы только вдвоем оставались на всем белом свете. А вы все время только смеетесь, как наследственный идиот. Плохо вам тут было?

— Страшно, страшно хорошо! — сказал растроганный Шот, не обращая внимания на то, что бабка так и сыплет болванами и идиотами.

— И отчего же вы удираете? — воскликнула бабка гневно.

Внезапно она словно лишилась сил и начала говорить печально:

— Что я вам всем сделала, что вы так от меня убегаете? Валицки умер, будто мне назло, моя внучка ушла к этому писаке, Бася уходит, теперь вы... Отчего?

— Все уходят, потому что должны, но все вас любят,— сказал Шот.

— Должны... Должны...—повторяла пани Таньска —Жизнь глупо устроена, если все должны постоянно уходить. Ну ладно. В конце концов и я обижусь и уйду... Но нет. Я сто лет буду жить, и кто мне что скажет?

— Пусть попробует! - закричал Шот богатырским тенором.

Это развеселило пани Таньску, и она добродушно сказала:

— В золоте вы купаться не будете, так что запомни, гамадрил: чтобы каждое воскресенье приходил сюда на обед с женой. Как всегда. Придешь?

Шот не ответил, только поцеловал ее скрюченные руки.

Назавтра было прощание с Бзовским и Басей.

Бзовски, выздоровевший из-за того потрясения, которое вернуло ему память о любимых вещах жил, казалось, тройной жизнью, словно бы хотел наверстать упущенное. Он двигался как в горячке, много говорил, рвался к любой работе. Ему долго не сообщали о страшной трагедии его жены, чтобы новая1 боль не повредила ему, но он сам узнал от Баси обо всем. С ней он съездил на могилу, к дерну на которой прикоснулся губами.

Долгими часами Бася рассказывала ему обо всем. Сначала он не мог связать одно событие с другим и в его сознании путалась их очередность, но постепенно разбушевавшиеся воды успокоились, все окрепло и начало отвердевать. Бзовски написал два трогательных письма — одно Уильямсу, второе — Диморьяку. Труднее всего ему было вспомнить то, что с ним было после катастрофы на горной тропе. События десятилетней давности плясали перед его глазами как клубящийся туман, но даже те крупицы, которые он выкапывал с самого дна памяти, были ужасны. Попав в безлюдные места, он обессилел и потерял сознание. Как очутился в грязной деревеньке хибаров, он не помнил. Помнил толпу краснокожих рослых и сильных, почти обнаженных, хотя по ночам горы натравливали на них холод, как злого пса. Они вылечили его раны, кормили простой пищей, потому что и сами были бедны, и научили разным ремеслам. Он плел шляпы, переносил тяжести, нянчил детей. У него бывали такие отчаянные минуты, когда какие-то неясные воспоминания сновали перед глазами, но он быстро о них забывал, как забыл родной язык и все, чем наполнена человеческая душа.

— Кроме этого, я научился одному удивительному искусству, известному только этому затерянному в горах племени,— говорил он, глядя словно бы вдаль.

— Что это за искусство, папочка? — весело спросила Бася.

— Уменьшение человеческих голов,— сказал он серьезно.

— Уменьшение... голов? — воскликнула Бася.

— Да. Эти индейцы умеют удивительным способом обрабатывать голову умершего человека, пока она не приобретет размеров головы новорожденного. Любой европейский музеи купил бы такую голову за кучу золота.

— Это ужасно! — воскликнула Бася.

В этот миг она с ужасом вспомнила, как отец делал загадочные движения возле головы бабушки Таньской, словно бы ее измерял.

— Я приобрел в этом сноровку,— продолжал он, не обратив внимания на то, что дочка внезапно побледнела — А теперь напишу об этом книгу, которая всех удивит. Я единственный в цивилизованном мире могу это сделать. А знаешь...

Он от души рассмеялся.

— Почему ты смеешься?

— Над самим собой... Ты знаешь, что, когда я в первый раз увидел бабушку Таньску, мне почудилось, что я должен ее голову подвергнуть этой веселой операции. Что-то тянуло меня к ее голове. Бедная бабушка не знала, что ей угрожает!

И таким это ему показалось смешным, что за прощальным ужином у пани Таньской он признался ей в своих жутких намерениях.

— Простите меня, дорогая бабушка! — закончил он со смехом — Это у меня уже прошло.

— Какая жалость,— ответила пани Таньска, к огромному удивлению присутствующих.— Какая жалость! На Страшном суде будет такая давка, что никто на меня и не посмотрит, а если бы я явилась туда с малюсенькой головкой, все бы растерялись и удивились при виде меня.

Бзовски переехал от бабушки вместе с Басей и со всей своей неуменьшенной головой влез в работу с профессором Сомером, который, удостоившись великой чести познакомиться с пани Таньской, воспылал к ней большой симпатией, встречая взрывами смеха мрачные предсказания скорого конца света и сообщения, что все ученые — жулики, потому что утверждают, что Земля имеет форму шара.

У бабушки была, однако, и другая, более важная забота.

Однажды она просто набросилась на пана Ольшовского.

— О чем вы все время шушукаетесь с Басей и с этим уменьшителем голов? Не выкручивайся, не выкрутишься. Вы уже два раза были у адвоката. Зачем?

Пан Ольшовски посерьезнел.

— Бася,-сказал он,-отдает половину наследства на воспитание бездомных детей-сирот.

Она сама была сиротой и была бездомной. Эта золотая девочка умеет быть благодарной. Разве вы имеете что-нибудь против? Вижу, что не очень, потому что у вас слезы в глазах.

— У тебя самого, похоже, слезы в глазах, поэтому ты плохо видишь. Это у меня от старости глаза на мокром месте... Половину наследства, говоришь? Несчастным детям? Неплохо, неплохо! Скажи ей... Впрочем, зачем ты будешь говорить, я сама ей скажу...

— Скажите мне на всякий случай.

— Скажи ей, что если ей чего-нибудь не хватит, то я ей добавлю.

— О, бабушка!

— Чего кричишь? Добавлю, потому что мне так нравится... У меня кое-что есть, потому что я из богатой семьи, в которой, к счастью, не было никого, кто бы писал книжки... Не было голодранца...

— А я, однако, зарабатываю на жизнь писанием книжек! — триумфально закричал Ольшовски.

— Пока зарабатываешь, а потом можешь и умереть от голодного тифа. Ну, будь здоров, мне уже надо идти, потому что Марцыся сегодня моет голову и может быть пожар, потому что моет бензином. Если бы посчастливилось, чтобы эта баба сгорела, я отдам Бзовскому ее голову. Ага! А правда, что Бася для него, как свет в окошке?

— Благодаря ей он свет и увидел...

— Распустит девчонку, как дедовский бич! Этого только не хватало... Но я этим займусь! А ты вечно смеешься! Я слова не могу сказать, чтобы ты не смеялся. Пане Ольшовски, позвольте проститься с вами.

Бабушка была права, говоря, что Бзовски распускает Басю. Он смотрел на нее, как на образок, смотрел на нее любящим взглядом. Не раз, показывая на нее пальцем, говорил:

— Это... Бася.

С ней, однако, творилось что-то непонятное. Серьезная не по годам тогда, в Париже, когда с тоской в маленьком сердце она ждала каждой вести об отце, почти взрослая женщина, когда с материнской нежностью учила его самым простым словам, терпеливая, как сестра милосердия, благороднейшее создание на свете, когда бодрствовала при нем ночами, она за один день совершенно изменилась. Это случилось тогда, когда отец вернулся к жизни и снова стал человеком разумным. Словно окончив непосильную работу, она вздохнула полной грудью, сняла с сердца тяжесть и почувствовала, что ей снова пятнадцать лет. Мир, пропитанный темнотой, так просветлел, что все в нем расцвело. Она снова стала девочкой, начинающей свою весну, бурную, переменчивую, как погода в марте, солнечную и прекрасную. Радость, радость, везде радость! Бася ни на минуту не почувствовала гордости за то, что совершила. Ее безмерная любовь отправилась в край слез и одержала победу, значит, и говорить тут не о чем. Отец ее наверстывал в работе потерянные годы жизни, а она сейчас наверстывала все потерянные светлые дни. Из нее так и вырывалось веселье и радость — как из десяти молодых сердец сразу.

Не один, а десять писателей не смогли бы описать разумными человеческими словами того визга, который поднялся в школе после ее возвращения. Слабое представление о нем мог бы дать одновременный крик множества радиоприемников, с которых бы сдирали шкуру. Природа содрогнулась, шепча побелевшими губами: «Неужели наступил конец света?»

Глупые взрослые люди разговаривают таким скучным способом, что сначала один говорит, а остальные его слушают, и часто после многих часов такой беседы никто из них не знает, чего хотел другой. Девочки обычно разговаривают иначе: сорок одновременно говорят, а одна слушает, и эта одна все понимает. Этим исключительным способом Бася за час узнала обо всем, что было, что есть и что будет: кто в кого влюблен, кто кому изменил и кто с кем поссорился. Оказалось, что пан Ольшовски вышел из моды, а его место занял правый нападающий, благодаря которому его команда выиграла у «Челси». Однако три четверти класса сообщило Басе, что еще большим героем стал ее отец и если бы было можно получить его автограф или воротничок, тогда можно было бы поговорить о том, не дать ли и ему место в просторных сердцах, в которых уже бесславно погребены целые толпы.

Настоящая же встреча состоялась на собрании «шести», тех, которые «на жизнь и на смерть и еще дольше». В счастливом молчании все показали шрамы от кровавых знаков, нацарапанных на прощание. Присутствующие обменялись шестьюдесятью дюжинами поцелуев и объятий.

— А в кого влюблена Зеленоглазка? — спросила Бася.

— В какого-то Шота, потому что он замечательно сыграл Мазепу,— ответил ей хор — Но она сказала, что съест мел, шесть карандашей и запьет бутылкой уксуса, чтобы умереть, потому что он женится.

— Ой, мне нехорошо! — закричала Бася, держась за живот от смеха.

И она начала болтать с силой... ста лошадей.

РАДОСТЬ, РАДОСТЬ, ПУСТЬ ВЕЗДЕ БУДЕТ РАДОСТЬ!

Content

Макушинский Корнель Скандал из-за Баси (журнальный вариант)