Соловьева Мария

Иллирия

Иллирия

Глава 1

Должна признаться, я возненавидела Иллирию сразу же, как только увидела в розоватых лучах рассвета ее мощеные светлым камнем улицы. Иллирия была большим городом - куда больше тех, что я знавала до сих пор, и утренняя прозрачность воздуха, в которой нежились древние платаны и орехи, не смогла обмануть меня. У каждого города есть свой ритм жизни, чувствующийся даже тихим ранним утром. Легкие порывы ветра, несущего запах моря, были подобны дыханию спящего ребенка; в тот момент, когда Иллирия предстала перед моим взором - более усталым, нежели удивленным - город и правда спал, готовясь к беспокойному жаркому дню.

Поездка, подходившая к завершению, очень утомила меня - я вела домоседский образ жизни, не имея другого выбора, и до той поры никогда не совершала столь дальних переездов. Путешествие выдалось неспешным, отчасти по моей вине: я плохо держалась в седле, ведь собственной верховой лошади у меня никогда не имелось, поэтому пришлось трястись в повозке. Перед моими глазами проплывали поля и рощицы, подернутые голубой дымкой, серебрились речушки и озерца в плодородных долинах - но ничто из этого не радовало мой взгляд. То было самое начало осени, поэтому днем меня донимал зной, а ночью - излишняя прохлада. Спутники не проявляли внимания к моим затруднениям, а я взяла с собой совсем немного вещей... ужасное, ужасное путешествие, первое в моей жизни!..

Что я могу рассказать о себе - молодой женщине, ранним осенним утром смотрящей из повозки на великий город Иллирию?.. Мое имя было Гоэдиль, исполнилось мне в ту пору двадцать шесть полных лет, и некоторое время назад я стала вдовой, поэтому носила траур - серые простые одежды. Мой муж, Лесс Кападиа, погиб от руки неизвестного злодея, будучи совсем молодым. Он служил капитаном ночной стражи в городке Вента, где я и прожила всю свою спокойную обычную жизнь, ни разу не покинув его пределов. Детей у нас не было, хотя мы были женаты четыре года, и после его смерти я не находила ровным счетом никаких причин, чтобы жить далее.

До замужества я находилась на попечении тетушки Ило, старшей сестры моей покойной матери. Положение наше в обществе Венты являлось живым свидетельством того, как благоговеют перед уроженцами столицы провинциалы. Мой отец, господин Гако Эттани, являлся представителем иллирийской знати, и, несмотря на то, что его женитьба на моей матушке имела ряд предосудительных черт, часть уважения, испытываемого вентийцами к фамилии Эттани, перешла и на нас, его недостойных родственников.

История этого сомнительного брака восходила ко временам великой победы нашего королевства над своим северным соседом - княжеством Ангари. Для укрепления связей с новой областью, жители которой отличались несговорчивым, гордым и диковатым характером, многие молодые господа, отличившиеся во время войны храбростью, взяли в жены родовитых ангариек, которым надлежало сделать вид, что они не помнят, кто повинен в смерти их братьев, отцов и прочих кузенов.

Моя мать, Данар, была настолько несчастна в браке, что даже Гако Эттани, не отличавшийся тонкостью натуры и вниманием к чувствам других людей, а уж тем более - женщин, - почел за лучшее не везти ее в Иллирию, а оставил в Венте, провинциальном городке в трех днях езды от столицы, где по такому случаю он приобрел небольшой домик. И даже разрешил, чтобы с нею вместе проживала старшая сестра Ило. Впрочем, это не помогло Данар - спустя год после моего рождения она тяжело заболела и умерла, даже в беспамятстве улыбаясь и прося наконец-то отпустить ее домой. Тетушка Ило, пытаясь донести до меня всю глубину страданий моей свободолюбивой гордой матери, рассказывала, что даже мое рождение не смогло вернуть ей желания жить. Данар настолько измучила себя, бросаясь на прутья невидимой клетки, что не замечала своего ребенка. В детстве мне было горько от этих слов, теперь же, после того, как я потеряла мужа, и мир мой опустел, я поняла мать. Даже детский смех не смог бы исцелить рану в моей душе, появившуюся в тот миг, когда я увидела бледное мертвое лицо Лесса и поняла, что больше никогда не услышу его голос. Брак превратил жизнь матушки в тюрьму, сбежать из которой можно было только одним способом. Мое замужество, напротив, подарило мне целый мир, полный счастья и любви, но итог был все тот же: жизнь стала узилищем, где нет надежды на то, что на твое лицо падет когда-нибудь луч солнца.

...Лесс Кападиа женился на мне вопреки воле своих родственников, считавших меня недостаточно юной и недостаточно красивой, не говоря уж о недовольстве негромкими пересудами, сопровождавшими мое имя с тех пор, как Гако Эттани не приехал на похороны своей жены, тем самым продемонстрировав Венте свое отменно равнодушное отношение к этой части своей жизни.

Все четыре года, что мы с Лессом прожили вместе, были единым солнечным днем моей жизни, вопреки всем злым взглядам. Иногда я не верила, что достойна такого счастья, и неясное предчувствие беды терзало меня, заставляя внезапно хватать Лесса за руку и сжимать ее, точно проверяя, реален ли он. Он в такие мгновения смотрел на меня удивленно и ласково, и говорил, отвечая на мои невысказанные страхи: "Не бойся, Годэ, я тебя не оставлю!".

Увы, несмотря на то, что Лесс всегда держал свое слово, судьба посмеялась над нашим маленьким счастьем и нанесла свой безжалостный удар, после которого мне так и не удалось больше вдохнуть воздух полной грудью. Семья Лесса всегда не любила меня: его мать в лицо мне сказала, что это моя дурная кровь навлекла на их дом проклятье. После этого мне ничего не оставалось, как вернуться обратно в крошечный дом тетушки Ило. Даже траур, который я носила, был словно украден у честных людей.

Тетушка, так и не вышедшая замуж, коротала свой век в окружении невероятного количества цветов, которые она разводила в саду внутреннего дворика. Увы, даже их яркие лепестки казались мне хлопьями пепла. Я всегда ясно видела свою жизнь, не умея скрашивать ее мечтами и тщетными ожиданиями перемен к лучшему, поэтому не надеялась, что когда-то обрету смысл существования в выведении нового сорта роз. Вскоре после своего возвращения я сказала тетушке Ило, что собираюсь в недалеком будущем постричься в монахини.

- Не говори глупостей, Годэ! - тетушка воинственно скрестила руки на груди. - Ты еще не стара, здорова и никогда не была прилежна в вопросах веры, уж мне ли не знать. Сейчас тебе кажется, что жизнь твоя кончена, но любая боль рано или поздно затихает...

- Тетушка Ило! - перебила я ее, пытаясь выдержать суровый пронзительный взгляд старшей родственницы. - Посудите сами: хоть я и не стара, но уже и не молода. То, что я вышла замуж в двадцать два года, уже можно считать чудом, в двадцать шесть я уж подавно никому не нужна. Добро бы я была почтенной вдовой!.. Но меня вышвырнули из дома мужа весьма бесславным образом и вычеркнули из семейной истории тот факт, что я когда-то носила фамилию Кападиа. Я опозорена. Я бездетна. Даже позарившись на фамилию Эттани, на мне не женится добропорядочный пожилой вдовец среднего достатка, ведь все в Венте знают, что я за четыре года замужества так и не сподобилась понести. Несколько лет ожидания - слишком большой риск для господина преклонных годов. К дьяволу добропорядочность, немного от нее проку в моем положении, - но из меня не получится ни содержанка, ни куртизанка! Я не особенно хороша собою и совершенно не умею поддерживать разговоры, не говоря уже о том, чтобы быть душою разгульных компаний...

Тетушка невольно кивала головой в такт моей речи, признавая здравость моих рассуждений. Потом все же не выдержала, замахала руками и заставила меня умолкнуть.

- Не возводи напраслину на свою внешность, Годэ. Это не столь редкое благословение небес - выглядеть как воплощение целомудренности, но и эту карту можно разыграть как следует. Шумиха с Кападиа забудется, через пять лет тебе можно будет смело пытать счастья с вполне приличными мужчинами - особенно с теми, у которых выводок дочек на выданье и за каждой глаз да глаз нужен. Да, вряд ли тебе повезет второй раз так же, как с этим Лессом, но мужчины вообще редко женятся на своих ровесницах, и это верный подход, что бы там ни казалось молодым дурехам! Святые небеса - что это за жизнь с одним и тем же человеком до гробовой доски? А так и мужчина успевает покуражиться вволю, пока придет ему время жениться, и у женщины есть шанс отведать другой кухни, оставаясь при этом в рамках приличий - я знавала дам, которые трижды становились вдовами и трижды выходили замуж, соответственно. Никто им вослед пальцем не тычет, а попробуй-ка проверни такое, не становясь вдовой!..

Я почувствовала, что мне не хватает воздуха и присела на скамеечку. Тетушка, поняв, что слишком увлеклась, заохала, подала мне воды с имбирем, и жалобно вопросила:

- Но почему же монастырь?.. Ты можешь жить здесь, как и раньше, помогать мне с цветами - ведь при храме будешь точно так же огородничать или мыть полы...

- Я слышала, что в монастырях холодно, и очень многие монахини умирают в первый же год, от пневмонии, - сказала я, попытавшись придать себе хладнокровный и решительный вид.

Тетушка всплеснула руками и пробурчала:

- Чего и следовало ожидать.

Более со мной она разговаривать не захотела, и по ее виду я поняла, что Ило намерена мне помешать. Но мне и в голову не могло прийти, до чего додумалась эта старая интриганка, иначе я бы поторопилась. Пришлось признать, что до предприимчивости тетушки мне было далеко - не прошло и недели со времени нашего спора, как в доме появился неожиданный гость.

Я не встречалась с ним раньше, поэтому не узнала в полном невысоком господине своего отца, господина Гако Эттани. Когда он представился, с неприязнью на меня посмотрев, я вздрогнула и отшатнулась. Раньше мне казалось, что господин Эттани является чем-то вроде семейной легенды - он не бывал в Венте с того самого дня, как оставил здесь мою беременную полубезумную мать. Раз в пару месяцев у дверей тетушки появлялся слуга, который передавал небольшой кошелек. Денег, что содержались в нем, хватало для скромной жизни, другой мы с тетушкой и не знавали. Теперь же я наконец осознала, что Эттани и в самом деле богат - одежда его была пошита из лучшего бархата, на шее сверкала толстая золотая цепь, пальцы унизаны кольцами, а от его величественного взгляда хотелось немедленно пасть на колени. Тетушка, в отличие от меня, ничуть не смутилась и тут же перешла в наступление:

- Господин Эттани, я никогда ранее не просила, и уж тем более не требовала, чтобы вы принимали какое-либо участие в судьбе Годэ! - сказала она, даже не подумав тратить время на подобающие ситуации вежливые расспросы о погоде и здоровье родственников. - Я знаю, что вы женились во второй раз сразу же после смерти Данар, и не могу вас за это осуждать, хотя видит бог, как я до сих пор сожалею о горькой судьбе моей бедной сестры, так и не узнавшей счастья на чужбине. У вас есть семья, для которой Гоэдиль - чужой человек, и я бы не стала нарушать ваш семейный покой, если бы в том не возникла острая нужда. Годэ собралась в монастырь. Причем собралась туда для того, чтобы быстрее отдать богу душу. И единственный человек, который может ей это запретить - это вы, господин Гако.

Гако Эттани, которого я даже мысленно не могла назвать отцом, во время всей этой речи не явил на лице ни одного признака каких-либо чувств, из чего можно было сделать вывод, что ему решительно наплевать на то, что я намереваюсь делать со своей жизнью, вне всякого сомнения, никчемной с его точки зрения. Тетушка, впрочем, будучи женщиной неглупой, тоже это заметила и, недолго посокрушавшись над моей вдовьей судьбой, закончила свою речь так:

- Догадываюсь, что вам безразлична судьба вашей дочери, но она не безразлична мне. Поэтому я в лепешку расшибусь, но заставлю вас вмешаться. Дьявол меня подери, если я не подам в суд жалобу на то, что вы отреклись от своей законной дочери и не устраиваете ее судьбу, что недостойно человека благородного сословия!

Тут выражение лица Гако стало кислым, и я поняла, что столь неприятная огласка истории с первым браком для господина Эттани нежелательна. Тетушка загнала его в угол. Точно так же она поступила и со мной. Я любила ее, поэтому не стала говорить, что никогда не прощу ей этого. В спешке я собрала самые необходимые вещи, господин Эттани нанял повозку для меня, и в тот же день, под вечер, мы отправились в Иллирию. Всю дорогу по моему лицу катились слезы - я малодушно оплакивала не свой родной дом, не воспоминания о Лессе, не предательство тетушки - лишь свое будущее, которое виделось мне выгоревшим дотла садом, где раньше росли скромные незаметные цветы. Возможно, в душе у меня до какого-то момента теплилась надежда, что перемена мест поспособствует моему успокоению, и что в монастыре, куда я намеревалась отправиться, ко мне вернется покой. Теперь я поняла, что горе, от которого саднило сердце, всегда останется со мной, куда бы я ни пыталась сбежать.

Вот в таком состоянии души - рвущая на части все живое во мне боль и монотонная, как скрип колес повозки, обреченность - я очутилась в Иллирии, величайшем городе Южных земель.

Глава 2

Господин Гако Эттани женился во второй раз сразу же после смерти моей матери. Брак с Данар был ненавистен ему не менее, чем ей, поскольку был заключен под давлением главы рода Эттани, ныне давно уж усопшего. В то неспокойное послевоенное время союз с ангарийкой казался делом выгодным и почетным, свидетельствовал о патриотизме и государственном устройстве ума жениха, и Гако пришлось прислушаться к словам своего отца.

Данар происходила из старой семьи Ангари, связанной узами родства со старой княжеской династией. Ей полагалось внушительное приданое, размер которого на время затуманил голову молодому Гако, на дух не выносившему ангарийцев после нескольких лет, проведенных на войне. Узнав отца поближе, я в точности могла сказать, как он рассуждал: "Все женщины одинаково неприятны, но за белобрысую тощую ангарийку дают два сундука с золотом - неужто я не смогу выбить зубы этой злобной змее? Она быстро узнает, где ее место, и не доставит впредь никаких хлопот, как и любая другая женщина".

Но Данар, в силу своей молодости, не знала меры ни в чем. Благоразумие было редким качеством в старых ангарийских семьях, и Гако не потребовалось много времени, для того, чтобы понять: молодая жена, даже умирая, попытается напоследок перегрызть ему горло. Несмотря на некоторую жестокость характера, Эттани не решился последовать примеру некоторых иллирийцев, также женившихся на ангарийках. Известно было по меньшей мере три случая, когда новоиспеченные мужья из числа самых знатных представителей Иллирии убили своих строптивых жен-чужестранок, не делая из этого особой тайны. Общество посмотрело на эти проступки косо, но, в целом, сочло их вполне естественным выходом из неудобной ситуации: женщины Южных земель часто гибли от рук своих отцов, братьев и мужей, будучи полностью в их власти.

Я унаследовала от матери светлые пепельные волосы, напоминающие высохшую по осени траву, белесые брови и ресницы. Глаза же мои были черными, как у отца, что на бледном бесцветном лице производило несколько пугающее впечатление. Среди смуглых ярких южанок даже в юности я казалась сухоцветом, невесть как затесавшимся в букет свежих алых роз. Кроме того, природа наделила меня довольно крупным вздернутым носом, свойственным северянам, из-за которого я лишилась всякой надежды выглядеть хотя бы утонченно.

Итак, господину Гако предстояло решить сложную задачу, поставленную перед ним тетушкой: выдать замуж овдовевшую перезрелую дочь, которую он до сих пор скрывал в провинции, что было не так уж просто. Породниться с отребьем через меня семейство Эттани позволить себе не могло. Новости о моем прибытии разошлись по Иллирии необычайно быстро, и сохранить его в тайне не представлялось возможным. Уже на третий день в честь моего воссоединения с отцом был организован скромный, но торжественный прием, в ходе которого меня пристально осмотрели несколько десятков пар глаз, принадлежащих весьма знатным и уважаемым иллирийским господам. Выражение этих глаз было таково, что ошибиться в его толковании не получилось бы даже у меня. Меня сочли весьма неудачным приобретением для дома Эттани, от которого сложно будет избавиться, не потеряв лицо.

Во втором браке Гако стал отцом четырех дочерей и двух сыновей. К тому времени, как я прибыла в Иллирию, лишь самая младшая дочь, семнадцатилетняя Флорэн, была не замужем. Сыновьям торопиться было некуда, для знатного иллирийца почиталось разумным сочетаться браком после тридцати лет, хотя нередки были и ранние браки, если семьи жениха и невесты видели в них какую-либо выгоду для себя. Оба сына Гако, получив прекрасное образование, были отправлены любящим отцом повидать мир, так что с ними мне познакомиться не довелось.

Отец мог по праву гордиться тем, как устроил замужества своих дочерей - каждая из них вошла в знатный и богатый дом, укрепив положение рода Эттани в Южных землях. Флорэн была самым удачным его прожектом - ее удалось просватать за младшего сына из рода Альмасио, несколько поколений которого правили Иллирией в прошлом, пока власть не перешла к семейству Брана, чью фамилию здесь почти все произносили с ненавистью, страхом и презрением, но об этом я расскажу чуть позже.

...Дом Эттани был настолько велик, что даже для меня, нежданной гостьи, тут же нашлась отдельная комната, ранее пустовавшая и использовавшаяся, как чулан. Недостатком ее было то, что окно выходило на оживленную улицу и даже ветви растущего поблизости ореха не спасали от городского шума, стихающего только заполночь - неподалеку раскинулся городской рынок. Располагалась комната на втором этаже, первый же этаж этого крыла дома выходил на улицу глухой стеной - Иллирия всегда была неспокойным городом, поэтому богатые дома походили на маленькие крепости: глухие стены, крепкие ворота, ведущие во внутренний дворик, зарешеченные окна. Мое окно тоже было забрано прочной решеткой, никогда, по-видимому, не открывавшейся - несмотря на то, что изнутри это было возможно.

Господин Гако ничего не сказал мне по поводу окна, явно даже не предполагая, что мне может прийти в голову мысль его открыть - и совершенно зря. Я сразу же оценила близость ветвей ореха и решила, что нельзя исключать вероятность, при которой мне пригодится это раскидистое старое дерево. Несмотря на то, что внешне я казалась не темпераментнее снулой камбалы, кое-какие материнские черты не из числа самых достойных я все же унаследовала, хоть мне пока и не предоставлялось повода их проявить.

Комната моя была небольшой, пыльной, но довольно уютной - помимо окна, из которого можно было наблюдать за диковинной кипучей жизнью большого города, там находился старый удобный стол, усеянный чернильными пятнами, кушетка и кровать весьма старомодного грубого вида под линялым синим балдахином. Расписная дешевая ширма скрывала вход в крошечную туалетную комнатушку, где на вбитом в стену гвозде сиял медный таз, а в небольшом комоде находились прочие умывальные принадлежности. По первому же звону колокольчика появлялась служанка и выполняла все мои скромные требования. Завтрак, обед и ужин также подавали мне в комнату. Подобная щедрость свидетельствовала лишь об одном: семья Эттани создала все условия, чтобы я лишний раз не показывалась на глаза. С первой же минуты мне дали понять, что наиболее разумным для меня будет сидеть в выделенном мне уголке тихо и не напоминать о своем огорчительном существовании. Я не могла сказать, что это каким-либо образом входило в противоречие с моими собственными пожеланиями - если так можно было назвать тягу забиться в темный угол и там тихо ждать своей смерти.

Однако следовало изобразить некий интерес к жизни, чтобы не вызвать беспокойство у господина Гако своими упадочными настроениями, и я кротко попросила принести мне ниток для вышивания. Моя просьба была удовлетворена. Помимо ниток служанка вручила мне и потрепанную книжицу, источающую запах благовоний - "Житие святых" или что-то в том же духе. От нее-то я и перейду к крайне важной части моего рассказа, ибо вопрос веры в Иллирии занимал главенствующее место.

...Если в Западных землях государством правила магия, В Северных - суровые воинственные короли, в Восточных - отродье богомерзких созданий с Пустошей, то Южные земли были уделом служителей веры, почти оттеснивших от власти знатных господ и раздробивших своими усобицами некогда единое королевство. Наш бедный король давно уж пребывал в изгнании, а его многочисленные преемники вели спор за право на трон - порядком облезлый - заручаясь тайной поддержкой то одного, то другого кардинала. В пылу борьбы они не заметили, как трон этот, равно как и корона Южных земель, потеряли свое значение - править стала тиара.

Иллирия находилась во власти великого понтифика, избираемого кардиналами. Власть его провозглашалась безграничной, однако на самом деле безграничны были возможности семьи, сумевшей добиться места понтифика для своего ставленника. И последние несколько десятков лет такой семьей были могущественнейшие Брана, о чьих кровавых преступлениях шепотом судачили даже в самых отдаленных уголках Южных земель.

Гако Эттани ненавидел Брана и поддерживал семью Альмасио, единственных, кто открыто выступал против партии понтифика, пользуясь давним уважением, которое питали горожане к этой фамилии. Долгие годы Альмасио копили силы и деньги, чтобы оттеснить своих давних врагов от власти, и в тот момент, когда я прибыла в Иллирию, переломный момент виделся осведомленным людям необычайно близким, заставляя их с азартной тревогой проверять, не заржавели ли копья, алебарды и шпаги за время худого мира. Мне, конечно же, о том известно еще не было. Да и о вражде Брана с Альмасио в моей родной Венте знали лишь в общих чертах, справедливо полагая, что провинциалам негоже судить о столичных делах.

...Несколько дней я тихонько вышивала цветочный орнамент да посматривала в окно, время от времени ощущая к своему удивлению неожиданные приступы интереса к бурному течению городской жизни. Жизнь на улице кипела, словно густая похлебка изо всех известных видов круп: я наблюдала, как лениво гоняются стражники за шустрыми бродягами; как танцовщицы собирают толпы зевак, пока их подельники потрошат кошельки бедняг, увлекшихся наблюдениями за выглядывающими из-под пестрых юбок быстрыми смуглыми ножками...Ругались торговки, спешащие на рынок, осыпали ударами плеток безвинных прохожих слуги знатных господ... И в какой-то момент я вдруг ощутила острое желание очутиться там, среди пестрой шумной толпы, подставить бледное лицо жгучему солнцу - все же преклонные двадцать шесть лет для женщины еще далеко не то время, когда кровь в жилах становится прохладной и прозрачной, точно святая вода.

Поэтому, не скрою, я обрадовалась, когда в мою комнату вошел Гако Эттани и сообщил, что завтра мне надлежит присоединиться к прочим членам семьи, собирающимся на торжественное богослужение в честь одного из главных осенних праздников - именин святой Иллирии, покровительницы города. Церемонию проводил сам понтифик, и, несмотря на ненависть, которую питал к нему Гако, пропустить ее считалось верхом неприличия. В день святой Иллирии храмы обычно посещали семьями, причем присутствовать полагалось всем - от мала до велика. Событие это имело не столь религиозный, сколь светский характер; впрочем, в Иллирии одно от другого было порой неотличимо, как это случается, когда власть оказывается в руках духовенства.

Не успел Гако удалиться из моей комнаты, как в нее ворвалась его жена, приходившаяся мне, разумеется, мачехой. То была дородная женщина, смуглая и темноволосая, как большинство иллириек. Ее звали Фоттиной. Мое присутствие ее заметно смущало, так что она избрала обычную для таких ситуаций тактику - принялась грубо меня одергивать и демонстрировать недовольство любыми моими действиями.

- Покажи свои платья, Гоэдиль! - первым делом приказала она.

Я достала свои немудреные пожитки. Все платья мои были траурными - из серого недорогого полотна, украшенного неказистой черной тесьмой. Из своих наблюдений за прохожими я успела вынести знание, что богатые иллирийки всех возрастов предпочитают одежды приглушенных тонов, но из дорогого шелка. Чем моложе была женщина, тем более светлые и чистые цвета ей полагалось носить. Платье должно было напоминать слегка увядший цветок со множеством поникших лепестков. Мои же наряды могли напомнить разве что ворох мешков, и было совершенно ясно, что госпоже Эттани они пришлись не по нраву. Я была значительно ниже ростом, нежели Флорэн Эттани, и значительно худее, нежели Фоттина, так что поиски подходящего мне наряда затянулись, а госпожа Эттани вскоре прилегла на кушетку и жалобно стонала, то и дело прося служанку сбрызнуть ей лицо розовой водой.

-Это невыносимо, решительно невыносимо! - восклицала она, обращаясь к кому-то незримо присутствующему в комнате. - Где я найду платье, подходящее для столь несуразной фигуры?! У этой Гоэдиль узкие плечи и тонкие руки, но совершенно нет талии! Почему она не появилась пять лет назад, когда пояса носили под грудью? Тогда бы ее можно было прилично одеть, да и вообще, к сегодняшнему дню мы бы уже забыли о ее существовании!..

После череды утомительных и унизительных примерок, сопровождаемых язвительными комментариями госпожи Эттани, которые неизменно встречались хихиканьем служанок, мне было выделено бледно-желтое платье с шитым серебром поясом. Оно не слишком хорошо оттеняло мою бледную кожу, давно не видевшую солнца, но, приходилось признать, выглядела в нем я куда лучше, чем в своих старых платьях. Мне показалось, что я стала похожа на первый весенний нарцисс, который слишком рано зацвел и стал жертвой заморозков, покрывшись инеем. Даже волосы мои серебрились, точно в них появилась седина. Но, конечно же, выбор этот был откровенно неудачным - такой цвет могла позволить себе только совсем юная девушка, и Фоттина не могла об этом не подумать.

- Госпожа Эттани, - первый раз я обратилась к мачехе. - Я все же вдова. Мне нужно прикрыть волосы накидкой, да и тон платья не подходит к моему положению.

Фоттина задумалась. Выходило, что они с мужем еще не обсуждали, как собираются меня представлять в обществе - в тот единственный раз, когда я вышла на люди после прибытия в Иллирию, все происходило весьма сбивчиво и сумбурно, меня представляли как дочь Гако, не уточняя деталей. Вновь я ощутила щемящую боль в сердце - возможно, Эттани придет в голову скрыть, что я была замужем, чтобы избежать возможных пересудов о скандале, с которым я была изгнана из семьи мужа! Даже память о Лессе у меня могли отобрать и сделать запретной...

- Госпожа Эттани, - умоляюще сказала я. - Старая дева вызовет больше насмешек, чем вдова. Вдовы выходят повторно замуж, старые девы коротают свой век одиноко. Мужчины презирают женщин, достигших моего возраста и не бывших в браке. Что может быть смешнее далеко не юной девицы?..

Фоттина недовольно выслушала меня, но ничего не сказала. Пока служанки наспех подкалывали шпильками слишком длинный подол платья, она торопливо вышла из комнаты, забыв о том, что еще недавно ее одолевала слабость. Я, пользуясь временно установившимся спокойствием, нашла в своих вещах тонкое белое полотно, которое выглядело не столь уж дешевым в сравнении с желтым платьем, и попыталась прикрепить его к косам. Мне было неуютно с непокрытой головой - уже много лет я носила накидки, и как замужняя женщина, и как вдова.

В этот момент вернулась госпожа Эттани, лицо которой выражало решимость. Не говоря ни слова, она сорвала с моей головы накидку и швырнула ее на пол.

- Не смей демонстрировать людям свое позорное вдовство! - зло выкрикнула она. - Я поговорила с Гако, и он сказал, чтобы ты не думала и словом единым поминать этот стыд! Ты опозорила семью, выйдя замуж без благословения отца, затем тебя выгнали из дома мужа, точно гулящую девку!.. Благородная дама не пережила бы такого позора, а ты позволяешь себе говорить об этом и не краснеть, хотя тебе и впрямь стоило бы бить поклоны в храме, отмаливая свои грехи. Мой добрый супруг окажет тебе великую милость, найдя тебе мужа, но никогда, никогда ты не посмеешь позорить семью Эттани рассказами о своем грязном прошлом!..

Я ничего ей не сказала, и первая слеза скатилась по моей щеке только после того, как нога служанки, уносящей желтое платье, перешагнула через порог. Я потеряла самое дорогое в своей жизни, теперь у меня отняли и право оплакивать свою утрату. Нелепая старая дева в поисках мужа, наряженная в девичье платье, - вот кем должна была стать Гоэдиль Эттани для высшего света Иллирии. Вряд ли это походило на приключение или на годное начало новой жизни.

Глава 3

Служба, на которую торопилось поутру семейство Эттани, проходила в самом большом храме города, однако и он с трудом вместил всех господ, считающихся достаточно родовитыми и богатыми, чтобы получить свою долю благословения из рук самого понтифика. Господин Эттани не считался столь уж влиятельным иллирийцем, чтобы претендовать на право сидеть в первых рядах, однако у входа он столкнулся с самим господином Альмасио, который в самых любезных выражениях приветствовал своего будущего родственника и проводил нас к скамье, специально занятой для Эттани. За его спиной постоянно маячил младший сын, Тео, чрезвычайно миловидный юноша, бросавший робкие, но жадные взгляды на Флорэн Эттани, свою невесту.

Жена господина Альмасио, насколько я могла судить по обрывкам разговоров, доносившихся до моих ушей, несколько лет назад умерла, и с тех пор он являлся самым завидным вдовцом Иллирии. Но к недовольству всех дам, желающих стать хозяйками во владениях второй по могуществу семьи Южных земель, он не торопился вновь сочетаться браком. Надо сказать, достоинствами господина Альмасио были не только богатство и родовитость, но и редкая мужская привлекательность. Несмотря на зрелые годы, его статная фигура заставляла биться быстрее сердца совсем юных девушек. Даже на меня, давно уж забывшую, что на мужчин можно смотреть с интересом, облик господина Альмасио произвел впечатление - я никогда еще не видела столь благородных черт, красноречиво свидетельствующих, что передо мной и впрямь потомок знатнейшего рода.

Флорэн выглядела восхитительно - ее светло-голубое платье было расшито мельчайшим прозрачным бисером, который сверкал в лучах солнца точно искорки в прозрачной воде. Свежее юное лицо тоже словно светилось изнутри, и я поняла, что она влюблена в своего жениха. Сердце мое сжалось - мне подумалось, что всего пять лет назад от меня исходило такое же сияние счастья, пусть даже и не дополненное столь выдающейся красотой.

Впрочем, даже прелестный вид Флорэн Эттани оказался незамеченным большинством присутствующих в храме, и виной тому была, увы, я. Как и предполагалось, комичная провинциальная старая дева, которой спешно искал жениха несчастный отец, стала предметов всеобщего обсуждения в язвительных тонах. Я ничуть не удивилась, когда услышала женские перешептывания:

- О чем она только думала, выходя в этом платье из дому?..

- Всемилостивый боже, живые цветы в волосах почтенной матроны - мне неловко даже смотреть на это!..

- Это та самая дочь от первого брака, для которой Эттани ищут мужа? Да смилостивятся над ними небеса, это безнадежная затея...

- Отродясь не видела девушку из приличной семьи, не вышедшую замуж до двадцати лет! Правду ли говорят, что она безобразно хрома и носит на левой ноге башмак с толстой подошвой?

- У нее довольно свежее лицо для ее возраста, но немного красок ему бы не помешало.

- Я слышала, господин Эттани обсуждал ее замужество уже с тремя старыми семьями, но никто не согласился посвататься к ней. Сканти отказались из-за ее возраста, Пергола - из-за ее внешности, а Фролло прямо сказали, что в Иллирии пока еще хватает красивых бедных девушек и некрасивых молодых. Право, это самая забавная история этой осени! Бедный Гако, угораздило же его после столь удачного пристройства четырех дочерей так опростоволоситься с пятой!

Должно быть, эти слова могли глубоко ранить женщину в моем положении и вызвать стыд, но меня охватило злобное раздражение, смешанное с презрением к сплетницам. Это было странно, потому что я давно уж не испытывала никаких чувств, кроме глубокой печали. Мне пришло в голову, что если кровь моя давно уж прекратила бурлить в жилах, то на смену ей пришла желчь, и вскоре мне предстояло превратиться в сумасшедшую старуху, проклинающую случайных прохожих. Впрочем, даже от этой мысли я не ощутила ни стыда, не сожаления, так что это печальное превращение, видимо, началось уже довольно давно.

Мне досталось место на самом краю скамьи, и несколько десятков жадных глаз могли беспрепятственно шарить по моему телу, весьма откровенно и неуместно, на мой взгляд, обрисованному складками тончайшего шелка. В храме было куда светлее, чем я предполагала - раньше я не бывала в таких огромных зданиях и не предполагала, как искусны бывают их создатели. Службы, на которых я присутствовала в Венте, совершались в полумраке; немного света могло пробиться сквозь крошечные витражи. Но в главном храме Иллирии было почти так же светло, как и на улице, благодаря огромным высоким окнам. Повсюду ярко сверкала позолота, мерцали огоньки бесчисленных свечей, и в лучах света, падающего сквозь цветные стекла окон, клубился едва заметный дымок курильниц.

Вскоре даже мне, никогда не уделявшей посещениям храмов должного внимания, стало ясно, что события развиваются вопреки традициям и регламенту: недовольный ропот прихожан усиливался, у алтаря бестолково сновали юные мальчики в золоченых одеяниях, а служба все не начиналась. Я решилась вновь прислушаться к тому, что говорят вокруг, и с облегчением убедилась, что людей перестали занимать признаки возраста на моем лице и слишком легкомысленное платье - теперь их возмущало совсем другое:

- Какая дерзость! Он все еще не явился!

- В столь великий праздник подобное поведение! Снова и снова этот сопляк демонстрирует всяческое отсутствие чувства приличия!

- Эти Брана плюют на Иллирию при каждом случае! Сколько можно терпеть их выходки? Такого позора святая церковь еще не знала!

- Когда они сделали понтификом развращенного юнца - божий гнев должен был обрушиться на Иллирию! Быть может, мы живем в последние времена...

...Даже в Венте знали, что пять лет тому назад Брана, словно насмехаясь над обычаями, вынудили конклав кардиналов избрать в понтифики младшего сына старого господина Брана - девятнадцатилетнего Вико, известного своей испорченностью. До самых отдаленных уголков Южных земель доносились рассказы о бесчинствах, которые творил Вико, находящийся под защитой грозной фамилии своей семьи. Имя это вскоре стало нарицательным - его вспоминали, когда говорили о бесчестных наглых юнцах из богатых семей, ищущих ранней смерти из-за вина, женщин и азартных игр. Понтифик, которому следовало стать образцом добропорядочности, был едва ли не самым порочным человеком Иллирии и прилегающих земель. Если его образ и вызывал в пастве желание молиться, то лишь для того, чтобы бог смилостивился и послал городу другого понтифика.

Я никогда не отличалась особой набожностью - тетушка Ило, будучи ангарийкой до мозга костей, втайне продолжала поклоняться суровым богам своей родины. Если бы кто-то взял на себя труд обыскать ее идиллический розарий, то нашел бы в зарослях тщательно спрятанный камень, который тетушка несколько раз в году окропляла куриной кровью в попытках умилостивить Отера и Вигу - главных божеств ангарийского пантеона, ныне низвергнутых и полузабытых.

Чтобы не вызывать лишних пересудов, тетушка старательно водила меня на службу в ближайший храм, но потом непременно проводила надо мной ангарийские очищающие обряды, и вскоре я окончательно запуталась, кому из богов следовало молиться всерьез, а кому - ради соблюдения приличий. Поэтому, узнавая новые вести о пучинах разврата, в которые погружался понтифик Иллирии, я испытывала разве что любопытство, смешанное с отвращением. Сейчас же мне и подавно было наплевать, насколько возмутительно повел себя Викензо Брана, не явившись на службу в честь святой Иллирии, - скорее, во мне затеплилась надежда, что церемония сорвется, и мне не надо будет далее служить развлечением для скучающих иллирийских дам.

Чувство, с которым я слушала приглушенные проклятия, произносимые Гако Эттани, можно было определить как растущее воодушевление. И оно было безжалостно повергнуто в прах, когда ропот голосов внезапно стал громче, а затем так же резко стих. Я, как и многие другие присутствующие, принялась вертеть головой и вскоре поняла причину этой перемены: у алтаря появился тот, кого все ожидали - понтифик Вико Брана. Вне всякого сомнения, он был чудовищно пьян.

...Из-за того, что семейство Эттани устроилось столь близко к алтарю, я могла хорошо рассмотреть того, о ком раньше только слышала. Вико и в самом деле был молод - на два года младше меня самой, как можно было понять путем нехитрых подсчетов - и даже последствия беспробудного пьянства, которые нельзя было не заметить на его помятом лице, не могли скрыть его юных лет. Как это всегда бывает, из-за описаний кутежей и разврата, которым предавался молодой Брана, я невольно воображала, что понтифик обладает внешностью с некой долей инфернальности. На деле же Вико был вполне ординарным молодым человеком невысокого роста, не отличавшимся изяществом сложения, что усугублялось отечностью, вызванной разнообразными излишествами. У него были небольшие темные глаза, мутные из-за гнусного состояния, в котором он пребывал; не самой благородной формы нос, свойственный обычно потомкам тех семей, где имелись предки-северяне, и, внезапно, приятные очертания рта, свидетельствующие о том, что он от природы человек улыбчивый и смешливый.

Темные, слишком длинные для священнослужителя волосы в страшном беспорядке топорщились из-под тиары, косо нахлобученной на голову. Измятая риза, расшитая золотом и драгоценностями, то и дело совершенно неприлично распахивалась, являя миру довольно грязную рубашку. Викензо нетвердо стоял на ногах, постоянно заваливаясь в сторону, но несколько отважных юных храмовых прислужников ловко поддерживали его, явно будучи привычными к эдаким выходкам. Певчие затянули положенный к празднику гимн, а понтифик неуверенно принял от прислужника подсвечник, где было закреплено три основательных красных свечи. Я запоздало заметила, что прихожане торопливо зажигают свои свечи, купленные у входа: огонь передавался от человека к человеку, и я, увлекшись рассматриванием понтифика, едва не попустила тот момент, когда мне следовало зажечь свою свечу и передать ее огонь далее.

Понтифик тем временем, подобно мне самой, с горем пополам проделал все необходимые манипуляции у алтаря, едва не потеряв тиару во время земных поклонов, и повернулся к присутствующим лицом, всей своей позой выражая неуверенность. Я поняла, что ему сейчас необходимо будет пройти по проходу между рядами скамей до самого входа в храм, на ходу благословляя прихожан. Задача эта, ввиду его плачевного состояния, была не из легких, и, судя по гримасе бесконечной усталости, появившейся на лице Вико, он понимал, что шансов на успешное преодоление этой дистанции было мало. В первый раз за несколько месяцев на моих губах появилось подобие улыбки - помимо естественного чувства брезгливости, пьяный понтифик вызывал необъяснимое сочувствие.

Тут он все же двинулся вперед нетвердой походкой. Все невольно затаили дыхание - и правильно сделали: не успел он сделать несколько шагов, как споткнулся и повалился кулем. Звонко ударился о камень подсвечник, три свечи, являвшие собой символ подвига святой Иллирии, перенесшей три вида страшнейших пыток, покатились по полу прямо к моим ногам и, конечно же, погасли. Тишина в храме стала осязаемо недоброй. Какая-то женщина всхлипнула. Гако Эттани прошипел себе под нос очередное проклятие и прибавил чуть громче:

- Какой позор!..

Прислужники помогли Викензо подняться. Он стоял, пошатываясь, и непонимающе смотрел тусклыми глазами на подсвечник у себя в руках. Ему нужно было идти дальше, но без свечей это не имело никакого смысла, ведь ему следовало еще благословить простой народ, собравшийся у ступеней храма, вознеся подсвечник над своей головой. Перешептывания становились все громче.

Несмотря на то, что я все утро была объектом насмешек, мне так и не довелось испытать стыд - я даже подумала, что у меня исчезла способность к чувствам подобного рода. Но теперь пришлось признать, что это ошибка: при виде позорнейшего фиаско Викензо Брана я ощутила ужасную неловкость, словно это мне выпало напортачить во время проведения важнейшей церемонии на глазах всего города. Возможно, именно поэтому я, не раздумывая, встала со скамьи, подобрала по одной упавшие свечи, решительно поместила их обратно в подсвечник и подожгла их фитильки от своей. Все это проходило при гробовом молчании присутствующих. Должно быть, ничего более возмутительного город не видел уже давно - и я говорю не о пьяном падении понтифика.

Сомневаюсь, будто Вико понял, что произошло - он безразлично переводил ничего не выражающий взгляд от подсвечника ко мне, и обратно. Но, когда спустя несколько секунд пламя свечей разгорелось как следует, мне показалось, что взгляд этот задержался на моем лице и в нем промелькнуло нечто осмысленное. Хотя, скорее всего, в пустых зрачках просто отразился огонь, придав некоторую выразительность давно потухшим глазам.

Остаток службы я запомнила плохо - мой внезапный скандальный поступок запоздало напугал меня же, и я тщетно пыталась унять бьющееся сердце. Меня совершенно определенно обсуждали - и куда более живо, чем поутру - но я не могла сосредоточиться и разобрать, что именно обо мне говорили. Наверное, это было к лучшему.

Господин Гако не проронил ни слова, лишь смотрел на меня тяжелым взглядом. Сдерживало его лишь присутствие большого количества людей, да необходимость вежливо отвечать на замечания господина Альмасио, который, согласно уговору, должен был вместе с сыном нанести визит семье Эттани после службы, и посему вышел из храма рука об руку с будущими родственниками.

Лишь переступив порог своего дома, Гако Эттани дал волю своему гневу. Ни слова не говоря, он схватил меня за руку, вытащил в центр гостиной и отвесил несколько звонких пощечин, посчитав, что гости поймут причину подобной вспышки чувств и не осудят возмущенного отца. Меня никогда раньше не били, но я, к своему удивлению, не испугалась и даже не слишком огорчилась, хотя оплеухи оказались весьма болезненными и из глаз моих брызнули слезы, тут же высохшие. Чувства вновь куда-то исчезли, я наблюдала за происходящим словно со стороны. Лицо мое было спокойным и безмятежным, что окончательно разъярило отца.

- Невиданный позор! - выкрикнул господин Гако, побагровев. - Женщина, носящая фамилию Эттани, позволила себе протянуть руку бесчестному Брана! Прилюдно! Я знал, что от тебя, проклятое ангарийское отродье, будут одни неприятности! Кой черт дернул меня поддаться на шантаж этой старой ведьмы?! Как мне смотреть теперь людям в глаза? Долгие годы я был врагом Брана, одним из немногих, кто открыто заявлял о своей ненависти и презрении к этим подлым людишкам! И что теперь? Существо, считающееся моей дочерью, помогает ублюдку Вико! Ни одна благородная дама не удостоила бы этого подонка взглядом, ни одна приличная женщина не допустила бы подобной вольности - в присутствии стольких достойнейших иллирийцев, без позволения отца подняться со скамьи во время службы!.. За меньшее бесчестье отцы отправляли дочерей на тот свет - любимых дочерей, что уж говорить о треклятом ангарийском отродье, позорящем мою фамилию своим существованием!..

Возможно, поток проклятий длился бы дольше, ведь все прочие члены семьи Эттани молча следили за разыгравшейся сценой, даже не пытаясь вмешаться, но речь Гако прервал господин Альмасио.

- Господин Гако, прошу вас, успокойтесь, вы драматизируете произошедшее. То был странный поступок, но все же не преступление.

Гако в отчаянии воздел руки:

- Господин Ремо, не утешайте меня! Я не знаю, как вымолить теперь у вас прощение! Долгие десятилетия единственной моей целью было доказать, как предан я вашему уважаемому семейству, как разделяю вашу ненависть к Брана!.. И в тот день, когда наши семьи впервые сели рядом, это существо, посланное мне в наказание за грехи прошлого, позволяет себе эту невероятную подлую дерзость!..

Я внимательно рассматривала господина Ремо Альмасио, неожиданно вступившегося за меня. Как я уже говорила, он был очень красив, точно соединяя в себе лучшие черты, которыми издавна славились настоящие иллирийцы - высокий рост, соразмерность сложения, которое могло показаться слишком изящным, если бы в каждом движении не сквозила сила и ловкость; все это дополнялось истинно гордой посадкой головы. Смуглое точеное лицо его обрамляла черная с проседью борода, придававшая ему выражение благородной хищности. Глаза Ремо были необычно светлыми для иллирийца. Такие же серые глаза в обрамлении черных длинных ресниц были и у Лесса. Сердце мое пропустило удар.

Ремо Альмасио, между тем, успокаивающе похлопал по плечу вконец расстроенного Гако и продолжил мягко увещевать:

- Дорогой друг, вы преувеличиваете. Подобные происшествия всегда порождают множество слухов, но это как их недостаток, так и достоинство. Обратим этот случай в нашу пользу. Недовольство кланом Брана достигло своего предела, их презирает как знать, так и чернь. Сегодняшнее поведение наглеца Вико возмутило весь город - попраны священные для каждого иллирийца ценности. Святая, сообщающая нам свое благословение через понтифика, поругана. За многие десятилетия церемония благословения ни разу еще не была прервана столь отвратительным образом. Вико недостойный человек, но, увы, при этом он понтифик, который представляет волю бога из-за великого попустительства грешных людей, управляющих городом. Он слаб и порочен, это сегодня увидели все - и это навлекает на город великие бедствия. Святой огонь веры, три свечи Иллирии погасли в его руках. Весьма символично! Но также символично и то, что женщина из достойнейшего рода Эттани зажгла эти свечи вновь. Церемония свершилась, святая благословила город - благодаря честным иллирийцам, которые вскоре восстановят справедливость и прогонят эту стаю стервятников, поселившуюся в храме!..

Во время этой речи лицо Гако светлело на глазах, его плечи распрямились, а на губах заиграла довольная улыбка.

- Господин Альмасио, - наконец произнес он. - Ваша мудрость и рассудительность в который раз потрясают меня. И в самом деле - эта история пойдет на пользу нашему делу! Так мы ее и расскажем, когда...

Тут Ремо Альмасио предостерегающе улыбнулся Гако, указав взглядом на женщин, внимающих словам господина Эттани с некоторым испугом, ведь им редко доводилось становиться свидетельницами подобных бесед. Тот осекся.

- Да, это разговоры не для женских ушей. Фоттина, Флорэн... Гоэдиль - ступайте в свои комнаты. Нам нужно поговорить с господином Альмасио о важных делах.

Фоттина и Флорэн торопливо поклонились на прощание Ремо Альмасио и его сыну, после чего заспешили вон из комнаты. Я последовала их примеру, но, переступая через порог, не удержалась и оглянулась: господин Альмасио пристально смотрел мне вслед.

Глава 4

После случая в храме жизнь моя в доме Эттани переменилась. И в том, что изменения эти оказались к лучшему, я видела безусловное влияние господина Ремо Альмасио, который был при встречах со мной неизменно любезен - а на протяжении последующей недели он нанес Эттани три визита, и даже столь малоискушенный в вопросах мужской любезности человек, как я, ошибиться не мог: то было особое внимание, на грани того, что почиталось приличным в иллирийских гостиных.

Теперь мне было позволено во время трапез сидеть за столом рядом с прочими членами семьи, но куда сильнее меня порадовало то, что планы Гако на мой счет переменились. Вместо того, чтобы и далее лепить из новоявленной дочери смехотворный образ молодящейся женщины в поисках жениха, меня решили готовить к другой роли. Началось все с нескольких скромных, но дорогих платьев, подаренных мне Фоттиной, а закончилось позволением выходить из дому в сопровождении служанки - при условии, что направляться мне надлежало исключительно в ближайший храм. Я, разумеется, охотно пользовалась этой лазейкой и каждый день отправлялась прогуляться пешком, так как храм располагался в паре кварталов от дома, и мне не требовались носилки, чтобы туда добраться.

Удивительное дело - еще несколько недель назад я считала, что никогда не захочу выбраться из угла, в который забилась, но история с понтификом словно вдохнула в меня желание жить. Надо сказать, жизнь моя всегда была бедна на события, и я подумать не могла, что это оказывало на меня столь угнетающее воздействие, стократно усилившееся после смерти моего мужа, скрашивавшего мое простое существование любовью и нежностью. Должно быть, привыкнув с детства подавлять любые вспышки чувств, почитая их неприличным наследством, доставшимся от матушки, я сама себя превратила в бледную тень человека. Теперь же, совершив невообразимый для себя прежней поступок, я посмотрела на Гоэдиль Эттани с новой стороны - и оказалось, что она все еще жива.

А впрочем... Не буду обманывать - улыбка господина Альмасио, которой он меня приветствовал при каждой встрече, сделала для моего воскрешения намного больше. В смятении я все пыталась понять, отчего мне так приятно его внимание. Я не была влюблена - это уж точно. Мне было знакомо чувство влюбленности, в отличие от большинства прочих женщин Южных земель, выданных замуж по расчету. Причина моего смутного томления была прозаична и заключалась в том, что прежде ни один мужчина, кроме Лесса, не уделял мне внимания, и оттого я была чертовски неопытна в тех играх, что обычно ведут между собой мужчины и женщины. До поры до времени я льстила себе, полагая, что слишком разумна для этих глупых забав, но вот - я, вдова двадцати шести лет, чувствую, как от внимательного взгляда красивого и влиятельного господина кровь по жилам бежит быстрее!.. Да-да, я отдавала себе отчет в том, что именно положение Ремо Альмасио в высшем свете Иллирии делает его улыбку для меня столь волнующей. Увы, на деле я оказалась весьма меркантильной особой - из тех, что оценивают мужчину по его родословной и внешности, хотя ранее готова была бы поклясться собственным здоровьем, что никогда не уподоблюсь расчетливым кокеткам, не раз высмеянным в пьесах и стихах, что довелось мне прочитать на своем веку. Как же я переменилась за последнее время...

Итак, каждое утро, позавтракав вместе с прочими Эттани, я звала служанку Арну, и мы вместе отправлялись в храм. Арна была совсем юной девушкой, еще не успевшей привыкнуть к тому, что жизнь простого человека заключается в труде да в нескольких часах сна. Будь она постарше, то знала бы, что нарушать этот неказистый порядок не стоит, иначе неминуемо накликаешь беду на свою голову, но мудрость эта постигается лишь на собственных ошибках. Уже на третий день мы вступили в молчаливый сговор, сворачивая по дороге в те переулки, которые вели вовсе не к храму. Таким образом, мы продлевали наш путь и сокращали время заунывных молитв. Думаю, господин Гако был бы весьма недоволен тем, как я распоряжаюсь своим правом выходить из дому, ведь позволение это было дано вовсе не из внимания к моим потребностям, а ради достижения вполне определенной цели. Я никогда не отличалась наивностью, но суть происходящего для меня прояснилась только тогда, когда делая вид, что усердно молюсь, я услышала за своей спиной шепот: "Это та самая Эттани, что зажгла свечи святой Иллирии?".

Уж не знаю, каким образом действовал хитроумный господин Ремо Альмасио, но и в самом деле слухи, которые распространились после злополучного праздника в честь покровительницы города, были чрезвычайно лестны для семейства Эттани. Мне в них отводилась роль истинной иллирийки, чья скромность была преодолена только благодаря богобоязненности - рассказывали даже, что после столь храброго и дерзкого для женщины поступка я слегла с нервической горячкой, оправдывающей меня в глазах даже самых неистовых консерваторов, не готовых простить женщине подобное неприличие, чем бы оно не обуславливалось. Посему мне надлежало, нарядившись в скромное платье и придавши себе благопристойный вид, и далее демонстрировать иллирийцам, как глубока моя вера и как прилежна я в соблюдении ее канонов.

Роль сухопарой ревнительницы веры в глухих скромных одеяниях импонировала мне более, нежели прежняя - невостребованной престарелой невесты, готовой пойти на любые безумия (даже желтое девичье платье!..) ради завлечения жениха. Я с радостью вернулась к темным глухим платьям синих, серых и зеленых тонов. Накидка, к сожалению, мне позволена не была - мое замужество все так же хранили в тайне, и на люди мне приходилось выходить с непокрытой головой, к чему я привыкнуть никак не могла. Конечно, я не распускала волосы подобно юным незамужним девушкам, а носила две туго скрученные косы, из которых не выбивалась ни одна прядь, но мне все равно казалось, что это придает моему облику оттенок распущенности.

В общем, внешний вид мой, если оценивать его отстраненно, должен был навевать на мужчин уныние и тоску, но господин Ремо все равно продолжал мне улыбаться, приятно тревожа мои чувства. В те дни, когда он намеревался нанести визит Эттани, я, ругая себя на все лады, повязывала на шею кружевную косынку, придающую моему лицу хоть немного свежести, и, конечно же, глазастые слуги это заприметили, но, будучи людьми опытными, смолчали.

Как и во всех прочих приличных домах Иллирии, при разговорах Гако и господина Ремо женщинам присутствовать не позволялось. Визиты господина Альмасио обычно проходили следующим образом: он появлялся в доме Эттани к обеду, его приглашали к столу, а после окончания трапезы он вместе с господином Эттани удалялся в библиотеку. Все то внимание, позволившее мне ожить, состояло, если честно, из пары-тройки взглядов в мою сторону и такого же количества улыбок - за столом дочерям Эттани говорить не позволялось, да и самой госпоже Фоттине полагалось произносить лишь самые общие любезности.

Когда мужчины уходили в библиотеку, женщины занимались своими делами, касавшимися преимущественно готовящейся свадьбы Флорэн. В гостиной постоянно вертелись портные, торговцы тканями, поставщики цветов и прочие люди, имеющие важнейшее значение при организации свадеб в богатых домах. По молчаливому уговору я держалась подальше от этой кутерьмы, что устраивало всех нас. Наверняка госпожа Фоттина была уверена, что я в это время нахожусь в своей комнате, а господин Гако и вовсе не задумывался, где я обретаюсь - и каково было бы их возмущение, если бы они узнали, что я тайком проскальзываю во внутренний двор, прячусь в тени деревьев и подслушиваю, о чем ведутся беседы в библиотеке!..

А беседы те были весьма любопытными, ведь к тому моменту, как я появилась в доме, уже несколько лет господин Эттани добивался права считаться доверенным лицом семьи Альмасио. И брак Флорэн с младшим сыном Ремо хоть и был одним из важнейших грядущих светских событий Иллирии, по сути являлся всего лишь свидетельством того, что Альмасио, наконец, приблизили к себе Гако Эттани, отблагодарив за многолетнюю преданность. Главным делом, из-за которого знатнейшее семейство снизошло до недавно разбогатевшего худородного, разумеется, было свержение семьи Брана. Об этом Гако с Ремо и беседовали часами в библиотеке. Я вскоре узнала, что в случае успеха Гако честолюбиво надеется превратиться едва ли не в третьего по важности господина в Иллирии. Первым должен был стать, конечно же, Ремо Альмасио, вторым - его старший сын Орсо, которому предназначалось сменить Викензо Брана на должности понтифика. А деньги Гако - точнее говоря, деньги Данар, приданое которой Гако успешно пустил в оборот, становились хорошим подспорьем, ведь чтобы воевать с семьей Брана, потребовалась бы немало опытных наемников, готовых проливать свою и чужую кровь, и даже всех богатств Ремо Альмасио могло не хватить.

Это частично объясняло то недовольство, которое испытывал Гако из-за моего появления - все его внимание и энергия были посвящены сейчас опаснейшим и важнейшим задачам, я же отвлекала его, став весьма досадной обузой. Но после того, как господин Ремо решил сделать меня символом борьбы богобоязненных старых иллирийцев против богохульника Вико, отношение отца ко мне изменилось. Я оказалась первой женщиной в его жизни, чья польза измерялась не только брачным потенциалом, и это несколько сбивало с толку господина Эттани, который хоть и уважал безмерно решения Ремо Альмасио, но женщин всегда почитал существами вздорными и пустыми.

В один из дней, когда я втайне ожидала, что вновь увижу господина Ремо, прибывшего к обеду, меня постигло разочарование. Я бы не стала называть его жестоким, но, определенно, это стало досадной неожиданностью. Едва я вернулась из храма, как госпожа Фоттина подозвала меня и сказала, что доверяет мне важное дело - поход со служанками на рынок.

- Мне кажется, что Марта вступила в сговор с каким-то торговцем из числа своих родственников и покупает у него заведомо порченые фрукты, которые тот никому не может сбыть, - сказала она. - Я бы сама сходила с нею, но не могу выкроить и минуты, тем более что вот-вот прибудут господин Альмасио с Тео. Я не могу позволить, чтобы невеста с женихом после обеда оказались предоставлены сами себе, об этом тут же пойдут сплетни.

Взгляд ее бегал из стороны в сторону, и я знала причину: отправлять незамужнюю женщину на рынок согласно воззрениям иллирийцев на правила приличия было не намного благоразумнее, чем оставлять жениха с невестой наедине. Но если посмотреть на ситуацию без обиняков, то становилось ясно, что Фоттина права: юная красавица Флорэн даже в отчем доме находилась в более опасной для своей чести ситуации, нежели унылая старая дева Гоэдиль среди бурлящего городского рынка.

И я, захватив с собой Марту и Арну, вышла из дому.

Несмотря на то, что большинство покупателей посещало рынок с утра, народу там и в полдень присутствовало немало. Я впервые оказалась в подобной толчее и вела себя подобно прочим провинциалам неловко и зажато. Тенистые улочки, ведущие от дома Эттани к храму, были тихи и малолюдны, здесь же десятки людей самого разнообразного вида громко переговаривались, живо спорили и совершенно не следили ни за своим языком, ни за своими локтями. Меня несколько раз толкнули, прежде чем я сдалась и пристроилась за спиной Марты, крупной женщины средних лет, которая уверенно прокладывала себе путь сквозь толпу. Я следила за тем, как она ловко лавировала между торговыми рядами, и с грустью сказала себе, что вряд ли смогу оказаться полезной госпоже Фоттине - Марта чувствовала себя на рынке как рыба в воде, чего нельзя было сказать обо мне.

Список покупок, который вручила мне госпожа Эттани, оказался препорядочно длинным. Пришлось зайти и в рыбные ряды, и в овощные, и к мясникам, и к торговцам пряностями. Если кто-то из них и находился с Мартой в родственных отношениях, то все равно определить это я бы не смогла: Марта яростно и громогласно торговалась за каждую унцию товара, долго и придирчиво выбирала между прилавками, и спустя пару часов я полностью выдохлась, хотя в отличие от служанок не держала в руках тяжелых корзин с покупками.

Людей на рынке, тем временем, поубавилось, и передвигаться стало чуть проще. Я давно уже запуталась и отчаялась понять, в какой стороне находился дом Эттани, но невольно принялась вертеть головой, пытаясь увидеть очертания знакомых зданий. С облегчением я заметила впереди сверкающую кровлю храма, возвышающегося над домами, и принялась раздумывать, каким образом это могло бы помочь мне найти дорогу домой, как вдруг появилась Арна, отходившая в соседний ряд за какими-то мелочами. Лицо девушки выражало страшный испуг, губы побелели, а глаза наполнились слезами.

- Что случилось? - спросила я, когда она вцепилась в мою руку, забыв о всех мыслимых и немыслимых предписаниях, запрещавших подобные вольности слугам в отношении своих господ.

- Госпожа Годэ, какие-то люди нас ищут! - прошептала она взволнованно и, быстро оглядевшись, потащила меня за руку в темный угол, образованный выступом одного из прилегающих к рынку зданий. Марта, тоже побледнев, с оханьями последовала за нами. Укрытие это было весьма ненадежным, но выбора не оставалось.

- А ну-ка, объясни, Арна, что это на тебя нашло? - сердито напустилась Марта на девчонку, впрочем, стараясь не повышать голос. - Кто нас может искать? Госпожа Эттани кого-то за нами послала, подозревая, что мы задержались неспроста?..

- Ах если бы, Марта! - голос Арны дрожал. - Я была около лавки сладостей, когда увидела, что неподалеку продают ленты, и решила, что госпожа Годэ не рассердится, если я куплю себе пару ленточек. Хозяин пригласил меня под свой навес, и меня почти не было видно - ленты там подвешены к потолку, точно занавес. Тут я услышала, что кто-то громко и развязно спрашивает у торговца по соседству, не видал ли он женщину со светлыми волосами в зеленом платье и таком же плаще. Торговец неуверенно отвечал, что не может сообразить, о ком идет речь. Тогда говоривший рассердился и произнес: "Дочка Эттани, святоша, похожая на бледную моль!" - простите меня, госпожа, я всего лишь повторяю его слова!.. Торговец что-то неуверенно отвечал, а я выглянула из-за лент и увидела, что вопросы ему задает человек, закутанный в грязный темный плащ, а с ним еще несколько таких же головорезов. Я точно видела, что у некоторых есть оружие!..

Марта тихонько запричитала, уронив корзину. Я почувствовала, что руки мои стали влажными от волнения, но постаралась внешне сохранять спокойствие:

- Но кому я могла понадобиться, Арна?

Арна закрыла лицо руками и всхлипнула:

- Известно кому! Все знают, кто смеет шататься по городу вооруженным средь бела дня! Это Брана и его друзья, пропади они пропадом. Я сразу поняла, что это они. Моя матушка всегда говорила мне: видишь пьяную компанию богатых господ, скрывающих свои лица - беги со всех ног, это бесчинствуют Брана, им никто не указ! Скольких честных девушек они похитили, затащив в свое мерзкое логово - Мальтеранский дворец! Мимо проклятой Мальтеры ни одна женщина не смеет пройти ни днем, ни ночью... Что с нами будет?.. Нам не спрятаться - рынок пустеет с каждой минутой, а выходов всего несколько, и нам не пройти к ним незамеченными!

Марта, беззвучно шевелящая губами - видимо, она читала молитву, - обняла плачущую девушку.

- Бедная моя Арна, таких, как ты - хорошеньких простых девушек - эти изверги и правда не щадят!.. Сколько я уж слышала таких историй, добром не кончившихся...

Да, слухи о подобных печальных происшествиях доходили и до Венты, так что я понимала страх служанок. Если за честь женщин из благородного сословия могли заступиться хотя бы их родственники, то простым людям смешно было и пытаться искать справедливости. Брана, тем более, давно уж насмехались и над мнением равных себе по происхождению, пользуясь той неограниченной властью, что сосредоточилась в руках их семьи. Но все же, мне казалось - быть может, совершенно зря - что похитить женщину из семьи Эттани они не посмеют. Подслушанные мною разговоры в библиотеке между Эттани и Альмасио свидетельствовали, что установившийся порядок, при котором Брана безраздельно правят городом, стал очень хрупким в последнее время. Вико не мог этого не знать.

- Арна, Марта! - решительно обратилась я к плачущим женщинам. - Берите корзины и уходите с рынка разными путями. Корзины поставьте себе на плечи, чтобы они закрывали ваши лица. Арна - возьми мою накидку. Они ищут меня, значит, могут не обратить внимания на других женщин...

- Но, госпожа, как же вы?.. - спросила Марта, впрочем, заметно приободрившись.

- Я все же Эттани, они не посмеют причинить мне вред. А вам может не поздоровиться. Если они навеселе, мало ли какие глупые мысли придут в их головы. Уходите же! Быстро!

И я подтолкнула служанок, торопливо набросив на плечи Арне свой зеленый плащ, вывернув его наизнанку - подкладка была серой. На мне осталось лишь простое платье, в котором я ощущала себя вовсе голой, так как верх у него согласно иллирийской моде был скроен весьма облегающим. Расправив свои узкие плечи, я шагнула вперед, малодушно надеясь на везение, которое позволит мне незаметно покинуть рынок, так и не повстречавшись со злодеями.

Наверняка, то было воздействие моего страха, но с каждым шагом мне все сильнее казалось, что людей вокруг становится меньше, а лавки закрываются, стоит торговцам меня завидеть. Я шла, изо всех сил пытаясь сохранить гордую осанку, свойственную людям, уверенным в своих силах, так что даже заболела спина. Не знаю, что бы было с моими зубами, доведись мне пройти дольше - я сжимала челюсти так, что зубы скрипели - однако путь мне, точно в дурном сне, преградили те самые люди в темных плащах, которых описывала Арна.

- А вот и добрейшая госпожа Эттани! - произнес их предводитель.

Я сразу узнала его, несмотря на то, что лицо его скрывал низко опущенный капюшон. Как и предположила испуганная до смерти Арна, это был Вико Брана

Глава 5

Истории про оргии, постоянно оскверняющие стены древнего Мальтеранского дворца, резиденции понтифика, были из разряда тех, что обсуждаются только шепотом, да и то в отсутствие женщин. Женщинам приходилось ради соблюдения приличий страшиться молча, хотя печальные сюжеты те в большинстве случаев как раз и разворачивались вокруг очередной девушки, на свою беду попавшейся на глаза Брана.

Рассказывали, что Брана и его друзья умыкали красивых горожанок просто средь бела дня, завидев на улице. Понятное дело, ничего хорошего бедняжек не ждало. Ночью Мальтеранский дворец оживал, словно оборотень, и к нему стягивалось всяческое человеческое отребье: шлюхи, игроки, шулеры, даже воры и наемники. Всех привечал по ночам понтифик, прожигающий свою беспутную жизнь. Даже проходить мимо дворца с наступлением сумерек для женщины означало подвергнуть себя бесчестью.

Глава рода Брана, Раггиро, конечно же, знал о преступлениях младшего сына, но, если и был недоволен поведением Вико, то никаких действий все равно не предпринимал, словно испытывая терпение иллирийцев. Помимо Вико у него было еще трое сыновей: Рагирро-младший, Рино и Северро. Рагирро-младшего чаще называли Раг-Волк, он был жестоким воином, известным, прежде всего, своим участием в межусобицах, то и дело вспыхивавших в Южных землях после того, как последний король был изгнан. Раг-Волк редко появлялся в Иллирии, выполняя волю отца, Рагирро-старшего, за ее пределами. Известно было, что именно он должен был стать его преемником, будучи человеком решительным и храбрым.

Рино был слаб здоровьем с рождения - он родился увечным, без стопы на левой ноге - и редко покидал отчий дом, посвятив всю свою жизнь науке. Рагирро любил его больше прочих своих сыновей, всегда с восхищением говоря об остром уме Рино, но понимал, что удержать власть тот не сможет. Рагирро был мудрым отцом и всегда старался поддерживать добрые отношения между Рино и Рагом-Волком, видя в первом хорошего советчика для второго.

Третий сын, Северро, как и сыновья Гако, после окончания учебы отправился путешествовать и уж несколько лет как не показывался в Иллирии. Несмотря на молодость, он был давно уже помолвлен с невероятно богатой наследницей знатного рода из Западных земель. Мало кто в Южных землях согласился бы породниться с Брана. Даже сторонники испытывали страх перед Рагирро и его сыновьями, но дурная слава этого семейства то ли не дошла еще до Западных земель, то ли люди там имели другие понятия о чести. За Рага-Волка и Рино с детства были просватаны дочери из двух влиятельных иллирийских семейств, но обе помолвки окончились разрывом, после чего гнев Брана обрушился на семьи несостоявшихся родственников. Род этот настолько покрыл себя позором, что удачно женить сыновей для Рагирро стало невыполнимой задачей, несмотря на все его могущество.

Младший сын, которого Рагирро сделал понтификом, был самым неудачным его отпрыском. Если бы глава рода не нуждался бы так в сыне-воине, защищающем интересы рода за пределами Иллирии, не любил бы так хромого второго сына, не возлагал бы таких надежд на брак третьего, то ни за что бы не доверил младшему Брана столь ответственную роль.

Все это я узнала из разговоров, ведущихся в библиотеке дома Эттани. О Вико говорилось многое: он был ленив и труслив, имел немало пагубных пристрастий, которым потакал в ущерб интересам своей семьи, а если природа и наделила его острым умом, характерным для Брана, то Викензо успешно это скрывал. Младшего Брана ненавидела вся Иллирия, и даже собственный отец отзывался о нем с нескрываемым презрением, но причиной тому были не пороки понтифика. Жена Рагирро Брана скончалась в родах, произведя на свет четвертого сына, и Рагирро не смог простить этого Викензо.

Такова была история Вико, известная мне, и я, глядя в его бездумные пустые глаза, не могла не понимать, что этот низкий человек способен причинить мне любой вред. И даже не потому, что он был богат и могущественен, а единственно из-за давно пропитого ума, который мог и не осознавать разницы между служанкой Арной и женщиной рода Эттани. А ведь только моя фамилия могла послужить мне защитой в тот момент - все ближайшие лавки как по мановению волшебной палочки закрылись, зеваки и покупатели торопливо и благоразумно растворились в воздухе.

- Госпожа Эттани! - тем временем продолжал куражиться Вико под смешки своих приятелей. - Что же вы делаете совсем одна на городском рынке, да еще в таком виде? Погода нынче прохладная, а вы без плаща...

Я собрала остатки своего мужества и безо всякой любезности ответила, даже не пытаясь скрыть крайнюю досаду:

- Вы должны были заметить, господин Брана, что мне не впервой нарушать правила приличия по своему недомыслию, за что я и несу сейчас справедливую кару.

Вико, должно быть, не ожидал от меня грубоватой прямоты, поэтому прекратил ерничать.

- Вы считаете, госпожа Эттани, что я вам задолжал? - резко спросил он.

- Я не ждала благодарности от вас, когда решилась помочь, так что ни о каком долге речи быть не может, - произнесла я, не отводя взгляд.

Вико шагнул ко мне, я с трудом удержалась от желания отшатнуться. Но некое чутье показывало мне, что Вико со своими приспешниками подобны стае бродячих собак. Стоит только им почуять, что жертва трусливо подумывает о бегстве, как инстинкты велят им наброситься на нее и растерзать, какими бы не были их первоначальные намерения. Поэтому я осталась на месте и постаралась не выказывать признаков испуга, несмотря на то, что Вико, неприятно посмеиваясь, принялся медленно кружить около меня.

- Вас наверняка ввели в заблуждение насчет меня, госпожа Эттани, - говорил он на ходу. - Уверен, что вам сказали, будто этот ужасный Вико Брана испорчен донельзя и не имеет понятия о правилах хорошего тона. Но все это время, постоянно слыша рассказы о том, как добрая госпожа Эттани не дала плохому Вико загубить столь важный праздник, я думал, как бы мне вас отблагодарить. И решил, что нет другого способа выразить свою признательность, как пригласить вас к себе в Мальтеран. Вы, должно быть, слышали о тех блестящих приемах, что я там устраиваю? Как вы отнесетесь к тому, чтобы стать сегодня почетной гостьей на одном из них?!..

Спутники Вико выступали в роли зрителей; они вполголоса переговаривались, происходящее их изрядно веселило. На последних словах Викензо смех их стал дружным, а я почувствовала приступ дурноты, ведь он был так близко, что почти касался меня. Я поняла, что если мерзавец схватит меня за руку, то будет бесполезно надеяться на хороший для меня исход. Время разговоров заканчивается, когда хищник чует тепло тела жертвы и биение ее пульса. Но Вико не был так уж пьян - он был всего лишь зол, и это внушало определенную надежду. Я глубоко вздохнула и как можно спокойнее произнесла, все так же держа голову прямо:

- Господин Брана, мой отец, господин Эттани, ждет меня дома. В гостях у нас сегодня господин Ремо Альмасио, добрым отношением которого я очень дорожу. Вы не можете не понимать, что любой бесчестный поступок по отношению ко мне вызовет сильнейшее возмущение, - тут я повысила голос. - А теперь посмотрите внимательно на меня.

Вико замер на месте, видимо, не ожидав от меня столь откровенной и прямой речи.

- Посмотрите на меня, господин Брана, - продолжила я, голос мой звенел от напряжения. - И подумайте хорошенько, что во мне стоит того, чтобы накалять и без того непростые отношения между нашими семьями?..

На несколько секунд вокруг воцарилась напряженная тишина. Вико, и впрямь, пристально смотрел на меня. Я знала, что он видит: уставшую, не очень-то привлекательную блеклую женщину, вряд ли способную пробудить огонь вожделения в мужчине. Действительно, вовсе не тот цветок, что хочется сорвать, даже рискуя поранить руки об острые шипы. Мне казалось, я читаю нехитрые мысли Вико - желание отомстить мне за происшествие в храме боролось с нежеланием вызвать гнев Рагирро Брана, давно уже утомленного скандальными выходками сына. Конечно, Викензо не привык думать о последствиях своих прихотей, но здесь ведь и прихоть не обладала какими-либо заманчивыми достоинствами.

- Госпожа Эттани, вы чертовски правы, - после молчания, показавшегося мне вечностью, наконец произнес Вико. - Вы того не стоите, с какой стороны не посмотри. Теперь я благодарен вам вдвойне.

- Я могу идти? - осведомилась я, борясь с предательской слабостью в коленях.

- Как вам будет угодно, госпожа Эттани, - ответил Вико, и я, старательно смотря прямо перед собой, прошла между расступившимися мужчинами. Надеюсь, что в тот момент я выглядела преисполненной достоинства, но на деле состояние мое было жалким: у меня дрожали губы, спина взмокла от напряжения, и, к тому же, я понятия не имела, куда направляюсь. Единственным ориентиром была крыша того самого храма, куда я ходила каждый день на службу, и я решила, что буду держать путь к нему, а затем попрошу помощи у священника или прислужников.

Я не оглядывалась, поэтому не знала, куда направились Вико и его приятели. Вся наша встреча заняла несколько минут, и во время нее, если разобраться, не произошло ничего из ряда вон выходящего - никто меня даже пальцем не коснулся! - но мне казалось, что я пережила самый опасный момент в своей жизни. Некогда я прочитала десятки легкомысленных романов, где юные героини попадают в лапы разбойников, претерпевая всяческие лишения, но сохраняя честь, и наивно думала, что у этих хрупких созданий нет никакого основания лишаться чувств от пережитого. Теперь же, узнав, каково это - стоять лицом к лицу с бесчестным человеком, не имея никакой защиты от его возможных посягательств, кроме собственной непривлекательности, я твердо решила, что даже этого маловыразительного приключения мне хватит с лихвой на всю оставшуюся жизнь.

Итак, я торопливо шла по улице, не видя ничего вокруг себя от волнения, и какова же была моя радость, когда мне навстречу из-за поворота выбежали слуги из дома Эттани, возглавляемые порядком встревоженными Гако и господином Альмасио. Почувствовав себя, наконец, в безопасности, я окончательно обессилела и едва не упала, но господин Ремо успел подхватить меня. Это привело меня в сильнейшее смущение. Пусть я даже и не лишилась чувств, однако растеряла на время остатки разума, так что не смогла толком ответить на расспросы Гако. Впрочем, мой внешний вид несколько успокоил моего отца - вряд ли кто-то из женщин, подвергнувшись бесчестью, ухитрился бы сохранить прическу и платье в столь аккуратном состоянии.

...Происшествие на рынке настолько взволновало Гако, что он, вопреки своему обыкновению, решил со мной поговорить. После того, как по возвращении в дом мне дали выпить немного сладкого вина и я немного пришла в себя, господин Эттани совершил невероятный по меркам дома Эттани поступок: пригласил меня в библиотеку вместе с господином Альмасио. Там он битый час расспрашивал меня обо всех подробностях моей встречи с Вико Брана, словно не веря, что она обернулась таким скучным происшествием. Господин Ремо внимательно слушал и в разговор не вмешивался. Я исподтишка косилась на него, пытаясь понять, произвели ли на него впечатление мои храбрость и самообладание, которыми я втайне гордилась, но красивое лицо Ремо не выражало никаких чувств, кроме самого общего участия.

В итоге, к моему вящему разочарованию, вышло, что никакой пользы из произошедшего я не извлеку: господин Гако остался недоволен тем, что я опять привлекла к себе внимание сомнительным для порядочной иллирийки поведением; госпожа Фоттина - тем, что в происшествии была ее косвенная вина; господин Ремо остался все так же прохладно-участлив, и единственными, кто оценил мой поступок по достоинству, оказались слуги. Арна и Марта рассказали всем, как я помогла им сбежать, и вскоре история о дочери Эттани - защитнице слуг - в определенных кругах стала даже известнее, чем история о дочери Эттани, спасшей свечи святой Иллирии.

Вечером, когда события этого безумного дня уже казались мне странным сном, я долго рассматривала себя в зеркало. Вряд ли тетушка Ило, говоря о том, что крайне добропорядочная внешность может принести определенную пользу своей обладательнице, подразумевала историю, подобную приключившейся со мной. Теперь, когда испуг был делом прошлым, что-то вроде обиды кольнуло мое сердце. Подумать только - закоснелый развратник отказался меня похищать, рассмотрев как следует!.. Стоит ли после такого печального свидетельства ожидать, что господин Ремо проявит ко мне внимание сверх того, что обычно мне доставалось от его щедрот?..

И тут я поняла, что дела мои плохи. Кажется, я и впрямь начинала влюбляться в господина Ремо.

Глава 6

Утром я проснулась с осознанием того, что, несмотря на произошедшее, жизнь моя ничуть не изменилась. Ничего умнее, кроме как спуститься к завтраку, за которым следовал ежедневный поход в храм, я придумать не смогла. Платья мои были не из тех, что обязательно требовали помощи служанки при одевании, поэтому утренний туалет совершался быстро. Дольше всего я возилась с волосами. Меня приводила в ужас одна только мысль показаться на людях в растрепанном виде. Заколов косы так, что ни один волосок не выбивался из прически, я направилась в столовую.

Завтраки в семье Эттани были скучнейшим времяпрепровождением, не способным доставить удовольствие даже самым неприхотливым людям - подавались неизменная каша на молоке да немного засахаренных фруктов к чаю. Женщинам за столом заводить разговор запрещалось, а из мужчин в доме наличествовал только сам Гако Эттани, давно уж составивший свое мнение о погоде и вкусе каши - немногих дозволенных строгими предписаниями предметах обсуждения за завтраком - и не желавший выслушивать, что по этому поводу думают прочие домочадцы.

День грядущий, на первый взгляд, не сулил ничего заманчивого, кроме неспешной прогулки к храму - да и в ней, если разобраться, интересного заключалось маловато. Поэтому я едва смогла скрыть свое радостное удивление, когда увидела, что с ранним визитом в дом Эттани прибыл господин Альмасио. Подобная вольность позволялась только родственникам, и свидетельствовала о том, что смелые ожидания господина Гако целиком и полностью оправдались: семейства сблизились еще до свадьбы Тео и Флорэн.

Завтрак прошел оживленнее, чем обычно, ведь после молитвы мужчины принялись неспешно обсуждать городские новости, из числа тех, что не оскорбят слух даже семнадцатилетней девицы на выданье - иными словами, самые скучные. Но даже это было куда лучше, чем строгое молчание, обычно царившее по утрам в столовой.

Я целых три раза осмелилась поднять взгляд от своей тарелки и посмотреть на господина Ремо. Один раз наши глаза встретились, и мне пришлось призвать на помощь все свое самообладание, чтобы неспешно продолжить пить чай. Меня охватила досада: насколько же проще быть невинной юной девушкой в такой ситуации! Будь я ровесницей Флорэн, то могла бы позволить себе покраснеть, но краснеющая старая дева вроде меня - зрелище откровенно смехотворное. Единственно подобающим мне поведением было строгое следование всем правилам приличия, ведь достоинствами женщины после двадцати пяти лет могли являться разве что хорошие манеры да практичность в ведении домашнего хозяйства.

После окончания трапезы, когда все с позволения Гако встали из-за стола, я, склонив голову, попросила у господина Эттани позволения выйти из дому. Несмотря на то, что мои посещения храма Гако поощрялись, с подобной просьбой мне следовало обращаться каждое утро, ведь благородным женщинам в Иллирии не разрешалось покидать дом самовольно. Обычно господин Эттани небрежно кивал головой в ответ на мои слова, но сегодня мое обращение его обескуражило.

- После вчерашних событий?.. - воскликнул он, нахмурясь.

Я, запоздало сообразив, что навлекаю на себя недобрые подозрения, поспешно забормотала что-то в свое оправдание. Чувствовалось, что господину Эттани мой рассказ о встрече с Вико на рынке не показался убедительным, теперь же своей беспечностью я выразительно демонстрировала, что испуг мой от этого происшествия был гораздо меньшим, нежели подразумевалось.

Я и сама до конца не могла объяснить, отчего мне не страшно выйти из дому после пережитого, но в глубине моей души присутствовала уверенность, что Вико Брана более не попытается меня похитить.

- Нет, - продолжал Гако, тем временем, - я считаю опасным безумием подвергать тебя подобному риску. Тебя сопровождает лишь та пустоголовая девчонка, Арна. Все прочие слуги сейчас заняты. Быть может, в ближайшие дни я постараюсь выделить из числа прислуги человека, годного хоть как-то защитить тебя, но пока что - ни шагу из дому!..

Прогулки по городу были единственным моим, хоть и весьма скромным, развлечением, и эти слова меня порядком расстроили. Внезапно голос подал господин Альмасио.

- Я могу сопроводить госпожу Гоэдиль в храм, если вы не сочтете это дерзостью, любезнейший Гако, - произнес он, вызвав оторопь что у меня, что у отца своим неожиданным предложением.

Если разобраться, то это, вне всякого сомнения, являлось именно дерзостью. Господин Ремо не был пока еще родственником семьи Эттани, да и после свадьбы Флорэн и Тео родство это не достигло бы той степени близости, при которой вдовый мужчина может сопровождать в храм незамужнюю женщину, не опасаясь сплетен и кривотолков. На лице Гако, прекрасно понимающего это, промелькнула некая тень. Но отказать господину Ремо он не мог даже при всей щекотливости сложившейся ситуации. Немного изучив своего отца, я знала, что расчетливость натуры в нем всегда побеждает остальные доводы, и выражение некой озадаченности на его лице говорит вовсе не о волнении за доброе имя дочери. Господин Эттани просто-напросто удивился тому, что Ремо проявил ко мне интерес, и тщетно силился понять его природу.

Я же испугалась едва не более, чем вчера на рынке. Любезности господина Ремо заставляли мое сердце биться чаще, но эта граничила с вольностью и была красноречивее иных слов.

Переполошив весь дом, мы с господином Альмасио вышли на улицу. Арна следовала за нами, почтительно отставая на несколько шагов.

- Госпожа Гоэдиль, - обратился ко мне Ремо, отчего я едва не сбилась с шага, - я хотел бы выразить восхищение вашим свойством сохранять присутствие духа даже в весьма сложных ситуациях.

Конечно же, он говорил о вчерашнем происшествии, но, положа руку на сердце, сейчас для сохранения спокойного выражения лица мне потребовалось куда больше старания. Я испытывала одновременно и надежду и страх, думая, что господин Ремо может заговорить со мной. Если бы он сохранял вежливое молчание во время нашей прогулки, то все происходящее можно было бы посчитать некой причудой скучающего вдовца. Но мужчина, заводящий разговор с женщиной практически наедине - в Иллирии, где порой одного мужского взгляда достаточно, чтобы помолвка стала неотвратимой! - декларировал самые смелые намерения в отношении собеседницы.

Вновь меня спасла только мысль о том, что нет ничего смешнее женщины моих лет, смущающейся, точно девушка.

- То было весьма неприятное происшествие, - ответила я ему, - но мне кажется, что опасность его всеми слегка преувеличивалась. Возможно, поведи я себя немного по-другому, история бы закончилась плохо, но спокойствие всегда действует отрезвляюще даже на самые неистовые головы.

Господин Ремо с улыбкой покачал головой и заверил меня, что я недооцениваю степень подлости Вико Брана.

- Этот человек глух к доводам разума и чести, недаром его ненавидит вся Иллирия. А каким он показался вам? - неожиданно спросил он.

Я попыталась сосредоточиться, но, несмотря на то, что образ Вико как живой стоял у меня перед глазами, формулировки на ум приходили самые странные. Если они удивляли меня саму, что уж говорить о господине Альмасио?.. Я прикусила язык и озвучила только самое безобидное из того, что пришло на ум:

- Мне показалось, что это неприкаянный человек, пытающийся заглушить голос совести всеми возможными средствами.

Господин Ремо снова улыбнулся и сказал, что я слишком добра к мерзавцу. Я, все еще находясь во власти раздумий, механически улыбнулась ему в ответ, и тут же мысленно застонала: обмениваться улыбками с мужчиной посреди улицы было верным признаком распущенности нрава.

- Я слышала, что даже собственный отец презирает Вико, - торопливо произнесла я первое, что взбрело в голову.

- Да, Раггиро Брана очень любил свою жену. Она была дивно хороша собой, но рождение третьего сына подкосило ее здоровье, так что появление на свет четвертого окончательно погубило эту достойную даму. Раггиро тяжело переживал ее смерть, а Викензо, к тому же, не проявил никаких качеств, которые в глазах отца могли бы стоить потери жены. Учеба ему не давалась, оружие в руках он держать так и не научился, абсолютное ничтожество, погрязшее в разврате...

Эти слова эхом отзывались у меня в душе. Про меня можно было сказать почти то же самое - по крайней мере, именно ничтожеством я выглядела в глазах своего собственного отца. Снова перед глазами у меня возникло помятое лицо Вико Брана, насмехающегося надо мной под одобрительные возгласы таких же потрепанных дружков, и я, вопреки всем доводам рассудка, ощутила жалость к нему.

К счастью, господин Ремо решил, что история семейства Брана, изобилующая вульгарными эпизодами, - не самая подходящая тема для беседы со мной, и перевел разговор на мое прошлое времен жизни в Венте. То была скользкая тема; я не знала точно, насколько откровенен был с господином Ремо мой отец, и, следовательно, надо было постараться ни единым словом не упоминать о моем замужестве. Учитывая то, что кроме брака и вдовства, в моей жизни не случилось ровным счетом ничего примечательного, я употребила все свои способности на сочинение развернутых ответов на вопросы господина Альмасио и даже выбилась из сил, описывая в подробностях тетушку Ило.

Впрочем, беседа наша велась совершенно непозволительно живо, и я несколько раз заметила, как на нас косились прохожие, не привыкшие видеть знатных особ за столь вольным времяпрепровождением. Ремо, к тому же, многие знали в лицо, и появление его на улицах города само по себе было делом удивительным - господа столь высокого ранга передвигались по городу либо в носилках, либо в экипажах, но уж никак не пешком.

В храме мы пробыли недолго. Я совершила все полагающиеся обряды, потом некоторое время делала вид, что усердно молюсь, и незаметно рассматривала господина Ремо, занявшего скамью неподалеку. "Быть может, тетушка Ило была права, когда говорила о пользе разницы в возрасте между супругами. Ему, должно быть, сорок с небольшим лет, и он вскоре станет влиятельнейшим человеком в Иллирии. Как хорош его профиль!.." - эти мысли были совершенно неподходящими для храма, но во мне крепла волнующая убежденность, что господин Ремо во время службы тоже размышлял вовсе не о спасении души.

Потом мне вспомнился Лесс, и горло мое сдавила невидимая рука. Я все еще тосковала о нем, но уже поняла, что не смогу жить дальше, думая лишь о смерти, которая, возможно, нас воссоединит. Что было и вовсе нелепо - теперь мне ужасно хотелось рассказать Лессу, как складывается моя жизнь в Иллирии, ведь он был не только заботливым мужем, но и моим единственным другом. Я невольно представляла, как он удивился бы, узнав, что один из знатнейших господ в Иллирии вел со мной беседы о розарии тетушки Ило, и почти видела ту хитрую улыбку, которой Лесс обычно сопровождал истории о романтических приключениях своих кузенов... О, он сразу бы понял, что ни один господин, каким бы знатным и родовитым он не был, не вызовется проводить женщину в храм без задней мысли!.. Лесс отличался редкой проницательностью, несмотря на свою молодость, и к тому же был добрым человеком, наблюдающим за окружающими с неизменной лукавой улыбкой... Как же мне не хватало его поддержки!

...Господин Ремо сразу же заметил на моем лице следы расстройства, когда мы вышли из храма. Он не донимал меня расспросами, за что я была ему признательна. Не вдаваясь в лишние объяснения, он решительно свернул в какой-то переулок, пригласив меня последовать за ним, и вскоре мы, сопровождаемые запыхавшейся Арной, вышли к набережной, где я еще ни разу не бывала. Господину Эттани и в голову не пришло, что мне, ни разу не видевшей моря, стоит его показать. За все время, что я жила в его доме, мне так и не довелось прогуляться куда-либо, кроме пары храмов да рынка.

Я заворожено смотрела на прозрачные зеленоватые волны, обрушивающиеся на берег, вдыхала свежий морской воздух и едва ли не в первый раз в жизни ощутила то, что люди называют свободой. Она пела мне манящие песни на незнакомом языке совсем рядом, но обрести ее было так же невозможно, как поймать ветер. Его порывы растрепали мои волосы, освободив несколько прядей от шпилек, но я даже не обратила на это внимания, настолько меня поразил вид горизонта, где в сияющей голубоватой дымке море неуловимо переходило в небо. О, как мне хотелось узнать, что скрывается в этом сиянии...

Господин Ремо, конечно же, не в первый раз видел море, но не отрывал взгляда от меня явно не потому, что ему наскучил привычный вид.

Впрочем, вернулись мы точно к обеду - вот оно, преимущество зрелого возраста. Пунктуальность сохраняется практически в любых обстоятельствах.

Как это ни парадоксально, мой внешний вид после похода в храм оказался намного более предосудительным, нежели после встречи с шайкой Вико. Разгоряченное лицо, выбившиеся пряди волос и радость, которую невозможно было спрятать за спокойным выражением лица - все выдавало меня с головой. Господин Эттани смолчал единственно из-за подобострастного уважения, которое питал к Ремо Альмасио, но взгляды, которые он на меня бросал, не обещали ничего хорошего.

Оставшийся день пролетел незаметно, я все еще видела море и слышала его шум, отгородившись от прочего мира. Разум мой был оглушен, я не могла разобраться, влюбилась ли в господина Альмасио или же в саму жизнь, вдруг повернувшуюся ко мне той стороной, что раньше мне была неведома. Поэтому слова Арны, принесшей мне горячую воду для купания, окончательно меня запутали.

- Госпожа Годэ, - промолвила Арна, едва ли не упав мне в ноги. - Простите мою дерзость, но я не могу смолчать после того добра, которое видела от вас!

- В чем дело, Арна? - меня охватило недоброе предчувствие. Все же служанка за эти дни узнала меня ближе, чем прочие в доме, и могла заметить какой-то мой промах. Хоть за мной и не водилось серьезных грехов, я постоянно ощущала неясное чувство вины - возможно, то было последствие слишком частых посещений храма.

- Госпожа Годэ, никогда бы в иных обстоятельствах мой язык не повернулся обсуждать знатных господ, у меня на то и ума не достанет, - даже кончики ушей у Арны стали малиновыми. - Не гневайтесь, но уже все слуги в доме заметили, как вы относитесь к господину Альмасио. Мы люди простые, и знаем, что нам положено работать, а не подмечать, кто из господ к кому имеет склонность, но иногда и захочешь, а мимо глаз не пропустишь. Вы не подумайте, что мы о вас языки чешем! - всполошилась она, заметив на моем лице признаки смущения. - Если бы не сегодняшний случай с господином Альмасио, то я бы ни за что не посмела с вами об этом заговорить!

- Ты имеешь в виду то, что он сопровождал меня в храм? - уточнила я.

- Да, госпожа. Сами посудите, решился бы кто на такое безо всякой задней мысли?.. Вы и сами, я вижу, поняли, что господин Ремо не просто так вызывался с вами гулять по городу. Небывалый для него поступок, так что не судите строго нас, бедных слуг, за то, что мы сразу же уверились - господин Альмасио имеет на вас виды!

Смесь стыда и довольства охватила меня при этих словах. Значит, мне не почудилось!.. Но Арна говорила все это с таким расстроенным видом, что тревога тут же заглушила приятные чувства в моей душе.

- Арна, но что плохого в этом?.. - спросила я, поборов смущение. - Ты хочешь сказать, что господин Эттани будет гневаться из-за поведения господина Ремо? Но ведь...

- Ах нет же, госпожа Годэ! - воскликнула Арна, вид которой стал виноватым, но решительным донельзя. - Я хочу сказать, что вам не следует доверять господину Альмасио!

Я опешила. Подобная смелость в высказываниях для служанки была делом немыслимым, и любая другая знатная иллирийка уже прогнала бы дерзкую девчонку прочь, да приказала бы еще и выпороть. К счастью Арны, я не умела себя вести достойно со слугами и поэтому выслушала ее до конца.

- ...Про господина Ремо Альмасио никто из господ вам не скажет ничего дурного, госпожа Годэ. Да и среди слуг о нем сплетен ходит не так много, но вовсе не потому, что поводов он не дает. Многие знают, что это страшный человек, но помалкивают. Слышали ли вы, что он был трижды женат? И лишь первая жена пробыла с ним в браке больше пяти лет, родив двоих сыновей. Две последующие супруги после свадьбы не прожили и года! Насчет одной было сказано, что она скончалась после выкидыша, вторая же якобы упала с лошади во время прогулки. Но пусть покарает меня господь, если я совру, когда скажу, что дело было нечисто! Хоть прошло больше пяти лет с тех пор, как господин Ремо овдовел в последний раз, никто в Иллирии не смеет вслух вспоминать о несчастном случае с его третьей женой. Госпожа Годэ, скажу вам прямо - бойтесь, если господин Ремо к вам посватается! Да смилуется над вами бог, милая госпожа, вам не прожить долго в браке с ним!..

Арна, вне всякого сомнения, говорила искренне. Но сердце мое отказывалось верить ее словам. Ко мне господин Ремо неизменно проявлял внимание, неужто слова служанки смогут посеять в моей душе сомнение в честности намерений столь уважаемого человека?..

Увы, я была достаточно приземленной натурой для того, чтобы прислушаться к советам Арны вопреки собственным чаяниям. Мне ли было не знать, что за стенами богатых домов женщины часто оказываются жертвами своих мужей, и общество закрывает на это глаза, ведь после свадьбы жена становится собственностью своего супруга, как до свадьбы она была собственностью отца, брата или дядюшки... В рассказе Арны не было ничего невероятного, и если я не могла в него до конца поверить, то лишь из-за того, что в моих глазах до сего момента господин Ремо был воплощением участия и доброты.

Арна, видя, как расстроили меня ее речи, принялась просить прощения со слезами на глазах, и я, произнеся несколько слов, которые должны были убедить бедную девочку в том, что я не гневаюсь на нее, отпустила служанку, сказав, что искупаюсь и переоденусь в ночную сорочку без ее помощи.

Оставшись наедине сама с собой, я дала волю чувствам, и даже пробормотала себе под нос несколько проклятий. Не успела я толком предаться мечтам, которых давно уже не было в моей жизни, как реальность меня тут же одернула самым грубым образом. Вновь и вновь я вспоминала господина Ремо и нашу совместную прогулку, но теперь каждая мысль о нем была отравлена подозрениями и страхом. И раньше тайная неуверенная мысль о нашем возможном браке вызывала у меня естественную тягостную неловкость - Ремо был чужим, незнакомым мужчиной, с которым я всего лишь перемолвилась несколькими словами. Теперь же выходило, что замужество ввергнет меня в зависимость от жестокого человека, умело скрывающего свои дурные склонности. И снова разум протестовал: я не могла поверить в то, что господин Альмасио мог убить своих жен. В конце концов, об этом мне рассказала совсем юная служанка, жадная до всяких бредней...

Уж близилась полночь, а я все еще не могла заснуть. Опять я вспомнила Лесса - единственного, кому я доверяла безмерно - и заплакала о тех временах, когда меня не терзали по вечерам одиночество и страх. Узнав однажды, что значит быть любящей и любимой, я особенно остро сознавала, каким жалким было мое существование в доме Эттани. Еще год назад такими же осенними вечерами меня согревали руки мужа, теперь же я измеряла шагами расстояние от стены до стены, точно зверь в клетке, и с тоской косилась на холодную постель.

Попытавшись вообразить, что в кровати меня ожидает Ремо Альмасио, я вздрогнула от смешанных чувств. Это мало походило на спокойствие и уют, окружавшие нашу супружескую жизнь с Лессом. Но ведь нельзя войти в одну реку дважды?.. Сладость и мягкость первой любви не повторятся, им надлежит стать добрыми воспоминаниями, сохраненными в потаенном уголке сердца... Что же виделось мне в возможных отношениях с господином Ремо?.. Обманчиво взвешенные чувства зрелого, сильного мужчины, на деле позволяющие попирать правила приличия и в лицо говорить отцу: "Я желаю оказаться наедине с вашей дочерью"?..

Тут мне показалось, что в комнате стало нестерпимо душно. Я, стараясь не шуметь, распахнула окно, и прохладный ночной воздух хлынул в мою комнатку, охладив мое разгоряченное лицо. Свеча уже догорала, мои глаза быстро привыкли к темноте, царившей на улице. Листья старого ореха негромко шелестели, яркие звезды сияли в небесах, и мир был объят покоем, которого мне так недоставало. Я замерла у окна, взявшись руками за холодные прутья решетки, и закрыла глаза.

- Доброй ночи, госпожа Эттани! - вдруг раздался негромкий голос. - Вижу, вам не спится этой ночью? Какое совпадение!..

Я едва не взвизгнула от испуга: ко мне обращался человек, прячущийся среди ветвей дерева! И я почти сразу же узнала его по голосу, благо в Иллирии мне довелось разговаривать с немногими. Конечно же, это был Вико Брана, бог весть зачем карауливший меня у окна в темноте.

Глава 7

Да, бурное течение жизни в столице отличалось от неспешного бытия провинции. Никогда еще мне не доводилось разговаривать среди ночи с мужчиной, тайно пробравшимся к моему окну. Возможно, кому-то в этом увиделась бы романтика, но я чувствовала в происходящем несуразнейшую пошлость, не говоря уж об опасности. Я невольно представила себе, что бы сказал господин Эттани, узнав о подобном визите, и пришла в ужас. Растерянность моя привела к совершению первой ошибки: вместо того, чтобы захлопнуть окно и переполошить весь дом истошным криком, я в немалом удивлении произнесла:

- Господин Брана, вы с ума сошли! Что вы тут делаете?

- Я пришел с вами поговорить! - отозвался с готовностью Вико.

- Нам не о чем с вами разговаривать, - отрезала я, уже сожалея, что поддержала этот нелепый разговор. - Убирайтесь, пока вас не заметили!

- Но я хотел принести вам свои извинения...

- Я в них не нуждаюсь, - и опять я прикусила свой предательский язык.

Некоторое время мы препирались таким образом, причем я все больше увлекалась и все меньше соображала, какую беду на себя навлекаю. Должно быть, сказывалось то, что я вела истинно затворническую жизнь последнее время и истосковалась по непринужденному общению. Единственной здравой мыслью, не покинувшей мою голову, было опасение, что наш разговор с Вико будет услышан кем-то из поздних прохожих или слуг, и мне впоследствии будет весьма непросто объясниться перед отцом. Забегая наперед, должна сообщить, что эта же мысль меня и сгубила.

- Госпожа Годэ, я виноват перед вами дважды, - говорил Вико проникновенным голосом. - Вы и впрямь помогли мне тогда в храме. И уберегли меня от опрометчивого поступка, когда я поддался искушению напакостить вашему семейству. Я знаю, что господин Эттани был весьма недоволен вами...

- Конечно, знаете, - язвительно произнесла я. - Ведь кто-то из слуг передает вам каждое слово, произносившееся в доме.

- Как вы догадались? - ничуть не смутился Вико.

- А как еще объяснить то, что вы, выпытывая у рыночных торговцев, не видели ли те меня, знали даже цвет платья, в котором я вышла из дому? Если вы следили за мной от самого дома, то слишком долго выжидали, прежде чем появиться на рынке. А вот если кто-то передал вам весточку, то все сходится.

- И почему вы не сказали этого господину Эттани?

Я вздохнула:

- Потому что не женского ума дело искать шпионов среди челяди.

- Тоже верно, - согласился Вико. - Тем более, что ваше положение в доме не назовешь подобающим, не так ли?

- Господин Брана, - умоляюще сказала я, - если кто-то услышит наш разговор, то даже это положение покажется мне завидным. Уходите. Я не держу на вас зла, клянусь. Во имя всех святых, это может обернуться чудовищным скандалом...

Но Вико лишь хмыкнул и демонстративно повысил голос.

- Моя репутация от этого ничуть не пострадает, а вы не могли не слышать, что я тот еще себялюбец и мало ценю потребности прочих.

- Да что же вы от меня хотите? - чуть не плача, спросила я, ведь уже в который раз мне подумалось, что кто-то из слуг, заслышав отголоски нашего разговора, решит обойти дом и, вне всякого сомнения, поймет, что здесь происходит. Вряд ли мне удалось бы потом убедительно соврать, что я растерялась и не сразу сообразила позвать на помощь - спутать мирную беседу и крики о помощи невозможно.

- Я хотел бы попросить у вас прощения, глядя прямо в глаза, - ответил Вико. - Возможно, я даже встал бы на колени.

- Вы рехнулись! - застонала я, схватившись за голову.

- Что вы, вполне здравое желание искупить свою вину!

Тут я похолодела от ужаса, потому что теперь ошибиться было невозможно. Скрипнули главные ворота дома Эттани, и до меня донесся голос одного из слуг: "...да я тебе говорю, что слышал голоса!.."

- Бегите! - прошипела я.

- Поздно, - не без веселья в голосе ответил Вико.

- Все пропало! - я была в ужасе.

- У вас есть только один выход, госпожа Эттани, - произнес Вико торопливо и вкрадчиво. - Пустите меня к себе в комнату!

Нельзя сказать, что я не понимала, сколь опасным являлось это предложение. Но ничего другого придумать я не успевала, уже виднелись отблески света от фонарей, с которыми бдительные слуги обходили дом. Решетка едва слышно скрипнула, и в следующую секунду Вико очутился в доме. Свеча от резкого движения воздуха погасла, мы очутились в полной темноте.

Тут я окончательно поняла, как безрассудно поступила, но было поздно. На моей талии сомкнулись горячие руки и голос Вико прошептал мне прямо на ухо:

- Объяснить, что я делаю в вашей комнате, будет сложнее, чем найти оправдание разговорам у окна. Думаю, вы понимаете, что шум поднимать не стоит.

И руки принялись шарить по моему платью в поисках застежек и шнурков.

- Действительно, какая глупость - похищать вас, чтобы потом выслушивать нотации и отбиваться от вашего возмущенного отца, - говорил Вико, не прекращая ловко расшнуровывать мой корсаж. - Сейчас все устроится намного проще, а результат выйдет все тот же!.. Надо же, я и не надеялся на такую удачу - с первого же раза завоевать ваше доверие... Все же вы выглядели намного более неприступной, эдакая постящаяся непрерывно святая...

Я не могу сказать, что оцепенение навалилось на меня сразу. Все же пару раз я трепыхнулась, но ситуация сложилась и впрямь безвыходная. Если бы кто-то услышал доносящийся из моей комнаты шум и пришел узнать, в чем дело, то мне пришел бы конец. Окно открывалось только изнутри, попасть в комнату Вико мог исключительно при моем пособничестве... Вряд ли господин Эттани решился бы расправиться с насильником на месте преступления - все же речь шла о Брана - но вот меня бы он повесил на собственной косе без промедления. И был бы прав - не было в сложившейся ситуации другого виноватого, кроме неразумной Гоэдиль Эттани. Ей же и предстояло платить за свою глупость ту цену, что назначил ее гость.

- Будь проклята моя глупость, - пробормотала я, и прибавила чуть громче. - Господин Брана, прекратите отрывать крючки. Я сама сниму платье, вы можете пока присесть.

Вико, немного растерявшись, и в самом деле отстранился от меня.

- Что вы имеете в виду?

- Да то же, что и вы, - устало ответила я. - Вы совершенно правильно все рассчитали, можете собой гордиться. Нет смысла в аффектации, у меня не так много платьев, чтобы рвать их на лоскуты. Я не буду сопротивляться, от меня и впрямь не убудет, если разобраться. Если вы рассчитывали лишить меня невинности, то должна вас огорчить - вы опоздали на несколько лет.

С этими словами я, подойдя к столу, зажгла другую свечу, и принялась расстегивать оставшиеся крючки.

Вико, и впрямь послушно усевшийся на кушетку, некоторое время наблюдал за этим действом, но затем неожиданно закрыл лицо руками и промолвил:

- Госпожа Эттани, вы невыносимы. Даже раздеваетесь вы до того отвратительно скучно, что у меня пропало всякое желание продолжать. Боюсь спросить даже, кто тот человек, решившийся после подобного вступления предаться с вами страсти.

- Мой покойный муж, - хмуро ответила я. - Мы прожили четыре года в браке, и он, должно быть, закалился.

Вико отнял руки от лица и хмыкнул:

- Всегда подозревал, что супружеский долг, хоть и подразумевает некие плотские радости, является делом абсолютно унылым.

- Так бесчестье откладывается? - спросила я, мрачно глядя на него искоса.

Вико разведя руками, произнес:

- Я бессилен в данной ситуации.

Все это выглядело настолько нелепо, что я не выдержала и хихикнула, впрочем, прикрывая рот рукой, чтобы не издавать слишком громких звуков. Нервное напряжение последних дней дало о себе знать.

Переговаривались мы вполголоса, чтобы не вызвать подозрений ни у слуг, наверняка изучавших сейчас старое дерево у моего окна, ни у мирно спящих обитателей дома. Из-за этого было сложно озвучивать гневные мысли или же уничтожать собеседника ядом сарказма - бесцветный шепот все сглаживал. Поэтому я без обиняков и предисловий спросила:

- Когда вы собираетесь уходить, господин Брана?

- Через час-другой, когда ваши бдительные слуги уберутся в дом и крепко заснут, - ответил Вико и прибавил после недолгого раздумья:

- Присаживайтесь рядом, скоротаем время за веселой беседой.

Я едва не задохнулась от возмущения, но, поразмыслив, поняла, что разговор ничуть не хуже молчания в сложившихся обстоятельствах.

Итак, мы уселись напротив друг друга. Я наконец-то смогла рассмотреть Вико во всех подробностях. Одет он был весьма просто, так что ничего не выдавало в нем принадлежность к богатой семье - лишь тяжелая шпага у его пояса указывала на то, что он не простой горожанин. Увидь я этого невысокого молодого мужчину в толпе, то посчитала бы его одним из неудачливых наемников, что вечно ищут, какому богатому дому нужны услуги человека, не отягощенного лишними рассуждениями о добре и зле.

Как я уже говорила, у Вико была ничем не примечательная внешность: небольшие чуть раскосые глаза под прямыми черными бровями, приятный рисунок губ, неожиданно высокий лоб, который не могли скрыть даже давно не подстригавшиеся волосы. Обычной для иллирийцев была чеканность черт лица, у него же очертания эти были, скорее, мягкими, но не женственными. Он точно не походил на хорошенького, точно девочка, юношу, каким был, к примеру, жених Флорэн, Тео. Что-то во внешности Вико сразу выдавало любовь к простым мирным радостям человеческой жизни - вкусной пище, доброму вину, сговорчивым женщинам. Тем более странно смотрелся на его лице шрам, которого я не приметила в храме. Хотя он и не походил на след от шпаги или кинжала, что столь почетен для мужчин - так обычно выглядят последствия давнего сильного ожога. Отметина эта была обширна, занимая весь висок, часть щеки и лба - длинные волосы скрывали ее, но не полностью.

Вико, заметивший, что я разглядываю его лицо, сделал приглашающий жест, поняв, что меня заинтересовало.

- Откуда у вас этот шрам? - покорно завела я беседу.

- Неужели господин Альмасио вам не рассказывал про эту позорную деталь моего прошлого? - с издевкой ответил Вико и я поняла, что он знает в общих чертах содержание нашей сегодняшней беседы с господином Ремо. Наверняка, Арна все пересказала прочим слугам в подробностях. Вряд ли девчонка являлась тем самым шпионом - уж больно она испугалась на рынке, завидев Брана и его приятелей, - но она была болтлива, и ее слова дошли до нужных ушей.

Я отрицательно покачала головой, и Вико с небрежностью, показавшейся мне деланной, рассказал, что когда ему было около десяти лет, его отец сильно разгневался из-за какой-то шалости сына.

- ...И тогда он ударил меня по лицу, а разговор наш проходил у камина. Я упал и ударился щекой о раскаленную каминную решетку. Отцу не понравилось, что я заплакал, он схватил меня за волосы и прижал щекой к решетке еще раз. То, что он всегда ненавидел и презирал меня, вы точно уже слышали, госпожа Годэ. Позвольте мне не повторять эту часть моей истории.

Меня замутило от мысли, сколько же жестокости скрывается за стенами богатых домов Южных земель. Я всегда это знала и благословляла судьбу за то, что та позволила мне провести детство рядом с тетушкой Ило, которая самым суровым наказанием для ребенка считала лишение обеда. Лесс тоже вспоминал о своих детских годах с улыбкой, никогда родители не поднимали на него руку, и он ни разу не ударил меня, пока мы были женаты. Мне не было жаль Вико, сидящего напротив меня - слишком оскорбительным было его поведение - но от жалости к обожженному десятилетнему мальчику, пытающемуся вырваться из рук отца, в горле появился комок. Вико, заметив мое расстроенное выражение лица, тут же сказал:

- Право, госпожа Годэ, вы слишком впечатлительны - то весьма давняя история. Нынче батюшка вполне доволен моей исполнительностью, а за шалости пеняет мне недостаточно сурово - об этом вам скажет любой иллириец.

- Шалости? - снова возмутилась я, забыв о недавнем приступе жалости. - Вот, значит, чем вы считаете свои бесчинства?! И особенно мерзкими они выглядят, потому что вы - понтифик. Зачем вам эта должность, если вас привлекают только разврат и беззаконие?

Вико удивленно посмотрел на меня.

- Госпожа Годэ, вы полагаете, что кто-то интересовался моим мнением, когда решался вопрос понтификата? Меня просто взяли за шкирку, как шелудивого кота, и швырнули под ноги кардиналам. Если бы я не согласился, отец бы просто повесил меня на воротах дома Брана. Тут же мы пришли с ним к пониманию. Я приношу хоть какую-то пользу семье, отец закрывает глаза на некоторые мои проступки. Если бы я был так храбр, как Раг, умен, как Рино, или обходителен, как Северро, то мне не пришлось бы взгромождать на себя проклятую тиару, но увы, я терпеть не могу сражения, равно как и науку, да и достойно представить род Брана в Западных землях не смогу...

Откровенность Вико меня несколько ошарашила, он рассказывал мне о братьях, точно мы были давними приятелями.

- ...Думаю, вам бы понравился Рино, госпожа Годэ, - он слегка заносчив, но очень остроумен, - продолжал Вико. - С Рагом вам лучше бы не встречаться, а Северро очень мил с теми, кого он собирается использовать в своих целях.

Вико некоторое время совершенно беззаботно болтал о братьях, а когда мой вид стал вовсе уж растерянным, пояснил: "Эта тема для беседы ничем не хуже прочих, не так ли? А разговор наш в любом случае настолько неприличен, что нет ровно никакого смысла обдумывать свои слова". Я не нашлась, что возразить, и тут же за это поплатилась. Вико, явно решив, что теперь пришла его очередь слушать, спросил:

- А вы, госпожа Годэ, и в самом деле расположены к старшему господину Альмасио?

От неловкости я утратила на время дар речи, но затем мне в голову пришла странная мысль: "Я же только недавно сожалела, что мне не с кем обсудить господина Ремо! Это безумие, разумеется, но и в самом деле - почему бы и нет?". И я, решившись, ответила:

- Мне льстило внимание господина Альмасио. Одно время мне казалось, что я никогда больше не выйду замуж, но теперь я вижу, что это несбыточный план. Женщина в Южных землях, обремененная такой дурной славой в родных краях, как я, не сможет прожить без поддержки мужчины, не впав в нищету и позор. Я подумывала уйти в монастырь, но у меня крепкое здоровье и слабый дух - проживу я там долго, и, боюсь, все так же несчастливо. Поэтому другого выхода кроме как выйти замуж повторно, я не вижу.

- Звучит разумно, - согласился Вико.

- Когда господин Эттани начал искать мне жениха, - рассуждала я, - то поначалу казалось, что мне предстоит, умерив остатки гордости, выйти замуж за мужчину весьма низких достоинств, поставленного в безвыходное положение. Но внимание господина Альмасио - одного из самых богатых и привлекательных вдовцов Иллирии - подарило мне надежду. Он один во всем городе был добр ко мне, а ко мне давно уж никто... не проявлял внимания.

- И что же вас тревожит?

- Тревожит?.. - переспросила я. - Напротив, я очень рада тому, как складываются обстоятельства и...

Вико выразительно закатил глаза, да я и сама чувствовала, что в голосе моем нет убежденности. Действительно, я не была счастлива. Возможно, пара мгновений минувшего дня, когда я видела солнечную рябь на морских волнах, могли называться светлыми, но имело ли то прямое отношение к господину Ремо?..

- Сегодня служанка сказала мне, чтобы я опасалась господина Альмасио из-за того, что он трижды был женат и жены его умирали молодыми, - решившись, наконец, призналась я. - И я не могу до сих пор определиться, как же мне отнестись к ее советам. Это совсем юная девушка, склонная преувеличивать и сплетничать, но почему-то я не смогла пропустить ее слова мимо ушей.

Вико хитро усмехнулся, но поддержал разговор не сразу.

- Госпожа Годэ, - сказал он, приняв отстраненно-насмешливый вид, - если я скажу, что мнение слуг о господах частенько куда более верное, нежели у господ о слугах, вы примете это во внимание?..

Конечно же, я подозревала, что он скажет что-то в подобном роде. Брана ненавидели Альмасио в ответ на такую же ненависть с их стороны, и отнюдь не у Вико нужно было расспрашивать про господина Ремо. Вико прочитал эту нехитрую мысль у меня на лице и продолжил, видимо, находя некое удовольствие в том, чтобы развеивать мои иллюзии.

- Ремо Альмасио, - сказал он, - старый греховодник, который печется о своей репутации, да к тому же еще и родовитее прочих. Оттого вам, Годэ, не расскажут о нем дурного ваши родственники или гости дома Эттани, тем более что темные склонности его лежат в той сфере, которую в приличном доме обсуждать не пристало. Главный порок Ремо не столь уж редок в опочивальнях Иллирии - он получает удовольствие от причинения боли женщинам. Ему нравится избивать их, и если с теми, кому он платит, меру он соблюдает, то с женами он не церемонится. Особую радость ему доставляет ломать дух жертвы, поэтому его интересуют только те, кто обладает достаточно сильным характером для сопротивления. Игра не должна закончиться слишком быстро. Вот что рассказала бы вам служанка, не будь она так молода и глупа.

- Вы лжете, - сказала я как можно тверже, выслушав Вико.

- Кому, как не мне, знать грязные сплетни досконально? - снова усмехнулся он. - Иллирия теснее, чем кажется, особенно в той ее части, где улицы темны и зловонны. Мы с господином Ремо там часто прогуливаемся, но он старается остаться неузнанным, в отличие от меня.

Я еще раз сказала, что не верю ему, стараясь не показать, что его слова подтвердили мои самые худшие подозрения.

- Госпожа Годэ, если бы я сомневался в вашем воспитании, - сказал Вико, теперь уж явно забавляясь, - то предложил бы вам в какую-либо из следующих ночей прогуляться к фамильному склепу Альмасио и помог бы вскрыть гробницы покойных жен Ремо, чтобы вы убедились в причинах их смерти. Мне говорили, что в теле бедняжек не осталось ни одной целой кости - это преувеличение, конечно, но переломов там, наверняка, множество.

- Осквернение склепа! - я пришла в ужас. - Да вы точно безумны, господин Брана! Неужто вы способны?.. Ах, да о чем я говорю - конечно, способны...

Развлечь Вико удачнее, чем ужаснуться его моральному облику, было невозможно - этого он и добивался своим предложением. Негромко посмеявшись над моим изменившимся лицом, он сказал, что за веселым разговором час уж незаметно прошел, так что его визит подходит к концу.

- Беседа была очень приятной, госпожа Эттани, - любезно сообщил он. - Должен сказать, что теперь окончательно убедился: господин Ремо вами заинтересован и сделает все возможное, чтобы заполучить вас в жены. Именно женщина ваших качеств ему требуется. Но, как вы понимаете, радоваться этому не стоит.

- Прекратите внушать мне неприязнь к господину Ремо, - оборвала я его. - Вряд ли вы тот человек, к чьим словам о нем нужно прислушиваться!..

И снова я лгала, так как поверила каждому слову Вико. Впрочем, так же я поверила и словам господина Альмасио насчет понтифика. Похоже, характеризуя друг друга, они ничуть не кривили душой, но мне от этого легче не становилось.

- ...Доброй вам ночи, Годэ! - на прощание сказал он мне, снова очутившись в ветвях ореха. - Жаль вас покидать, но мои приятели заждались меня в Мальтере. Надеюсь, вы не рассчитывали на то, что я буду хранить деликатное молчание насчет нашей встречи?.. Придется несколько приукрасить случившееся - не говорить же им, что я потратил столько времени на болтовню.

От слов Вико сердце мое пропустило несколько ударов - я понимала, что стоит только слухам о похвальбе Брана дойти до господина Эттани, и без того подозревающего меня бог знает в чем, как мне придет конец. Вико не мог этого не понимать, но откуда в нем было взяться доброте, чести или же другому хорошему качеству?..

- Вам не стоит так быстро губить мою репутацию, - призвав на помощь все свое хладнокровие, сказала я.

- Почему же? - отозвался он с интересом.

- Потому что отец немедля учинит надо мной расправу, и вы не сможете больше прийти ко мне ночью, чтобы поболтать, - ответила я, скрестив пальцы на удачу и призывая всех известных мне богов проявить сочувствие к моей беде.

Несколько секунд тишины показались мне вечностью.

- Принято, - наконец произнес Вико со смешком и исчез окончательно.

Глава 8

Бессонная ночь сказалась на моем самочувствии - я с большим усилием над собой вышла к завтраку без опоздания, изменив своему обычаю заплетать косы. В этот раз пришлось обойтись наспех скрученным узлом. Разумеется, несколько прядей тут же освободились, но я махнула рукой на это, решив, что свободные очертания прически немного освежат мой облик и сгладят впечатление от залегших под глазами теней.

К завтраку опять прибыл господин Альмасио вместе с сыном, но его вид сегодня вызвал у меня только огорчение, ведь я хорошо запомнила все, что было рассказано мне сегодня ночью. Невольно я избегала смотреть ему в глаза, надеясь, что он не заметит перемен в моем поведении. Все же мои прежние знаки радости от его прихода были весьма эфемерными, и их отсутствие заметил бы лишь внимательный человек. На мою беду, Ремо как раз и являлся весьма внимательным человеком. Он настолько часто поворачивал голову в мою сторону, что не будь он самим господином Альмасио, хозяин дома наверняка счел бы себя оскорбленным столь вольным поведением гостя.

Я же, пользуясь тем, что воспитанной женщине не пристало отрывать взгляд от своей тарелки, сосредоточилась на столовых приборах. Напротив сидел Тео, испытывавший сложности противоположного свойства - он то и дело с большим усилием отводил взгляд от Флорэн, находившейся по правую руку от меня. Рассмотрев его внимательно вблизи, я поняла, что он намного более походит внешне на отца, чем мне казалось ранее, и лишь юность делает его столь женоподобным. Особенно хороши у него были глаза, серые, как и у господина Ремо, но на фоне юной матовой кожи казавшиеся почти прозрачными. Чувство острой тревоги пронзило меня, когда я об этом подумала. Не унаследовал ли Тео и жестокость отца? Мне нравилась Флорэн, несмотря на то, что госпожа Фоттина делала все, чтобы мы со сводной сестрой не перемолвились и единым словом. Девушка отличалась не только красотой, но и мягким, добрым характером, в ее глазах светился ум. Как несправедлива судьба, если ей предстоит столько мучений от рук собственного мужа!..

Я дала себе слово выспросить у Вико все, что он знает про Тео. Я не знала, чем могу помочь сестре, если не властна и над собственной жизнью, но мне хотелось убедиться, что Флорэн в безопасности.

Находясь во власти беспокойства, я едва не пропустила мимо ушей слова господина Эттани, внезапно обратившегося ко мне:

- Годэ, отчего в твоем окне сегодня ночью был виден свет?

Сердце мое забилось часто-часто, но я давно уж предугадала этот вопрос, оттого сохранить спокойное выражение лица оказалось не так уж сложно.

- Мне послышались голоса под окном, и я поняла, что слуги кого-то ищут. Это испугало меня, я зажгла свечу, чтобы не оставаться в темноте, - ответила я, и мой ответ в кои-то веки удовлетворил господина Эттани. Лицо господина Ремо, все так же тщетно искавшего мой взгляд, стало еще более напряженным. Господин Гако, напротив, выказывал необычайную доброту ко мне в то утро и сообщил, что с этого дня сопровождать в храм меня будет слуга по имени Беппе, которого я помнила как парня добродушного и рассеянного. Мне было жаль Арны, но я надеялась, что смогу договориться и с новым сопровождающим, чтобы путь в храм не был столь коротким.

После окончания завтрака, когда я направилась в свою комнату подготовиться к выходу из дома, господин Ремо в очередной раз продемонстрировал то, как мало его заботят правила приличия, когда они мешают ему добиться желаемого. Бросив господину Гако короткое извинение, он догнал меня на лестнице и вполголоса спросил:

- Все ли с вами в порядке, госпожа Годэ? Вы выглядите подавленной. Скажите, ваш отец был недоволен тем, что я сопровождал вас в храм? Он вас за это наказал?..

Я невольно отшатнулась. Возможно, то было лишь мое воображение, но мне показалось, что глаза его жадно искали на моем лице следы побоев. В ответ я смогла лишь пролепетать:

- Нет-нет, просто я сегодня чувствую себя нездоровой из-за того, что не могла долго заснуть от тревоги.

Господин Гако и госпожа Фоттина молча наблюдали эту сцену, олицетворяя собой растерянность и беспомощность. Поведение господина Альмасио было скандальным, вне всякого сомнения. Шептаться с дочерью в присутствии отца, в родительском доме!.. О, никому другому, кроме Ремо Альмасио, господин Эттани не простил бы подобного поведения. Но здесь ему оставалось лишь смиренно терпеть, не выдавая своего недовольства даже легкой тенью на челе.

Господин Ремо выразил надежду на то, что мое самочувствие вскоре улучшится и пожелал мне хорошего дня, после чего вернулся к Гако Эттани. Я чувствовала такую слабость в ногах, что поднималась далее по лестнице, держась за перила. Теперь мне казалось, что все в господине Альмасио дышало угрозой и жестокостью, а любое его слово было обещанием скорой расправы надо мной.

Остаток дня прошел ровно так же, как и прочие обычные дни в доме. Пользуясь тем, что до меня никому не было дела, я подремала в своей комнате после обеда и к ужину вышла в бодром расположении духа, давно уж мне несвойственном. Меня снедало нетерпение, смешанное с опаской - придет ли сегодня Вико? Стоит ли мне опасаться его переменчивых желаний?

Конечно же, у меня не было никакого оружия, да и пользоваться им я не умела, так что мне ничем не помог бы даже острый кинжал. Более здравую мысль - не впускать более Вико в свою комнату - я отогнала прочь. Опять со мной играло дурную шутку одиночество. Любой человек, проявивший ко мне внимание, приобретал надо мной некую власть. Я, невзирая на явную опасность, желала делиться хоть с кем-то своими мыслями, отчаянно ища собеседников в той тюрьме, которой для меня стал дом Эттани, и, пока что, не нашла никого лучше бесславного понтифика.

Размышляя о глубине своего морального падения, я сидела перед открытым окном, сквозь которое в комнату вползала сырая осенняя прохлада, и ждала появления Вико. Я не была уверена в том, что он появится вновь сегодня ночью, но в душе надеялась на это.

Он пришел около полуночи, снова дав о себе знать тихим окликом из ветвей. Видимо, Вико был довольно ловок, вопреки впечатлению, производимому его грубовато скроенной фигурой, так как не произвел особого шума, забираясь на дерево, - я даже не заметила, когда он там появился. Через подоконник он тоже перемахнул умело, несмотря на недостаток освещения - я не рискнула зажечь свечу и ждала его в темноте. Лишь закрыв окно и плотно задернув занавески, я зажгла небольшой огарок, в свете которого заметила в лице Вико тщательно скрываемое довольство - конечно, он бы в том не признался, но я готова была поклясться, что понтифик тоже ждал нашей сегодняшней встречи.

- Я слышал, что господин Альмасио сегодня вновь поразил своим нескромным поведением весь дом? - с невинным видом осведомился мой ночной гость, и к нашему обоюдному удовлетворению началась новая беседа.

Я, памятуя о своей утренней тревоге, немедля спросила Вико, что он знает о молодом Тео Альмасио. Вико, явно испытывая досаду, признался, что ничего дурного про Тео не слыхал.

- Он всегда был тих и скромен, проводил все свое время в кругу учителей и редко покидал дом Альмасио. Поговаривали, что Ремо желал отдать ему во владения поместье где-то в провинции, так как юноша этот слишком мягок для столичной жизни. В последнее время меня терзали сомнения насчет того, что Ремо отпустит от себя сына... - последнюю фразу Вико произнес задумчиво, и я поторопилась спросить:

- Но почему? - хотя не понимала толком, зачем мне об этом знать.

На лице Вико промелькнуло выражение затруднения, свойственного людям, которые привыкли хранить свои догадки при себе и ни с кем ими не делиться, так как измышления эти частенько оказывались самого черного свойства.

- Все из-за маленькой милой Флорэн, - сказал он. - Последняя жена Ремо Альмасио погибла уж лет пять тому, и он затосковал по временам, когда в его доме имелась женщина, полностью находящаяся в его власти. Вы сами понимаете, Годэ, что Альмасио мог найти невесту для сына в доме куда более богатом и знатном, чем ваш. Но выбор его пал на Эттани, и тому есть объяснение. Гако готов платить любую цену за то, чтобы приблизиться к Альмасио, поэтому закроет глаза на любые неблаговидные поступки в отношении своей дочери. При этом в браке между юными наследниками нет ничего предосудительного. Если бы старый Альмасио решил жениться на Флорэн сам, то могли бы воскреснуть старые темные слухи, вредящие его репутации борца с мерзким развратником Брана. Ему приходится печься о своей репутации и изыскивать другие способы потешить свои желания. Сын Ремо слишком слаб и юн, чтобы защитить свою жену, так что она окажется в полном распоряжении своего свекра и повторит судьбу его жен, разумеется. Точнее говоря, повторила бы, но...

- Договаривайте же, господин Вико! - услышанное меня сильно взволновало, хотя я и понимала, что имею дело с домыслами записного лжеца и негодяя.

- ...Но, - продолжил Вико, недобро улыбнувшись, - теперь господин Альмасио решил жениться на вас. Я говорил вам уже, что он отдает предпочтение женщинам определенного типа. О его супругах в Иллирии всегда отзывались как о разумных женщинах, исполненных чувства собственного достоинства. Именно таких гордых дам ему нравится низводить до жалкого состояния. Что за интерес ему возиться с юной девочкой, которая будет сломлена уже через день-другой? Теперь я думаю, что он все же отправит Тео с юной женой в поместье Альмасини, а развлекаться будет с вами.

- И снова я вам не поверю, - сказала я упрямо. - Посудите сами, зачем всесильному господину Альмасио проявлять ко мне участие? Если судить по вашему рассказу, он мог бы приказать господину Эттани выдать меня замуж за него, и тот бы повиновался. Но он неизменно пытается заслужить мою привязанность, доказать свое доброе отношение...

Вико пожал плечами.

- Тем больнее вам будет потом. Говорю же, старый хрыч любит играть с жертвой, продляя ее мучения. Впрочем, вы все равно убедитесь в моей правоте на собственном опыте, так что не буду тратить время на бесполезный спор.

На душе моей скребли кошки, так тоскливо и страшно мне не было уже давно. Выходило, что ловушка, в которой я очутилась, еще опаснее и страшнее, чем мне казалось. Гако не стал бы противостоять воле Ремо даже в интересах Флорэн, которую называл любимой дочерью, что же говорить обо мне, чужом и докучливом для него человеке?.. Вико не мог не заметить того, как я огорчена. И в самом деле, из глаз моих вот-вот должны были политься слезы, несмотря на все мои усилия сдержать их. Видимо, в понтифике сохранилась еще способность к сочувствию, выразившаяся в совете, вначале не показавшемся мне стоящим.

- Вот что бы я сделал на вашем месте, Годэ, - задумчиво сказал он. - Ремо очень переменчив. Его интерес к вам до последнего времени подогревался тем, как живо реагируете вы на его внимание. Кто не захотел бы поймать столь беспечную и доверчивую птичку в клетку? Если вы охладеете к нему и продемонстрируете общую слабость, постоянно жалуясь на болезни и недомогания, скроив при этом настолько кислое лицо, как сейчас, он может в вас разочароваться.

- Но тогда он вернется к мыслям о Флорэн! - воскликнула я.

Вико развел руками.

- Кому-то суждено утолить жажду этого почтенного господина, - сказал он.

- Должен быть еще какой-то выход! - решительно произнесла я, и некоторое время было потрачено на мои попытки предложить другой вариант развития событий. Но после пары фраз я каждый раз умолкала с открытым ртом, понимая, насколько маловероятно то, что я говорю. Вико слушал мой сбивчивый полувопросительный монолог, не пытаясь вмешиваться, - я и сама успешно справлялась с опровержением своих же теорий. Когда я выдохлась, он спросил, неожиданно переменив тон:

- А о каком будущем вы мечтаете, Годэ?

Я запнулась, ведь пока все мои размышления были посвящены лишь тому, как избегнуть некой беды - о собственных пожеланиях я забыла напрочь, и по всему выходило, что их вовсе не существует. Я не знала, куда стремиться и о чем мечтать, с тех пор как отказалась от мысли похоронить себя заживо. Умирать мне уже не хотелось, но и устраивать свою жизнь я не умела, впрочем, как и все женщины Иллирии. Всем нам предстояло выйти замуж и стать хорошими женами и матерями - к другому будущему никто не готовил нас, дочерей из достойных семейств. И теперь, столкнувшись с ситуацией, где возможное замужество виделось худшим исходом, мое воображение оказалось бессильным.

- Я... я хотела бы покинуть Южные земли, - наконец призналась я. - Хотела бы увидеть другие края, а затем найти тихий уголок и жить там обычной жизнью, не привлекая ничьего внимания. Я умею ухаживать за цветами - моя тетушка выращивала их на продажу, хоть и стыдилась немного того, что занимается торговлей. Правда, на рынок она не выходила - за цветами к ней приезжали на дом, ее розы были самыми красивыми в городе. Я познакомилась со своим покойным мужем, когда он пришел к тетушке за букетом для своей сестры...

От воспоминаний на душе стало и горько, и сладко. Я вновь видела, как Лесс принимает из моих рук корзину с прекрасными свежими розами. Он выбрал те, лепестки которых были белыми с едва заметной розовой каймой по краю лепестка. Потом, конечно же, говорил, что я показалась ему похожей на этот бледный цветок, и всегда покупал у тетушки такие же розы для меня - когда я стала жить в его доме в качестве супруги. Тетушка вместе с цветами всегда передавала баночку варенья и записку с приглашением ее проведать. Дома наши располагались довольно далеко друг от друга, самый короткий путь лежал через небольшую рощицу и луг - тетушка жила на околице. Местность поблизости Венты всегда слыла мирной, и мне не требовались провожатые. Время прогулок было счастливейшим для меня: сначала я, оставив последний городской дом за спиной, спускалась в низину, где над небольшим спокойным ручьем шумели тенистые деревья - там находился старый деревянный мостик. Иногда я подолгу задерживалась на берегу, наблюдая за стрекозами и бабочками, резвящимися над водой. Лесс не видел ничего дурного в том, чтобы женщина на досуге занималась не только вышиванием и молитвами, так что у меня всегда имелись с собой нехитрые принадлежности для рисования: я делала быстрые наброски в небольшом альбоме, которые, впрочем, никому, кроме тетушки и Лесса, не показывала. Особенно я радовалась, когда удавалось рассмотреть в подробностях птиц с пестрым оперением, прилетающих к ручью напиться в знойный полдень. Требовалось некоторое время сидеть неподвижно, затаившись за ветвями кустов, чтобы не спугнуть их. Несколько раз я видела вблизи косуль и лис, осмелившихся подойти близко к человеческому жилью, а порой заводила разговоры с пастухами, отдыхающими в тени рощи, пока овцы лениво щипали траву неподалеку...

Незаметно для себя, все это я рассказала Вико. Не знаю, слушал ли он меня, ведь вряд ли ему могли быть интересны подробности моей жизни, скучной даже по меркам сонной тихой Венты. О своем прошлом он рассказывать не стал, видимо, сочтя, что оно состоит из эпизодов того рода, которые вызовут у меня в лучшем случае возмущение. Лишь обмолвился, что когда-то и сам хотел повидать мир, но потом раздумал.

- ...Если ты не слишком пригодился там, где тебя угораздило родиться на свет, то и в других местах тебя никто не ждет. Люди везде одинаковы. Что толку бежать от одних, чтобы очутиться в зависимости от других?..

Это прозвучало неожиданно горько. Вико, спохватившись, вернулся к своему обычному тону и пересказал мне несколько историй про Западные земли, которые услышал от брата. Судя по ним, жизнь западных королевств отличалась от привычной нам - вера в бога находилась не в почете, власть сосредоточилась в руках чародеев и колдуний, а зимы были не в пример холоднее наших. Я грустно подумала, что вскоре ветер с моря принесет нам низкие серые тучи, и долгое время я не увижу солнца, да и в храм каждый день выходить не удастся. Потом вспомнила, что, вполне возможно, встречу зиму в доме Альмасио, и словно ледяная рука сжала мое сердце.

...Вико попрощался со мной далеко заполночь и пообещал, что придет еще раз.

Глава 9

За завтраком я непрерывно думала об опасности, которая грозила Флорэн, благо, ранних гостей в доме сегодня не случилось, и можно было сосредоточиться на своих мыслях. При свете дня мрачный рассказ Вико казался злой выдумкой, но мне все равно отчаянно хотелось поговорить со сводной сестрой.

Хитроумные уловки никогда мне не удавались, поэтому я, набравшись храбрости, попросила у госпожи Фоттины позволения принять участие в подготовке к свадьбе. Сегодня в дом Эттани должны были прийти торговцы цветами, и я предложила свои услуги, ведь тетушка Ило много лет продавала цветы в лучшие дома Венты, а я, помогавшая ей, разбиралась в качестве этого хрупкого недолговечного товара. Госпожа Фоттина, конечно же, одарила меня презрительным выражением лица - виданное ли дело, родственники благородной семьи Эттани занимаются торговлей! - но милостиво согласилась. Таким образом, уже через пару часов я смогла воспользоваться тем, что госпожа Эттани, пригласившая себе в помощь нескольких подруг - таких же почтенных матрон - увлеклась беседой с ними, и тихонько заговорила с Флорэн, оказавшейся поблизости.

Флорэн относилась ко мне настороженно, но беззлобно. Я была старше нее почти на десять лет и, наверняка, казалась ей странной старухой, бог весть почему прижившейся в доме. Но девушка, как и я, страдала от одиночества, к которому вдобавок не была привычна - раньше все тайны и тревоги она поверяла сестрам, ныне покинувшим Иллирию. Она скучала по временам, когда можно было украдкой шептаться с ними, и поэтому мне не составило большого труда ее разговорить. Я спросила, какие розы нравятся ей больше, и бедняжка наконец-то смогла высказать хотя бы кому-то свое мнение, ведь никто и не подумал узнать у нее, как бы она пожелала устроить свою свадьбу. И платье, и цветы, и перечень блюд, которым предстояло украсить свадебный пиршественный стол - все выбирала госпожа Фоттина.

Мало-помалу, задавая ей вопросы о сестрах и их нынешней жизни, я подобралась к тому, что меня тревожило.

- Флорэн, а вы после свадьбы тоже уедете с мужем из Иллирии? - спросила я.

Тут в выражении ее лица появилась настороженность, но после некоторой заминки она ответила:

- Наверное, хотя раньше думала, что мы останемся здесь, в доме Альмасио...

Затем, с сомнением глядя на меня, она призналась:

- Матушка говорит, что это из-за вас, Годэ. Перемена эта случилась после того, как господин Альмасио начал оказывать вам знаки внимания. В доме Альмасио будет тесно двум новым хозяйкам, и господин Ремо это понимает, поэтому сказал Тео, что подумывает о том, чтобы отправить его в поместье...

Тут она покраснела и еще тише прошептала:

- Вы наверняка меня осудите за распущенность, но я тайно переписываюсь с Тео, оттого и знаю про решение господина Ремо. Матушка пока только догадывается, но то, что догадки эти верны, подтверждает ее правоту - все дело в вас, Годэ.

От предположения, что я могу осудить Флорэн за переписку с женихом, я, вторую ночь подряд впускающая через окно в свою комнату Вико Брана, поперхнулась и тоже покраснела. Затем, чувствуя свою вину перед испуганной девушкой, которая вполне обоснованно считала, что ей придется покинуть родной город из-за меня, я, как можно ласковее уверила ее, что не имею представления о намерениях господина Ремо. Затем спросила, так ли уж печалит ее возможный отъезд.

- Я никогда не покидала Иллирию, - ответила она нерешительно. - Но Тео рад, он провел детство в поместье Альмасиоини и говорит, что это чудесное место. Там тихо и спокойно, из окон видно море, и вокруг дома разбит чудесный сад, где можно гулять хоть целый день...

В словах этих мне послышалась знакомая тоска - Флорэн, как и я, тяготилась заключением в четырех стенах. Госпожа Эттани была домоседкой даже по меркам чопорной Иллирии, и если другие почтенные семейства выбирались на пикники, ездили в гости или проводили лето в загородном поместье, то Фоттина всему предпочитала общение с соседками-подругами в собственной гостиной, не замечая того, как одинока ее дочь.

Как можно горячее я поддержала высказанную Флорэн надежду на то, что жизнь в загородном поместье куда интереснее, чем в городе и рассказала, как любила гулять во время жизни в Венте. Повторяя слова, которые только сегодня ночью говорила Вико, я ощутила некое чувство вины - почему-то с ним у меня получалось говорить сердечнее, от души, здесь же я чувствовала, что всего лишь играю роль добросердечной собеседницы. Странно, ведь Флорэн, в отличие от равнодушного Вико, слушала мой рассказ с горящими глазами, не замечая некоторой натянутости в моем голосе, и даже попросила показать ей мои наброски. Альбом лежал в моей комнате, надежно спрятанный под платьями, и я пообещала сестре, что попробую его незаметно передать через Арну.

Незаметно время подошло к обеду, и я совсем растерялась, когда услышала голос господина Ремо Альмасио, в очередной раз почтившего дом Эттани своим визитом. Госпожа Фоттина немедленно метнула взгляд в мою сторону, и мы с Флорэн поспешно сделали вид, что молча разглядываем цветы.

Я с ужасом представила, как вновь придется избегать взгляда господина Ремо за столом, но ошиблась. В неприятных обстоятельствах я очутилась еще до начала обеда. Господин Ремо, поприветствовав присутствующих дам, внезапно объявил, что просит меня, Гоэдиль Эттани, принять скромный подарок. Госпожа Эттани, конечно же, потеряла дар речи, как и ее подруги, а мальчик-слуга, сопровождающий господина Брана, шагнул ко мне со скромным, но дорогим с виду сундучком.

- Я надеюсь, что в платье из этого шелка, равного которому не найти во всей Иллирии, вы будете присутствовать на свадьбе моего сына, госпожа Годэ! - сказал Ремо Альмасио, от взгляда которого мне стало на мгновение дурно.

В сундучке лежал отрез великолепного шелка темно-вишневого, чуть припыленного цвета. Я, пребывая в страшном смущении, пробормотала несколько невнятных слов благодарности, и куда более искренне поблагодарила в мыслях госпожу Фоттину, которая, придя в себя, позвала Арну и приказала той отнести проклятый сундучок в мою комнату.

Впрочем, на этом господин Ремо не угомонился - он обратился к госпоже Фоттине с просьбой найти для меня хорошего портного, который успеет сшить для меня платье к назначенному сроку. Та, слегка заикаясь, заверила его, что сделает все возможное, дабы удовлетворить пожелания столь дорогого этому дому гостя.

Все без исключения находящиеся в комнате понимали, что поступок господина Ремо в очередной раз граничит с прямым оскорблением семьи Эттани, и ровным счетом ничего не могли поделать. Самому господину Эттани, вышедшему из библиотеки поприветствовать гостя, оставалось лишь с беспомощным недоумением взирать на жену, всем своим видом демонстрирующую растерянность и удивление. Какое унижение для главы дома!.. Нельзя было не угадать, что в гостиной только что произошло нечто из ряда вон выходящее, но и спрашивать о чем-либо в присутствии господина Альмасио, вне всякого сомнения, сыгравшего главную роль в возмутительных событиях, Гако не решился.

Вот в таком странном настроении члены семьи Эттани и были вынуждены сесть за обеденный стол, напряженно переглядываясь друг с другом. Я и вовсе чувствовала себя ужасно - неотрывный взгляд господина Ремо давил на меня, точно могильная плита, преждевременно возложенная на мои плечи. Жадное внимание к тени каждой мысли, отразившейся на моем лице, казалось мне осязаемым, точно липкая паутина.

Не успел господин Гако завести разговор о погоде, как Ремо Альмасио перебил его самым возмутительным образом и повторил, что непременно желает видеть меня среди гостей на свадьбе Тео и Флорэн, да еще и в платье, сшитом из того самого шелка. В его голосе звучали нотки, указывающие на то, что Ремо отбросил всякую осторожность и не намерен придерживаться далее каких-либо условностей. Если он не заявил отцу, что желает сию же минуту забрать меня в свой дом, то лишь потому, что не слишком уж торопился, справедливо полагая, что я никуда не денусь. Теперь уж мои страхи не казались преувеличением - все его взгляды, жесты и слова выражали полную уверенность в том, что я нахожусь в полной его власти.

В отчаянии я безо всякой охоты вертела в руках вилку, потеряв всякий аппетит. Даже дышалось мне тяжело, что уж говорить о еде!.. Стены словно медленно сдвигались, грозя безжалостно размозжить мои кости, воздух стал спертым, а от горечи во рту свело горло, так что не получалось выпить даже глоток воды. Я, забыв уж о том, что еще несколько часов назад беспокоилась о Флорэн, думала теперь лишь об одном - как бы спастись самой от господина Ремо. Снова и снова в голове моей звучал совет Вико, и, в конце концов, я почти уверилась в том, что он не лишен смысла. Да и других советов мне все равно никто не дал.

Вздохнув поглубже, я сделала вид, что слишком рьяно взялась за утиную ножку, лежащую на моей тарелке и якобы случайно воткнула зубец вилки себе под ноготь. От боли из моих глаз и впрямь брызнули слезы, но в мои планы не входило их скрывать - напротив, я громко взвизгнула и, взглянув на свой окровавленный палец, красочно изобразила приступ дурноты, начав сползать со стула. Господин Ремо и господин Эттани неловко бросились мне на помощь, за ними поспешила и госпожа Фоттина; я же все то время, пока меня обмахивали и подносили к носу ароматические соли, издавала испуганные жалобные звуки, хныкала и без устали признавалась, что совершенно не выношу вида крови, а от самой легкой боли сразу же теряю разум.

По лестнице я поднялась при помощи Арны, пошатываясь и охая. Уж не знаю, насколько мой спектакль убедил господина Ремо в том, что я слишком чувствительна и изнеженна для того, чтобы послужить ему стоящей забавой, но, по меньшей мере, это помогло мне избавиться от надобности терпеть его невежливое и неприятное внимание.

Весь оставшийся день я провела в постели, изображая слабость и страдание, в надежде, что свидетельства слуг о проявленных мной мнительности и малодушии будут пересказаны господину Ремо. Сундучок с шелком, оставленный Арной на столе, постоянно мозолил мне глаза - мучения мои не были уж столь притворными, от вида подарка господина Альмасио и впрямь становилось тошно. Лишь к вечеру, после того, как Арна, помогавшая мне вымыться перед сном, ушла, я набралась смелости и, встав с кровати, подняла крышку.

Шелк был невероятно прекрасен, мне казалось, что я дотрагиваюсь до цветочного лепестка - настолько он был мягок. Даже в свете свечей его цвет не тускнел, а словно приобретал густоту и бархатистость. Никогда еще я не видела вблизи столь дорогого материала. Мои руки сами по себе достали отрез из сундучка, и, вот я уже стояла у зеркала, закутавшись в легчайшую ткань.

Темно-вишневый цвет странным образом оттенил мою внешность - он, казалось, высосал и без того неяркие краски из моего лица, которое в единый миг стало восковым. Но, вместе с тем, черты мои стали выразительнее и резче, как бывают иногда живее иных многоцветных картин быстрые наброски углем. Я увидела, что мои темные глаза приобрели несвойственную им раньше глубину, а рисунок бледных скул стал четче. Нет, я не превратилась волшебным образом в красавицу, точно героини сказок, которым хватало одного платья от чародейки для того, чтобы стать неузнанными, но не могла не признать, что шелк этот способен украсить даже меня.

Пребывая во власти очарования прекрасной тканью, я, сама не осознавая, что делаю, распустила волосы и закружилась перед зеркалом, наблюдая, как струятся складки шелка в движении. Возможно, я даже что-то напевала вполголоса, и совсем потеряла счет времени. К реальности меня вернуло лишь то, что в окно мое кто-то бросил небольшой камешек. Я совсем забыла о Вико!

Торопливо я загасила все свечи, кроме одной, и впустила его в комнату. Не надо было отличаться особенной наблюдательностью, чтобы понять: сегодня мой гость порядочно пьян, хоть и не до потери памяти.

- О, тот самый шелк от Ремо! - вместо приветствия сказал он, ткнув пальцем мне в плечо. - Я вижу, он вам угодил подарком!

Я торопливо, но бережно положила отрез обратно в сундучок, не без сожаления расставшись с ним. Слова Вико уязвили меня - и в самом деле, я повела себя, точно пустоголовая девчонка, у которой от вида подарка отшибло последний ум. Но Вико и не подумал далее обличать мою легкомысленность, что было ему несвойственно. Я присмотрелась и поняла, что он пребывает в крайне подавленном состоянии, хоть и пытается этого не показывать.

- Что с вами приключилось, господин Брана? - спросила я.

- О, сущие пустяки, - нехотя ответил Вико. - Был сегодня в отчем дому, согласно настойчивым пожеланиям батюшки... Эти визиты никогда не оборачиваются приятной беседой за чаепитием как вы понимаете. Казалось бы, выслушав сотню раз упрек в собственной бесполезности, в сто первый можно было бы и пропустить его мимо ушей, ан нет, я все же не настолько глух к увещеваниям, как обо мне рассказывают...

Тут я заметила, что под спутанными волосами виднеется запекшаяся кровь - бровь Вико была рассечена. Видимо, старший Брана и сейчас подкреплял гневные слова в отношении младшего сына рукоприкладством.

- Господин Вико, вы нетвердо стоите на ногах, - сказала я с жалостью. - Присядьте на кушетку, а я схожу за полотенцем. У меня осталось немного чистой теплой воды...

Даже на споры у Вико Брана, казалось, не осталось сил. Он молча принял мою небольшую помощь, а затем внезапно спросил:

- Вы не возражаете, если я немного посплю? Уже несколько суток я не смыкал глаз - когда я возвращаюсь от вас в Мальтеран, там разгар веселья и гости дружно недоумевают, отчего я отсутствовал - так что покинуть их я не могу уже до утра...

Я, немного посомневавшись, указала ему на кровать, ведь кушетка была совсем куцей, и спать на ней мог разве что карлик. Вико, тяжело ступая, прошел туда и неловко улегся на самом краю.

- Можете прилечь рядом, - пробормотал он заплетающимся языком. - Я безобиден для вас ровно настолько же, насколько бесполезен для отца...

Приглашением этим я вначале не воспользовалась, некоторое время посвятив поискам альбома, который собиралась показать Флорэн. Затем, внезапно увлекшись, листала страницу за страницей, и мне казалось, что ветер с полей Венты прилетел в мою комнату, неся с собой аромат сухих трав. Я давно уже не притрагивалась к альбому, после смерти Лесса потеряв всякий интерес к рисованию, как и ко всему остальному. Теперь же каждый набросок воскрешал в памяти беззаботные летние и весенние дни, подобные которым мне не суждено было прожить вновь. А ведь другого счастья я не знала, и даже мечтать мне стало не о чем - если не блеск стрекозьих крылышек над сонным ручьем, то что тогда оставалось хорошего для меня в этом мире?..

Когда от усталости у меня появилась резь в глазах, я, решив, что и в самом деле, опасаться Вико в сложившихся обстоятельствах уже поздно, легла рядом с ним. Он спал тихо, едва слышно дыша, лицо его выглядело измученным и преждевременно постаревшим. Но сон его был чуток: едва моя голова коснулась подушки, его глаза открылись - мы лежали лицом к лицу, совсем рядом.

- А ведь вы все же не любите Ремо Альмасио, - вдруг произнес Вико. Его взгляд был устремлен на мою руку - точнее говоря, на палец, умело перевязанный Арной.

Я не нашлась, что ответить от неожиданности, а когда, наконец, смогла открыть рот, чтобы сказать: "Не вашего ума дело!", Вико вновь крепко спал. С мыслью, что разбужу и выпровожу его через пару часов, я решила попытаться вздремнуть самую малость, посчитав, что все равно не смогу надолго заснуть, зная, что рядом со мной лежит чужой мужчина. Но вопреки всем здравым рассуждениям, стоило мне только закрыть глаза, как я тут же провалилась в сон, похожий на обморок своей глубиной - уже много месяцев я не спала так спокойно. Лишь благодаря содействию высших сил, смилостивившихся надо мной, перед рассветом меня словно толкнули в бок. Я в ужасе увидела, что свеча давно догорела, а небо уже начинает сереть. Хорошо еще, что слуги Эттани не имели привычки подниматься ни свет, ни заря - из-за домоседства госпожи Фоттины уклад жизни в доме отличался размеренностью и неторопливостью.

Я торопливо растолкала Вико, который на этот раз не стал надо мной измываться и покинул комнату именно с той скоростью, о которой я просила.

Глава 10

Три ночи я напрасно ждала Вико у окна - он не появился. Одна тревожная мысль в моей голове сменяла другую: я страшилась и того, что он, пресытившись нашими разговорами, претворит в жизнь свое первоначальное намерение и раструбит на всю Иллирию, как соблазнил недалекую перезрелую дочь Эттани; и того, что я невольно обидела Викензо. Образ Вико-мерзавца, готового совершить подлость по отношению ко мне, и Вико-страдальца, которого ранили мои неосторожные слова, удивительным образом мирно уживались в моих размышлениях. На протяжении одной минуты я могла несколько раз сменить свое отношение к новому знакомцу, из чего можно сделать вывод, что в людях я разбиралась из рук вон плохо, а уж тем более в людях, относящихся к подобному сорту.

Событий за эти три дня произошло не так уж много. Госпожа Фоттина, верная слову, данному Ремо Альмасио, нашла портного, который взялся сшить мне платье в необычайно короткий срок - до свадьбы Флорэн оставалось пятнадцать дней. Из-за необъяснимого и возмутительного внимания, которым меня одаривали мужчины Иллирии все то время, что я здесь находилась, господин Гако не позволил мне ходить на примерку в дом мастера и предпочел доплатить тому, чтобы все необходимые манипуляции производились в моей комнате под присмотром госпожи Эттани. Каждый раз, когда господин Гако смотрел на меня, лицо у него приобретало тоскливое и озадаченное выражение - он никак не мог взять в толк, отчего господин Ремо затеял со мной возиться, ведь даже слепо любящий отец заподозрил бы, что я не представляю собой сокровище, из-за которого мужчины готовы время от времени презреть правила хорошего тона. Гако не испытывал ко мне никаких чувств, которые могли считаться бы отцовскими даже при самом условном их толковании, и поэтому недоуменное отношение к происходящему быстро переросло в недоброе.

Будущее мое платье отличалось простотой кроя, рука портного не поднялась лишний раз терзать прекрасную ткань, да и времени оставалось совсем мало. Я смогла настоять на том, чтобы вырез был неглубоким, прочие детали меня почти не волновали. С каждой примеркой платье мне внушало все больший страх. Я представляла его то саваном, то одеянием наподобие тех, в которых шли к алтарям древних богов девушки, предназначенные им в жертву.

Господин Ремо исправно наведывался в дом Эттани, каждый мой выход к обеденному столу оборачивался пыткой. Увечить себя столовыми приборами раз от разу вряд ли было разумным выходом из положения, и я решила попросту отказаться от еды, заодно надеясь внушить господину Альмасио подозрение в том, что меня одолевает неведомая хворь. Я никогда не относилась к числу эфемерных созданий, питающихся росой и ароматами цветов, и уже к вечеру первого дня страдала от голода так, что едва смогла уснуть. От мысли попросить Арну тайно приносить мне что-то из еды, я отказалась почти сразу - девчонка немедленно бы растрезвонила о моем притворстве, а я не была столь наивна, чтобы верить, будто в числе слуг Эттани всего лишь один шпион.

На следующий день я и впрямь почувствовала слабость, а в зеркале увидала весьма нездоровую желтоватую бледность. Однако от ежедневной своей обязанности - похода в храм - не отказалась. Надо сказать, что слухи о том, как я спасла праздник святой покровительницы города, ширились и видоизменялись чудесным образом. Чего только не болтали досужие языки - оказывается, я успела прочитать пьяному понтифику целую проповедь и предречь ему страшные кары, и погасшие свечи загорелись у меня в руках сами по себе, и во время встречи на городском рынке меня окутало сияние, от одного вида которого нападавшие пустились в бегство... Ничуть того не желая, я становилась легендой Иллирии и скучные мои злоключения приобрели блеск и размах, точно старая вывеска, подновленная художником, не знающим ни в чем меры.

Частенько меня узнавали на улице, оказывая всяческие знаки почтения, а затем как-то в храме какая-то дама с усталым заплаканным лицом попросила меня благословить ее заболевшую дочь. Не раз я замечала, как свечей, которые я оставляла у алтаря, с благоговением касались другие прихожане, а некоторые даже норовили отщипнуть кусочек воска, почитая его целебным. Нищие, которых полагалось одарить милостыней, выходя из храма, наперебой подсовывали мне свои кружки для подаяния. Я не могла не заподозрить, что они затем каким-то образом наживаются на моих жалких монетках - и позже узнала, что была права: в тех монетках пробивали дырочки и продавали как обереги, не забывая обращать внимание покупателей на то, что в лике святой Иллирии, изображенном на монетке, есть определенное сходство с моими чертами. И в самом деле, столь тщательно заплетенных кос в городе не носили со времен жития достопочтенной святой.

Все это привело к тому, что я начала считать, будто мои посещения храма - долг перед горожанами, и стоит мне его презреть, как я тут же лишусь уважения и почета, которыми никогда доселе не пользовалась. Вести о моем недомогании быстро распространились, и Арна, пытавшаяся меня как-то развлечь, рассказывала, что уже несколько человек заказывали молебен за мое здоровье, так как в наиболее впечатлительных умах укоренилось убеждение, что несчастья, которым подвергаюсь я, есть предзнаменование бедствий для всей Иллирии.

Три дня я позволяла себе съесть не более одного кусочка хлеба, сидя за столом, и даже господин Гако заметил вслух, что я выгляжу совершенно больной. Что думал господин Ремо, мне оставалось неизвестным, но я надеялась, что он клянет себя за напрасные траты на шелк: выглядела я так, точно не собиралась дожить даже до свадьбы Флорэн.

В ту ночь, когда Вико все же появился у моего окна, меня донимал голод, добавившийся к привычной тоске. Вновь я ощутила тяжесть одиночества, когда остается лишь метаться от стены до стены, понимая, что даже если стены исчезнут, то все равно идти будет некуда. Недоедание ослабило меня не только физически, и я ни с того, ни сего начинала плакать, вспомнив прежнюю жизнь, да еще и подолгу не могла успокоиться, чего уже давно со мной не случалось. Несколько раз я ловила себя на том, что мысли мои начинали путаться, точно я опьянела.

Негромкий стук в стекло дал знать, что сегодня ко мне пожаловал гость - и верно, стоило мне распахнуть окно, как Вико очутился в моей комнате. К моему удивлению, пришел он не с пустыми руками. Вряд ли понтифику была свойственна жалость, но руководствуясь некими одному ему понятными рассуждениями, он принес мне немного еды. В свертке нашлись и копчености, и хлеб, и фрукты. Я, торопливо поблагодарив, начала утолять терзающий меня голод.

- Так я и думал, - сказал Вико, наблюдая за мной. - Весь город судачит о том, что вы страдаете от загадочного недуга, и один я, кажется, знаю, что за хворь приключилась с благочестивой Гоэдиль. Поправьте меня, если я ошибаюсь - вы не хотите идти замуж за Ремо, да так, что готовы себя уморить голодом.

Я не стала отрицать очевидное, еще не зная, что на самом деле означают его слова.

- Господин Викензо, я буду с вами честна - моя благодарность вам не знает пределов, - сердечно сказала я ему, выпив немного вина, бутылка которого тоже оказалась среди прочей снеди.

Вико нетерпеливо качнул головой, показывая, что его мало интересует степень моей благодарности.

- Признайтесь-ка лучше, Годэ, - произнес он, глядя на меня неотрывным взглядом, чертовски напоминающим тот, которым меня донимал Ремо Альмасио, - что вы считаете Ремо подлецом и убийцей. Скажите, наконец, это вслух!

Я опешила, так как даже мысленно не решалась награждать такими эпитетами господина Альмасио. Невольно я избегала того, чтобы облечь свой страх перед Ремо в форму прямых обвинений. И даже сейчас мой язык не поворачивался повторить слова Вико.

- Ну же, Годэ, - Вико, тем временем, по необъяснимой для меня причине распалялся на глазах. - Ведь это именно то, о чем вы думаете! Вы боитесь Ремо, оттого что знаете - старый ублюдок хочет вас убить. Вы больше не желаете, чтобы он добивался вашей благосклонности и не верите его притворной доброте!..

- Да какое вам дело до того, что я думаю о господине Ремо? - вспылила я, не выдержав напора Вико. - Зачем вам знать, сумели ли вы настроить меня против него? Ваши слова внушают мне определенные подозрения, господин Брана! Складывается впечатление, будто отказ господину Альмасио, к которому вы меня подталкиваете всеми силами - это ваша мелочная месть! А ведь если разобраться, от него я видела меньше зла, чем от вас!..

Действительно, забытое не так давно сомнение закралось в мою душу, когда я увидела горящие глаза Вико, который, казалось, достиг некой цели и желает получить подтверждение своего успеха. Внезапно все мои затеи с вилкой и с отказом от пищи показались мне несусветной глупостью - подумать только, из-за слов одной служанки-сплетницы и одного негодяя, ненавидящего господина Ремо, я вообразила себе невесть что, отталкивая от себя единственного человека в Иллирии, от которого я видела лишь внимание и участие.

- Вы обвиняете господина Ремо в том, что он желает заполучить меня для жестоких забав, - сказала я, пристально глядя на Вико. - Но в отличие от вас, он никогда не поступал по отношению ко мне бесчестно. Он просто был добр ко мне...

- А разве я не был к вам добр, Годэ? - внезапно перебил меня Вико.

- Я... я поблагодарила вас за еду... - растерянно ответила я.

-Я говорю не о еде, - от взгляда Вико мне стало не по себе. - Дважды вы были в моей власти, и каждый раз я отступал, не желая нанести вам вред. Поступит ли так Ремо Альмасио?

- О чем вы говорите, господин Брана? - с искренним недоумением, смешанным со страхом, вопросила я. - На рынке вы не тронули меня, потому что сочли неприятности, последующие за моим похищением, несоразмерными пользе. Когда я впустила вас в свою комнату, при ближайшем рассмотрении я оказалась не в вашем вкусе...

Вико коротко и горько засмеялся, слушая мои слова, затем быстро шагнул ко мне. Я отпрянула, вскочив со стула, но было поздно - он крепко держал мои обе руки.

- Годэ, вы поразительно доверчивы, хоть и не глупы, - сказал он. - Обманывать вас - сущее удовольствие, понимаю Ремо в этом отношении. Вы и в самом деле из тех натур, что видят в людях хорошее, себя же постоянно принижают, в столь жертвенном уничижении есть что-то неодолимо манящее. Конечно, я отступил, когда вы начали расстегивать платье с эдаким каменным лицом. Я увидел, что даже в таких обстоятельствах вы ненавидите только себя, и себя же наказываете, даже не подумав, что главная вина лежит на мне. Хотите честного признания? Мне стало вас жаль, хотя я давно уже не испытывал жалости к людям. Я решил, что не трону вас, если вы сами о том не попросите, но приложу все усилия, чтобы просьба эта прозвучала.

Лицо мое пылало, если бы я могла освободить руки, то я спрятала бы его в ладонях, но Вико крепко сжимал мои запястья и продолжал говорить, неумолимо приближая свое лицо к моему.

- ...Когда я понял, что вы влюблены в Ремо, то сказал себе, что мне нужно выбить эту чушь из вашей головы, пока она там не укоренилась. Я не солгал вам, когда говорил, что он опасен для вас, не стоит меня обвинять понапрасну. Сейчас вы знаете правду и боитесь, но ведь по отношению ко мне вы страха не испытываете?.. Вы впускали меня каждый раз в свою комнату, зная о том, что обо мне говорят люди... Вам нравилось со мной говорить, я чувствовал вашу тоску, ваше одиночество...

- Вико, я прошу вас, я умоляю... - дыхание мое сбилось, в глазах потемнело, и я заплакала от слабости и беспомощности. - Не говорите ничего больше, оставьте меня, это моя ужасная ошибка... Простите меня...

- Но почему же ошибка?! - Вико окончательно взбесился при виде моих слез. - Господин Ремо был достоин вашей любви, ваш покойный муженек был достоин, а я - нет?..

- Не смейте упоминать моего мужа! - я мгновенно пришла в ярость, но это только ухудшило положение. Вико притянул меня ближе и впился в шею болезненным поцелуем, а потом прошептал:

- Да что такого особенного было в вашем супруге, дьявол его побери?.. Хотя, разумеется, этот достойнейший из мужей попал прямиком в рай, обставив десяток праведников и дюжину святых... Ну же, Годэ, только позвольте, и я сделаю так, что вы не вспомните больше о Ремо или вашем муже! Вы недооцениваете мои способности, я обещаю, что вам понравится... Прошу вас, Годэ... Поверьте, я не привык умолять о том, что могу взять и без разрешения, но вы мне нужны... по-другому.

- Если вам нужно мое разрешение, то будьте уверены - вы его не получите! - твердо сказала я, хоть мой голос и прерывался от волнения. - Отпустите меня! Вы ничего не добьетесь.

Вико сначала сжал мои запястья так, что кости мои хрустнули, а затем прошипел несколько яростных проклятий и с силой оттолкнул меня, так что я упала. Подняться мне он мне не помог, да я и не желала этого.

- Что вы вообще понимаете в добрых отношениях между людьми, господин Брана? - зло бросила я, встав и отряхнув платье. - Как вы решились что-то говорить о моем муже - единственном человеке, которого я любила? Откуда вам знать, что из себя представляет любовь, в которой есть место уважению и вниманию? Да, я признаю, что боль, которую я испытывала после смерти Лесса, сделала меня глупой - мне так нужна была поддержка, что я рвалась навстречу каждому, кто говорил мне доброе слово. Жалкое зрелище, вы правы! Когда мне показалось, что присутствие господина Ремо в моей жизни заглушит немного ту боль, что я испытывала ежеминутно, ежесекундно, то впервые за долгое время смогла вдохнуть воздух полной грудью. Я ощутила надежду, что в моей жизни что-то может измениться, и когда-нибудь, возможно, я обрету покой. Не влюбленность то была, а всего лишь усталость от постоянных мучений. Если человек долго страдал от болезни, то он хватается подчас за любую возможность исцелиться... Я... я никого не люблю сейчас, и не полюблю больше никогда - лишь о покое своего сердца я прошу судьбу, но и этого пока не получила!..

И впервые после смерти Лесса я горько зарыдала, присев за стол и уронив голову. До той поры я позволяла себе лишь несколько тихих благопристойных слезинок, теперь же все тело мое сотрясалось от спазмов.

- ...Как же я скучаю по нему, как же скучаю по нашей прежней жизни...

Вико, молча слушавший мои тихие причитания, подошел поближе и спросил весьма холодным тоном:

- Ну так скажите, чего вам не хватает? Что дал вам ваш покойный идеальный муж, чего теперь не способен дать другой мужчина? Уважение? Так я относился к вам с уважением, которого не проявлял еще ни к одной женщине. Внимание? Вы соврете, если скажете, что вам в тягость со мной беседовать всю ночь напролет - а подобного никогда не достигнуть, если собеседники относятся друг к другу без внимания, не так ли?..

- Довольно, господин Брана, - я вздохнула, немного придя в себя. - И я, и вы знаем, что ваша заинтересованность во мне - всего лишь азарт. Всегда интересно заполучить то, что не так просто дается в руки. Раз вы уж решили, что победите господина Альмасио в этом необъявленном дурацком соревновании за мою благосклонность, то будете бороться до последнего. Вы сами говорили, что для Ремо Альмасио все это игра, поэтому он и ходит вокруг да около, вместо того, чтобы просто взять желаемое, находящееся на расстоянии вытянутой руки. Думаете, сложно заметить, что для себя вы установили ровно те же правила? И вам, и ему нужно, чтобы я сама напросилась на унижение, вверив себя чужой воле. Как вы говорили? Чтобы потом было больнее?.. Поверьте, Вико, искренние добрые чувства выглядят далеко не так, даже мне это понятно - теперь, когда пришлось отказаться от глупых иллюзий, которыми я пыталась хоть как-то скрасить свою жизнь...

Мои слова, казалось, попали точно в цель - вначале Вико порывался меня перебить возражениями, но затем лицо его приобрело задумчивое выражение.

- А ведь, возможно, вы правы, Годэ, - сказал он весело и зло. - Я польстил самому себе, решив, что способен на достойные чувства. Однако, я сегодня захватил для вас небольшой подарок - должно быть, снова решив соперничать с Ремо, как вы догадались. И не вижу смысла уносить его с собой, хоть и смысла в том, чтобы отдать его вам, тоже теперь заключено немного.

С этими словами он вручил мне еще один небольшой сверток, ернически поклонился и покинул мою комнату. Странная непродолжительная дружба наша завершилась.

В свертке я нашла альбом для рисования и несколько карандашей.

Глава 11

Я приложила все усилия для того, чтобы не показать окружающим, что со мной приключилось нечто огорчительное. Все так же я сидела за обеденным столом рядом с Флорэн, все так же уходила в храм, после чего встречалась с портным, корпевшим над моим платьем. К моему облегчению, несколько дней господин Альмасио не приходил в наш дом, так как вынужден был покинуть на время Иллирию. Однако и в отъезде он не забывал обо мне - господин Гако через несколько дней получил от него пакет бумаг, среди которых находилось запечатанное письмо с указанием "Для госпожи Гоэдиль". Отец протянул его мне, держа кончиками пальцев, точно боясь подцепить неведомую заразу, я точно так же с опаской приняла конверт.

Письмо, к моему огорчению, содержало не только любезные вопросы о состоянии моего здоровья и пожелания скорейшего выздоровления, но изобиловало описаниями городов, встретившихся на пути господина Ремо. Я не могла не признать, что читать послание было увлекательно - господин Альмасио оказался весьма остроумным и наблюдательным человеком, это читалось между строк. О, как же мне хотелось забыть слова Арны и Вико! Разве не о таком спутнике жизни мне мечталось? Если бы не черные подозрения, которые заронили в мою душу люди, которым мне не стоило доверять, я бы радостно убеждалась раз за разом, что в каждой строке сквозит понимание моих бед. Что господин Альмасио, угадавший, как я устала томиться в четырех стенах, в плену однообразных печальных мыслей, дает мне знать: когда-нибудь мы вместе отправимся в путешествие по Южным землям, и я увижу своими глазами все те просторы, что уже видел он. Иначе зачем бы ему писать о живописных городах у подножия гор, о виноградниках, раскинувшихся на равнинах к востоку от Иллирии, сетовать на воровитость крестьян и лукавство трактирщиков?..

Раз за разом я перечитывала письмо, привычно недоумевая, отчего господин Ремо отправил мне столь многословное дружеское послание, так контрастирующее с нашими сдержанными беседами. Неужели он, как и Вико, легко угадал мою слабость?.. Впрочем, кто бы ее не угадал... Как я не пыталась изображать смирение и кротость, во мне дрожала натянутая струна, выводившая один тоскливый напев - свобода, вольный ветер, аромат лесов и трав, рука если не возлюбленного, то друга, на которого можно опереться и забыть хоть на миг о прошлых горестях.

Увещевая себя мысленно, я покачала головой и написала в ответ господину Ремо вежливое холодное послание, в котором благодарила за внимание к моему здоровью и выражала надежду, что путешествие выдалось не столь хлопотным, как представляется подобным мне домоседам. Ясно понимая, что все слова Ремо Альмасио - всего лишь уловка, очередной хитрый ход в той игре, которую он со мной вел, мне все же пришлось сделать над собой усилие. Я не привыкла отталкивать от себя людей - даже двуличных и жестоких.

В один из вечеров, похожих друг на друга как две капли воды, я попросила Арну, чтобы та помогла мне пробраться к комнате Флорэн. Мне хотелось исполнить данное девушке обещание и показать свои старые рисунки. Я знала, что даже выходя замуж по любви, невеста волнуется перед свадьбой и хочет с кем-то обсудить свою стремительно меняющуюся жизнь, а ни господин Гако, ни госпожа Фоттина не являлись чуткими родителями, способными понять тревогу дочери такого рода.

Когда Арна подала знак, что коридор свободен, я на цыпочках пробежала к дверям Флорэн и тихонько постучала. Она быстро открыла и я сразу заметила, что глаза ее красны от слез, но не подала виду, не желая показаться назойливой. Флорэн увлеченно листала мой потрепанный альбом, расспрашивала о каждом рисунке, и я, как могла, описывала, при каких обстоятельствах делала набросок. Невольно я порадовалась, что пересмотрела рисунки в одиночестве - теперь мне проще было предаваться воспоминаниям. Чувства притупились, воспоминания смазались, и иногда мне казалось, что я говорю о какой-то недавно умершей знакомой, а вовсе не о себе.

- Годэ, - сказала Флорэн, внезапно сменив тему. - Матушка ненавидит вас. Когда господин Ремо сообщил, что желает отправить Тео после нашей свадьбы в Альмасини, то она сильно разозлилась. Бранила вас непрерывно и сказала, что теперь я не стану самой знатной дамой Иллирии. "Годэ из кожи вон лезет, чтоб стать хозяйкой в доме Альмасио!" - говорила она и предрекала, что я сгину в провинции, а Тео не получит в наследство ничего из владений Альмасио, кроме поместья в глуши, где мы и проживем остаток своей жизни...

Флорэн была расстроена, но я заметила, что в ее словах не было обиды на меня - скорее, беспокойство и неуверенность. Пребывая в некотором замешательстве, я некоторое время подбирала слова, чтобы объяснить сводной сестре всю опасность ситуации, в которой она оказалась, и не показаться ей глупой сплетницей, пересказывающей зловещие бредни.

- Поверь мне, Флорэн, - начала я, - что я менее всего желаю завладеть богатствами Альмасио, но меня, увы, никто не спросит. Ты можешь посчитать, что я пытаюсь сейчас выгородить себя, но то, что ты будешь жить после свадьбы далеко от Иллирии, может оказаться благом. Тео очень молод, как и ты. Брак столь юных людей, добрых и светлых душой, может не вынести вмешательства со стороны, ведь никто из вас не защищен ни житейским опытом, ни цинизмом, присущим людям иного склада характера. В Альмасини вы окажетесь предоставлены сами себе и совершите собственные ошибки, разумеется, но при этом не станете жертвой чужих...

Тут я беспомощно умолкла, понимая, что изрекаю общие фразы дидактического свойства, внушающего отвращение всем людям, кроме тех, что давно убелены сединами.

- Кажется, я понимаю, о чем вы говорите, Годэ, - неожиданно отозвалась Флорэн. Выражение ее глаз было слишком взрослым для юного полудетского личика, и я в который раз подумала, что моя сестра умна.

- Это хорошо, потому что даже я перестала понимать, о чем я говорю, - неловко попыталась пошутить я, но Флорэн, помрачнев, пропустила мои слова мимо ушей.

- Это о господине Ремо, верно? Вы тоже его боитесь, как и я? - спросила она прямо.

Я вздохнула, опустив голову.

- С самого первого дня, как он стал приходить в наш дом, я испытывала необъяснимый ужас, - продолжала Флорэн взволнованно. - Его взгляд не давал мне покоя, несмотря на то, что он был со мной по-отечески ласков. Когда меня просватали за Тео, я... я была настолько счастлива, что не замечала ничего вокруг себя, а затем появились вы... Я никому не могла рассказать про свой страх - матушка и батюшка не смеют и слова сказать поперек господину Альмасио, они бы страшно возмутились, если бы я сказала, что мне чем-то не нравится его присутствие. Тео я тоже ничего сказать не могу, ведь он его отец...

Мне ничего не оставалось, кроме как обнять сестру - у нее начали дрожать губы, а глаза наполнились слезами, но она продолжала перечислять случаи, когда поведение господина Альмасио в отношении нее становилось странным и оскорбительным - господин Ремо задерживал ее руку в своей, задавал вопросы весьма личного характера, дарил двусмысленные подарки... Я мысленно проклинала и господина Эттани с его женой, которым не было дела даже до любимой дочери - что уж говорить о нелюбимой! - и Иллирию, где все лицемерно делали вид, что не знают за господином Ремо никаких прегрешений. Конечно, главный противник безбожников Брана не может обладать какими-либо изъянами!..

Горше всего было от того, что я не могла помочь этой юной девочке, иначе как погубив себя. Она дрожала в моих объятиях, а мне думалось, что я даже лицемернее прочих, ведь одновременно со словами утешения я безжалостно подталкивала ее к пропасти.

Вернувшись в свою комнату, я долгое время не могла найти себе места. Затем взгляд мой упал на краешек свертка с рисовальными принадлежностями, который я спрятала под кроватью. Давно уж я не пробовала рисовать, но теперь что-то кольнуло в сердце. Некоторое время я решалась, словно перед прыжком, а затем достала альбом и карандаши и положила на стол перед собой. Почти до рассвета я в исступлении рисовала профиль за профилем. Один из них получился похожим на господина Ремо. Я аккуратно оторвала краешек листа с ним и поднесла к пламени свечи.

...Когда до свадьбы между домами Эттани и Альмасио оставалось два дня, в двери моей комнаты постучали. Я открыла и к своему удивлению обнаружила там заплаканную Флорэн. Она сообщила мне, едва шевеля помертвевшими губами, что господин Ремо Альмасио, вернувшись из своего небольшого путешествия, сказал Тео следующее: он передумал и теперь желает, чтобы молодая чета не уезжала из Иллирии.

Я поняла, что игра со мной окончательно стала неинтересна господину Ремо после моего письма. Но на душе стало еще тяжелее.

Госпожа Фоттина и впрямь была вне себя от ярости из-за влияния столь ничтожного существа, как я, на судьбу ее дочери. Хоть ко дню свадьбы и выяснилось, что Флорэн остается в столице, неприязнь ее ко мне крепла с каждой минутой. Она полагала, что господин Ремо может еще раз переменить свои намерения, увидав меня вновь. К тому же, ей казалось, что у меня имеется про запас хитрый план соблазнения. Господин Альмасио, уехав из города, как она подозревала, прозрел на время и освободился от моих чар, нынче же я собираюсь приложить все усилия, чтобы вновь покорить столь завидного жениха. Посему госпожа Эттани рассудила, что меня нужно чем-то занять, дабы я не имела времени на кокетство и интриги, и перед свадьбой меня отослали на кухню с наказом следить за работой кухарок, чтобы ни одно блюдо, поданное к свадебному столу, не стало причиной недовольства гостей.

В Южных землях обычно свадебные хлопоты брала на себя семья невесты, да и само свадебное застолье проводилось в доме будущего тестя, но в случае с Тео и Флорэн пришлось немного отступить от правил: семейство Альмасио считалось куда знатнее Эттани, хоть при этом и не намного богаче. Но высочайшее благородство рода давало свои преимущества - дом Альмасио был древнее и больше нашего, вокруг него располагался сад, где с легкостью поместились бы все приглашенные на свадьбу иллирийцы. В доме Эттани им пришлось бы тесниться и страдать от духоты, ведь в той части города, где он располагался, даже у самых богатых жителей столицы не имелось собственных земель - лишь внутренние дворики с фонтаном да несколькими деревьями. Конечно же, господин Альмасио не мог позволить, чтобы свадьба его сына омрачилась подобными прозаическими неудобствами, и радушно предложил накрыть столы в его прекрасном саду. Однако большая часть праздничных яств готовилась на кухне Эттани, и то был сущий ад для кухарок, в помощь которым наняли нескольких расторопных служанок в дополнение к уже имеющимся.

Весь день и часть ночи перед свадьбой я провела на кухне, раскаленной, точно мостовая в полдень. Приказ госпожи Фоттины был возмутителен, но я не стала его оспаривать, понимая, отчего она так раздосадована и чего опасается. Если бы я просто наблюдала за кухонной суетой, забившись в уголок и чувствуя, что стала всеобщей помехой, то ничем добрым выполнение задания госпожи Фоттины для меня не обернулось бы. Но мне пришла в голову спасительная мысль предложить удивленным кухаркам свою помощь. Будучи при деле, переносить жару и суету стало легче. Представляю, как бы поразились гости, если бы знали, что сестра невесты вместо того, чтобы подбирать украшения к платью, шинковала капусту вместе со служанками.

В день свадьбы госпожа Фоттина все же смилостивилась и разрешила, чтобы Арна помогла мне привести себя в надлежащий вид. Платье мое привезли накануне - верх у него был скроен настолько тесно, что сама я не смогла бы его даже застегнуть. В очередной раз я прокляла мысленно иллирийскую моду. Драгоценностей, годных дополнить столь дорогую ткань, у меня не водилось, и я, немного посомневавшись, решила оставить волосы распущенными, всего лишь подобрав их шпильками у висков. Мне показалось, что так отсутствие украшений не будет столь сильно бросаться в глаза. Арна похвалила мои волосы, сказав, что даже не думала, будто они столь длинны и густы - я всегда заплетала волосы сама, да и во время мытья старалась обходиться собственными силами.

Несмотря на то, что вырез у платья был совсем неглубокий, шелк обрисовал мою фигуру во всех подробностях, со спины меня вовсе можно было принять за девочку-подростка - настолько я исхудала за последние дни. Мои прямые пепельные волосы казались на фоне темно-красной ткани почти серебристыми, в лице тоже не было ни кровинки, лишь черные глаза лихорадочно блестели. Арна уговорила меня немного подкрасить ресницы. Мне показалось, будто выгляжу я хоть и странно, но при всем этом приобрела своеобразную привлекательность.

Госпожа Фоттина, увидев меня, сочла нужным произнести лишь: "Перевести такой шелк на повседневное платье!" - ей не нравилось отсутствие каких-либо оборок и рюшей.

К храму, где венчали Тео и Флорэн, и невеста, и ее семейство, включая меня, были доставлены на носилках, хоть храм и располагался совсем недалеко. Я отметила, что мое появление в этот раз сопровождалось перешептываниями, в которых уже не слышались ни насмешки, ни презрение.

Церемонию проводил кардинал из числа лояльных к дому Альмасио. И невеста, и жених были ослепительно прекрасны - их нежные юные лица, казалось, не могли принадлежать земным существам. Многие из присутствующих восклицали: "Эту пару соединили сами небеса!", дамы и девицы наперебой утирали слезы платочками. Господин Ремо Альмасио сидел неподалеку от меня, но я так и не осмелилась посмотреть на него.

Из храма свадебная процессия отправилась к дому Альмасио, и я впервые увидала роскошный особняк из светлого камня, окруженный старым садом, более похожим на парк. Сад был украшен к празднеству великолепнейшим образом - под навесами из тончайшей белой ткани стояли изящно сервированные столы, стволы деревьев были увиты пурпурно-красными лентами, прекрасно сочетающимися с желтеющей листвой. Темно-пурпурными были и розы в многочисленных букетах. Я подумала, что господин Ремо не просто так выбрал цвет шелка для моего платья - среди прочих женских нарядов в пастельных нежных тонах, оно было заметно издалека, и казалось, будто его сшили из лепестков тех самых роз, что украшали каждый стол.

Несмотря на усиливающуюся с каждой минутой усталость, я с интересом рассматривала прочих гостей, пытаясь при этом не показаться неотесанной деревенщиной, каковой, вне всякого сомнения, меня все считали в глубине души. Свадебный обед удостоило своим вниманием куда больше знатных иллирийцев, чем венчание, и к своему неимоверному удивлению я увидала среди почетных гостей Вико - видимо, не пригласить понтифика на столь торжественное событие стало бы слишком явным оскорблением. Рядом с ним находились двое мужчин, в которых я узнала Рагирро-старшего и Рино - все Брана оказались весьма схожи внешне, разве что черты лица Рино отличались тонкостью, а Рагирро-старший обладал более волевым подбородком и был куда выше ростом, нежели его сыновья. Одет Вико был в простую черную тогу, наподобие тех, что носят монахи, словно выражая тем самым презрение к празднику своего врага; точно в тех. Же выражениях можно было описать и других Брана, демонстративно отказавшихся от пышных нарядов, приличествующих торжеству.

Я, не совладав с собою, слишком долго не отводила от Вико взгляда, и он, заметив мое внимание, едва заметно поклонился, состроив издевательское выражение лица. К счастью, вскоре зазвучал первый тост в честь новобрачных, и мою неловкость вряд ли успел увидеть кто-то еще.

Вино лилось рекой, музыканты не знали устали, и вскоре все гости порядком захмелели. Я не успела заметить, как сад скрылся в сумерках и слуги зажгли факелы, установленные в подставках между столами. Атмосфера праздника подействовала даже на чопорных иллирийцев, и спустя некоторое время я заметила, как то один, то другой гость, увлекшись веселой беседой, уходят из-за стола прогуляться по аллеям сада. Набравшись храбрости, я тоже тихонько встала из-за стола, привлекши внимание только госпожи Фоттины, которая обрадовалась моему уходу, ведь господин Ремо сидел едва ли не напротив меня, и это казалось ей излишним риском.

Сделав несколько быстрых шагов, я очутилась в благословенной тьме и вдохнула полной грудью прохладный ночной воздух. Уходить далеко от пирующих я не посмела, поэтому с того места, где я стояла, было хорошо видно и новобрачных, и господина Ремо, который то и дело обращал свой взор на Флорэн, приобретающую все более несчастный и испуганный вид.

- Жаль бедняжку, не правда ли? - вдруг раздался за моей спиной вкрадчивый голос Вико.

Я вздрогнула и резко обернулась. Вико подобрался ко мне настолько близко, что при этом я едва не ткнулась носом ему в грудь. Он поддержал меня под локоть и произнес несколько любезных фраз, касающихся моего внешнего вида.

- ...Воистину несправедливо, что это прекрасное платье не сыграло ту роль, которая была ему отведена, - так закончил он свою небольшую речь. - Впрочем, платье невесты, да и сама невеста, тоже необычайно хороши.

- Вы снова взялись за свое, - произнесла я, решив придерживаться давно избранной тактики. - Прекратите очернять господина Ремо.

- Давно уже прекратил, тем более, что вы, госпожа Годэ, несмотря на свои отговорки, приняли во внимание то, что я сказал, и употребили себе во благо, - отозвался Вико. - Любопытно, как особа, несомненно отмеченная выдающимися добрыми качествами, примирилась со своей совестью настолько, чтобы пить вино за здравие невесты при подобных обстоятельствах?

- Что вам вообще известно о совести? - огрызнулась я.

- Мне - ровным счетом ничего, но вы, насколько я знаю, склонны терзаться сомнениями и отделять зерна от плевел, - тон Вико стал и вовсе змеиным. - И вот, вы смотрите на свою юную прекрасную сестру, зная, что ей предстоит прожить на белом свете совсем недолгое время, преисполненное мучений... Нет, разумеется, старый мерзавец не примется за нее сегодняшней ночью, хотя, как знать, как знать... Полагаю, он будет играть с ней, как кошка с мышкой, день ото дня демонстрируя ей, что выхода нет, а затем, когда бедняжка убедится, что ее некому защитить, однажды ночью прикажет сыну привести бедную маленькую Флорэн за руку к двери его спальни. До этого она попробует искать убежища у господина Гако, но тот скажет ей: "Что это ты придумала? Не смей возводить напраслину на господина Ремо, он столько для нас сделал!" Флорэн заплачет, прильнув к мужу, но тот сможет лишь добавить к ее слезам свои собственные...

- Замолчите, умоляю! - прошептала я.

- Как скажете, тем более что вы представляете себе ровно ту же самую картину, не так ли?.. - Вико неприятно засмеялся. - Но не стоит думать, что вы, увильнув от притязаний Ремо, теперь в безопасности. Иллирия кишмя кишит старыми порочными ублюдками, одному из которых в итоге Гако Эттани вас и отдаст. И, несмотря на то, что вы это заслужили, я все равно испытываю время от времени к вам жалость, милая Годэ. Тем более, что сегодня вы, наконец, напоминаете женщину, а не воплощение унылой святой из прошлых веков. Вот вам мой небольшой подарок - воспользуйтесь им, если вдруг поймете, что никто не относился к вам в этом городе добрее и честнее, чем я.

С этими словами он взял мою руку и вложил в ладонь небольшой металлический предмет, в котором я узнала перстень.

- Что это? - невольно спросила я, хотя в первый миг думала гневно бросить подарок на землю и уйти.

- Покажете это кольцо стражникам, и вас пропустят в Мальтеран, - ответил Вико.

Я, подумав, спрятала перстень в кошелек.

- О, я так и знал, что вы женщина не только добродетельная, но и разумная, - снова засмеялся Вико. - Жертвовать собой следует только до определенных пределов.

После этих слов мой взгляд невольно метнулся к Флорэн, и я почувствовала, словно нечто отвратительное и зловонное побежало по моим венам вместо крови. Даже свежий вечерний воздух вдруг стал спертым, как в погребе.

- Благодарю вас, господин Вико, - сказала я и решительно направилась к столу, не дожидаясь ответа.

...Обратить внимание господина Ремо на себя мне удалось в свое время, проявив неуважение к правилам приличия. По всему выходило, что для возвращения былого ко мне отношения следовало еще раз продемонстрировать непочтительность к устоям. К тому же, это был удобный и простой способ действия, не требовавший особой изобретательности. Итак, я просто подошла к господину Альмасио, сидящему за столом и обратилась к нему с просьбой уделить мне пару минут своего внимания и удостоить беседы с глазу на глаз.

Господин Гако и госпожа Фоттина при виде моей дерзости онемели, потом пытались было протестовать, вместе с тем устыжая меня. Но господин Ремо одним жестом пресек их возмущение и, принеся извинения прочим гостям, которые дружно отвлеклись от своих тарелок, заслышав мои слова, взял меня под руку, направившись в сторону беседки, которую я приметила еще засветло.

Глава 12

Не знаю, получилось бы у меня не оплошать, если бы господин Ремо повел себя холодно и высокомерно. И без того я препорядочно испугалась, очутившись с ним наедине в полумраке. Однако он, словно угадав, с какой целью я обратилась к нему, держал себя обходительно и первым делом поцеловал мне руку, при этом слегка сжав мои пальцы, точно показывая, что это не простая дань вежливости. Это напугало меня еще больше, но, вместе с тем, позволило сообразить, с чего начать беседу.

- Господин Ремо, я не знаю, как вымолить у вас прощение, - с чувством произнесла я. - Весь день я думаю только об одном: как малодушно поступила, написав вам то письмо. Каждый раз, когда я вас видела сегодня, то понимала, что ваш взгляд уже никогда не будет столь добр, и я, возможно, оттолкнула от себя единственного человека, испытывавшего ко мне теплые чувства... Простите меня за прямоту, но эти невысказанные слова огнем жгли мне язык уже много дней кряду. Я могла бы попробовать оправдаться, но не хочу отзываться дурно о...

-...о ваших родственниках, - промолвил господин Альмасио с пониманием.

Я вздохнула, склонив голову, и словно нехотя призналась:

-Да, вы верно догадались, господин Ремо. Меня не раз попрекали вашим расположением и обвиняли в том, что я расчетливо пользуюсь им, чтобы занять место в вашем доме, которое предназначалось Флорэн. Я устала выслушивать эти несправедливые обвинения, ведь меня никогда не волновало положение в обществе... Я искала всего лишь сочувствия и...

-...и любви, - вновь докончил за меня Ремо Альмасио фразу. - Годэ, вам не нужно просить прощения. Скорее я должен извиниться за то, что поверил вашей холодности, ведь в самом деле у вас не оставалось другого выхода, и мне, как человеку опытному, нужно было сразу распознать ваш вынужденный обман. Попробую и я оправдаться перед вами - слишком давно я в последний раз ухаживал за женщиной, так что вел себя как старый осел.

От последних слов я невольно закашлялась в величайшем смущении, господин Ремо впервые увиделся мне живым человеком, способным не только повелевать и приказывать, но и сомневаться, в том числе и в себе самом. Вновь и вновь острое сожаление терзало меня, когда я видела его красивое лицо истинного знатного южанина - тонкий прямой нос, черные брови вразлет, курчавые волосы, лишь самую малость посеребренные сединой. Ни разу в жизни я даже издали не видела столь привлекательного мужчину - и вот, он стоит напротив меня, а я испытываю лишь страх и отвращение. Судьба играет в странные игры с людьми.

- ...Вы, должно быть, слышали уже о том, что семейная жизнь Альмасио не из тех, что способны вызвать энтузиазм у моей возможной избранницы. Трижды вдовый мужчина всегда будет окружен мрачной славой, одно это должно было вас отпугнуть, - продолжал господин Ремо с подкупающей искренностью в голосе. - Еще и ваше семейство, наспех делящее мой дом, точно свой собственный... Годэ, как жаль, что я уже не столь молод, чтобы со всем полагающимся пылом засвидетельствовать то, как рад я был услышать ваши слова, но, увы, я давно уже не способен вести беседы, угодные женскому сердцу. Просто поверьте, что вы вернули мне надежду.

Тут он смолк, запнувшись, а я торопливо спросила, памятуя о том, что Вико Брана говорил о моем таланте самоуничижения:

- Так вы прощаете меня?..

Эффект превзошел мои самые смелые ожидания - господин Ремо привлек меня к себе резким движением и поцеловал настолько страстно, что становилось ясно: разговоры о возрасте, не позволяющем ему выражать свои чувства пылко - всего лишь лукавство. Он был значительно выше меня, так что заключенная в крепкие объятия, я едва касалась ногами земли. Впрочем, ноги меня все равно бы не удержали, ведь даже страх не стал помехой для того, чтобы я на несколько мгновений потеряла голову - слишком давно меня не целовали, слишком неопытна я была, слишком темны осенние сумерки, и слишком много выпито вина...

Больше господин Альмасио не произнес ни слова - после долгого поцелуя он повел меня к праздничным столам, взяв за руку, и в каждом его движении чувствовалось нечто хозяйское - он излучал уверенность в том, что получил право распоряжаться моей жизнью, как посчитает нужным. Я покорно шла за ним, не чуя собственного тела.

Мы вошли в круг света, идущего от подставки с факелами у главного стола. Взгляды всех гостей тут же обратились на нас, и мне подумалось, что пока мы отсутствовали, никто и словом не решился нарушить тишину, так велико было желание гостей узнать, о чем же мы говорили в беседке. Их любопытство было тотчас удовлетворено, равно как и жажда получить предмет для жарких обсуждений шепотом.

- Господин Гако, - обратился к моему отцу Ремо Альмасио, - пусть все присутствующие разделят радость не только моего сына, но и мою. Будьте свидетелями, дорогие гости, тому, как я прошу у господина Эттани руки его старшей дочери, Гоэдиль!

Даже знаменитая иллирийская сдержанность не спасла положение: гости вразнобой ахнули, несколько чаш со звоном опрокинулись, а лицо господина Гако сначала побагровело, затем пожелтело; госпожа Фоттина запрокинула голову и несколько раз звучно вдохнула воздух, точно ее одолел приступ удушья. Но их ждал еще более неприятный сюрприз.

- Кроме того, сообщу во всеуслышание, - в голосе господина Альмасио появился металл, - что в качестве свадебного подарка молодоженам я отдаю Тео и Флорэн поместье Альмасини, куда они и отбудут не позднее, чем завтра утром.

Присутствующие вновь начали быстро перешептываться, бросая косые взгляды на господина Эттани, верно угадав, что слова господина Альмасио адресованы в первую очередь ему, и заключена в них весьма простая истина: новоявленное родство еще не повод забывать о том, кто принимает решения, а кому надлежит их выполнять. Я знала, что господин Ремо сильно разгневается, когда услышит, что чета Эттани обсуждает между собой, кому следует стать госпожой в доме Альмасио. Даже если господин Гако положил бы на одну чашу весов все услуги, которые он оказал Альмасио за долгие годы, вторая чаша, где лежал один лишь гнев гордого господина Ремо, с легкостью перевесила бы первую.

Не сразу я решилась посмотреть в ту сторону, где сидели Брана. Вико хорошо владел собой, но я видела, как крепко сжимали его пальцы кубок, из которого он неторопливо отпивал вино. Его лицо оставалось равнодушным все те несколько мгновений, что я смотрела на него. Будучи необъяснимо уязвленной его сдержанной реакцией, я повернулась к господину Ремо, точно набравшись смелости, а затем потупилась, смущенно улыбаясь. Так, по моему разумению, должны были вести себя девицы, о чьей внезапной помолвке объявили во всеуслышание. Это возымело действие: лицо Вико, на которого я незаметно косилась, исказилось, точно от зубной боли, и он со стуком поставил кубок на стол. Впрочем, никого не удивило раздражение Брана - свадьба Тео и Флорэн для них была как кость в горле, что уж говорить о новой помолвке, связующей два дома еще крепче.

Я перевела взгляд на Флорэн и на минуту мне стало легче дышать: она улыбалась мне сквозь слезы, а губы беззвучно повторяли: "Благодарю!".

Расторопные слуги быстро переместили гостей так, что рядом с господином Ремо освободилось место, на которое он мне и указал. В который раз я убедилась, что правила приличия диктуют люди, которые сами их соблюдают лишь когда им это удобно.

От усталости, переживаний и вина у меня разболелась голова, но показывать это не имело никакого смысла - я из последних сил дождалась часа, когда гостям, наконец, пришло время расходиться. То была уже ночь, и нас до носилок сопровождало несколько слуг с факелами, а господин Ремо поддерживал меня под локоть. На прощание он шепнул мне:

- Это было безобразное сватовство, но я постараюсь все в ближайшее время исправить, - и мне немедля подурнело еще больше, ведь было понятно, что дальнейшие ухаживания господина Ремо будут очень далеки от чопорных визитов вежливости, которые дозволялись менее родовитым женихам.

В доме Эттани мне пришлось вытерпеть еще одну ужасную сцену: госпожа Эттани обрушила на меня весь гнев, что скопился у нее за последние недели.

- Проклятая ангарийская ведьма! - кричала она. - Шлюхино отродье! Как смела ты отплатить такой черной неблагодарностью нам, пустившим тебя под свой кров? Каким колдовством ты воспользовалась, чтобы охмурить господина Ремо? Где был твой стыд, когда ты стелилась перед ним, точно распоследняя девка из публичного дома?..

Я ничего не отвечала, склонив голову. Наконец, господин Гако успокоил госпожу Фоттину, порывавшуюся вцепиться мне в волосы. Отведя ее в сторону, он тихо увещевал ее, но я все равно услышала слова: "...и вы сами знаете, какие слухи ходят о Альмасио, так что Флорэн, быть может, избежит...". Я лишь горько усмехнулась, ведь и до того подозревала, что Гако Эттани отдает свою дочь господину Ремо, сознавая, какая судьба ее ожидает. Место приближенного к возможному правителю города стоит иногда не только денег. Интерес госпожи Фоттины тоже был понятен - она, видя в мечтах себя тещей Тео, уже прибрала к рукам иллирийский особняк Альмасио. Юная Флорэн не смогла бы должным образом выполнять роль хозяйки и распоряжаться в столь обширных владениях. Честолюбие и тщеславие застило им глаза настолько, что о жизни дочери родителям волноваться на ум не приходило. В конце концов, дочерями семейство Эттани небеса не обидели.

Арна помогла мне раздеться, храня молчание. Лишь после того, как я ополоснулась и переоделась в ночное платье, она, шмыгнув носом, промолвила:

- Госпожа Годэ, ох, госпожа Годэ...

- Не надо, Арна, - резко ответила я. - Так будет лучше для всех.

- Но госпожа...

Я, посомневавшись немного, спросила:

- Арна, если я попрошу тебя о помощи - сможешь ли ты хоть разочек промолчать и не разболтать все остальным слугам?

Арна принялась заверять меня, что будет хранить любой мой секрет. Хоть я ей и не поверила, но другого помощника мне все равно было не найти. Повторив свой наказ не болтать, я достала припрятанный кусок шелка, который отрезала сразу после того, как получила его в подарок. Отрез был небольшим и годным разве что на шейный платок, но качество ткани делало даже ее клочок достаточно ценным. Я попросила Арну добыть для меня мужскую одежду у какого-нибудь старьевщика, предложив взамен этот лоскут. Никакого плана у меня не имелось, да и бежать мне было некуда, но с чего-то следовало начать. Служанка пообещала выполнить все в точности.

...Поутру я как обычно спустилась к завтраку. Госпожа Фоттина не удостоила меня ни словом, господин Гако недобро смотрел на меня, но удерживался от каких-либо резких высказываний в мой адрес. Его мотивы были ясны: он не хотел портить отношения с господином Альмасио и понимал, что я могу нажаловаться новоиспеченному жениху. Несмотря на то, что мое положение в доме возвысилось, на душе стало гадко. Иногда мне казалось, что господин Эттани способен в будущем принять меня в своем доме как дочь, теперь же стало окончательно ясно, что никогда наши отношения не потеплеют. Да и забыть, что все это - лишь временная передышка перед тем, что последует за свадьбой, у меня не получилось бы.

Из коротких фраз, которыми обменивались супруги за столом, я узнала, что господин Ремо не позволил им даже проводить Флорэн, сказав, что новобрачные весьма спешно покинут Иллирию на рассвете. Я же надеялась, спешка станет залогом того, что девушка не успеет попасть в опасное положение. Конечно же, требовать от господина Ремо, чтобы он выгнал сына с женой из дому глубокой ночью, не представлялось возможным, но после темных мыслей, терзавших мой ум уже несколько недель, казалось, что каждая лишняя секунда, проведенная в доме Альмасио, может привести к непоправимой беде.

Не успела я, согласно заведенному порядку, отправиться в храм, как тут же выяснилось, что уклад жизни моей в очередной раз изменился. Хоть я и не пребывала в восторге от того, как коротаю дни, это немало огорчило меня, ведь причина перемен заключалась, конечно же, в господине Ремо. Он безо всякого предупреждения появился в доме сразу после завтрака и заявил, что желает, дабы я составила ему компанию во время прогулки по городу. Как всегда, возразить ему никто не посмел, и вместо привычного неторопливого похода в храм, я отправилась вместе с господином Ремо в парк. То был первый раз, когда я передвигалась по городу в экипаже - конечно же, он был роскошным, как и все, что имело отношение к дому Альмасио. Экипаж Эттани использовался крайне редко и выглядел значительно скромнее. Я вновь подумала, что размах, с которым живут люди, зависит не только от количества денег. Там, где Эттани подсчитывали и искали выгоду, Альмасио просто брали и пользовались, не сомневаясь в целесообразности любого своего пожелания.

Иллирийский парк представлял собой такую же рощу, как и те, где я любила бродить в прошлом. Лишь мощеные аллеи да аккуратные мостики над ручьями напоминали о том, что где-то поблизости бурлит жизнь большого города. Я поняла, как утомили меня запахи раскаленных городских улиц и постоянный шум толпы. Несмотря на то, что приглашение господина Ремо прогуляться в столь уединенном месте не могло не показаться странным, от прогулки я получала истинное удовольствие. Мне даже подумалось, что я понимаю тех заключенных, что перед смертной казнью желают хорошенько поесть.

- Кажется, я угодил вам? - спросил меня господин Ремо, до того хранивший молчание, которое меня несколько озадачивало. - Мне подумалось, что вам понравится тишина и покой этого заброшенного места.

- О, да, - призналась я, не кривя душой. - Я всегда любила выбираться за город, гулять...

- ...в одиночестве, - снова продолжил мою мысль господин Ремо, повадившийся договаривать фразы за меня, точно демонстрируя, как легко он угадывает каждую мою мысль.

- Нет-нет, - всполошилась я, сообразив, какую бестактность едва не допустила. - Мне очень приятна ваша компания!

Ремо покачал головой и улыбнулся:

- Не утруждайте себя, Годэ. Я прекрасно представляю, о чем вы сейчас думаете. Меня вы опасаетесь, не зная толком и оттого не доверяя. Вы бы сейчас охотно сбежали от чужого человека туда, где вас бы никто не беспокоил, где вы были бы предоставлены самой себе. Но вам хорошо известно, что это невозможно. Вы надеетесь, что сможете привыкнуть ко мне со временем, и даже, возможно, не замечать... Это лучшее, что я могу сделать для вас - быть незаметным, чтобы временами вам почти верилось в то, что вы свободны...

Каждое его слово било точно в цель. Если бы только он произнес эту речь раньше, до того, как я узнала о печальной судьбе всех его жен!.. Я бы точно не поверила никаким дурным словам о господине Альмасио и сейчас бы, возможно, испытывала чистую, ничем не замутненную радость от мысли о нашей скорой женитьбе. Пусть, пусть потом я узнала бы горькое разочарование, но, быть может, возможные минуты счастья стоили того?.. Даже сейчас я испытывала замешательство - никогда еще мне не хотелось так поверить человеку, никогда еще меня не опутывали так ловко... Или я запутала себя сама?.. От растерянности я то и дело сбивалась с шага, не говоря уж о том, чтобы сочинить любезный ответ. В ужасе я поняла, что не смогу долго противостоять господину Ремо, который с легкостью угадывал все мои мысли и произносил именно те слова, которые я робко мечтала некогда услышать.

- ...Я намерен поговорить с господином Эттани сегодня насчет даты нашей свадьбы. Не вижу смысла затягивать, - говорил господин Ремо, - ведь ваша жизнь в родительском доме не слишком весела.

Я лишь кивала головой, не в силах собраться с мыслями. Обаяние господина Ремо было почти гипнотическим, голос - мягким и завораживающим. Когда он звучал, другой голос, эхом откликающийся в моей памяти - голос Вико Брана, предупреждающего об опасности - становился почти неслышным. Как можно было не поверить глазам господина Ремо, так напоминавшим мне глаза моего покойного мужа?..

- Да, и еще, Годэ, - вдруг в тоне появилось нечто, царапнувшее мой слух и заставившее прийти в себя. - Не заплетайте больше косы. Я хочу видеть вас такой, какой вы были вчера.

Увы, когда господин Ремо Альмасио произносил: "Я хочу", притворяться у него выходило значительно хуже.

Глава 13

...Я очень хотела подслушать разговор господина Ремо и Гако Эттани, который они завели в библиотеке после того, как мы вернулись с прогулки, но не сразу мне удалось пробраться во внутренний дворик. То госпожа Эттани, не зная, чем себя занять в отсутствие предсвадебных хлопот, попадалась на моем пути, то кто-то из служанок прибирался в гостиной, и в итоге, когда я, наконец, заняла знакомое место у окошка библиотеки, господин Гако и Ремо Альмасио давно уж обсудили дату свадьбы и все к ней прилагающееся. По крайней мере, так я решила, заслышав, что они то и дело поминают фамилию Брана, мое же имя не звучало ни разу - в этом я могла бы поклясться. Вначале, когда я поддалась приступу досады, слова эти меня не заинтересовали - мне показалось, что речь вновь сведется к тому, как возмутительно поведение Вико и сколь мало Рагирро Брана уделяет внимания проделкам своего сына, что было слышано мной уже не раз и заставляло разве что удивляться тому, сколько времени мужчины тратят на пустые обсуждения третьих лиц - а потом еще и попрекают женщин подобными же привычками. Я ненадолго отвлеклась, заприметив, как утоптана земля в этом укромном уголке между двумя густыми кустами азалий и пышным можжевельником, где так хорошо было слышно, что происходит в библиотеке. Видимо, не только я пользовалась возможностью разузнать побольше о планах господина Эттани, затаившись у окна.

Выходило, что сейчас я заняла место того самого шпиона, благодаря которому Вико Брана был осведомлен о событиях в доме Эттани. Что ж, сегодня ему не повезло. Со вздохом я вновь напрягла слух, пытаясь разобраться, о чем сейчас переговариваются господин Гако и господин Ремо. Говорили они все тише и тише, так что я невольно заподозрила дурное и мысленно отругала себя за то, что легкомысленно тратила время, разглядывая землю да обломанные ветви кустов. Тон господина Гако свидетельствовал о немалом испуге, а господин Альмасио внушал ему что-то, жестким и непреклонным голосом, временами меняя интонации на ободряющие. Наконец, я смогла расслышать хоть что-то, кроме постоянно повторяющегося имени понтифика, и от слов этих мне показалось, будто я упала навзничь в холодную воду. "Мы долго выжидали, - говорил господин Ремо моему отцу, - и вот, наконец, время пришло - мы избавимся от проклятого Вико, а затем и от прочих Брана!".

Какую же недалекость пополам с гордыней я проявляла, когда рассуждала о намерениях господина Ремо, точно весь мир замкнулся на мне - существе, годном стать игрушкой, но отнюдь не главной целью. Должно быть, господин Альмасио посмеялся бы, узнав, что я всерьез полагала, будто обсуждать он способен только мою персону. Я совсем забыла, что главным предметом сделки, заключенной между домами являлась вовсе не Флорэн, и уж тем более не я, а власть в Иллирии. Беспомощно я слушала перечисление фамилий знатных господ, которые тоже должны были участвовать в свержении Брана - и ничего не понимала, кроме того, что завтра вечером многие из них тайно придут в дом Эттани, чтобы сговориться о своих общих действиях. Гако Эттани проявлял несмелое недовольство тем, что заговорщики собираются под его кровом, но господин Ремо без особых усилий переубедил его, объяснив, что за домом Альмасио неусыпно следят, а дом Эттани расположен в столь оживленном месте, что даже опытный соглядатай не сможет опознать средь потока горожан гостей Гако за те доли секунды, что потребуются им для входа в дом.

- Уверены ли вы, что среди ваших слуг нет людей Брана? - спросил господин Ремо.

- Я отпущу всех слуг из дому в этот вечер, сославшись на канун праздника, ответил господин Эттани. - Останутся лишь двое, в преданности которых я не сомневаюсь.

В самом деле, приближался самый важный осенний праздник - день Возвышения Божьих Земель. Согласно преданиям, именно в этот день более трехсот лет назад благочестивые служители бога изгнали из Южных земель магов и чародеев, благодаря чему на наш край спустилось благословение господне, присутствующее здесь и поныне. В чем оно заключалось, доподлинно никто не знал. Что в Южных землях, что в Западных, что в Восточных случались и войны, и наводнения, и неурожаи, а ради того, чтобы вырастить на полях достаточное количество хлеба, южанам приходилось проливать столько же пота, сколько и их собратьям из других краев. Но рассуждать о подобном вслух, разумеется, не стоило.

Из всего подслушанного пользу я могла извлечь только из новости, что завтра господин Ремо не появится в доме Эттани до вечера. Как следует распорядиться остальными знаниями, мне было невдомек, и бедный мой недалекий ум пребывал в смятении.

На следующий день поутру все члены семьи Эттани витали в своих мыслях, с трудом возвращаясь к реальности, когда она того требовала. Госпожа Эттани, вынужденная взять на себя хлопоты теперь и о моей приближающейся свадьбе (а назначенной она оказалась на первый день зимы), окончательно впала в ипохондрию и начала по совету доктора принимать настойку каких-то трав, придающих ей вялость и сонливость. Господин Эттани был напуган тем, что в его библиотеке соберутся заговорщики, и разрывался между желаниями рискнуть ради большого куша или же отказаться от участия в плане господина Ремо - но, разумеется, при этом понимал, что отказ этот принят не будет ни при каких обстоятельствах. Я же не могла решить, о чем мне сейчас следует волноваться более, ведь куцего ума моего не хватало на то, чтобы увидеть ситуацию целиком и понять, какое место я в ней занимаю. Интуиция мне подсказывала, что заговор этот дурно отразится на моем положении, пусть даже мне не дано было разгадать, в чем же заключается связь между моей жизнью и жизнью Вико.

Завтрак я закончила в твердой решимости узнать, что же будет происходить сегодня вечером в библиотеке. Для этого мне следовало попасть внутрь нее, ведь полагаться на то, что заговорщики будут легкомысленно озвучивать свои секреты при открытых ставнях, было бы наивно.

Всего один раз я удостоилась чести войти в библиотеку дома Эттани и смутно помнила ее убранство. Однако, если верить моим воспоминаниям, то была большая комната, в которой просто обязаны иметься уголки, где можно затаиться.

Все свои немногочисленные обязанности я выполнила, даже не заметив их. Лишь одно событие смогло ненадолго отвлечь меня от напряженных раздумий - Арна сдержала слово и принесла мне сверток с мужской одеждой, на удивление пристойного качества. Я рассмотрела все предметы - начиная от штанов и заканчивая курткой, и сказала себе, что жизнь в Иллирии несправедлива к женщинам во всех своих проявлениях. Если для того, чтобы надеть платье из числа подаренных господином Эттани мне требовалась помощь Арны, то здесь все оказалось устроено так, что справиться мог и однорукий слепой.

После обеда я сказалась больной и переоделась в самое простое свое темное платье, не стесняющее движений. Кровать я на всякий случай привела в беспорядок, чтобы человеку, заглянувшему в комнату, показалось, что я зарылась под несколько одеял и крепко сплю. Заслышав, что господин Гако отправился к слугам объявить о выходном вечере в канун праздника, я со всех ног бросилась к библиотеке, пользуясь тем, что все внимание прислуги сосредоточено на господине Эттани, а все внимание господина Эттани, соответственно - на прислуге. Начинало смеркаться, и свечи еще не были зажжены, так что мне пришлось напрячь зрение, чтобы изучить библиотеку как следует. В любую минуту сюда мог войти господин Гако, и времени на принятие решения у меня оставалось не так уж много, да и выйти мне вряд ли удалось бы незамеченной. Посомневавшись несколько мгновений, я забилась в темный угол, образованный тяжелыми портьерами у самого дальнего окна. Одинокие вечера научили меня терпению - я замерла в своем пыльном убежище, ожидая, когда же в библиотеке появятся люди.

Господин Гако сам пришел подготовить библиотеку к приему гостей - он зажег многочисленные свечи и закрыл ставни окон, выходящих во внутренний двор. В какой-то момент я находилась так близко к нему, что он мог услышать мое дыхание, но все обошлось - отцу и в голову не могло прийти, что я решусь проникнуть в библиотеку, так что он не присматривался к темным углам, иначе моя безыскусная хитрость сразу же раскрылась бы.

Вскоре один за другим появились и его гости. Все эти знатные господа, лица которых я не могла разглядеть, были одеты в темные простые наряды. Господин Ремо прибыл в числе последних - его я успела изучить и легко узнала по очертаниям фигуры и манере держать голову. Всего вечерних гостей было около десяти. К моему сожалению, не успели заговорщики начать обсуждать свой план, как я обнаружила, что из дальнего угла не слышу половины слов, а из тех фраз, что все же мне удалось разобрать, большая часть оказалась мне непонятна из-за моей же недалекости. Благородные иллирийцы наперебой вспоминали какие-то случаи, суть которых остальные понимали с полуслова, я же могла лишь догадываться о предмете обсуждения в самых общих чертах. Спустя час я сделала вывод, что все они рассуждают об удачных и неудачных свержениях властителей прошлых лет, и сказала себе, что ради этого никак не стоило сидеть весь вечер в темном углу.

Наконец начал говорить господин Ремо. Вступление, где перечислялись бесчинства Брана, оказалось на диво коротким, видимо, порядком приевшись и говорившему, и слушателям.

- ...Сейчас самый подходящий момент, чтобы покончить с ними, - объявил господин Альмасио, и присутствующие поддержали его одобрительными возгласами. - Брана ослаблены после той кровавой возни, что затеял Рагирро в Маридо. Раг-Волк все еще там и не сможет прибыть в Иллирию быстрее, чем через неделю. Иллирийцы ненавидят Вико Брана с каждым днем все сильнее. Святотатство в день святой Иллирии стало последней каплей, после которой даже те, что раньше молчали, подняли головы и сказали: "Недопустимо!". Мы же, напротив, успели накопить силы и завоевать любовь народа. То, что мы изгоним Брана из Иллирии, уже обсуждается на площадях и рынках - полушепотом, но отдельные голоса становятся все громче. Упустить шанс будет преступным небрежением.

- Стало быть, завтра? - спросил кто-то из присутствующих.

- Да! - решительно воскликнул господин Альмасио. - Все обстоятельства к тому располагают! Вико будет проводить службу в храме, и все мы будем находиться на расстоянии нескольких шагов от него. Как только я подам знак, каждый из нас достанет по кинжалу и дело будет сделано. На глазах всего города мерзавец понесет заслуженное наказание и подохнет у алтаря храма, который же и осквернил. Разумеется, это только начало. И нам сейчас необходимо уговориться, как мы будем действовать далее, после смерти Вико, когда Рагирро Брана попытается отомстить. Нужно успеть до того, как к нему прибудет подкрепление, иначе это будет слишком опасно...

Думаю, даже если бы я нашла в себе силы слушать внимательно подробное обсуждение плана мятежа, то вновь поняла бы немногое. У кого-то из присутствующих господ имелись верные храбрые люди, у кого-то - кошельки, полные золотых монет, и все это они собирались пустить в ход, чтобы место Рагирро Брана занял Ремо Альмасио. За верную службу он обещал дать своим сторонникам ту награду, которую они пожелают, и каждый, разумеется, желал занять при новом правителе должность, позволяющую возместить затраты с лихвой.

Надо отдать должное моему хитроумному жениху - обещания он раздавал щедро, но осторожно, и даже мне было ясно, что любое из них он мог выполнить так, чтобы вся выгода досталась ему же. В его лице при этом было столько жесткой решимости и властности, что, боюсь, почти каждая женщина Южных земель потеряла бы голову, завидев подобное воплощение мужественности. Но я теперь накрепко усвоила, что жестокость вовсе не исчезает из характера мужчины, когда тот переступает порог своего дома, и более не мечтала о том, чтобы стать женой самого владетельного человека Иллирии.

Время шло, и один за другим заговорщики попрощались с Гако Эттани и Ремо Альмасио, повторяя: "С нами бог и Иллирия!". Гако остался наедине с Ремо. Некоторое время они хранили молчание, точно отдыхая после всех тех речей, что пришлось сказать и выслушать, а затем господин Ремо произнес:

- Как видите, я оставил за вами место казначея и все то, что вы просили в обмен на свою помощь, дорогой друг.

- И я премного вам благодарен, господин Альмасио, - поспешно откликнулся Гако. - Это весьма щедрая награда за мой незначительный вклад...

- Вы правы, господин Гако, - в голосе Ремо появился неприятный оттенок. - Я еще раз обдумал условия нашего с вами уговора и решил, что возьму с вас чуть больше...

- Но деньги нельзя так быстро изъять из оборота, - взволнованно развел руками Гако. - Разумеется, я тут же отдам распоряжение управляющему, но...

- Я говорю не о деньгах, - прервал его господин Ремо. - В нашем договоре был еще один пункт, и он касался вашей дочери.

- Разумеется, разумеется! - Гако явно испытал облегчение от этих слов. - Я отдаю вам Гоэдиль безо всяких оговорок.

Господин Ремо недобро улыбнулся:

- Господин Гако, не скрою, меня раздосадовало то, что вы пытались препятствовать моим отношениям с Годэ. И, как вы понимаете, я уже давно не в том возрасте, чтобы досадовать из-за сердечных мук. Разумеется, я говорю о том, что не вам решать, когда и какую женщину я желаю получить. Поэтому я несколько пересмотрел условия нашей сделки, и теперь она касается двух ваших дочерей - и Годэ, и Флорэн. Сначала старшая, затем младшая. Как мы и уговаривались - после того, как они берут фамилию Альмасио, вы более не вмешиваетесь в их жизнь, не откликаетесь на их просьбы, и что бы с ними не происходило и о чем бы ни судачили окружающие - делаете вид, что вас это не касается. Никаких жалоб в суд, никаких попыток помочь, даже если они будут умолять вас на коленях. Годэ и Флорэн - мои, и я распоряжусь их жизнями так, как посчитаю нужным. Говорю вам прямо, как никогда, и более никогда эту тему обсуждать не намерен.

- Но вы отправили Флорэн в Альмасини... - единственное, что ответил на это Гако.

- Верну, когда посчитаю нужным, - холодно ответил господин Ремо. - Всему свое время.

Гако Эттани вздохнул, но ничего не сказал.

- Полноте, господин Эттани, - бросил ему господин Альмасио. - У вас хватает дочерей - одной больше, одной меньше... Все равно, всем им судьба умереть в очередных родах, не более того. Вы деловой человек, Гако, и именно за это я вас столь высоко ценю. Пожмем друг другу руки и помолимся господу, чтобы завтра наш план увенчался успехом. Зиму я встречу властителем Иллирии, а вы - моим самым преданным другом. Все остальное - сущие пустяки, не стоящие серьезных обид.

И к моему ужасу и отвращению господин Эттани после секундного колебания протянул руку господину Альмасио. Сделка была подтверждена, отец продал двух своих дочерей жестокому убийце.

...После того как они покинули библиотеку, я выждала некоторое время и последовала их примеру. Дрожь волнения заставляла мои руки трястись точно от холода - вновь и вновь я слышала, как господин Ремо произносит те слова, окончательно подтверждая мои худшие подозрения. Самое странное, что лицо его при этом вовсе не изменилось и на нем не проступили признаки порока - то был все тот же красивый южанин, каждая черточка лица которого дышала благородством.

Часы в гостиной гулко пробили полночь, опустевший дом был темен и тих, когда я пробиралась к своей комнате на ощупь. Переступив порог, тут же зажгла свечу, и даже в ее неверном свете мое отражение в зеркале показалось мне лицом покойницы. Только сейчас я поняла, как сильно напугана.

Ах, если бы у меня было время на раздумья! Если бы в Иллирии у меня имелся хоть один близкий человек!.. Но единственное, что я понимала в тот момент - механизм, шестеренки которого меня безжалостно раздавят, начнет свою работу в тот момент, когда умрет Вико Брана. Следовательно, его спасение могло нарушить планы господина Ремо, и, возможно, отсрочит мою гибель. "Если Брана узнают, что Вико завтра хотят убить, то господину Альмасио придется озаботиться в первую очередь тем, как спасти свою шкуру, - лихорадочно размышляла я. - До свадьбы ли тогда ему будет?". Тут внезапно я почувствовала щемящую боль в груди и поняла, что мне жаль Викензо. Если мне предстояло умереть хотя и вскоре, но все же после первого дня зимы, то для него эта ночь стала бы последней.

Я вспомнила его предпоследний визит - когда помогала ему умыться после отцовских побоев. Его лицо тогда было измученным, но открытым, не искаженным насмешливым выражением, и я простила ему разом все обиды. Мне показалось, что он, подобно мне самой, тщетно ищет хотя бы на несколько часов тихого прибежища. Куда бы он ни отправился, крепче любых оков сковывала его воля отца, распоряжающегося жизнью Вико. Убить его было все равно, что умертвить собаку, сидящую на короткой цепи и не имеющую возможности спасти свою жизнь бегством.

Предала бы я своего отца, если бы дело касалось только моей жизни? Думаю, что нет. Я была слишком труслива - еще ни на что толком не решившись, уже чувствовала, как слабеют ноги. Скорее, я бы покончила с собой, не дожидаясь свадьбы. В конце концов, сколько раз за минувший год я думала, что не вижу смысла жить?.. Да, на короткое время мне показалось, что все может перемениться, но после того наступила столь черная полоса, что я, наверняка, сдалась бы. Решилась бы я на предательство ради Флорэн? Честно сказать, теперь я ощущала лишь усталость, когда думала о ней. Однажды я поступилась своей жизнью ради нее, и после того ноша ответственности за сестру казалась мне слишком тяжелой - не такой уж праведницей я была. Оставался только Вико, которому полагалось завтра умереть, и по всему выходило, что ради него я совершила подлейший свой поступок: переоделась в ту одежду, что принесла мне Арна, и распахнула окно.

Глава 14

Я никогда не отличалась ловкостью, поэтому с большим трудом перебралась на ветку дерева, что изогнулась совсем рядом с моим окном. Требовалось сделать всего один шаг, но и тот мне не давался, я цеплялась руками за решетку, тянула ногу и никак не решалась. Лишь напомнив себе, что времени оставалось мало, а я толком не знаю, как идти к Мальтеранскому дворцу, мне удалось себя переломить и преодолеть страх. Ветка задрожала и прогнулась, я едва успела ухватиться за нее еще и руками. Некоторое время я висела жалким кулем, затем отпустила руки и пребольно ударилась об землю. При этом порвалась куртка, а берет, под которым я скрыла свои длинные волосы, отлетел в сторону, и мне долго пришлось шарить в темноте, чтобы его найти.

Конечно же, я понимала, что при встрече с лихими людьми, которыми полнились улицы ночной Иллирии, спасти мою пустую голову не получится. Бегать мне удавалось не лучше, чем лазать по деревьям, да и вообще - доселе я не носила мужскую одежду и теперь с удивлением ощущала, как свободны мои движения, на ходу пытаясь приноровиться к этому.

Мальтеранский дворец я видела издали во время прогулки с господином Ремо и приблизительно знала, в каком направлении двигаться. К счастью, в старой части города, где он располагался, улицы были довольно прямыми, а ночь выдалась погожая и светлая. Мне повезло, в тупики я забредала всего пару раз, а три пьяные компании, встретившиеся на моем пути, оглашали окрестности такими громкими перебранками, что я успевала спрятаться в темных углах и переждать, пока они скроются из виду.

Площадь перед зловещей резиденцией понтифика пустовала. Даже веселые бродяги не грелись у костров где-то у стены, окружавшей дворец, а ставни близлежащих домов были плотно закрыты. Случайные люди не решались сюда забредать ночью, а неслучайные прямо шли к воротам, где их немедля пропускали во дворец, наполнявшийся с наступлением темноты, судя по рассказам, отпетым иллирийским отребьем.

За эту ночь я натерпелась столько страху, что к стражникам у ворот обратилась почти спокойно, говоря себе, что в любом случае я человек почти что конченый, и всерьез мне стоит опасаться разве преисподней, где меня уже поджидает компания отборных лжецов и предателей, да немногочисленные распутницы, осмеливавшиеся при жизни надевать мужские штаны. При виде перстня, который я получила от Вико, меня сразу же пропустили, однако сопроводили несколькими комментариями, от которых у меня покраснела даже макушка. Судя по услышанным словам, из меня получился весьма миловидный юноша, из числа тех, которых желают видеть на своих попойках многие знатные господа с особыми склонностями. Ничего другого, впрочем, от Мальтерана я и не ждала. Хоть и считалось, будто благородным женщинам не положено знать о подробностях разгульной жизни иных господ с дурной славой, кое-какие рассказы доходили даже до самых тихих домов провинциальной Венты. Тетушка Ило, к тому же, была охоча до скабрезностей и вечерами, пропустив пару стаканов вина, принималась вспоминать дикие обычаи Ангари, сравнивая их с иллирийскими и неизменно приходя к выводу, что кровь у ангарийцев все же будет погуще. Впрочем, даже это не помогло мне, когда я, миновав пару лестниц и галерею, очутилась в одном из залов дворца, где бушевал самый разгар застолья, перемежавшегося с драками и вовсе уж непотребными сценами. Мне немедленно захотелось закрыть глаза и более их не открывать.

Напомнив себе о том, что необходимо любой ценой найти Вико, я, торопливо забившись в уголок между какой-то статуей и стеной, принялась рассматривать пьянствующих. Ну и рожи же предстали моим глазам!.. Увидев средь бела дня хоть одного подобного разбойника, я немедля бы перешла на другую строну улицы. Но, если вдуматься, здесь их присутствовало так много, что впечатление несколько смазывалось. Спустя несколько минут я заметила, что средь жутких харь попадаются и лица, явно принадлежащие людям благородным, но попавшим под влияние своих дурных наклонностей. С грустью я отмечала, какой явный отпечаток оставляет подобная жизнь даже на вполне приятных чертах.

Что запахи, что разговоры, доносящиеся до меня, верно, могли бы при других обстоятельствах довести меня до слез, но я стойко продолжала прислушиваться в надежде, что узнаю среди разномастного рёва и раскатов пьяного хохота знакомый голос.

Самым огорчительным для меня оказался вполне предсказуемый факт: в зале присутствовало множество шлюх, которые вели себя столь развязно, что я то и дело багровела, кашляла и сопела, торопливо отводя взгляд то от одной, то от другой откровенной сцены. Оставалось утешать себя только тем, что ни одна из женщин не выказывала признаков огорчения от происходящего; не знаю, как бы я повела себя, если бы стала свидетельницей одной из тех ужасных историй про похищенных иллириек, которых насильно приводили на подобные пиршества и всячески измывались над бедняжками. Я не была столь наивна, чтобы надеяться, будто это все выдумка, но все же мне стало немного легче, когда я убедилась, что в эту ночь здесь нет никого, кто присутствовал бы по принуждению.

Вскоре я почти впала в отчаяние - время шло, а Вико я так и не увидела. Зато на меня уже несколько раз обратили внимание, и мне что-то подсказывало - недолго мне осталось тихонько жаться в темном углу. Не зная, что предпринять, я обратилась к проходящему мимо человеку, похожему более на слугу, чем на полноправного участника веселья. Запинаясь и сбиваясь, я спросила, могу ли я передать послание лично в руки господину Брана, показав на всякий случай кольцо.

Слуга, с хихиканьем, заставившим меня снова покраснеть до корней волос, посоветовал мне поискать Вико в одной из комнат, указав на арку, за которой виднелась галерея. Я, взмолившись всем богам, начала торопливо пересекать зал, натянув берет до самых глаз. Если это и помогло, то весьма слабо: пару раз мне преграждали путь мужчины весьма пугающего вида, один из которых приобнял меня и начал что-то шептать на ухо, указывая куда-то рукой. От ужаса я ничего не расслышала, за что потом дополнительно возблагодарила всех известных мне богов, и пискнула:

-У меня срочное дело к господину Брана!

Как ни странно, это возымело действие, и меня пропустили. Я, переводя дыхание и пытаясь успокоить рвущееся из груди сердце, торопливо прошла арку и очутилась в плохо освещенной, бесконечной галерее. По левую руку от меня виднелись черные проемы окон, по правую - череда дверей. Первая из них оказалась заперта, за второй царила тишина и тьма, а вот приоткрыв третью, я увидела свет и услышала звуки, указывающие на то, что находящиеся в комнате не будут рады моему появлению. Хриплый смех, прерывистое дыхание, женские всхлипывания и поскрипывание мебели были очень красноречивы.

Набравшись смелости, я изо всех сил вытянула шею и заставила себя посмотреть на пару, занятую весьма приятным делом на роскошном диване, явно предназначавшемся не для столь приземленных целей. Несмотря на скудное освещение, я вскоре убедилась - мужчиной был Вико Брана. Когда длинные пышные волосы женщины, спускавшейся все ниже, перестали скрывать его лицо, я хорошо разглядела знакомые черты, сейчас, впрочем, искаженные ощущениями, что будят в мужчине умелые женские ласки. От досады я даже скривилась - вряд ли Вико намеревался в скором времени освободиться, а времени у меня имелось не так уж много, и вряд ли его следовало потратить на подглядывания за чужими любовными забавами.

Подбодрив себя этой мыслью, подкрепленной страхом перед гостями Мальтерана, в любую минуту способными утащить меня в темный угол сообразно своим пожеланиям, я тихонько юркнула в комнату, закрыла за собой дверь и окликнула Вико, сгорая от неловкости:

- Господин Брана!

Тот на мгновение оторвался от женщины и со словами: "Да ты совсем ополоумел, дурак?!" метнул в меня полупустую бутылку вина. К этому довольно мягкому обращению Вико присовокупил несколько более грубых высказываний, а я, едва успев отклониться от просвистевшей мимо моего уха бутылки, торопливо и жалобно произнесла:

- Господин Брана, это я, Годэ. Простите, но у меня совсем нет времени, и я вынуждена была...

Одновременно с этим я стащила с головы берет, чтобы Вико быстрее сообразил, о чем я говорю и признал бы во мне вконец лишившуюся рассудка дочь Эттани. Все это в совокупности произвело на Вико сильнейшее воздействие - он в мановение ока освободился от жадных женских объятий, вытолкал из комнаты недовольную шлюху, привел свой внешний вид в мало-мальски пристойное состояние и замер в напряженной позе, впившись в меня шальным взглядом.

- Господин Брана... Вико... - я умоляюще сложила руки, - выслушайте меня, прошу. Я... я пришла сюда, чтобы предупредить: вам грозит серьезная опасность. Вас попытаются убить завтра во время церемонии в храме. Ремо Альмасио сговорился с несколькими господами, и как только он подаст знак - вас заколют у алтаря. О дальнейшем развитии событий я ничего толком не знаю, но ваша смерть будет первым шагом ко власти, о которой мечтает Ремо...

- Не верю ни глазам своим, ни ушам, - протянул Вико настолько самодовольным голосом, что сразу становилось ясно - из моей речи он понял вовсе не то, что я собиралась сообщить ему ценой стольких усилий. Я вспомнила, как страшно мне было каждую секунду после того, как я перебралась с подоконника на ветви дерева, и невольно шмыгнула носом. Разве знала я раньше, каково это - идти в одиночку ночью по городским улицам, чувствуя, что от волнения не сможешь даже пискнуть, не то что - позвать на помощь?.. Разве видела хоть что-то подобное мальтеранскому пиршеству?.. Все это время я была беззащитна и беспомощна, точно новорожденный котенок, и только счастливая случайность позволила мне добраться до Вико, не став жертвой чьей-то пьяной прихоти. Возможно, мужчине, каждую ночь отправлявшемуся на поиски приключений, мой поступок мог показаться мелочью, но я-то знала, что женщина, пришедшая одна ночью в Мальтеран, скорее всего, губит и свою честь, и свою жизнь.

И что же - этот самовлюбленный болван вместо того, чтобы поблагодарить меня за помощь, произнес следующее:

- А ведь я говорил вам, госпожа Годэ, что вы придете ко мне рано или поздно. Но, признаюсь, и подумать не мог, при каких обстоятельствах. Итак, вы единым махом предаете и своего отца, и жениха. И все это ради меня, всего пару недель назад пережившего ваш суровый отказ. Слышал я когда-то поговорку про берег реки, с которого при известном терпении можно увидеть проплывающий мимо труп врага - она лжива напрочь. Чем раньше избавишься от врага, тем меньше шансов, что он дотянется до твоего горла первым. Но вот с женщинами эта тактика, похоже, работает куда лучше. Вы здесь, да еще преисполнены желания меня спасти... В этом нелепейшем наряде - право слово, я давно уж не видел ничего столь удивительного!

Я одарила его ненавидящим взглядом, но не преуспела - Вико продолжал потешаться:

- Из вас получился отменно слащавый юнец, дорогая Годэ. Правда, стоило вам только снять берет, как очарование развратности, исходящее от вашего нежного личика, поблекло. Это все ваши проклятые косы, не заплетайте их так старательно! Распущенные волосы вам более к лицу... - тут он, развязно улыбаясь, протянул руку к моим косам, а я, признаться, разъярилась до такой степени, что изменила своей обычной сдержанности чувств.

- Дались вам всем мои косы! - взвопила я, не помня себя от злости, и оттолкнула его руку. - Оставьте их в покое! Что господин Ремо, что вы наперебой указываете, как мне должно выглядеть, чтобы услаждать ваш взор! Точно я создана лишь для того, чтобы угождать вашим вкусам! Да, я и так всего лишь женщина, жизнью и честью которой вы можете распорядиться, как вам вздумается - то изорвете на мне платье, то сжалитесь, то бросите подачку в виде задушевных разговоров, то потребуете за них расплатиться... И даже сейчас вы тешите свое самолюбие, ища в моем поступке мотивы, позволяющие вам обращаться со мной, как с дешевкой!..

Глаза Вико вспыхнули, он притянул меня к себе, так что наши лица почти соприкасались, и спросил тихим звенящим голосом:

- То есть, вы решили заняться спасением моей жизни безо всякой причины? Из доброты душевной? Вы мне, должно быть, не поверите, но мне случалось бывать в постели не только со шлюхами, но и с женщинами из весьма порядочных семейств. Так вот, ни одна из них, несмотря на весьма пылкие признания, которыми мы обменивались, не решилась прийти в Мальтеран среди ночи, сбежав из дому. А вы сейчас здесь, да еще и выдаете мне замысел своего жениха, милая Годэ. Так может не стоит изображать святую невинность и набивать себе цену?

- Вико, вы остолоп, каких свет не видывал, - злобно прошипела я в ответ. - Неужто вам не пришло в голову, что я пытаюсь спасти свою жизнь от Ремо, а вовсе не пробираюсь к вашей постели? Всего несколько часов назад я наблюдала своими собственными глазами за тем, как Гако Эттани продает меня господину Ремо Альмасио, в придачу к Флорэн, и обещает не вмешиваться, что бы господин Ремо с нами не сотворил.

- Ах, вот как! - процедил сквозь зубы Вико.

- Именно так, - огрызнулась я. - А вы, я вижу, снова недовольны. Охотно уличаете меня в низости, а стоит мне поступить честь по чести - злитесь, что я не столь подла, как вам казалось. Не отрицайте, что вас неприятно удивила моя внезапная помолвка на свадьбе сестры - ведь вам хотелось, чтобы я оказалась не столь уж благородна по отношению к ней, не так ли? Спасая свою жизнь, я решаюсь на другой недостойный поступок - и вновь заслуживаю лишь оскорбления из ваших уст всего лишь потому, что пытаюсь не пасть еще ниже.

Вико глубоко вздохнул и закрыл глаза, видимо, пытаясь взять себя в руки.

- Годэ, - наконец произнес он, пристально глядя на меня. - Я, Вико Брана, прошу у вас прощения за свою грубость. Мне тяжело даются разговоры с вами, каюсь. Скажите одно: вы пришли сюда лишь потому, что ненавидите Ремо?

Конечно, мне следовало соврать, и ответить на его вопрос утвердительно. Ведь если бы я призналась, что меня волнует его судьба, Вико бы уверился в том, что я извожу его глупым жеманством, не желая поступиться сразу из пустого женского тщеславия. Но я не могла обмануть его, ведь и впрямь испытывала странную привязанность к этому человеку. То была хитрая ловушка, состоящая из сложного переплетения моих же собственных чувств, и я не знала, как из нее выбраться.

- Вы сделали все, Вико, чтобы я не смогла признаться в каких-либо теплых чувствах к вам, - промолвила я, сделав над собой усилие. - Помните, вы спрашивали, что такого было в моем покойном муже, чего я не могу найти в других мужчинах? Так вот, весь секрет заключался в том, что вверившись ему, я не чувствовала себя униженной или проигравшей. В вашей же игре есть только охотник и добыча. Стоит жертве замедлить бег, как она становится трофеем, которым охотник хвастается перед друзьями да множит свою гордость. Для меня любовь - это союз равных, для вас - свидетельство слабости женщины перед мужчиной. Даже сейчас, когда я пришла к вам как друг, вы сразу же унизили меня, начав искать игривое притворство в моих словах. Что следовало мне сделать, по вашему мнению - отдаться вам на диване, который еще хранит тепло тела другой женщины?.. Как я могу сблизиться с вами - человеком, чья репутация чернее, чем эта ночь за окном? Вы никогда не дадите мне того, что я ищу, Вико, оттого я никогда не отвечу вам "да". Лишь еще раз повторю - вы в опасности, постарайтесь сохранить свою жизнь, и тем самым помочь мне.

Вико выслушал меня молча, лица его я не видела, ведь каждое слово давалось мне с таким трудом, что я предпочла не подымать на него глаз. Затем я почувствовала, как ослабела его хватка, и смогла освободить руки. Так же молча он отступил от меня на несколько шагов и отвернулся, о чем-то задумавшись.

Я, неловко вернув берет на голову, переступила с ноги на ногу и неуверенно произнесла:

- Мне давно уж пора возвращаться... Простите, что нарушила ваши планы на сегодняшнюю ночь.

От мысли, что мне придется вновь пересечь зал, переполненный разгоряченными и полубезумными людьми, я ощутила, как моя спина взмокла. Вряд ли мне повезло бы во второй раз, ведь за то время, что я разговаривала с Вико, было выпито немало бутылок вина. Даже сейчас я слышала отголоски пьяных криков и истошного женского визга. Но выхода у меня не оставалось, Вико все так же безмолвно стоял в стороне, словно забыв о моем существовании, а перед глазами у меня был маятник часов, отсчитывающих минуты до рассвета. Опустошенная и подавленная, я шагнула к дверям.

- Дьявол вас побери, - пробормотал Вико. - Подождите, я оденусь и провожу вас. Я не могу взять в толк, как вы вообще сюда смогли добраться, а ведь вернуться вам будет куда сложнее.

И он принялся искать свою куртку.

- ...И не вздумайте в испуге цепляться за мою руку, - напутствовал он меня напоследок. - Да, репутация моя уж давно смердит точно навозная куча, но если я у всех на глазах буду миловаться со столь омерзительно выглядящим юношей, то это ее доконает. Сделайте милость - никогда больше не носите мужскую одежду. Есть дамы, которые в подобном виде приобретают некоторую пикантность, но вы - совсем другое дело.

Я с благодарностью кивнула, не решаясь произнести ни слова. Мне казалось, что любой изданный мной звук может вновь вывести Вико из себя, и он пинками выгонит меня из комнаты, как давешнюю девку, тут же выкинув из головы все мысли о моей дальнейшей судьбе.

Ступая за ним след в след, я шла по залу, вжав голову в плечи от страха. Вико несколько раз окликнули, он отмахнулся с пренебрежением. Затем женщина, в которой я узнала ту самую, чьим забавам с Вико я помешала, метнула в меня обглоданную кость, злобно выкрикнув: "Что б тебе провалиться, мелкий ублюдок! Откуда тебя черти принесли?.." Вико коротко велел ей заткнуться, потом подозвал к себе какого-то человека из числа прислуги и сказал, что вынужден отлучиться на некоторое время из дворца. Тот кивнул и ответил, что найдет господину коня, если удастся растолкать конюхов.

- Я... я не умею ездить верхом, - пискнула я, когда Вико уселся в седле и протянул мне руку.

Вико только скорбно покачал головой, помогая мне взобраться на коня. Я очутилась позади него, вцепившись в куртку. К счастью, конь трусил по улицам Иллирии неторопливо, и мне удалось даже ни разу не свалиться, хоть я и отчаянно ерзала, не в силах найти удобное положение.

Один раз нам навстречу из темной подворотни вышло несколько человек, чье недоброе молчание явно указывало на суть их намерений. Вико, ни слова не говоря, наполовину вытащил из ножен свою шпагу. Звук обнажающегося оружия был знаком грабителям, один из которых, сплюнув себе под ноги, наградил нас потоком глухой брани и вместе со своими спутниками скрылся в ночной тьме, явно не желая связываться с вооруженным человеком.

- Я слышала, вы не особо ловки в обращении с оружием и избегаете драк, - брякнула я, сама не зная зачем.

- Да уж, совершенно никчемный человечишка, - отозвался Вико. - То ли дело Ремо Альмасио!..

Я виновато вздохнула, понимая, что и в самом деле носиться со мной вовсе не было долгом Вико, и он мог отнестись к моим затруднениям куда равнодушнее, так что мне не стоило искушать судьбу.

- Простите за бестактность, - сказала я, когда поняла, что больше Вико ничего говорить не намерен. - Вы все же духовное лицо, вам ведь вообще оружие носить не положено...

- О, благодарю вас за снисходительность, госпожа Годэ, - откликнулся Вико.

- Вико, - взмолилась я, - я и в самом деле не желала вас никогда обидеть. Если какие-то мои слова показались вам несправедливыми, я прошу прощения, но ведь вы видите, что я всего лишь пыталась быть честной с вами...

- Да вы еще и необычайно щедры, одаривая меня своей честностью сверх меры! - еще более едким тоном произнес мой спутник.

Коня Вико оставил неподалеку от дома Эттани, пробормотав: "Непременно уведут. Хорошо, что эту клячу не так уж жаль". Вместе мы подошли к старому ореху, растущему под моим окном. Вряд ли у меня получилось бы самой взобраться обратно. Если бы Вико не вызвался меня проводить, боюсь, поутру мне пришлось бы стучаться в двери собственного дома, что было равносильно самоубийству.

- Ну и как вы собирались вернуться? - спросил Вико. В голосе его звучали нотки, свидетельствующие о том, как он утомился удивляться моей бестолковости.

- Не знаю, - призналась я. - В тот момент мне казалось самым важным вас предупредить, об остальном я не думала. Вико, я очень прошу вас - не появляйтесь в храме! Сообщите своей семье о заговоре, не позвольте Ремо Альмасио причинить вам вред!..

- Правильно ли я понимаю, что все это вы произносите лишь затем, чтобы избавиться от Ремо? - сухо спросил Вико. - Спрашиваю вас в последний раз.

- Да какая вам разница? - воскликнула я в сердцах. - Спасайте свою жизнь, коли вы ею дорожите, и прекратите, ради бога, эти бессмысленные притязания.

- Что ж, спасибо и на этом, - голос Вико был абсолютно бесцветен.

С его помощью я взобралась на одну из нижних ветвей дерева, затем Вико перебрался на подоконник и протянул мне руку, иначе я бы точно расшиблась, не сумев удержать равновесия. До рассвета оставалось не так уж много времени, а служба в храме начиналась поутру. Вико следовало торопиться, равно как и мне. Он ушел, не прощаясь, да и я больше не произнесла ни слова.

Глава 15

От волнения, причины которого я не могла никому объяснить, меня охватило лихорадочное исступление, из-за которого даже недосып и усталость не сказались на мне в полной мере. Вместо того, чтобы чинно подготовиться к выходу из дому, я металась из стороны в сторону, то роняя гребень, то спотыкаясь об собственные туфли, то замирая на полпути, не в силах вспомнить, что мне требовалось взять в руки. Арна несколько раз спросила у меня, в каком платье я желаю идти в храм. Я, с трудом понимая, чего она добивается своими вопросами, ткнула пальцем в первое попавшееся. Оно оказалось темно-синим, почти что черным и служанка удивленно переспросила, верно ли я желаю надеть столь мрачный наряд на праздничное богослужение?.. Но мне было безразлично, что подумают люди.

Из дому я вышла бледной, точно увидала призрака. Выполняя пожелание господина Ремо, я оставила волосы распущенными, и они казались почти бесцветными на фоне темного платья, равно как и губы, приобретшие серый оттенок.

К храму в праздничный день сошлось немало простого народу, считавшего, что наблюдение за прибывающими в носилках и экипажах знатными господами - вполне годное бесплатное развлечение. Стоило мне только показаться, как произошло событие, удивившее своим размахом даже господина Гако. Десятки людей закричали вразнобой: "Гоэдиль, Гоэдиль!" и принялись тянуть руки ко мне, умоляя меня упомянуть в своих молитвах кого-то из их родственников. Несмотря на то, что нас сопровождало несколько слуг, напор толпы едва не смел семейство Эттани, мне же оставалось лишь беспомощно смотреть на лица, искаженные мольбой. Многие пытались передать мне записки, где были изложены их просьбы. Я принимала их, пытаясь сохранять спокойное и ласковое выражение.

За этой сценой наблюдал и господин Ремо, стоявший на ступенях храма, откуда открывался хороший вид на площадь. Мне показалось, что его порадовало увиденное, и в его лице я легко читала довольство, свойственное человеку, сумевшему неожиданно для себя заполучить редкую диковинку для своего дома. В самом деле, женитьба ревнителя веры на женщине, которой приписывалось сотворение нескольких чудес во славу господа и его святых, являлась прекрасным завершающим штрихом для создающейся на наших глазах легенды о избавлении города от многогрешных Брана. Возможно, весть о том, что новоявленная благочестивица выходит замуж за самого достойного человека Иллирии, придала дополнительный чудесный блеск моему образу в глазах простых людей, испытывающих передо мной искреннее благоговение.

Гако Эттани, до сей поры не осознававший, как укрепилась моя слава в Иллирии, испытывал одновременно и недовольство из-за того, с каким трудом нам удалось пройти незначительное расстояние до ступеней храма, и гордость - фамилия Эттани обрела немалую славу в городе. Конечно, ложкой дегтя в этой бочке меда являлось то, что неслыханный почет роду принесла всего лишь глупая никчемная женщина, но как говорил господин Ремо, отец, прежде всего, был деловым человеком и быстро смирился с некоторыми недочетами происходящего.

Я невольно подумала, что моя неожиданная скорая кончина окончательно сделает Гоэдиль Эттани легендой Иллирии - что может лучше дополнить историю жизни почти святой женщины, как не ее ранняя смерть?..

Праздничная церемония привлекла в храм такое количество зевак, что даже увещевания прислужников и священнослужителей не имели веса - каждый уголок был занят людьми, желающими стать свидетелями происходящего. Люди знатные могли лишь благодарить бога за то, что им по праву рождения причитались места на крепких дубовых скамьях. Впрочем, тем, кто сидел с краю, все равно довелось терпеть чересчур близкое соседство с разномастными горожанами, ухитрившимися проникнуть внутрь и не желавшими сдавать свои позиции.

Ремо Альмасио и его близким, конечно же, полагалась скамья, расположенная почти у самого амвона. Я сидела рука об руку со своим женихом, и пристально следила за тем, как он напряженно переглядывается с некоторыми господами, также устроившимися неподалеку. Должно быть, именно они вчера удостоили своими визитами дом Эттани. Я попыталась представить, как они будут действовать - чтобы добраться до проводящего церемонию понтифика, им потребовалось бы несколько секунд. Вряд ли кто-то из сторонников Брана успел бы вмешаться.

Лучи яркого солнца, проникающие в огромные окна за алтарем, делали свое дело - в храме становилось нестерпимо душно. Осенний день этот выдался теплым и ясным, а из-за количества все прибывавшего народа, духота донимала присутствующих все сильнее. Я чувствовала, как волосы мои прилипли к шее, но все равно тряслась в ознобе.

"Только бы Вико не пришел! Только бы покушение сорвалось!" - повторяла я про себя. Из-за нервного напряжения, в котором я пребывала, все чувства мои обострились - я видела мельчайшие изменения в лице господина Ремо, замечала, как подрагивают его тонкие длинные пальцы, едва заметно указывая на спрятанный в праздничных одеждах кинжал.

До последнего я верила в то, что Вико пойдет по самом простому пути и попросту не явится в храм. Однако я ошиблась. Почти без опоздания он предстал перед прихожанами, и, словно в насмешку надо всеми присутствующими оказался едва ли не более пьян, чем в тот раз, когда я его увидела впервые. Казалось, он вообще не понимает, где его угораздило очутиться, и бездумно повинуется указаниям других священнослужителей, поддерживающих его под руки. Это выглядело настолько жалко, что я внезапно разозлилась на человека, с которым даже не была знакома, - на Рагирро Брана. Зачем он заставил Вико выполнять обязанности, к которым тот был столь явно неспособен? Как нужно было пренебрегать сыном, чтобы позволить ему стать объектом ненависти и презрения всех иллирийцев?

Солнце нестерпимо слепило меня, а я не могла оторвать взгляда от понтифика, словно ожидая, что замечу - он чувствует себя в безопасности, потому что предупредил свою семью, и на самом деле... Ах, если бы на самом деле замысел господина Ремо пошел прахом! "Ну же, подайте мне знак, Вико, что все предусмотрено и ваша беспечность - признак уверенности в своих силах!" - просила я мысленно, и Вико, словно вняв моим просьбам, посмотрел мне прямо в глаза.

То был тусклый неживой взгляд обреченного человека, который яснее любых слов дал мне понять чудовищную правду. Вико никому ничего не сказал и явился сегодня в храм, чтобы умереть. Я не понимала, отчего он, казавшийся мне доселе воплощением жизнелюбия, местами переходящего в откровенную безнравственность, отказался от борьбы за свою жизнь, но ни единой секунды не сомневалась, что правильно прочитала его мысли. Его лицо было лицом смертника, знающего о своей судьбе.

В отчаянии я повернулась к господину Ремо, напряженному, точно натянутая тетива, и увидела, что он сосредоточен на каком-то предмете, находящемся над головами священнослужителей. Почти сразу я поняла, за чем он столь внимательно наблюдает - солнце вот-вот должно было скрыться за надвигающейся тучей. Лучи его, бьющие в глаза, перестали бы слепить сидящих, и напасть на Вико становилось сподручнее. Должно быть, господину Ремо тоже требовалась некая точка отсчета, чтобы начать действовать, и он положился на силы природы.

Туча перемещалась быстро, оставались считанные мгновения, которые одновременно казались мне ничтожными и бесконечными. Я отчетливо видела, как тянется одна рука господина Ремо к кинжалу, второй же он собирался вот-вот подать знак сообщникам; лицо Гако Эттани покрылось испариной, слишком обильной даже для столь душной обстановки; совсем неподалеку замер Вико, несмотря на опьянение, уловивший изменения в позе Ремо Альмасио и понявший, что жить ему осталось меньше минуты. Наверняка все подумали, что понтифик впал в пьяное оцепенение, но мне было ясно - он покорно ждет удара. Тоска, исходящая от всей его нелепой перекошенной фигуры, породила невыразимую горечь в моей душе. Хоть это и было чрезвычайно глупо, но я почти верила в то, что Вико сейчас мысленно прощается со мной, ведь во всем храме, наверное, не нашлось бы человека, который не ненавидел бы понтифика и согласился бы выслушать его последние слова.

Ужас, охвативший меня, стал настолько нестерпимым, что мысль, ошарашившая точно вспышка молнии в ночи, оказалась роковой. Я не знала, получится ли у меня хоть что-то, но раздумывать было некогда. Опередив движение Ремо Альмасио на долю секунды, я вскочила со своего места, повернулась лицом к прихожанам, и издала истошный вой, немедленно отозвавшийся испуганными вскриками.

-Вижу!.. - завизжала я, закатив глаза. - Истинно вижу - грядет гнев божий! Кары его ждут Иллирию!..

И я снова завыла, вцепившись себе в волосы и раскачиваясь из стороны в сторону, как это делают безумцы.

- Откровение господне было мне послано, - сбивчиво кричала я, захлебываясь и подвизгивая. - Скоро, скоро падет проклятие на город, и будет оно столь ужасно, что каждый, за кем есть грехи, подвернется страшным мукам! Огонь будет жечь им глаза, но не выжжет, и сами они будут молить бога о слепоте, не в силах вынести ужасные зрелища!..

В то время как я, беснуясь и потрясая руками, выкрикивала бессвязные лжепророчества, туча все же закрыла солнце и в храме стало сумрачно. Невинное происшествие, которое никто бы не заметил в другое время, сейчас произвело сильное впечатление на горожан. Даже у тех, что сидели на скамьях, вырывались возгласы ужаса, иллирийцы же более простого происхождения вовсе потеряли голову, так что мне с трудом удавалось перекрикивать шум, усиливавшийся в храме с каждой секундой. Я, словно не видя ничего вокруг себя, все так же крича первое, что придет в голову, двинулась к алтарю, оттолкнув руки Гако Эттани, пытавшегося меня остановить - впрочем, довольно неуверенно. Лица господина Ремо я не видела, но судя по тому, что он мне помешать не пытался, происходящее вызвало у него, по меньшей мере, растерянность.

Я же, повернувшись лицом ко всем присутствующим в храме, из последних сил издавала крики и стоны, перемежая их обещаниями страшных мучений.

-...Лишь тот, кто без греха, сможет сохранить рассудок, когда узрит кары господни - реки крови и чудовищ, выходящих из них! - срывая голос, вопила я. - Но кто здесь безгрешен, кого господь защитит дланью своей, затворив им очи?..

Крики ужаса обезумевшей от страха толпы были мне ответом. Я, и в самом деле почти впав в экстатическое состояние, действовала по какому-то странному наитию. Яростно оторвав от своего платья полосу ткани, я выкрикнула:

-Завяжите же себе глаза, грешники! Завяжите и молите бога, чтобы он смилостивился над вами! Я буду просить бога за вас, дайте же ему знак, что вы каетесь!

С этими словами я швырнула лоскут людям. Его жадно поймало сразу несколько рук, и с треском разорвали ткань на клочки в одно мгновение. Я шагнула вперед, туда, где уже начиналась свалка и протянула руки, словно благословляя присутствующих. На то, чтобы побороть некое сомнение, испуганным иллирийцам потребовалось еще меньше времени - десятки жадных пальцев вцепились в мое платье и принялись полосовать его. Кусок платья Гоэдиль Эттани, сотворившей чудеса и говорившей с богом, закономерно превратился в оберег, наделенный мистической силой. Почти сразу меня сбили с ног, началась давка, где уже никто не отдавал себе отчета в своих действиях. Мое платье трещало, раздираемое на мелкие части. Его рвали с таким остервенением, что еще немного - и растерзали бы и мое тело. Меня царапали, щипали и наступали ногами в грубых ботинках, уже не обращая внимания на мои крики.

Я не могла знать, что в это время делал Вико, но надеялась, что у него достанет ума сбежать, воспользовавшись усиливающимся беспорядком. Впрочем, вряд ли у господина Ремо получилось бы претворить свой план в жизнь. Горожане, забыв о вежливости и уважении к более знатным господам, расталкивали всех на своем пути, протискиваясь в каждую щель. Кто-то, поняв, чем это грозит, пытался выбраться из храма, но давка была столь сильна, что для этого приходилось прилагать нечеловеческие усилия. Это было последнее, что я смогла понять, так как надо мной нависла серьезная угроза оказаться разорванной на куски, а сверх того имелась вероятность, что перед тем мне размозжат голову и переломают ребра - безо всякого злого умысла, конечно, но вряд ли это послужило бы годным утешением.

Когда я, потеряв счет пинкам и ударам, подумала, что за излишнюю ретивость в деле спасения Вико мне предстоит расплатиться своей жизнью, сильные руки рывком подняли меня и потащили в сторону. Я с трудом поняла, что на помощь мне пришел господин Ремо. Он взвалил меня на плечо и принялся пробиваться к выходу, не скупясь на оплеухи, а затем еще и достал кинжал, вид которого несколько остудил горячие головы и помог семейству Эттани, следовавшему по пятам за господином Альмасио, выбраться из храма.

Весть о удивительном происшествии быстро распространилась по городу, после чего на улицах то и дело начали вспыхивать беспорядки. Гако Эттани с семейством очень повезло добраться до своего дома в короткий срок. То была заслуга решительного господина Ремо, вне всяких сомнений, и госпожа Фоттина, получившая всего лишь несколько ссадин, со слезами на глазах благодарила его, раз за разом повторяя, что непременно погибла бы вместе с мужем, если бы не вмешательство господина Альмасио.

- Ах, оставьте, госпожа Эттани, - отмахнулся рукой господин Ремо. - Не преувеличивайте драматизм произошедшего. Обычная толкотня черни, растерявшей последний ум. Единственный человек, для которого безобразная сцена могла бы иметь печальные последствия - это госпожа Годэ. Удивительнейшая с ней приключилась история, - прибавил он задумчиво и посмотрел на меня, полулежащую в изнеможении на диване в гостиной.

Господин Гако верно уловил намек, звучавший в голосе Ремо, и немедленно отослал госпожу Фоттину в свои покои, наказав ей при этом передать челяди, чтобы никто из слуг не околачивался поблизости в ближайшее время.

- Угораздило же вас, дорогая Годэ, побеседовать с богом именно сегодня утром в храме, - обратился ко мне господин Ремо. Тон его будил недобрые предчувствия, поэтому я не нашла ничего лучшего, как изобразить помутнение рассудка, не позволяющее мне реагировать на слова окружающих. Состояние мое было настолько плачевным, что притворяться почти не приходилось - платье превратилось в лохмотья, которые я придерживала на груди едва повинующейся рукой, а руки и ноги покрывали ссадины и глубокие царапины, немилосердно саднящие. Даже дыхание отдавалось болью в порядком помятых ребрах, так что я дышала коротко и часто, точно мне не хватало воздуха.

- Господин Альмасио, полагаете, это не было случайностью? - взволнованно спросил Гако Эттани.

Ремо Альмасио потер лоб и задумчиво произнес:

- Честно сказать, дорогой друг, я настолько сбит с толку, что даже не знаю, что и думать.

Господин Эттани издал яростный стон и, подскочив ко мне, грубо поставил на ноги, после чего начал отвешивать мне звонкие пощечины, повторяя визгливым голосом:

- Признавайся, мерзавка, ты притворялась?!!

В этот раз Ремо Альмасио не вмешивался, с задумчивым видом стоя чуть поодаль. На ногах я держалась нетвердо, поэтому после нескольких ударов свалилась на пол, окончательно разозлив своего отца, явно волнующегося, как бы не очутиться после случившегося в опале у господина Ремо. Все же, как ни крути, это я, его родная дочь, помешала воплотить в жизнь план, сулящий так много выгоды семейству Альмасио. Оттого Гако и лютовал, осыпая меня ударами, и с опаской то и дело косился на господина Ремо, точно проверяя, доволен ли тот его усердием.

- Говори, Годэ, что ты задумала? - прокричал он мне в лицо, грубо приподняв. У меня к тому времени из носу хлынула кровь, а от боли и звона в ушах я почти ничего не соображала, за исключением того, что честное признание окончательно меня погубит. Когда я отрицательно качнула головой, Гако швырнул меня снова на пол и выругался.

С трудом я разобрала, что господин Ремо склонился надо мной и пристально разглядывает. Я попыталась сказать, что ни в чем не виновата, но смогла лишь закашляться и застонать.

- Возможно, она и в самом деле пережила какой-то приступ, - наконец сказал он голосом, где не слышалось ни сочувствия, ни злобы, а лишь прохладный интерес. - Стечения обстоятельств бывают самыми причудливыми. Всего несколько десятилетий тому назад в похожих обстоятельствах заговорщикам, желающим убить во время летнего празднества господина Кирано Петта, помешало солнечное затмение, испугавшее толпу. Чего только не случается. Оставьте пока мою бедную невесту, иначе мне не на ком будет жениться, а я уж свыкся с этой мыслью. Судя по всему, она и так лишилась чувств. Где ее комната?.. Надо перенести Годэ туда. Слухи о том, что она пострадала во время давки в храме, уже разошлись по городу. Одним синяком больше, одним меньше - не имеет никакого значения, так что не вижу смысла блюсти особую секретность. Проводите меня, Гако, и я отнесу ее туда, да позовите служанку, чтоб помогла ей смыть кровь, переодеться...

Говоря это, Ремо Альмасио поднял меня, и, сопровождаемый Гако, начал подниматься по ступеням, ведущим на второй этаж. Я чувствовала, как по лицу моему стекают горячие капли крови, пропитывая волосы. Ремо достаточно бережно положил меня на кровать. Я видела лицо его смутно, точно сквозь пелену, но была убеждена, что мне не чудится: он улыбался, глядя на меня. Боясь выдать каким-то звуком или движением, что еще хоть что-то понимаю, я лежала неподвижно, точно в забытьи. Гако Эттани, видимо, ушел искать Арну или какую-то другую служанку, и мы с женихом остались наедине. Он ласково погладил мои растрепанные волосы, в которых уже начала засыхать кровь, а затем поцеловал в разбитые губы, не обращая внимания на то, как перепачкалось его лицо. В этой ласке было столько хищного желания, что я едва сдержалась, чтобы не закричать от отвращения. На боль я уже не обращала внимания.

- Не разочаровывайте меня, Годэ, - сказал он тихо. - За честность я прощу вам многое, ложь не прощу никогда. Обещаю, что если вы расскажете мне правду до нашей свадьбы, то вам не стоит опасаться за свою жизнь ни до, ни после венчания. Если все это время вы ведете какую-то свою игру, то я буду идиотом, используя вас лишь для краткосрочного удовольствия. Я знаю, что если мои подозрения верны, то вы слышите меня и понимаете, о чем я говорю.

Страх, сковавший меня, сослужил добрую службу - я даже не вздрогнула, несмотря на то, что каждое услышанное слово пронзало мой мозг, точно раскаленная игла.

Глава 16

Я провела в своей постели всю ночь и следующий день, не в силах подняться без помощи. Ко мне приходила лишь Арна, настолько испуганная произошедшим, что пытаться с нею заговорить было делом бесполезным. Служанка боялась меня, ведь слухи о моем припадке в храме множились с каждым часом; боялась Гако Эттани, необычайно разгневанного и расстроенного; боялась Ремо Альмасио, проведшего сегодняшнюю ночь под кровом нашего дома. В полузабытьи я слышала отголоски ночных бесед - в доме то и дело появлялись гости, несущие дурные для господина Альмасио и его сторонников вести, но ни о чем расспросить служанку не смогла. Молча и торопливо она помогла мне смыть с тела кровь и грязь, перестелила постель и по моей едва слышной просьбе подала зеркало.

Никогда еще я не видела свое лицо в столь плачевном состоянии - один глаз заплыл, губы распухли, местами став почти черными. К счастью, я не потеряла ни одного зуба и сочла это признаком того, что Гако бил меня вполсилы. Скорее всего, следы побоев к свадьбе должны были давно исчезнуть, но вряд ли я когда-либо смогла бы вычеркнуть из памяти испытанное унижение. Снова и снова я ощущала вкус крови, которой едва не захлебнулась. От мысли, что то же самое меня ожидает и в браке, охватывала глухая злобная тоска, заставлявшая забыть даже о физической боли.

Несколько раз я начинала размышлять над словами господина Ремо - он пообещал, что не тронет меня, если я проявлю честность. Можно ли было верить его слову? Стоило ли заключить подобный договор и признаться, что несколько раз говорила с Вико Брана, а затем и известила его о заговоре?.. Вряд ли у господина Ремо хватило бы выдержки сдержать свое обещание и не убить меня после такого признания... Утаить, что бывала в Мальтеране?.. Но если Вико когда-нибудь окажется в руках Ремо, то тут же расскажет, как я донесла ему о готовящемся покушении. Если понтифик узнает, что я поспешила признаться во всем господину Ремо, едва только учуяла в том для себя выгоду, то вряд ли у него сохранится хоть тень доброго отношения ко мне.

Изучив Вико и Ремо, я пришла к выводу, что каждый из них считал меня практически своей собственностью, так что пришел бы в страшное бешенство, узнав, что я сблизилась с его врагом. "Ты, мерзавец, вел беседы с моей невестой и домогался ее! - скажет господин Ремо. - Она во всем созналась и попросила прощения!". "А созналась ли твоя верная нареченная, что предала тебя, едва узнав о твоем плане?" - ответит Вико, не упустив возможности уязвить напоследок господина Альмасио. И тогда Ремо уж точно не простит мне обман, тем более гнусный в его глазах, что приправлен он был капелькой правды.

Мысли мои путались, и я теряла нить рассуждения, не в силах вообразить другие варианты развития событий. Что, если Брана возьмут верх?.. Как они поступят со мной - невестой заговорщика и дочерью заговорщика?.. Я с досадой сказала себе, что поздновато сообразила, чем могло обернуться мое предательство. Кто знает, как бы поступил разгневанный Рагирро Брана, узнав о готовящемся покушении? Возможно, у него бы достало жестокости и сил, чтобы сжечь дома своих главных врагов, перед тем вырезав все их семьи... Так обычно расправлялись в Иллирии с врагами, посмевшими поднять голову. Вико мог бы просто не явиться на церемонию, но это обратило бы на него гнев Рагирро, и без того ненавидящего своего младшего сына. Я представила, о чем думал Вико, возвращаясь в Мальтеран в канун праздника. Сообщить старому Брана о заговоре Ремо Альмасио и Гако Эттани означало развязать кровавое противостояние, в котором могли погибнуть и семьи зачинщиков; бегство без объяснений вызвало бы новые проклятия Рагирро, продолжающие бесконечную череду таких же гневных упреков, да еще и подкрепленных побоями, которые нужно покорно переносить... Я вспомнила, каким измученным выглядел Вико, вернувшись из родительского дома - его усталость копилась давно. Быть может, настойчиво спрашивая, ценна ли хоть немного его жизнь в моих глазах, он пытался решить, стоит ли бороться за нее дальше?..

Неизвестность теперь терзала меня едва ли не сильнее боли, и я выбилась из сил, хотя почти не шевелилась. Когда в мою комнату незадолго перед обедом вошел господин Ремо, я не смогла приподняться, чтобы его поприветствовать. Он присел рядом с кроватью и задал несколько общих вопросов касательно моего самочувствия. Я пролепетала, что не помню, что со мной произошло, и весь вчерашний день точно в тумане.

Господин Альмасио пристально посмотрел на меня, но вряд ли в моем лице - при его нынешнем состоянии - удалось бы заметить тень неискренности.

- В Иллирии нынче тревожно, - сказал он. - Горожане пересказывают шепотом друг другу ваши пророчества, а в Мальтеранском дворце затевается что-то недоброе - давно уж туда не прибывало столько вооруженных людей. Иллирийцы видят в том подтверждение вашей правоты. Что же - об этих реках крови, готовых пролиться, вы говорили вчера?

- Я не помню, - тихо произнесла я. - Эти слова словно вложили в мои уста.

Лгать Ремо оказалось очень сложным делом. Его холодные светлые глаза неотрывно следили за мной, и я знала, что он подмечает даже дрожь в моих пальцах.

- Попытайтесь все же вспомнить, - сказал он мне, улыбнувшись ласково и пугающе одновременно. - У вас еще есть время. И, кстати - вам, разумеется, нет дела до судьбы презренного Викензо Брана, но я все же сообщу: он в добром здравии, хоть и ненадолго. Вы, как женщина милосердная, можете поставить свечку за спасение его души, когда в следующий раз пойдете в храм.

Тон Ремо был красноречивее его слов - я поняла, что он думает, будто с Вико мы встречались во время моих походов к утренней службе. Оставалось возблагодарить бога за то, что мой жених считал меня столь добропорядочной женщиной. Наверняка он и представить не мог, что Вико приходил прямо к дому Эттани в ночи, а я впускала его в свою комнату.

Но еще больше меня обрадовала весть о том, что у Вико получилось сбежать во время неразберихи. Уж не знаю, захотел ли наказать меня господин Ремо за эту радость или же его глазу оказались столь приятны следы побоев на моем лице, но после этих слов он, переменившись, вдруг подался ко мне и поцеловал меня в третий раз, да так, что я едва не вскрикнула от боли.

- Выздоравливайте поскорее, Годэ, - прошептал он мне и со зловещей нежностью провел руками по моим волосам.

Я с облегчением выдохнула, когда он, наконец, попрощался и ушел. Арна принесла мне молока с медом, выпив которое, я тут же уснула, измученная происходящим.

Очнулась ото сна я, когда давно стемнело. На столе служанка оставила поднос с уже остывшим ужином, рядом с которым почти догорела свеча. С трудом мне удалось подняться. Сначала я проковыляла к дверям своей комнаты и убедилась, что они заперты. Другого ожидать и не приходилось, хотя я даже вообразить не могла, чем бы мне могла пригодиться незапертая дверь. Мне было некуда бежать и не у кого просить защиты.

Я медленно жевала пищу, кривясь от боли, когда услышала тихий стук в окно. Даже внезапный раскат грома не заставил бы меня вздрогнуть сильнее. Я торопливо встала, и, не задумываясь, отворила решетку.

Первым делом Вико чертыхнулся, увидев, как я выгляжу.

- О чем вы думали, когда устроили то представление? - сердито напустился он на меня. - Вас могли серьезно покалечить!

- А вас могли убить, - мрачно отозвалась я. - И раз уж вы не желали этому помешать, то мне пришлось пойти на сумасбродство, за которое мне отвесили сначала полсотни пинков в храме, потом десяток оплеух дома, и ровным счетом - ни одного слова благодарности.

- Ремо вас избил?

- Нет, господин Альмасио с удовлетворением наблюдал за тем, как меня бьет господин Эттани. Его время забавляться еще не пришло.

Вико коснулся кончиками пальцев моей щеки и сказал без тени насмешки в первый раз на моей памяти:

- Мне очень жаль.

- Какого дьявола, Вико, - тихо и зло произнесла я, - вы изображали покорную жертву? На кой черт вы явились в храм? Что вы желали доказать?

- Вы побледнели, Годэ, - озабоченно сказал Вико, пропустив мои слова мимо ушей. - Вам нужно лечь.

И в самом деле, я почувствовала, как пол уходит у меня из-под ног. Вико едва успел подхватить меня.

- Да вы едва живы, - пробормотал он, неся меня к кровати. - Не думал я, что все так худо...

- Вико, почему вы так поступили? - я, обессилев, смогла лишь повернуть голову в его сторону, когда он положил меня на подушки. - Вам нельзя было сдаваться, ведь это обрекало и меня. Неужели вы настолько возненавидели меня за те слова?

- Возненавидел, - хмуро ответил Вико. - И вас, и себя. Подумать только, я сделал для вас столько добра, сколько ни для одного другого человека. Я вообще редко совершаю хорошие поступки, о чем известно почти каждому. И после всех моих попыток, после всех усилий, я услышал в очередной раз, что недостаточно хорош. Мне пришлось прикончить несколько бутылок какого-то пойла, чтобы голоса в моей голове, повторяющие на разные лады ваши слова, заткнулись. Потом я подумал, что заслужил все это и ничего другого не получу, как бы ни старался. Мне казалось, что я хочу не так уж много - еще пару раз заснуть рядом с вами, а проснувшись - увидеть, что вы мне улыбаетесь. Но даже этого не произошло. Что за ирония - принадлежать к самой могущественной семье в этом треклятом городе, и при этом не суметь заполучить одну вашу ночь. Ну ладно, две-три ночи.

- Снова вы за свое... - простонала я.

- Годэ, я предложил вам все, что мог дать, и оказалось, что у меня почти ничего нет, - Вико с усмешкой развел руками. - Вы хорошо мне это объяснили, я более ни на что не претендую.

- Почему вы не сказали своему отцу о заговоре? - спросила я, желая подтвердить свою догадку.

- Ремо прибьет вас после свадьбы, отец бы передушил всех Эттани еще вчера. Пара месяцев жизни - не самый щедрый подарок, но, как я уже говорил, мне почти нечего вам дать...

- Ах, Вико... - я, не зная, что сказать, отвернулась от него, не в силах больше выдерживать его взгляд.

- Годэ, я пришел спросить вас все о том же, - Вико дотронулся до моего плеча и в прикосновении этом не чувствовалось его обычного напора. - Безразлична ли вам моя судьба? Вы спасли меня вчера - неужели и это было только ради того, чтобы расстроить планы Ремо?

Я молчала, устав взвешивать все доводы рассудка и бояться последствий каждого произнесенного мной слова. Внезапно я ощутила, как болит все мое тело, никогда еще не знавшее таких побоев. Возможно, будь мне чуть полегче, я бы заплакала, но даже слез уже не осталось.

Вико присел рядом, так что я чувствовала спиной тепло его тела, и тихо сказал:

- Что бы вы не ответили - это уже ничего не изменит, так что оставьте всякую осторожность и будьте честны со мной, прошу. Причинять вам вред я не хочу, помочь - не могу. Отобрать невесту у Ремо означает начало войны, а дурной мир все же ее лучше. Мой отец, понимая это, переломает мне руки и ноги, а вас тут же вернет Ремо, если ему покажется, что это сможет остановить кровопролитие. Если же будет слишком поздно - убьет, не задумываясь, и оставит ваше тело у ворот дома Альмасио, чтобы показать в очередной раз, кто распоряжается каждой жизнью в этом городе, Сейчас наши дела обстоят не лучшим образом - почти все верные люди уехали вслед за Рагом, подавлять восстание в Лимерии. Вернуть хотя бы часть из них - означает ослабить позиции там, да и путь неблизкий... За это время Ремо может серьезно навредить нам, если все же решится на бунт. Похитив при подобных обстоятельствах невесту господина Альмасио, от которой тот без ума, я нанесу удар в спину собственному отцу. И добро бы я хотел использовать госпожу Эттани как заложницу - но нет, просто от всего сердца желаю ей как-то помочь... Я сказал, что отец переломает мне руки и ноги?.. Нет-нет, это маловероятно при подобных обстоятельствах - он своими же руками просто перережет мне горло, едва узнав о моем проступке. Кто я такой? Всего лишь болван, которого обрядили в тогу, не найдя никого более подходящего, и приказали иногда присутствовать в храме, вовремя принимая чаши да подсвечники из рук священнослужителей. Если я подложу свинью своей семье, то долго мне не жить. Привести во дворец десяток шлюх мне не воспрещено, а вот одну-единственную женщину, которую я хотел бы видеть рядом с собой - нет...

- А как же кольцо? - спросила я, все еще не поворачиваясь к нему.

Вико хмыкнул.

- Когда я вам его отдал, вы не были еще невестой Ремо, и он в ту пору к вам явно охладел. Поправьте меня, если я ошибаюсь, но для своего отца вы не составляете такую уж ценность, да и все его влияние давно уж зависит лишь от благосклонности господина Альмасио, которую тот проявлял в обмен на деньги и жизнь вашей красавицы-сестры. Купленная милость всегда оказывается с гнильцой. Не думаю, что Ремо в тех условиях счел бы позор, павший на дом Эттани, достаточным основанием для объявления войны. Разве что умело воспользовался бы, придав своему восстанию очарование праведной мести... Но тогда я еще не знал, что Ремо столь далеко зашел, и посчитал, что вы не обойдетесь мне так уж дорого.

Он рассуждал об этом со знакомой легкомысленностью, точно жизнь моя в его глазах ничего не стоила. Я обняла себя за плечи, пытаясь согреться - меня давно уже познабливало. Вико, заметив мое движение, тут же накрыл мои плечи одеялом и, переменив тон, сказал совсем другим голосом.

-Да, сейчас бы я не дал вам то кольцо. Но вовсе не потому, что вы - невеста Ремо. Просто тогда мне казалось, что если вы все же придете ко мне, то нескольких дней хватит, чтобы, наконец, избавиться от этого наваждения, заставляющего меня о вас так часто думать. Я говорил себе, что меня раззадорила ваша праведная неприступность, и стоит только вам поддаться, как морок исчезнет. Я смогу послать вас к черту, более не интересуясь, как сложилась ваша судьба. Меня чертовски утомило дурацкое желание быть с вами рядом, из-за которого я, как слабоумный, вечер за вечером приходил к вашему окну, точно меня тянули сюда на веревке. Существует только одно лекарство от этой напасти, о котором все знают - даже столь целомудренные дамы вроде вас. Но когда вы все же пришли ко мне той ночью, стало ясно, что даже оно не сработает. Годэ, вы мне и впрямь нравитесь, как давно уж никто не нравился, и я не понимаю более, как следует поступить. Вышвырнув вас через пару недель из Мальтерана, я не излечусь от своей хвори. Более того, от мысли, что тем самым я вас погублю, мне хочется никогда вас больше не видеть, и желание это почти той же силы, что и потребность видеть вас каждый день. Поэтому сейчас я прошу вас - никогда больше не приходите в Мальтеранский дворец, выбросьте кольцо и не отворяйте больше свое окно ночью, даже если я потеряю голову и еще раз приду к вам... Но перед тем, как я уйду, ответьте, все же, на мой вопрос. Я, как видите, не побоялся сказать все честно, хоть и выставил себя при этом в крайне неприглядном свете. Теперь ваша очередь быть откровенной.

Он говорил это спокойно, раздумчиво, с небольшой ноткой грусти в голосе. Я, повернувшись, посмотрела в его глаза - в них застыло все то же выражение обреченности, что и в храме. Сердце мое пропустило удар, а затем каждый его последующий стук отзывался щемящей болью. Я обняла Вико и поцеловала в губы, едва касаясь. Он отшатнулся и пробормотал:

- Не надо, вам ведь больно.

Я криво усмехнулась, на минуту дав волю горьким чувствам, что обуревали меня, и ответила, отстранившись:

- Господина Ремо это не смущало.

- Я не господин Ремо, - огрызнулся Вико.

Мы долгое время сидели неподвижно и молча, обнявшись. Все уже было сказано и никакой надежды ни для меня, ни для него не осталось.

Глава 17

Я почти не помнила, как мы попрощались с Вико. Каждый раз, когда я думала, что больнее мне быть уже не может, мое бедное глупое сердце вновь разбивалось на тысячу осколков. Вся моя прежняя жизнь казалась выдумкой, чьим-то добрым рассказом, пронизанным светлой печалью. Я давно уже не была той Годэ, которая радовалась распускающимся цветам в саду тетушки Ило и ласковым объятиям своего мужа... Те радости казались теперь солнечными лучами, пробивающимися сквозь зеленую летнюю листву. Сейчас же мое крошечное счастье было всего лишь отблесками света догорающей свечи глубокой ночью, и ночь та становилась все темнее. Однако в столь густой темноте и жалкая свеча может ослепить на мгновение. Я смотрела в глаза Вико, больные и уставшие, и понимала, что если бы и в этот раз оттолкнула бы его, то проклинала бы себя, как и сейчас - за то, что обняла. Как не в его силах было спасти меня, так и не в моих - дать ему надежду, и нам бы стоило возненавидеть друг друга, чтобы быстрее вычеркнуть из памяти все, что нас связывало. Но отчего-то мы не смогли поступить разумно, точно нам не хватало до сих пор страданий и боли.

К окну я смогла дойти только потому, что Вико поддерживал меня. Ушел он молча, лишь на несколько мгновений задержав мою руку в своей. Он оставлял меня на смерть, я отпускала его, зная, что он бессилен мне помочь. Невелика была сложность понять, что дух его сейчас сломлен: стоило бы заплакать, обнять его, признаться, как мне страшно и как хочу я уйти вместе с ним, и Вико взял бы меня с собой, в тот же миг позабыв о всякой опасности. Это сквозило в каждом его взгляде, в каждом касании. Но я не желала, чтобы Вико обрек себя на гибель. Наш мир и так был полон бессмысленной жестокости.

Когда я осталась одна, закрыв за ним решетку, то осела на пол, даже не пытаясь подняться. Там я пролежала до самого утра, то ли потеряв сознание, то ли забывшись в глубоком тяжелом сне.

Очнулась я от грохота, перемежаемого тоненькими всхлипываниями и громкой руганью. Я, неуверенным движением приподнявшись, увидела, что господин Гако втащил в мою комнату рыдающую Арну. За ними следовал господин Ремо, а еще чуть поодаль - несколько слуг, лица которых были мне незнакомы. Отец был настолько разгневан, что почти выбил дверь в комнату, которая теперь висела на одной петле - этот шум меня и разбудил. Не требовалось много смекалки, чтобы сообразить, отчего хнычет испуганная Арна и изрыгает проклятия Гако Эттани. Наверняка господин Ремо, заподозрив, что во время походов в храм я виделась с Вико Брана, посоветовал отцу хорошенько допросить Арну, которая много раз меня сопровождала. И перепуганная служанка, конечно же, рассказала все, что знала.

- Где? Где это?!! - кричал Гако, отвешивая Арне затрещины. Та плакала, валилась на пол и умоляла ее помиловать. Девчонка не без оснований предполагала, что раз уж гнев господина так силен, то ее запросто могут прибить и выбросить тело в канаву.

Гако пнул ее ногой в досаде и принялся обыскивать мои вещи, со злостью швыряя их на пол. Ремо молча подал знак слугам, которые послушно принялись помогать отцу, вороша содержимое шкафов. Арна, захлебываясь рыданиями, отползла к стене, забившись в угол между кушеткой и столом. Я тоже невольно подалась назад, упершись спиной в стену и затравленно глядя на мужчин.

Найти ту самую мужскую одежду, в которой я ходила к Мальтеранскому дворцу, не составило труда - мне негде было ее надежно спрятать, а попросить Арну выбросить штаны и куртку я не успела. Кто-то из слуг подал господину Эттани, сжимающему в руках узел с мужским платьем, мои рисунки - старые и новые. Метнув на них косой взгляд, Гако почти испуганно закричал: "Сжечь! Сию же минуту!".

Слуга торопливо направился к дверям, но был остановлен молчаливым жестом Ремо Альмасио. Он взял альбомы, бегло пролистал, задерживая взгляд на некоторых набросках, и отдал вполголоса какое-то распоряжение.

- Это те вещи, что ты ей принесла? - Гако сунул под нос трясущейся Арне ком мятой одежды. Служанка торопливо закивала.

- Смотри внимательно, идиотка! - и тряпье полетело ей прямо в лицо.

Арна покорно ворошила одежду, затем пискнула:

- Куртка порвана, а я приносила целую...

Гако разразился проклятиями, сплюнул, а затем одним прыжком подскочив ко мне, начал трясти меня, точно собака, душащая крысу:

- Ты выходила в этом из дому! Куда ты ходила, дрянь?

В это время один из слуг, продолжавших рыться в моих вещах, с поклоном подал что-то господину Ремо. То было кольцо Вико.

- Это еще что? - воскликнул Гако, отпустив меня.

Ремо, лицо которого оставалось бесстрастным - лишь глаза полыхнули, когда он бросил взгляд на меня - ответил:

- Перстень с гербом Брана, Гако. Да, мы многого, оказывается, не замечали, дорогой друг, увязши в своих серьезных мужских разговорах...

Гако Эттани пошатнулся, невольно отступив назад на шаг.

- Так это правда! - произнес он потрясенно. - Эта шлюха...

Арна с плачем подползла к его ногам и принялась умолять о пощаде.

- Господин, я не знала! Клянусь, я ничего не знала про Брана! Смилуйтесь, не убивайте меня!

Я молчала, понимая, что мне никто не поверит, что бы я сейчас ни сказала, так что помочь Арне было не в моих силах. Несмотря на то, что Ремо сохранял внешнее спокойствие, я видела, что он взбешен не меньше, чем Гако Должно быть, он не предполагал, что моя связь с Вико подтвердится столь ясно и красноречиво. Женщина, тайно выходившая ночью из дому в мужской одежде, могла искать только одного - и вряд ли кто-то поверил бы, что она просто прогуливалась по городу.

- Вон! Вон!!! - вскричал в исступлении господин Эттани и оттолкнул ногой Арну. Та, лепеча бессвязные слова благодарности, спотыкаясь и падая, выбежала из комнаты.

- Господин Альмасио! Господин Альмасио!.. - униженно и отчаянно воскликнул Гако, повернувшись к Ремо. - Я даже не мог вообразить себе!.. Во имя всевышнего, поверьте, я даже не подозревал!..

Тут его бегающий взгляд остановился на мне, сжавшейся на полу у окна, и этого хватило, чтобы глаза Гако побелели от ярости. Он лихорадочно осмотрелся, и, схватив пояс, лежавший поверх груды разбросанной одежды, шагнул ко мне.

- Сейчас я удавлю ее, - прошипел он, - и положу конец козням этой ангарийской змеи!

Я дернулась, от ужаса позабыв, что никакого выхода нет, и лишь ударилась затылком о холодный камень стены. "Меня повесят на поясе от моего же платья!" - промелькнула ясная мысль, но крик, вырвавшийся из моей груди, оказался беззвучным. Я видела, как приближается ко мне Гако, сжимающий в руках тонкий поясок, видела Ремо, задумчиво рассматривающего кольцо, точно оно могло помочь ему вспомнить, зачем он тут очутился, видела пляшущие в лучах света пылинки...

- Надо было давно это сделать! - и Гако схватил меня за волосы, чтобы вытащить к центру комнаты. Я, все так же не имея сил кричать, лишь цеплялась руками за пол, срывая ногти.

- Погодите, Гако, - сказал Ремо, все так же глядя на кольцо. - Надеюсь, вы не будете спорить со мной, если я скажу, что моя честь в этой ситуации пострадала не меньше вашей. Вас оскорбили, как отца, меня - как будущего мужа. Так не уступите ли вы мне право распорядиться судьбой моей вероломной невесты?

Гако, отшвырнув пояс в сторону, прорычал:

- Делайте с этой треклятой шлюхой все, что посчитаете нужным.

Слуги господина Альмасио по его знаку тут же подняли меня, и в считанные минуты я очутилась в экипаже, глотая слезы и дрожа от ужаса. Когда Ремо уселся рядом, приказав кучеру ехать, мне стоило больших усилий демонстрировать хоть какое-то подобие самообладания. Вряд ли мои рыдания разжалобили бы его, что проку в заведомо бессмысленных мольбах?.. Тогда я еще надеялась, что приму свою участь с достоинством.

Ремо Альмасио некоторое время хранил молчание, все так же не выпуская из рук перстень Брана, а его окаменевшем лице читалось столько едва сдерживаемой злобы, что мысленно я просила небеса, чтобы он не заговорил со мной. Мне казалось, что слова Ремо, обращенные ко мне, будут последним, что я услышу, потому что после этого он сразу убьет меня.

Заговорил Ремо, однако не со мной, а с кучером, приказав тому свернуть на улицу, ведущую из города.

- Езжай к Эдан-Бри, - сказал он.

- Но, господин Альмасио, - неуверенно возразил кучер, - Эдан-Бри слишком уединенное место, а в городе нынче беспокойно... Не влипнуть бы в неприятности!

- Мы не пробудем там долго, - ответил господин Ремо, и я вся сжалась. Эдан-Бри называли небольшую бухту к востоку от города. Краем уха я слышала, что место это пользуется недоброй славой, поэтому рыбаки редко заплывали туда, да и жители ближайшего поселения держались поодаль. "Он хочет там меня порешить, - поняла я. - Ну что ж, если он сказал, что это не займет много времени, то смерть моя будет милосердной". От этой мысли холод пронизал все мое тело, словно я уже начала коченеть.

Всю дорогу я пыталась молиться, вызывала в памяти самые светлые моменты своей жизни, но бесполезно - когда экипаж остановился, и господин Ремо грубо схватил меня за руку, вытаскивая наружу, ноги мои подкосились и несколько метров он просто волок меня по песку, не обращая внимания на мои жалобные просьбы чуть замедлить шаг. Затем я смогла кое-как приноровиться и поднялась на ноги. Ремо шел быстро, не оборачиваясь, я с трудом за ним поспевала, путаясь в подоле платья. Я видела, что он ведет меня к воде. День был погожим, но ветреным - холодный осенний ветер шумел в моих ушах, смешиваясь с рокотом тяжелых волн, обрушивающихся на берег. За моей спиной потрескивали ветви раскачивающихся старых сосен - лес здесь подходил почти вплотную к морю.

Он остановился почти у самой воды - пена от самых высоких волн оседала на его сапогах. Одним рывком руки он заставил меня встать напротив него, и некоторое время неотрывно смотрел в мои глаза. Выражение его лица все так же оставалось спокойным, но от взгляда его мне хотелось упасть на колени и уткнуться лицом в песок - ненависть, презрение, злоба, сплетенные воедино, казалось, полосуют мне лицо, точно острейший кинжал.

- Ты понимаешь, Годэ, что сейчас мне чертовски хочется тебя убить, - наконец произнес он. - Руки чешутся затащить тебя в воду и утопить, да не сразу... Я бы держал твою голову под водой, пока твои легкие не начали бы разрываться от удушья, а затем отпускал бы на пару секунд, чтобы ты могла глотнуть воздуха - и снова бы топил. А затем бы оставил здесь, чтоб твое тело вынесло волнами на берег и его клевали бы птицы, потому что ты не заслужила даже похорон...

Рука моя дернулась, и он сжал ее еще крепче. Никакие слова не шли мне на ум, я лишь умоляюще качала головой и тщетно пыталась освободиться.

- Или вспороть тебе живот и оставить здесь подыхать, - продолжал он, все так же ненавидяще глядя на меня. - Это долгая и мучительная смерть - но все же умереть ты можешь только один раз, а это слишком мягкое наказание и для тебя, и для него. Подумать только, я предлагал тебе быть со мной честной, но даже и представить не мог, о чем бы ты могла рассказать, лицемерная тварь. Как ты старательно смущалась и краснела от моих знаков внимания! Мне казалось, что женщина, подобная тебе, могла разве что, страдая избытком милосердия, сжалиться над Брана, возомнить себя спасительницей заблудшей души, что было бы даже забавно... Я совсем забыл, как безгранично женское двуличие! Куда девалась твоя скромность, не позволяющая тебе выдержать один пристальный взгляд, когда ты, переодевшись мужчиной, сбегала в Мальтеран? Чувствовала ли ты себя одной из той сотни шлюх, что там обретаются? Была ли ты любовницей только Вико, или же тебе перепадало внимание и его дружков?..

- Я не была любовницей Вико! - вскинулась я, от едкой обиды на миг даже забыв о страхе.

- Лживая душонка, - скривился Ремо. - Можешь не стараться, я все равно не поверю ни единому твоему слову. Я хорошо знаю этого ублюдка и понимаю, что он задумал. Нельзя было оскорбить меня сильнее, чем посягнуть на женщину, которую я объявил своей. О, как, должно быть, он торжествовал каждый раз, когда ты приходила к нему. Мерзавец не слишком умен, но врожденная низость помогла ему найти мое уязвимое место. Ну а ты, Годэ? Каково тебе сейчас знать, что ты выбрала ничтожество, воспользовавшееся тобой ради подлейшей мести и бросившее, как только ты перестала быть нужна? Ведь я правильно разгадал, чем закончилось дело? Вико сказал, что ничем не сможет тебе помочь и попрощался, вверив тебя моей воле?

Я, не в силах выдержать его взгляд и испытывая боль от каждого произнесенного слова, сгорбилась и отвела глаза.

- Конечно, я прав, - удовлетворенно сказал Ремо. - Даже если бы он хотел тебе чем-то помочь, то не смог бы. Жалкое отребье, полностью зависящее от воли своего отца. О, если бы я действовал согласно первому же своему побуждению, то убил бы тебя, а к вечеру держал бы в руках голову Вико. Но, когда я поразмыслил, в этой истории меня заинтересовало другое: Вико сохранил в тайне вашу связь, что для него совершенно несвойственно. Что-то удержало его от огласки, а ведь именно благодаря ей он смог бы уязвить меня так сильно, как никогда ранее. И в храме нас не ждали люди Брана... Стало быть, даже это ничтожное существо способно на некие чувства. Он любит тебя, не так ли? Любит, насколько это возможно для Брана? Ну?!

- Не знаю, - тихо промолвила я.

Ремо засмеялся:

- Ну еще бы. Ты невероятно глупа, Годэ. Я разочарован. Частично из-за этого я и не убил тебя пока что. Что толку злиться на дверь, о которую расшиб лоб, или на камень, прищемивший тебе палец? Я предложил тебе стать моей женой, и ты, зная, что вскоре Альмасио станут править городом, выбираешь Вико Брана! Презреннейшее из существ, которое я даже не назвал бы мужчиной. Из желания досадить мне, он развлекался с тобой, а затем оставил, зная, что я не прощу тебе измены. Ты безмозгла, как и те дверь с камнем. Нет, я даже не ненавижу тебя, а презрение - не столь веская причина для убийства. Я ненавижу Вико. Долго ли Брана будет тосковать, если услышит о твоей смерти? День, два, неделю?.. Этого недостаточно, разумеется. Поэтому пусть пока мучается в неизвестности. Уверен, что он уже знает, что я увез тебя из дома Эттани. Для прочих объявят о твоей тяжелой болезни после приступа в храме, но Вико известна правда, и каждую минуту он будет ожидать новость о том, что найден твой изуродованный труп.

Он давно уж отпустил мою руку, но я стояла неподвижно, понимая, что все равно мне никуда не сбежать. Низ платья давно промок, а босые ноги заледенели - волны то и дело докатывались до того места, где мы стояли.

- А вскоре, милая Годэ, наступит день нашей свадьбы - остался всего месяц, и вряд ли за это время Брана объявят мне войну в открытую, - продолжал Ремо, голос которого стал вкрадчивым. -Ты появишься рука об руку со мной, живая и здоровая, как ни в чем не бывало. Брана, разумеется, будут приглашены. И ты, улучив минуту, передашь Вико записку с просьбой о встрече, на которую он не сможет не прийти, хоть сейчас все Брана и настороже. Ты сумеешь его попросить как следует, Годэ, я знаю. Его появление в назначенный час буду ждать я. Последнее, что он узнает перед смертью - то, что ты его предала, как до этого предала меня. Ты будешь наблюдать, как я его убью, и он будет смотреть тебе в глаза...

- Нет! - вскрикнула я, отпрянув от Ремо. - Я не буду вам помогать! Вы все равно меня убьете!

- Убью я тебя, если ты откажешься, - холодно произнес Ремо и одним быстрым движением схватил за волосы, так, что голова моя запрокинулась. Второй рукой он сжал мое горло. - Причем убью так, как и обещал - медленно.

- Ну и пусть, - с трудом смогла произнести я. - Лучше уж сейчас, чем оказаться в вашем доме в качестве пленницы, с которой вы сможете делать все, что пожелаете.

- Клянусь, - прошептал Ремо мне на ухо, - что никто не прикоснется к тебе и пальцем, если ты все сделаешь так, как я скажу. Это кажется тебе достойной платой за предательство, продажная ты дрянь? Я обещаю тебе безопасность, а после свадьбы отпущу тебя на свободу, и ты сможешь убраться восвояси. Делить одну женщину с Брана мне омерзительно, как умываться водой из сточной канавы. Даже сейчас, если ты решишь отказаться, я отдам тебя слугам, а сам постою в сторонке, дожидаясь момента, когда покажется, что теперь тебе можно, наконец, и умереть. Ну, что, согласна? Видишь, что лежит на чашах весов?..

- Я не верю, что вы меня отпустите, - прохрипела я.

Ремо ласково улыбнулся мне.

- Почему бы и нет, дорогая? Мне кажется, что памяти о двух предательствах тебе хватит в качестве наказания.

С этими словами он освободил мою шею. Я принялась жадно хватать воздух, схватившись руками за саднящее горло.

- Я жду ответа, - услышала я сквозь звон в ушах.

Перед глазами у меня мелькали разноцветные сполохи, но я видела мир вокруг себя в мельчайших подробностях: прозрачные волны лишь у самого берега слегка мутнели, поднимая тучу песчинок перед тем, как обрушиться на берег белой пеной; в дымчатой хвое сосен стрекотали невидимые птицы, солнце золотило древесную кору... Мои босые ноги оставляли следы на песке, в которые тут же набиралась ледяная вода, сглаживающая их очертания, а в небе не было ни облачка - лишь бездонная синь.

Мне очень хотелось жить и видеть это небо, море и деревья. Поэтому, зажмурившись и превозмогая отвращение к себе, я кивнула в ответ на слова господина Альмасио.

- Ах да, - сказал он, ничуть не удивившись. - На всякий случай объясню тебе на наглядном примере, как следует себя вести, чтобы между нами далее не случалось разногласий.

Тут он вручил мне небольшой, но острый кинжал. Я растерянно сжала его в руках, не понимая, что за этим должно последовать.

- Видишь ли, Годэ, - Ремо задумчиво смотрел куда-то вдаль, словно утомившись сверлить меня взглядом, - я почти уверен, что склад характера не позволит тебе смирно выполнять мои указания и ты постоянно будешь донимать меня попытками глупого бунта, на усмирение которого у меня не будет времени. Поэтому считай, что я только что передумал и решил отдать тебя на потеху кучеру, да тем двум парням. Я не шучу. Сейчас я их окликну, и отдам распоряжение, которое их немало порадует. Все же, я порядочно зол на тебя, хоть и пытаюсь изо всех сил убедить себя, что это не так. Тебя ждет бесчестье худшего рода, не так ли?.. И единственное, что может спасти - самоубийство. Полосни себя по руке этим кинжалом, да как следует - и я поверю в твою решимость. Иначе, я подумаю, что до свадьбы с тобой и впрямь можно творить все, что заблагорассудится, и ты все равно подчинишься, хоть только что и утверждала, что лучше умрешь сейчас. Давай же, покажи мне, что ты и впрямь готова умереть.

Я смотрела в его безумные, почти веселые глаза и понимала, что имел в виду Вико, когда говорил, что господину Альмасио более всего доставляет удовольствие низводить человека до состояния загнанного зверя. Должно быть, именно так он измывался над своими женами, проверяя, на что они готовы пойти ради иллюзорного спасения от мук, а потом снова и снова они оказывались в западне. И сама я уже давно потеряла человеческое подобие - руки тряслись, лицо кривилось в гримасе, которую можно было принять за рыдание, но ни одного звука издать не получалось, как я ни старалась. Не приходилось сомневаться, что у Ремо хватит жестокости, для того, чтобы поступить так, как он сказал, и то, что произносил он свою речь легкомысленным тоном, сделало ее еще страшнее.

- Ну же, Годэ! - Ремо почти смеялся, глядя на то, как я бессильно сжимаю рукоять.

Я понимала, что вряд ли он даст мне себя серьезно ранить, понимала, что необходимо доказать ему силу своего духа, но руки меня не слушались и я беспомощно переводила взгляд со сверкающего лезвия на свое запястье. Всего одно движение, всего одно усилие над собой - иначе участь, гораздо худшая, чем смерть... И все равно я не могла заставить себя.

Ремо Альмасио хмыкнул и вырвал из моих оцепеневших рук кинжал и почти с отеческой интонацией произнес:

- Вот видишь, Годэ, - ты слишком любишь жизнь и слишком малодушна при этом, как бы себе не льстила. Поэтому запомни: если тебе в голову придет дерзить мне в будущем, или гордо отказываться от еды, не говоря уж о других видах ослушания, я сделаю так, что ты будешь умолять меня дать тебе этот кинжал снова. Ты еще не знаешь, что такое настоящий страх, и тебе следует постараться, чтобы никогда его не узнать. А пока - остуди-ка голову, чтоб не пришлось тратить время еще и на глупую женскую истерику...

И он толкнул меня в воду. Потеряв равновесие, я упала почти что навзничь и набежавшая волна окатила меня с ног до головы. Вода была ледяной, дыхание мое перехватило, и когда я смогла подняться, путаясь в складках мокрого платья, то увидела, что господин Альмасио успел отойти довольно далеко, направившись к экипажу. Покорно я последовала за ним, ненавидя себя даже больше, чем его.

Глава 18

- Иди за мной, - приказал господин Альмасио, когда экипаж остановился у парадного входа в его великолепный дом, миновав ворота и аллею, ведущую через сад. Я едва слышала его голос - из-за промокшего до нитки платья я очень замерзла, и у меня зуб на зуб не попадал, все происходящее казалось дурным сном. Под ноги мне натекла целая лужа воды, и внутреннее убранство экипажа серьезно пострадало из-за моего в нем присутствия, но Ремо словно не замечал этого. После нашего разговора у моря он потерял ко мне всякий интерес и не удостаивал даже косого взгляда до самого окончания поездки.

Пошатываясь и сбиваясь с шага, я ковыляла за ним - сначала мы поднялись по ступеням к главному входу, затем Ремо направился в огромную гостиную. На ходу он отдавал распоряжения слугам, поспешно появляющимся и исчезающим на нашем пути, подобно бесплотным духам. Обо мне он вновь позабыл. Я чувствовала себя бродячей собачонкой, увязавшейся за человеком и ожидающей каждую секунду, что тот, заметив ее, разгневается и пнёт. Нелепой, должно быть, я выглядела гостьей в этом роскошном доме: насквозь промокшая, сгорбившаяся, со спутавшимися волосами и посиневшими от холода губами, которые еще не успели зажить после побоев.

В гостиной у стола сидел молодой мужчина с книгой, поприветствовавший Ремо с почтительностью того рода, что не оставляла места сомнениям - то была встреча отца и сына. Так я впервые увидела Орсо Альмасио, которому предстояло отнять тиару у Викензо Брана согласно замыслу Ремо. Как я потом узнала, он недавно вернулся из путешествия, рассчитывая, что первоначальный план Ремо Альмасио убить Вико в храме увенчается успехом.

Орсо был ненамного старше Вико, и, конечно же, столь юный возраст делал его не самой удачной кандидатурой на пост понтифика. Но, насколько я могла понять характер господина Альмасио, подобный выбор обуславливался желанием целиком и полностью занять место Рагирро Брана, получив право на применение тех же методов, что были свойственны его врагу. Если Рагирро посмел сделать своего юного сына понтификом, невзирая на все пересуды, то и Ремо желал поступить подобным образом, чтоб доказать: он столь же всесилен. Разумеется, не самая разумная манера властвования, но и господин Альмасио оказался не столь уж рассудочным человеком, как я решила вначале. Мстительность и собственничество делали Ремо чрезвычайно опасным врагом, но они же заставляли его порой совершать необдуманные поступки.

Что до внешности Орсо, то я, будучи измученной и испуганной, заметила только то, что сходства с Ремо в нем намного меньше, чем в Тео. Общей для всех Альмасио чертой оказался цвет глаз - у Орсо они были почти серебряными, отчего могло даже показаться, что он слеп. Это производило пугающее впечатление. Длинные прямые волосы, еще светлее, чем мои, обрамляли узкое, довольно привлекательное лицо. Звериное чутье человека, очутившегося в опасной ловушке, подсказало мне - этот сын унаследовал пороки отца, но придал им другую, еще более опасную форму; что-то неуловимо неприятное чувствовалось в его повадках, манере кривить тонкие бледные губы.

- Орсо, позволь представить тебе мою невесту, Годэ Эттани, - со злой усмешкой указал господин Ремо в мою сторону.

Тот с пренебрежительным видом осмотрел меня, после чего саркастично вопросил:

- Из какой канавы вы выудили свою нареченную, отец? При всем моем к вам почтении, это существо не похоже на женщину, достойную войти в наш дом через главный вход.

- Стало быть, теперь ее внешний вид хорошо отражает внутреннюю сущность, - развел руками Ремо.

- Священное Письмо учит, что все женщины подобны змее и гиене, - ответил Орсо, сложив руки, точно собираясь молиться. - Любая из них копит яд, чтобы исподтишка ужалить, а затем годами питаться мертвечиной... Каждый раз, когда вы женились, отец, я говорил вам, что вы в очередной раз впускаете в наш дом ядовитую тварь, желающую только ваших денег.

- О, нет, сын, - Ремо снова улыбнулся. - Этой женщине не было дела до моего богатства. Она желала только моей смерти, но попыталась заколоть меня ножом, который отродясь никто не точил. Годэ не слишком умна, Орсо, поэтому не представляет никакой опасности, но может принести кое-какую пользу. А даже с паршивой овцы, как говорится, не грех взять клок шерсти. Куда же определить столь особую гостью?..

Эти слова Ремо произнес, уже усевшись в кресло. Я все так же стояла перед ним - продрогшая и грязная, с лицом, покрытым синяками и ссадинами. Лишь остатки гордости позволяли мне удерживаться на ногах, сбитых в кровь.

- Надеюсь, ты не рассчитывала, Годэ, что в этом доме ты получишь даром хоть один кусок хлеба? - господин Альмасио не скрывал, какое удовольствие ему доставляют насмешки надо мной. - Ты не заслужила даже жизни, если разобраться, что уж говорить про кров и пищу!.. Развлечением ты послужить не можешь, раз уж я пообещал тебя не трогать, но бездельничать в моем доме у тебя не выйдет. Мажордом вечно жалуется на нехватку рабочих рук, так что здесь ты не будешь тосковать, как в родительском доме. Безделье опасно для женщины - она успевает обзавестись дурными знакомствами и слишком мало спит по ночам.

Словно заслышав, что о нем зашла речь, мажордом дома Альмасио - худощавый человек неопределенного возраста - бесшумно появился в гостиной и, поклонившись, замер в ожидании распоряжений.

- Отведешь эту девку к служанкам, пусть найдут ей работу, да потяжелее, - приказал господин Ремо. - Спуску ей не давать, но без рукоприкладства. Будет недобросовестно выполнять указания - не подпускать к столу, пусть голодает.

После этого он обратился ко мне:

- Надеюсь, твоего скудного ума хватает на понимание того, что бежать тебе некуда. Даже не пытайся искать сочувствия и помощи у слуг - здесь не дом Эттани, о любом твоем неуместном слове мне тут же доложат, и я буду считать это поводом для расторжения нашей сделки. Мы уже выяснили, что все твои рассказы про готовность к смерти - сущая чепуха. Лишь мое нежелание с тобой возиться уберегает тебя от другой судьбы, которая покажется тебе куда менее привлекательной, чем нынешняя. Моли небеса, чтобы ничего не напомнило мне о твоем существовании до самой нашей свадьбы, потому что я переменчив, а клятва, данная тебе, стоит даже меньше, чем твоя жизнь.

Я молчала, склонив голову.

...Первые несколько дней мне поручали мыть полы в бесконечных коридорах дома. Слуги держались со мной отчужденно и сдержанно, лишь мажордом изредка обращался ко мне, передавая приказы господина Ремо. Не стоило и надеяться на то, что кто-то проявит ко мне сочувствие - Ремо Альмасио вызывал у них еще больший страх, чем у меня. Видимо, слугам в этом доме довелось стать свидетелями многих мрачных сцен, лишивших их всякого желания ослушиваться приказов своего господина. Если слуг в доме Эттани частенько можно было застать за болтовней, смеющимися или бездельничающими, то челядь дома Альмасио более походила на тихих призраков, не позволяющих себе ни единого лишнего звука или телодвижения.

Целыми днями я таскала тяжелые ведра с водой от колодца, что располагался за домом, и неумело терла половицы щеткой, почти каждый раз получая указания от мажордома переделать свою работу. Вскоре кожа на моих руках, непривычных к такому труду, покраснела и начала трескаться. Не прошло мне даром и купание в ледяной воде - я всегда отличалась крепким здоровьем, и если бы после того случая мне дали полежать в теплой постели, да выпить горячего вина, то простуда бы стразу отступила. Но никому не было дела до моего самочувствия, а жаловаться я боялась, помня о словах Ремо. С каждым днем мне становилось все хуже, болезнь медленно, но верно делала свое дело. Спала я в общей комнате с другими служанками - мне бросили тюфяк в свободном углу, и когда мой кашель начал всех донимать по ночам, известие о моей болезни дошло до господина Альмасио.

Он подошел незаметно ко мне, когда я драила пол, стоя на коленях. Надсадный кашель почти непрерывно сотрясал мое тело, поэтому я почти ничего не слышала, и, запоздало заметив господина Альмасио, инстинктивно отпрянула назад так, что едва не упала. Он смотрел на меня с брезгливостью, и это было объяснимо: за несколько дней мой вид стал весьма жалок. Болезнь и изнурительный труд никого не красят, а я, к тому же была одета в старое чужое платье, кое-как подхваченное потертым поясом. Огрубевшие руки кровоточили, а волосы, растрепанные и немытые, я прятала под платком. Мысли Ремо, которые тот и не старался скрывать, легко читались на его лице, и я едва сдерживалась, чтобы не вскочить на ноги и не побежать, куда глаза глядят, чтобы не испытывать далее подобного унижения.

- Не хочешь ли ты, Годэ, - ласково и зло произнес господин Альмасио, - хорошенько попросить меня, чтобы тебе дали отдохнуть, да позволили погреться у огня?

Я угрюмо смотрела на него, не произнося ни слова.

- Ты напрасно думаешь, что я побеспокоюсь о твоем здоровье из-за того, что ты мне нужна живой, - продолжил Ремо. - Признаюсь, не считаю затею со свадьбой таким уж изобретательным замыслом - иногда я сомневаюсь, стоит ли затевать столько возни ради Вико. Его я могу убить и в другой раз, ничуть не потеряв в приятных впечатлениях. Если же ты хочешь, чтобы я сжалился над тобой и позволил дожить до дня свадьбы, то умоляй меня как следует.

Ничего не сказав, я вновь принялась скоблить половицы, хрипя и кашляя.

- А ведь ты так и не попросила у меня прощения, - сказал задумчиво он. - Возможно, сейчас твои искренние извинения могли бы сослужить добрую службу. Ты ослабела. Я вижу, как дрожат твои руки. Болезнь быстро выжмет из тебя все соки, еще пару дней - и ты сляжешь.

"Черта с два я буду играть в ваши игры, господин Альмасио! - думала я, уже не видя ничего перед собой из-за багровых пятен, вспыхивавших перед моими воспаленными глазами. - Уж такой радости я вам не доставлю".

Так и не дождавшись моего ответа, Ремо ушел.

Спустя несколько минут ко мне подошел мажордом и сказал, что по приказанию господина Альмасио, меня отправляют работать в сад.

- В дальнем углу есть небольшая каменистая пустошь, где ничего отродясь не росло. Это всегда огорчало господина Альмасио, - говорил он, пока я следовала за ним. - Будешь собирать там камни и относить их к обрыву. Садовник даст тебе все инструменты, работать будешь дотемна.

...За те несколько дней, что я пробыла в доме Альмасио, мир изменился - погода, словно откликаясь на мою беду, переменилась с солнечной на пасмурную. Осень прощалась с Иллирией, и на смену ей вот-вот должна была прийти холодная дождливая зима. То ли ветер принес туман с моря, то ли мельчайший моросящий дождь окутал голые деревья дымкой. Аллеи исчезали в белесой пелене, так что иногда мне мерещилось, будто я уже умерла и мрачный проводник ведет меня по бесконечным тропам загробного мира. Я вспомнила, как совсем недавно этот сад был украшен к свадьбе Флорэн и тут же заметила обрывок алой ленты, оставшейся с того времени. Она еще не успела выцвести, только потемнела от влаги.

Старое истрепанное платье не способно было согреть меня в такую дрянную погоду, и я, трясясь то ли от озноба, то ли от холода, понимала, что господин Ремо все еще желает услышать, как я униженно молю о снисхождении. Конечно же, он выбрал для меня заведомо непосильную задачу. Замерзшие пальцы не повиновались мне, и даже самые легкие камни выскальзывали из моих рук, когда я пыталась их поднять. Что уж говорить о заступе, которым я могла разве что разбрызгивать грязь. Перепачкавшись с ног до головы, я, не чувствуя собственных пальцев, пыталась ухватиться за очередной обломок древнего валуна, чтобы немного его расшатать. Но даже на это уходило столько времени, что было ясно: расчистить каменистый бесплодный пятачок я не смогла бы и за несколько лет. Господин Альмасио знал, что после того, как я продрогну на холодном ветру, болезнь тут же одолеет меня, и полагал, что мне не останется ничего другого, кроме как приползти к его ногам, чтобы жалобным раскаянием вымолить себе хоть немного покоя в тепле.

"Что толку, - горько и отчаянно думала я, с трудом сохраняя остатки разума, - в том, чтобы жить далее? Да, возможно, он отпустит меня, но куда мне идти? Смогу ли я забыть, что на моей совести смерть Вико? Раз уж у меня не хватило духу воткнуть тот кинжал себе под ребро, то добрая судьба посылает мне еще один шанс избавиться от мучений. Когда-то я сказала тетушке, что пойду в монастырь, чтобы умереть там от тяжелой работы и простуды, и поглядите-ка - мое желание сбылось. Никак за исправное посещение храма бог и впрямь ниспосылает усердному прихожанину свою милость..."

Вскоре даже и столь нехитрые размышления оказались слишком сложным делом - я могла думать только об огне, о теплой одежде, о горячем питье. Перед глазами у меня стояло лишь одно прекраснейшее видение - яркое пламя, к которому можно было протянуть заледеневшие, сведенные судорогой пальцы. Не знаю, как мне удавалось удерживаться на ногах до самого вечера, но я даже смогла дойти до дома, когда мажордом позволил мне закончить работу. Поесть я не смогла, несмотря на то, что тарелка моя стояла на общем столе - сил у меня более не осталось. Заходясь в кашле, выворачивающем мои легкие наизнанку, я упала на свой тюфяк, даже не попытавшись смыть грязь с рук и лица, и потеряла сознание.

-Господин Альмасио, она совсем плоха, - услышала я далекий голос. - Воля ваша, но если не оказать ей сегодня помощь, то будет уже поздно. Не мое дело вам советовать, но я не мог вас не уведомить...

Я, открыв глаза, увидела, что надо мной склонился Ремо, на лице которого читалась крайняя досада, смешанная с сомнением. Некоторое время он пребывал в раздумьях, а затем выругался и произнес:

- Нет, так легко она не отделается. И здесь решила хитрить со мной, упрямая ведьма. Подохнуть, оставив меня в дураках, - что за змеиная натура! Перенесите ее в мои покои - там теплее всего, да пригласите лекаря. Не забудьте перед тем ее хоть немного отмыть. У меня не хватит золота, чтоб уговорить врача к ней притронуться, если она будет похожа на прокаженную нищенку.

И я почувствовала, как мое тело подымают и несут. То было последнее воспоминание той ночи, поскольку в следующий раз я очнулась, когда за окном уже было светло, хоть и все так же ненастно. Окно ничуть не походило на то, что я видела в комнате для слуг, да и прочая обстановка комнаты - богатой и со вкусом обставленной - свидетельствовала о том, что господин Ремо не привиделся мне в бреду. Меня все еще одолевала сильная слабость, поэтому я смогла лишь немного приподняться, опираясь на многочисленные подушки. Рассматривая богатое убранство комнаты, я не сразу обратила внимание на то, что мои израненные руки аккуратно перебинтованы. Слабый запах трав исходил от них, и во рту у меня тоже ощущался травяной пряный привкус, видимо, от лекарственных настоек. Затем мне показалось, что голова моя стала легче, чем обычно. Ощупав ее, я поняла, что мне порядочно остригли волосы. Должно быть, на них налипло столько грязи, что вымыть их не представлялось возможным. Тут меня снова одолел приступ кашля, столь болезненного, что даже слезы брызнули из глаз, и я не заметила, как в комнату вошел Ремо Альмасио.

- Я предупреждал тебя - не пытайся мне прекословить, - сказал он после долгой неприятной паузы. - Чего ты добилась своим упрямством? Думаешь, я сжалился над тобой, раз сейчас ты лежишь в моей постели, а не подыхаешь в темном холодном углу? Ты ошибаешься - я чертовски зол, потому что ничто не бесит меня более, чем дерзкие глупцы, что из-за жалкого состояния своего ума не в силах вообразить последствий своего поступка.

- Я не буду просить у вас прощения, - сказала я, вдруг испытав прилив такой ненависти, что даже привычный страх поблек на ее фоне.

Первый раз я осмелилась так спокойно и прямо разговаривать с господином Ремо, но не прогадала: гнев, сверкнувший в его глазах, сменился любопытством.

- На твоем месте я не стал бы разбрасываться столь опрометчивыми утверждениями, - сказал он со смехом, после чего развернулся и ушел.

В дверях показались служанки, с которыми я еще вчера делила комнату. Они все так же избегали со мной разговаривать, понимая, что положение мое в доме отнюдь не укрепилось, несмотря на все внешние признаки, и молча помогали переодеться и ополоснуться - меня все еще одолевал небольшой жар, и тело временами покрывалось липкой испариной.

Впервые за несколько дней я увидела свое отражение в зеркале. Я и раньше отличалась худощавым сложением, теперь же вовсе отощала. Небрежно остриженные волосы топорщились, делая лицо еще более измученным. Синяки уже приобрели зеленоватый оттенок, и скоро должны были бесследно исчезнуть, но вряд ли от того я стала бы выглядеть краше. Меня обрядили в домашнее платье, явно принадлежавшее одной из покойных жен господина Альмасио, и оно болталось на мне, точно кто-то вывесил его просушиться. Даже его изящная отделка не спасала ситуацию. Я выглядела точно мальчишка-оборванец, укравший дорогой женский наряд и ради смеху в него нарядившийся.

- Было велено, чтобы после купания вы немедленно вернулись в кровать и не покидали ее, - поджав губы, сообщила мне одна из служанок.

Что ж, в кои-то веки приказ господина Альмасио не вызвал у меня противления. Я зарылась в теплые одеяла с наслаждением, удивляясь самой себе. Кто бы мог подумать, что в подобных обстоятельствах я смогу радоваться чистым простыням и одежде, к которой не присохла намертво грязь...

Глава 19

Следующие пару дней я, запретив себе размышлять о будущем и беспокоиться о настоящем, провела в комнате господина Ремо, заняв его прекрасную кровать. Чтобы восстановиться после болезни мне требовалось много сил, да и настойки, которыми меня щедро потчевали, вызывали сонливость, так что почти все время я спала. Иногда мне снились кошмары, в которых вновь и вновь приходилось переживать недавние страхи: то Гако Эттани душил меня поясом, то Ремо топил в ледяной воде, и каждый раз я просыпалась, надсадно кашляя и задыхаясь. С тоской я думала, что, скорее всего, мне никогда не избавиться от этих воспоминаний, и всю оставшуюся жизнь, как бы она не сложилась, мне предстоит каждую ночь кричать от страха.

После одного из таких пробуждений я увидела, что господин Альмасио сидит у изголовья кровати, держа в руках какие-то бумаги. Приглядевшись, я поняла, что он изучал мои рисунки, ожидая, когда я проснусь. Отчего-то мне стало вовсе не по себе, словно Ремо теперь пробрался и в мои добрые воспоминания о жизни в Венте, когда я еще представить не могла, что за беды меня ждут впереди. Любая мысль о господине Альмасио, даже самая мимолетная, заставляла меня вновь и вновь ощущать боль от побоев, вкус крови во рту, парализующий страх, испытанный мной во время нашего разговора у моря. Теперь все это проникло и в мое прошлое, ранее защищенное от липкой темной безысходности, что оплела мое настоящее, точно плесень.

- Ты не слишком искусна в рисовании, - сказал он, - но видно, что тебе оно доставляет удовольствие. Попадаются довольно удачные наброски, хотя я в который раз убедился, что отпечаток женской натуры заметен на всем, чем женщинам взбредет заняться от безделья. Там, где мужчина обошелся бы парой штрихов, вы непременно тратите множество усилий на незначительные детали, напрочь забывая о композиции в целом.

Я не нашлась, что ответить на его замечание, так как и сама считала, что рисую весьма посредственно, поэтому грубовато спросила:

- А вы увлекаетесь рисованием?

- Когда-то, в юности я подавал надежды, но карьера художника вряд ли подходила мне, - ответил Ремо так непринужденно, точно не он несколько раз обещал меня убить. - Я был единственным сыном в семье и всегда знал, что мне предстоит приложить все усилия для того, чтобы вернуть подобающее положение моему роду. Раз уж мои предшественники смогли на протяжении доброй сотни лет не склониться перед Брана, в ту пору вступившими в полную силу, то мне, живущему во время заката этого проклятого рода нельзя упускать свой шанс.

Заметив, что я собираюсь задать следующий вопрос, он сделал жест, приказывающий мне умолкнуть, и прибавил:

- Разумеется, я никогда об этом не сожалел. Ты не только глупа, но и сентиментальна, раз решила об этом спросить. Дурное сочетание, которое принесет тебе еще много огорчений, если я оставлю тебя в живых, разумеется. Но вернусь к твоим рисункам. Что за мужчина удостоился быть изображенным тобой несколько раз?

- Это мой покойный муж, Лесс, - ответила я.

- Ты была замужем? - господин Ремо не смог скрыть своего удивления. - Нет, ну каков мошенник! Я имею в виду твоего отца - он ни словом не обмолвился о твоем вдовстве. И что за человек был твой покойный муж? Я вижу, он был молод...

- Да, мы с ним были ровесниками, - ответила я, с трудом подбирая слова. - Он отличался мягкостью и добротой характера, любил чтение...

- ...Наверняка, к тому же, был благороден, честен и храбр, да еще и проявлял к тебе редкое уважение, и ты необычайно сильно любила его. Это чувствуется в каждом рисунке, - продолжил Ремо с едкой усмешкой. - Остается только задаваться вопросом, как же ты смогла польститься после этого на Вико Брана?.. Часто ли ты задумывалась над тем, что Вико чувствует сейчас, зная, что ты в моих руках, и ничего при этом не предпринимая? О, если бы он видел, как умилительно ты сейчас лежишь на мягчайших подушках, то его поведение можно было бы понять. Но он-то думает, что ты сейчас либо мертва, либо кричишь от боли, пока я ломаю очередной твой маленький пальчик, и все равно бездействует. Насколько я знаю, в Мальтеране все так же каждую ночь устраивают пирушки, несмотря на гнев Рагирро Брана, чующего, что скоро придется клыками и когтями вцепиться в ускользающую власть. Но Вико до этого нет дела, как и до твоей судьбы. Что за дрянное отродье! Отступиться от женщины, вверившей ему и свою честь, и жизнь! Другой бы предпочел погибнуть, но бороться до конца... И ради этого существа ты предала меня, Годэ. Неужто настолько слепа твоя любовь?

Что-то в голосе Ремо заставило меня бросить взгляд на него, и, - странное дело - господин Альмасио запнулся.

- А вы бы хотели, чтобы так полюбили вас? - пришел мой черед недобро улыбнуться.

Конечно же, ответа я не дождалась. Ремо резким движением сложил все рисунки и, словно не услышав мой вопрос, произнес:

- Впрочем, как я уже говорил, рисунки твои никакой ценности не представляют, поэтому запоздало соглашусь с твоим батюшкой - сжечь, да поскорее.

Мой взгляд метнулся к камину, где еще потрескивало пламя, и Ремо, заметив это, вкрадчиво спросил:

- Или, быть может, тебе жаль свои каракули? Может, хотя бы из-за них ты поумеришь свою гордость и решишься меня о чем-то попросить?

- Подите к черту, господин Альмасио, - устало сказала я, и отвернулась. Я допускала, что взбешенный Ремо сейчас схватит меня за волосы, вытащит из постели и ткнет лицом в раскаленные угли, но этого не случилось. Он всего лишь насмешливо фыркнул и бросил рисунки в огонь, как и обещал.

- У меня в ближайшее время не будет возможности уделять тебе внимание, так что воспользуйся этим удачным стечением обстоятельств, разумно не напоминая о себе никакими выходками, - сказал он на прощание.

В самом деле, два или три дня ко мне в комнату наведывались только служанки. Окрепнув, я уже не спала целыми днями, занятий же помимо сна у меня оставалось немного. Большую часть времени я проводила у окна, откуда открывался прекрасный вид на сад перед домом, невольно вызывающий восхищение даже в столь непривлекательную пору года. У меня появилось много времени на раздумья, и это оказалось еще более сложным испытанием, чем собирание камней. Отчаяние изнуряло меня сильнее, чем жар, но деться от собственных мыслей было некуда. В комнате не нашлось ни книги, ни бумаги, ни, конечно же, принадлежностей для вышивания.

Уже несколько раз мне приходила в голову шальная мысль, что стоит выждать, когда господин Ремо уедет из дому - а мне было хорошо видно из окна аллею, ведущую к главным воротам - и прогуляться по дому, постаравшись не попадаться на глаза исполнительным и верным слугам. От скуки люди решаются на глупейшие затеи, вот и я, в конце концов, увидав, как отъезжает от дома экипаж господина Ремо, выскользнула из комнаты и отправилась бродить по коридорам.

Дом Альмасио был огромен и содержался в идеальном порядке, несмотря на отсутствие хозяйки. Служанки постоянно что-то протирали, мыли и драили, и я поежилась, вспомнив, как сама недавно скоблила пол. Тогда у меня не получалось поднять голову и осмотреться, а сейчас я, наконец, заметила, что стены галерей увешаны многочисленными портретами разных лет. Наверняка все они принадлежали кисти самых искусных художников своего времени, потому как я, временно позабыв о бедственности своего положения, испытывала неподдельное восхищение от тонкости, с которой была выписана каждая деталь картин. Разглядывая благородные лица предков Ремо Альмасио, я, увлекшись, не заметила, как вышла к гостиной. Гостиную украшали три больших портрета, на каждом из которых была изображена женщина в очень богатом одеянии. Я поняла, что вижу перед собой покойных жен Ремо. Одна из них была светловолосой, и, по-видимому, приходилась матерью его сыновьям, а две другие, хоть и не отличались столь выдающейся красотой, как первая, но все же производили приятное впечатление. В выражении их глаз читались ум и воля, и я вспомнила, как Вико говорил, что Ремо отдает предпочтение женщинам определенного рода.

- Обдумываете, поместится ли здесь четвертый портрет? - раздался голос за моей спиной. Я, испугавшись, резко обернулась, и увидела Орсо, о котором совсем позабыла. Конечно же, мне стоило подумать, что отъезд Ремо еще не означает, будто в доме остались одни лишь слуги. Недоброе предчувствие охватило меня, и дрожь пробежала по спине. Орсо не отводил от меня своих серебряных глаз, в которых читалась неприязнь, смешанная с чувством, природу которого я распознать не могла. В руках он держал книгу, но стоило мне только сделать шаг назад, как он отложил ее плавным движением, вызвавшим у меня безотчетный страх, и подался ко мне, не позволяя увеличить между нами расстояние.

- Тщеславие всегда присутствует в натуре женщины, - продолжил он, указывая на портреты. - Каждая из них первым делом желала, чтобы художник немедленно принялся за работу и запечатлел ее черты. Второй казалось, что она ничуть не хуже моей покойной матушки, а третьей - что она ничем не хуже второй. Как видите, на портрете у матушки - жемчужный убор, у Эстер - второй госпожи Альмасио - ожерелье из изумрудов, а Делия, третья жена отца, увидев эти картины, потребовала алмазы. О чем мечтаете вы, госпожа Гоэдиль? Какие драгоценности должны быть у четвертой жены Ремо Альмасио?

- Я не думаю, что господин Ремо закажет кому-то мой портрет, - честно ответила я, все еще надеясь улизнуть в свою комнату. Но Орсо словно невзначай оттеснил меня в угол, из которого невозможно было выбраться, кроме как приблизившись к юноше на опасно близкое расстояние.

- Почему же? - спросил он, деланно удивившись. - Я вначале тоже подумал было, что отец не слишком расположен к вам. Однако, не прошло и нескольких дней, как вы заняли его покои, препоручены заботам служанок, и даже лучший лекарь Иллирии к вашим услугам. Да что там говорить - он знает, что вы хотели его смерти, и при этом оставил вас в живых! Ни к одной из своих жен он не был так добр, хотя провинились они гораздо меньше, всего-то будучи жадными расчетливыми шлюхами.

Последние слова он произнес с такой страстной ненавистью, что я окончательно уверилась - совершенно зря я покинула комнату Ремо.

- Как вы околдовали его? - Орсо еще немного приблизился, мне же отступать было некуда. - Вне всякого сомнения, это гнусное ведьмовство! Вы одурманили его, человека столь холодного трезвого ума, никогда ранее не поддававшегося на женские уловки! Почему вы до сих пор живы? Вы не столь хороши собой, - тут он бросил косой взгляд на портреты. - Даже Делия, всегда казавшаяся мне вульгарной особой, красивее вас! Вряд ли вы способны вызвать вожделение столь сильное, что память о вашем предательстве и измене стерлась из памяти отца...

- Орсо, вы заблуждаетесь, - торопливо пробормотала я. - Ваш отец ненавидит меня и вряд ли изменит свое отношение когда-либо...

- О, нет, я слишком хорошо его знаю! - воскликнул Орсо, и на его бледном матовом лице проступил лихорадочный румянец. - Я наблюдаю за ним уже третий день, и знаю, о чем он думает и почему так рассеянно отвечает. Колдовство, дурная порча! Я лишь недавно вернулся в Иллирию, но уже слышал, что вы заявили, будто слышите глас божий. Одного взгляда на ваше порочное хитрое лицо достаточно, чтобы понять - это святотатственная ложь. Как смели вы ввести в заблуждение город? В вас нет веры, ваша душа черна, и вряд ли вы когда-либо раскаетесь. Я безошибочно чую, что вы относитесь к самой опасной породе женщин. Такие низкие распущенные твари, как вы, в Западных землях становятся чародейками, используя дьявольскую силу для своей магии. Какое заклятье вы употребили, чтобы затуманить разум отца?!

- Да нет же! - беспомощно вскрикнула я. - Я никогда не использовала колдовство, клянусь!

- Поклянитесь лучше, что господь разговаривал с вами в храме! - его голос срывался от ярости.

- Клянусь, - быстро солгала я, решив, что терять мне нечего, ведь Орсо все больше походил на безумца, способного даже на убийство под влиянием шальной мысли.

- Что стоит для той, что лжепророчествовала, еще и совершить клятвопреступление? - усмехнулся он. - Вам не обмануть меня, вера дает мне силы противостоять самым ядовитым вашим ухищрениям. Но даже мне будет сложно спасти от вашего тлетворного влияния отца. Никогда не думал, что увижу, как этот достойнейший из мужчин будет погублен распутной ведьмой...

- Ремо никогда не простит меня, с чего вы взяли...

- Замолчите! - от этого крика я дернулась, точно от удара. Орсо окончательно вышел из себя, и теперь его зубы оскалились, точно у бешеного пса. - Даже не пытайтесь меня обмануть! Я видел, как в этот дом приходили женщины, которых отец брал в жены. Даже мальчиком я всегда отличался наблюдательностью и подмечал все изменения в их отношениях. Я помню каждую мелочь! Вначале эти женщины были робки и ласковы, точно проверяя, что им позволено... Затем в их манерах начинала проявляться склонность распоряжаться... Они чувствовали себя хозяйками дома, теряли голову от тех богатств и почета, что их окружали!.. Ах, как они любили устраивать приемы, чтобы вся Иллирия видела, что отец осыпает их драгоценностями и золотом!..

Теперь его речь стала почти бессвязной. Взгляд Орсо метался из стороны в сторону, точно не в состоянии сосредоточиться на одном предмете, руки во время бурной жестикуляции тряслись. Он неумолимо приближался ко мне, но при этом точно забыл о моем присутствии, полностью погрузившись в тревожащие его душу воспоминания. Не успела я подумать, что экзальтированность эту можно использовать себе на пользу и сбежать, как вдруг он схватил меня за руку так, что я вскрикнула от боли.

- ...А потом отцу надоедало, - прошептал он, - и ночью я начинал слышать крики и плач. О, как они кричали! Сначала он просил прощения и за каждый удар платил рубином или алмазом, кольцом или серьгами, и женские слезы быстро высыхали, потому что почти каждая из вас готова обменять свое достоинство на побрякушку, особенно если сопроводить ее парой ласковых слов, чтоб можно было изобразить, будто дело не в деньгах. Отец видел это, но словно проверял, как далеко может зайти женщина, разрывающаяся между страхом и жадностью. А затем и эта игра ему приедалась, и он начинал следующую, куда более захватывающую, где кровь и слезы уже не оплачивались золотом...

- Орсо, отпустите меня, - я безуспешно пыталась освободиться. - Ваш отец не собирается обходиться со мной по-доброму, он относится ко мне точно так же, как и к прочим своим женщинам...

- Нет, разница есть, - он вновь оскалился, точно дикий зверь. - И знаете, в чем она заключается, госпожа Годэ? Когда он забавлялся с ними, то звал и меня... иногда. А к вам мне строго-настрого запрещено даже приближаться. Я пообещал отцу не подходить к вам, но вы сами пришли ко мне. Теперь я узнаю, что же в вас особого...

Если от слов Ремо я испытывала ужас, сковывающий меня по рукам и ногам, то слушая Орсо, я испугалась по-иному. Стоило ему только попытаться толкнуть меня к столу, как я, отчаянно извернувшись, укусила его за руку и высвободилась. От боли Орсо вскрикнул, взмахнул прокушенной рукой, и несколько капель горячей крови полетело мне в лицо. Он попытался схватить меня снова, но я запустила в него тяжелой статуэткой, подвернувшейся мне под руку. Она рассекла ему бровь, и, разумеется, еще больше разозлила. В ответ я получила удар в лицо, который непременно сломал бы мне нос, если бы я вовремя не отпрянула в сторону. Силы удара, пришедшегося вскользь, впрочем, хватило, чтобы я упала, после чего Орсо вцепился мне в волосы и ткнул еще раз лицом в пол. От резкой боли я взвизгнула, перед глазами заплясали яркие вспышки. Раздался треск рвущейся ткани - Орсо принялся срывать с меня платье.

- Вот дьявол! - вдруг услышала я громкий недовольный окрик. - Орсо!

Хватка Орсо ослабела, и я смогла приподняться. Ремо Альмасио стоял посреди гостиной, скрестив руки на груди. Лицо его было подчеркнуто бесстрастно, и я, столько раз наблюдавшая перемены в его настроении, уже успела понять, что это свидетельствует о крайней степени раздражения.

- Я хотел бы знать, - медленно и тихо произнес господин Альмасио, - что здесь происходит. Кажется, я выразился предельно ясно, Орсо. Я приказал тебе не приближаться к этой женщине.

Орсо, поднявшись на ноги, стоял перед отцом.

- Эта распутница сама пришла ко мне, - сказал он, не поднимая глаз на Ремо.

Господин Альмасио, не произнеся более ни слова, отвесил ему сильную пощечину, от которой Орсо едва устоял на ногах. Затем такую же пощечину получила и я, но мне удержаться не удалось, и пришлось еще раз подниматься на ноги, цепляясь за стол.

- Условия неизменны, - сказал он холодно. - Ты, Орсо, не коснешься ее даже пальцем, а ты, Годэ, выйдя еще раз из комнаты без разрешения, будешь посажена на цепь в подвале дома.

Я, моля бога, чтобы Ремо не переменил своего решения, метнулась вон из гостиной, придерживая руками изорванное платье. Удивительно, но теперь Ремо не казался мне худшей из бед в моей жизни. Несмотря на то, что Орсо повторно получил указание не трогать меня, я была уверена - с ним мне лучше более не встречаться. Дурные склонности этого человека не сдерживал даже холодный трезвый разум, а разгорающаяся в его душе ревность делала Орсо смертельно опасным для меня.

Глава 20

До самого вечера я тихонько сидела в покоях Ремо, точно мышь, которую едва не подцепила коготком кошка. Балдахин вряд ли мог служить мне укрытием от всех бед, но мне становилось легче, когда я сжималась в комок и пряталась в темном уголке огромной кровати. Самым моим искренним и невозможным желанием было то, чтобы обо мне все позабыли. Но, конечно же, сложилось все совершенно иначе. Господин Альмасио пришел ко мне, когда уже начинало смеркаться - зимой дни становились намного короче.

Услышав, как открывается дверь, я невольно затаила дыхание и еще сильнее вжала голову в плечи, словно Ремо мог передумать и уйти, не заметив меня. Даже сумрак не помешал мне увидеть, как недобро выглядит его лицо. Ни одна черта не исказилась, но я точно знала, что он необычайно зол и может в любое мгновение сорваться, напрочь забыв о прежних своих обещаниях.

- Орсо говорит, что ты пыталась настроить его против меня, - медленно и тихо произнес он, словно взвешивая каждое слово. - Ты пришла к нему, чтобы обманом склонить на свою сторону. Выждала момент и, воспользовавшись моим отсутствием, решила соблазнить моего сына...

Услышанное так испугало меня, что даже язык у меня отнялся. Я попыталась возразить, но издавала только жалкие звуки, похожие на щенячий скулеж.

- Неправда! - наконец выкрикнула я. - Все было совсем не так!

Ремо задумчиво смотрел на меня, и, казалось, глаза его вот-вот могли засветиться, как у хищника.

- Ты не раз лгала мне, Годэ. Никто не лгал мне больше, чем ты. Ты уже изменяла мне, проявив скрытую распущенность своей натуры...

- Я не обманываю! - голос у меня сел и я говорила едва слышно. - Я вышла из комнаты, потому что невыносимо тоскливо коротать день за днем у окна, если одна мысль чернее другой, а будущее внушает лишь ужас. Я совсем забыла, что Орсо здесь и очень испугалась, когда его увидела. Вы же сами видели, что я ударила его! Я не хотела, чтобы он... чтобы он... Вы думаете, что я изменяла вам с Вико, но ведь даже этого не было, что уж говорить о вашем сыне!

Господин Альмасио бесконечно долго смотрел на меня и молчал. От этой угрожающей тишины звенело в ушах, и я едва сдерживалась, чтобы не закричать, зажав уши - все, что угодно, только не его молчание и то, что могло за ним последовать!..

- Я как-то сказал тебе, Годэ, что не прощаю ложь. Сейчас ты увидишь, насколько сильно я не люблю, когда меня обманывают, - наконец сказал он, после чего распахнул двери и окликнул кого-то из слуг. Распоряжение, которое он отдал, я не расслышала, но зубы мои начали отбивать дробь. Видимо, незаметно для себя, я научилась распознавать скрытые настроения Ремо, оттого несколькими днями ранее мне и показалось ошибочно, что я более его не боюсь. Истина же заключалась в том, что тогда он не был так уж зол, сейчас же мой язык не поворачивался даже для оправданий, не то что для дерзости.

Спустя несколько минут в комнате появился Орсо. Проворный слуга, сопровождавший его, незаметно зажег несколько свечей и испарился, перед тем отдав с почтением господину Альмасио некий предмет.

- Итак, Орсо, ты сказал мне, что Годэ пришла к тебе поговорить, - обратился Ремо к сыну. - Она желала посеять между нами раздор, вела себя распутно, и оттого ты разгневался, потерял голову и сам не ведал, что творишь...

- Все было не так! - с отчаянием воскликнула я. Ремо коротко приказал мне умолкнуть, одарив уничижительным взглядом.

- Отец, эта ведьма способна только на вранье и предательство, - Орсо говорил с искренней ненавистью. - Она ищет любую возможность, лишь бы вам навредить. Все женщины знают лишь одно оружие - ложь и соблазн, и эта ничем не отличается от других. Не знаю, что за морок она навела на вас, но вам не следует верить ни единому ее слову...

- Довольно, - оборвал его Ремо. - Сегодня и впрямь меня утомила лживость в речах. В твоих речах, Орсо. Я выслушал тебя и Годэ, и вижу ясно, что произошло. Вы оба нарушили мой приказ. Но ты решил, что этого недостаточно, и прибавил к одному проступку другой, куда более тяжкий в моих глазах...

- Вы не верите мне, отец?! - вскричал Орсо, отшатнувшись. - В первый раз вы обвиняете во лжи меня, своего сына - и все из-за грязной потаскухи? Что за дьявольским зельем опоила вас эта ведьма? О, я видел, что она опаснее прочих, но до последнего не верил, что вы станете жертвой ее нечистого колдовства...

- Орсо, как ты меня разочаровал, - покачал головой господин Альмасио, и простое это движение было преисполнено презрения. - Я всегда пророчил тебе блистательное будущее, видел тебя истинным наследником рода и горько сожалел, что став понтификом, ты не сможешь его продолжить. Но лишь тебе я мог доверить столь важный пост, и считал тебя достойным этого доверия. От тебя требовалось лишь одно - честность. Ослушание - серьезный грех в моих глазах, однако, его я простить могу, ведь ты слишком молод, чтобы всегда повиноваться голосу разума. Но осознанная ложь из твоих уст поразила меня в самое сердце. Дело не в этой женщине, а в том, что ты решил, будто имеешь право управлять моими поступками. Я сам решу, жить ей или умереть, гнить в грязи или спать в моей постели, и никто, никто не смеет оказывать на меня влияние в этом вопросе. Пока ты не глава рода, Орсо, и если тебе не нравится эта моя шлюха, то свое мнение держи при себе, пока я не спрошу о нем. Я приказал не трогать ее, и это должно исполняться беспрекословно. Я собираюсь жениться на этой твари, и упаси господь тебе препятствовать мне в этом.

- Морок! Сатанинский морок! - Орсо в исступлении ткнул пальцем в мою сторону. - Даже сильнейшего из сильнейших погубит яд, даже разумнейшего - ложь, а моего отца сгубила колдунья! Неужто вы ослепли, если не видите, как она подчинила вас своей воле? Ничтожеством она вошла в этот дом, и посмотрите - не прошло и недели, как вы ставите ее слова превыше моих!..

- Ты солгал мне, Орсо! - Ремо, казалось, пропустил мимо ушей страстные выкрики сына. - А я ненавижу ложь, ты знаешь.

И тут я наконец рассмотрела, что за предмет он держит в руке. То была плетка. Одновременно со мной все понял и Орсо, невольно отступивший на несколько шагов.

- Вы не посмеете, отец, - потрясенно промолвил он. - Только не из-за этой проклятой ведьмы!..

- Из-за лжи, Орсо, - ответил Ремо, и тут же раздался резкий свист. Я зажмурилась, ощутив приступ тошноты, но от каждого удара, сопровождавшегося вскриком, вздрагивала, точно он пришелся по мне. Избиение длилось недолго, мне же показалось, что прошла вечность. Когда наступила тишина, перемежаемая лишь тяжелым дыханием Ремо, я открыла глаза. Орсо, сгорбившийся и окровавленный, смотрел на меня исподлобья, а губы его беззвучно шевелились, повторяя: "Ведьма!".

- Теперь можешь идти, - сказал ему господин Альмасио, и Орсо повиновался, напоследок бросив на меня еще один ненавидящий взгляд.

Мы остались с Ремо наедине. Он подошел к кровати и одним сильным движением заставил меня подняться, так что мы теперь стояли лицом к лицу.

- Никогда не лги мне, Годэ, - сказал он, подняв плетку к моим глазам. - Повтори еще раз, что не изменяла мне с Вико Брана.

Я смогла только качнуть головой, но этого ответа Ремо хватило. По лицу его пробежала тень странного чувства, заставившего меня насторожиться. Я вспомнила, как он говорил, что побрезгует женщиной, которая раньше принадлежала Вико, и с опаской подумала, что моя добродетельность может сослужить плохую службу. Однако, к некоторому моему облегчению, Ремо не стал далее развивать эту тему.

- Наша свадьба совсем скоро. В городе только и обсуждают, не отменена ли она вовсе. Приглашения еще не разосланы, о тебе сочиняют истории одна глупее другой, - заговорил он совершенно легкомысленным тоном, точно в этой комнате не произошла только что отвратительнейшая сцена. - Впрочем, наше бракосочетание не из тех, которые кто-то посмеет пропустить, даже если приглашение будет отослано за день до свадьбы. Не забывай, о чем мы условились, Годэ. Пусть в твою пустую голову не закрадется даже одна мыслишка насчет того, чтобы обмануть меня и не выполнить свою часть сделки. Ты сделаешь все так, как я прикажу, и не попытаешься подать Вико какой-либо знак. Я люблю своего сына, поэтому он обошелся парой полос на плечах. Тебя я забью до смерти, даже не задумываясь. Если тебе почудится, что я действительно смягчился по отношению к тебе и этим можно воспользоваться - ты подпишешь себе смертный приговор. Орсо был наказан, потому что решил, будто умнее меня, а вовсе не из-за твоего на меня влияния, как ошибочно подсказала ему молодая горячая кровь. Ты - никто и ничто, моя небольшая прихоть. Продолжай меня развлекать, но не вздумай злить по-настоящему.

...День за днем после происшествия с Орсо я коротала в комнате, более не пытаясь ее покинуть. От мыслей, что роились в моей голове, впору было сойти с ума, и Ремо знал это, пропуская мимо ушей мои робкие просьбы о какой-то книге или хотя бы о нитках для вышивания. Несложно было догадаться, что мне оставалось - я непрерывно представляла, как предам Вико и стану причиной его гибели. Человек, не отличающийся особой крепостью духа, оставшись наедине со своими горькими мыслями, неизбежно впадет в мрачное исступление - так случилось и со мной. То мне вспоминалась наша с Вико последняя встреча, и сердце вновь замирало от щемящей боли, что я испытала во время его признаний; то, поддавшись другому настроению, я начинала ненавидеть его, находя в словах Ремо зерно истины - Вико оставил меня, обрекая на смерть. Лицо Вико постоянно стояло у меня перед глазами, оно стало реальнее, чем все, что окружало меня, и я часто ловила себя на том, что губы мои шевелятся - я невольно начинала говорить с ним, объясняя, почему поступаю так подло.

"Зачем тебе жить, если он умрет на твоих глазах? - спрашивала я у самой себя. - Куда ты пойдешь, когда Ремо тебя отпустит? Каково это - каждую секунду помнить, что ты стала причиной гибели человека, доверившегося тебе? Можно ли с таким грузом на совести продолжать жить и радоваться этому? А если радости более не будет никогда - чего же стоит такая жизнь... Может, найти в себе силы и нарушить планы Ремо, закричав во всеуслышание - "Вико, он хочет тебя убить!"? Да, этого Ремо мне не простит, но сколько он сможет мучить меня? День? Два? Неделю? Рано или поздно пытка закончится, тело не выдержит страданий... Все равно когда-то смерть придет за мной - пусть через пять лет или десять. И мне останется всего лишь память об этих пролетевших годах, неосязаемая и не поддающаяся измерениям... всего лишь череда картинок в моей голове. Стоит ли это того, чтобы пасть так низко?.."

Временами мной овладевало безразличие к своей судьбе, и я испытывала твердую убежденность, что смогу предупредить Вико, пожертвовав своей никчемной жизнью, - в самом деле, в ней не было ничего, за что стоило бы бороться. А затем на лицо мне падал бледный луч зимнего солнца, или я слышала далекий птичий крик - и от желания жить мне хотелось биться о стены, разбивая руки до крови. Там, за пределами дома-тюрьмы, находился мир, которого я толком не узнала. Отпусти меня Ремо - и я пошла бы куда глаза глядят, плача от счастья и захлебываясь вольным ветром. "Прости, Вико, но ты оставил меня. Ты сам сказал, что не сможешь мне помочь. Что же мне еще остается?.." - шептала я, падая на колени перед окном и упираясь лбом в холодный пол.

Неудивительно, что заглянув в зеркало накануне дня бракосочетания, я увидела, что там отражается призрак - не человек. Мучительные раздумья оставили свой отпечаток на моем лице, в выражении глаз появилось нечто пугающее, сродни самому черному безумию. Должно быть, я и правда постепенно сходила с ума, беседуя лишь с голосами в своей голове и задавая им вопросы, на которые, боюсь, никто не смог бы дать мне ответ.

Между тем, жизнь продолжалась, и, словно в насмешку над моим отчаянием, я получала постоянные напоминания о грядущей свадьбе. Мне было известно, что Ремо отдал все необходимые распоряжения насчет подготовки к пышному торжеству, и было бы глупо опасаться того, что это событие будет омрачено какими-то просчетами. Слуги Ремо знали свое дело, денег он не жалел, и в других обстоятельствах мне оставалось бы только восхвалять столь щедрого жениха, взявшего на себя все предсвадебные хлопоты вопреки традициям.

Сам Ремо редко навещал меня - он был очень занят, ведь не только подготовка к свадьбе требовала его внимания. Отношение его ко мне приобрело какие-то новые черты, суть которых мне распознать не удавалось, и оттого они пугали меня еще больше. Иногда в голову мне закрадывалась мысль, что Орсо не ошибся и господин Альмасио в самом деле испытывает ко мне своеобразную привязанность, существование которой он не желает признавать даже перед самим собой. Из-за этого глубинного душевного противоречия его обращение со мной становилось все более непредсказуемым и грубым. Я могла бы решить, что тому виной усиливающаяся ненависть, но разум подсказывал мне, что будь это так, я бы давно была мертва. Судить о человеке следует по его поступкам, а не по словам, а поступки эти были таковы: Ремо сдержал свое слово и не тронул меня, несмотря на то, что уже который день я находилась в полной его власти.

Вечером, накануне свадьбы, слуги доставили в мою комнату платье, в котором мне предстояло выйти замуж. Меня, разумеется, не слишком занимали рассуждения о нарядах, но иногда я задавалась вопросом, что же я надену на торжество: ни портной не снимал с меня мерок, ни платья бывших жен господина Альмасио мне не подходили - невысокий рост в который раз играл со мной дурную шутку. Северяне всегда были ниже южан, это часто становилось предметом насмешек над ними. Вот и я унаследовала рост от матери, так что почти каждая иллирийка была выше меня на голову. Подолы платьев покойных жен Ремо, которые я носила последние несколько дней, волочились за мной по полу, а рукава приходилось закатывать - вряд ли в таком виде я могла бы предстать перед иллирийской знатью. Однако, Ремо нашел выход из положения - он отдал портным то самое красное платье, в котором я была на свадьбе Флорэн, и приказал сшить точную его копию. Даже цвет был похож - винный, темно-красный. Оно могло показаться излишне простым, как и то, предыдущее, но его украшала тончайшая вышивка серебряными нитями. Я долго рассматривала завитки и цветочные мотивы, догадываясь, что швеям пришлось работать день и ночь, чтобы поспеть к свадьбе.

Господин Ремо, конечно же, не преминул заглянуть ко мне, чтобы спросить, довольна ли я своим нарядом. Я сдержанно поблагодарила его за предусмотрительность и внимание.

- Покажи свои руки, - потребовал он.

Я повиновалась, сняв повязки. Мои пальцы выглядели не слишком благородно - глубокие трещины и царапины, порядком разъеденные щелоком, заживали куда медленнее, чем все остальное. Пара ногтей оказалась сорвана, еще несколько почернели - я прищемила руку камнем в саду.

- Так я и думал, - лицо Ремо выразило легкое отвращение. - Но это поправимо.

...Израненные руки мне предстояло скрыть перчатками, и даже о моих остриженных волосах Ремо не позабыл, заказав отличную накладную косу, поиски которой по его словам доставили более всего хлопот, так как светлые волосы в Иллирии встречались крайне редко. Господин Альмасио наблюдал за тем, как я рассеянно осматриваю детали своего свадебного образа, не в силах собраться с мыслями. Из-за нервного напряжения последних дней я почти утратила способность связно говорить. Мне постоянно не хватало воздуха, точно грудь мне сдавили стальные обручи, а сердце то переставало биться вообще, то начинало колотиться, словно я бежала из последних сил.

- Как видишь, я учел все твои потребности, - сказал господин Альмасио. - Более того, я подумал о том, что на свадьбе должны присутствовать все твои родственники, раз уж тебе улыбнулась столь редкая удача стать одной из знатнейших дам в Иллирии. Поэтому я отправил людей за твоей тетушкой, о которой ты так тепло отзывалась. Но...

Я испуганно смотрела на него - за последнее время на меня обрушилось столько несчастий, что я совсем позабыла о тетушке Ило. Иногда мне казалось, что вся моя жизнь прошла в Иллирии, а воспоминания о счастливых годах юности были всего лишь самообманом, мечтами, что я выдавала за свое прошлое. И каждый раз, когда господин Ремо касался его в своих речах, света в моей душе становилось все меньше.

-...Но, увы, твоя тетушка накануне тяжело захворала и, по словам моих людей, вот-вот готовилась отдать богу душу. Думаю, что сейчас, когда я сообщаю тебе эту печальную весть, ее уже нет в живых.

То был сильнейший удар для меня, и господин Альмасио с интересом наблюдал за моей реакцией. Когда на моих глазах показались слезы, он удовлетворенно улыбнулся, и это заставило меня удержаться от рыданий. В груди у меня словно возникла бездонная черная дыра, поглотившая последние крохи надежды. Нет, я не рассчитывала, что мне удастся сбежать от господина Ремо в Венту, но в глубине души я надеялась, что высшие силы дадут мне возможность вернуться туда когда-нибудь, чтобы навсегда остаться подле единственного человека, относившегося ко мне с любовью. Тетушка и впрямь последние несколько лет простужалась в самом начале зимы, с каждым разом все дольше оправляясь от болезни... Она говорила, что в Венте слишком влажный воздух, к которому она так и не смогла привыкнуть, и даже более теплые южные зимы ей давались куда тяжелее, чем родные ангарийские. Боль и тоска заполонили меня без остатка, и я бессильно смотрела на свои руки, не в силах перевести взгляд куда-то еще.

- Ты очень расстроена, Годэ, - Ремо смерил меня оценивающим взглядом. - Похоже, сегодня ночью ты не уснешь, а к утру растеряешь остатки своего скудного ума. Пожалуй, это может обернуться непредвиденными неприятностями...

Я, немного придя в себя, с опаской наблюдала за тем, как он достает из складок своего одеяния небольшую склянку темного стекла. Страх в этот раз пошел мне на пользу, заставив забыть о горе. Ремо, заметив, что я встревожилась, пояснил, что в склянке всего лишь снотворное зелье, и приказал мне его выпить. Я упрямо качнула головой, но глаза Ремо блеснули так недобро, что всякая мысль о сопротивлении испарилась. Залпом я выпила горькую микстуру, и мрачно посмотрела на Ремо исподлобья, обхватив себя руками за плечи. Это его рассмешило. Пока я боролась с приступами головокружения, одолевавшими меня все сильнее и чаще, он с улыбкой смотрел на меня, точно проверяя, как долго я смогу устоять на ногах, сопротивляясь дурманящему действию зелья. Затем, когда я в очередной раз покачнулась, перекинул меня через плечо и отнес к кровати.

- Такие игры не в моем вкусе, можешь не беспокоиться, - последнее, что я услышала перед тем, как сознание покинуло меня.

Рано поутру меня разбудили служанки, пришедшие одеть меня и уложить волосы. Голова моя немилосердно трещала, но после того, как я ополоснулась холодной водой, ясность мысли, которой я уже давно не ощущала, вернулась ко мне. Пока мои короткие волосы закрепляли многочисленными шпильками, я повторяла про себя: "Либо моя жизнь, либо жизнь Вико", не позволяя себе думать о чем-то другом. Когда я увидела в зеркале отражение женщины в красном платье, которую можно было даже назвать красивой - служанки изрядно потрудились - выбор все еще не был совершен. И оттого, что две жизни и две смерти в моем уме непрерывно вели между собой борьбу, лицо, где отражались эти страшные мысли, внушало безотчетный ужас даже мне самой. Я видела, что женщины с неохотой приближаются ко мне, и поспешно отводят руки от моих волос и платья, едва только представляется подобная возможность. Наверняка они, как и Орсо, считали меня ведьмой.

Ради соблюдения приличий мне полагалось отправляться в храм из родительского дома. Я послушно выполняла все указания: садилась в экипаж, выходила из него, не произнося ни слова. Прибыв в дом своего отца, я убедилась, что произвожу жуткое впечатление: и госпожа Фоттина, и Гако, увидев меня, невольно отступили на полшага назад, и выражение опасливого любопытства в их глазах сменилось откровенным страхом. Я услышала, как госпожа Эттани прошептала мужу: "Что с ней произошло? Ее точно из могилы подняли!". Я с горькой усмешкой подумала, что госпожа Фоттина возводит напраслину на Ремо Альмасио - он обошелся со мной против своего обычая необычайно ласково.

- Что вы сделали с Арной? - спросила я у Гако, не глядя на него.

- Прогнал восвояси, разумеется, - хоть и сердито, но все же отозвался он, и мои губы тронула едва заметная улыбка облегчения. Если бы я узнала, что послужила причиной смерти еще и этой бедной девочки, то точно прокляла бы себя.

Точно так же, не поднимая головы, я вошла и в храм. Свадьба господина Альмасио вызвала жгучий интерес у горожан, и моего появления ожидала целая толпа народу. Впрочем, сегодня меня не просили молиться за здравие детей и пожилых родственников - мой вид вызвал гул голосов, в котором слышался все тот же страх. Я была теперь не той Гоэдиль, что спасла праздник святой Иллирии, а зловещей предсказательницей, устами которой бог говорил с иллирийцами и обещал страшные бедствия. И в том, что от всей моей фигуры веяло недобрым, люди видели еще одно подтверждение пророчества.

Ремо, которого мне еще не довелось видеть сегодня, ждал меня у алтаря. О, как он был красив! Даже мне, боящейся своего будущего мужа до содрогания, не пришло бы в голову отрицать, что в его лице проявилось и благородство крови, и ум, и воля, а в одеянии темных тонов виден тончайший вкус. Должно быть, мы прекрасно смотрелись вместе: смуглый темноволосый мужчина высокого роста и невысокая хрупкая женщина с пепельными волосами, пусть даже и не писаная красавица. Темный цвет одежды придавал внешности Ремо что-то жгучее, яркое; мое же красное платье превратило меня в мраморную статую, от которой веет холодом.

Послушно я повторила клятву верности вслед за кардиналом, венчающим нас, и подала Ремо руку в тесной красной перчатке, чтобы тот одел мне на палец кольцо. Мы стали мужем и женой. На долю мгновения меня охватило страшное отчаяние - наверное, в глубине моей души все еще сохранялась надежда на то, что свадьба сорвется и я не стану госпожой Альмасио. Ремо, внимательно за мной наблюдающий, заметил, как изменилось мое лицо, и одного его предупреждающего ледяного взгляда мне хватило, чтобы вновь превратиться в мраморное изваяние, лишенное каких бы то ни было чувств.

Глава 21

Погода в последние дни стояла прохладная и пасмурная, оттого принимать гостей в саду возможным не представлялось - столы были накрыты в обширном праздничном зале дома Альмасио. Приглашенные прибывали один за другим, и вскоре почти все места за столами оказались заняты. Я, точно окаменев, сидела на отведенном мне месте. Иногда невесте полагалось встречать гостей у входа в пиршественный зал и ласково приглашать каждого прибывшего разделить праздник вместе с нею, но свадьба господина Альмасио собрала так много народу, что я бы до следующего утра повторяла свою однообразную любезную речь. От меня требовалось всего лишь сидеть ровно и улыбаться гостям, благо столы были расставлены так, что все могли видеть меня без особых ухищрений.

Я провела в Иллирии совсем немного времени, да и большую часть его не выходила из комнат, служивших попеременно мне тюрьмой, и имена большей части господ мне были неизвестны. Незнакомые лица походили одно на другое, тем более, что все они выражали любопытство и жадное внимание. Никто не мог подумать, что господин Ремо решит жениться так скоропалительно, да еще и на сестре своей невестки. Подогревала интерес и странная слава, связанная с моим именем. Я видела, как оживленно перешептываются гости, глазея на меня, но от того лишь все сильнее ощущала одиночество и безысходность.

Семейство Брана появилось в числе последних. Пусть я и пыталась подготовиться ко встрече с ними, все равно справиться с захлестнувшими меня чувствами не удалось, и, боюсь многие заметили, какое волнение вызвало у меня появление семьи понтифика. Как и на свадьбе Флорэн, их было трое: Рагирро и его сыновья - Рино и Викензо. Но если в прошлый раз никто из них, кроме Вико, не обращал на меня внимания, то теперь, когда я стала госпожой Альмасио, пронзительный изучающий взгляд старшего Брана заставил меня вздрогнуть, и я поняла, отчего столько лет его боится вся Иллирия. Глава рода был, как и его младший сын, грубовато скроен, но природа не обидела его ростом. Пожилой мужчина возвышался над своими сыновьями, как могучая скала, и не приходилось сомневаться, что в этом теле все еще сохранилась редкая физическая сила.

Хромой Рино Брана также уродился высоким, но сложение его отличалось изяществом, что подобало знатному иллирийцу, и я подумала, что он, несмотря на явное сходство с прочими своими родственниками, куда больше похож на знатного господина, нежели все прочие Брана вместе взятые. Мне вспомнилось, как Вико отзывался о старшем брате, и нашла, что внешне Рино, и в самом деле, располагает к себе, несмотря на увечье, заставлявшее его заметно хромать. В лице Рино не читалось откровенной враждебности, как у Рагирро Брана, и его пристальный взгляд я перенесла куда легче, попытавшись даже улыбнуться в ответ, как подобает любезной новобрачной, принимающей важных гостей.

Вновь Брана были одеты в скромные серо-черные одеяния, подчеркивая, что их вежливость по отношению к Альмасио распространяется лишь до определенных пределов. Я запрещала себе жадно искать глазами Вико, намеренно задерживала взгляд на Рагирро и Рино, но получалось из рук вон плохо, я не могла думать ни о чем, кроме того, что сейчас мы увидим друг друга.

За прошедшее с нашей последней встречи время Вико изменился внешне - он осунулся, побледнел и выглядел нездоровым. Из-за спутанных длинных волос и заметной щетины он менее всего походил на понтифика, но, видимо, ему и в голову не приходило беспокоиться об этом. Когда наши взгляды встретились, я подумала, что иллирийцы окажутся сущими идиотами, если не поймут, что между госпожой Альмасио и Вико Брана существует какая-то связь - он переменился в лице, точно перед его ногами ударила молния. Должно быть, точно так же выглядела и я. За то время, что Брана шли в мою сторону, мне показалось, что я могу читать мысли Вико и выслушала десятки безмолвных вопросов. "Вы живы... Да, все же живы! А я не верил в это до последнего! Что он сделал с вами?.." - и он с тревогой торопливо посмотрел на мои руки, точно заподозрив, что под перчатками скрыты следы пыток. "Почему он вас не убил? Что он задумал?.. Что вам довелось пережить?" - читала я в его глазах, но на моем лице сохранялась все та же бесстрастная маска, ведь рядом со мной сидел господин Ремо, от которого не получилось бы утаить и мимолетного взмаха ресниц.

- Благодарю вас за то, что приняли мое приглашение, - сухо сказал господин Альмасио в ответ на скупые любезности Рагирро Брана, также произнесенные сквозь зубы. - Почетное место для почетных гостей!

И Брана были усажены за один из столов, несомненно, с тем расчетом, чтобы Вико мог на меня смотреть, лишь повернув голову. Таким образом, любое проявление его внимания ко мне не осталось бы незамеченным, и господина Альмасио весьма забавляло то, как Вико из последних сил сдерживался, чтобы нарушения правил приличия с его стороны не стали слишком красноречивы.

- Да он и впрямь обезумел, - шепнул мой супруг удовлетворенно. - Забавно выглядит любовь ничтожества - даже искреннее чувство не способно изменить его. Непрерывно страдает, но не может забыть ни на мгновение, что ты для него недостижима, и оттого его мучения лишь усиливаются. Не припомню названия того мифического животного, что взбесившись, начало пожирать само себя... Да, ничто другое не открыло бы Вико Брана глаза на всю убогость его положения, не дало бы понять, насколько он бессилен и жалок...

Мне не оставалось ничего другого, как молча слушать его. Я изнемогала от желания еще раз посмотреть на Вико, но запрещала себе это делать. Мне казалось, что даже взгляд мой для него губителен, как ни смешно это звучало. "Может, он догадается, что дело нечисто!" - мелькнула у меня отчаянная глупая мысль, но Ремо, точно услышав ее, насмешливо произнес вполголоса:

- Ну же, Годэ, не ввергай в отчаяние своего друга. Он так старательно ищет твоего взгляда, а ты изображаешь неуместные холодность и равнодушие...

И я, сжав зубы, послушно повернула голову в сторону Брана. Время то ли замедлило свой бег, то ли, напротив, ускорило, так что голоса прочих гостей слились в неразборчивый шум, а мы с Вико все смотрели друг на друга, ненавидя себя. С ужасом я поняла, что он и впрямь пойдет туда, куда я его позову, забыв об осторожности. Как меня снедало все эти дни лихорадочное исступление, так и его измотала подобная же напасть. Сколько раз я, не в силах думать ни о чем другом, мысленно просила прощения у него, за то, что собираюсь убить; он же точно так же просил прощения у меня за то, что уже убил. Должно быть, он решил, что я мертва, едва только до него дошла весть о том, что господин Ремо забрал меня из дома Эттани, и все это время винил себя в произошедшем. Хоть Вико и предсказывал подобный исход, когда прощался со мной, подготовиться к нему оказалось делом не столь уж простым. Он всегда держался так, будто не знал, каково это - испытывать душевную боль, и сложно было сказать с уверенностью, сколько в этом было притворства, а сколько правды. Сейчас же я видела перед собой человека истерзанного и смертельно уставшего. Доброе чувство, столь несвойственное ранее Вико, сыграло с ним жестокую шутку. "Лучше бы тебе оставаться прежним, любовь ко мне принесла тебе только горчайшую печаль", - сказала бы я ему, если бы могла.

- Да, оно того стоило, - негромко сказал Ремо, склонившись ко мне. - А ведь это только начало. Пусть пока скрипит зубами, сознавая, что ты моя, и он бессилен это изменить. Как, должно быть, унизительно переживать подобное. Почти так же, как и узнать, что твоя невеста сошлась с твоим же врагом. Но недолго ему довелось торжествовать, жизнь все расставила по своим местам. Трус всегда проигрывает, даже если имеет преимущество в виде беспринципности. Будь я на месте Вико, то никогда бы не позволил, чтобы соперник вытер об меня ноги, как это сейчас происходит с ним, не отводящим от тебя тоскливого щенячьего взгляда.

- И что бы вы сделали на его месте, господин Ремо?- спросила я сквозь зубы, не поворачивая к нему головы.

Ремо усмехнулся, и поцеловал мою руку, не скрывая, что смотрит при этом на Вико.

- На месте этого недотепы, полностью зависящего от воли своей семьи?.. Я бы тебя убил, разумеется, раз уж не мог бы заполучить. Нет ничего ценнее гордости, но раз уж у него отродясь не водилось такого качества, то теперь придется ему стерпеть все, что я посчитаю нужным.

К этому времени все гости, включая самых запоздавших, прибыли, и господин Ремо обратился к ним с приветственной речью, в которой благодарил за внимание к столь важному событию в его жизни. Далее последовал бесконечный поток учтивых обращений к наиболее родовитым гостям, которые, заслышав свою фамилию, вежливо кланялись, чуть привстав. Лишь Рагирро Брана и его сыновья ограничились едва заметным кивком, когда Ремо назвал их визит знаком божьего благословения, снизошедшего на дом Альмасио. Мое уныние было настолько сильно, что я не находила сил прислушиваться к словам своего мужа, однако завершение его речи заставило меня насторожиться.

- ...И в этот счастливейший день, соединивший меня с Годэ, огорчает меня лишь то, что неотложные дела заставляют меня покинуть Иллирию еще до наступления вечера. Сколь злая ирония - в эту долгожданную ночь я буду находиться вдали от моей супруги. Загладить столь великую вину будет непросто, но, надеюсь, я заслужу ее прощение впоследствии...

Я, дождавшись, когда он займет свое место рядом со мной, несмело спросила:

- Как? Вы уезжаете сегодня?

- Не стану же я мешать встрече своей дорогой жены с ее преданным поклонником, - саркастично ответил Ремо. - Пусть знает, что сегодня меня не будет в городе. Осторожностью Вико никогда не отличался, ведь это качество сопутствует уму, но даже он заподозрит неладное, если окажется, что ты можешь отправляться на свидания, когда заблагорассудится, а я смотрю на это сквозь пальцы. Сегодня ты воспользуешься моим отсутствием, слугам будет чем заняться, когда гости разойдутся... Думаю, это не покажется ему столь уж странным - не впервой тебе сбегать из дому, пользуясь темнотой.

- Вы хотите, чтобы мы с ним встретились сегодня? - мои помертвевшие губы едва шевелились.

- А ты думала, что я посвящу воплощению своей мести годы? - Ремо не скрывал, как доволен тем, что у меня не получилось скрыть свои чувства. - Разумеется, чертовски занятно наблюдать за вами двоими, но одного дня, преисполненного тоскливых взглядов и вздохов, вполне достаточно. К ночи мы покончим с этой нелепой историей, которой я и без того занимаюсь в ущерб куда более важным делам. Признаю, что ты уязвила меня своей изменой, Годэ, и куда сильнее, чем я мог предполагать, иначе я давно бы разрешил наш с ним спор.

Заметив, что лицо мое исказилось, Ремо сжал мою руку и жестким тоном, отрезвляющим не хуже оплеухи, произнес:

- Исполняй свою роль как положено, дорогая моя жена, если хочешь расстаться со мной по-доброму. Даже если ты выполнишь мои указания, решение отпустить тебя будет продиктовано лишь моей доброй волей. Если же ты нарушишь мои планы, то и тени надежды у тебя не останется.

Мне не оставалось ничего другого, кроме как попытаться придать лицу выражение спокойствия. Уж не знаю, хорошо ли у меня получалось, но больше Ремо ничего говорить мне не стал. И в самом деле, мы слишком долго перешептывались, позабыв о гостях, которые с трудом скрывали недоумение от такого поведения новобрачных. Впрочем, судя по особому выражению женских лиц, многие сочли это признаком крайне близких и теплых отношений между супругами. То, как скандально была совершена наша помолвка, подтверждало догадки гостей и заставляло их лукаво поглядывать на Ремо, от которого никто не ожидал подобной страстности и подверженности чувствам.

Зазвучали поздравления, облекая эту мысль в разные слова. Ремо принимал их с благосклонностью, остроумно отвечал на них и очаровательно улыбался, демонстрируя, что сегодняшний день стал едва ли не счастливейшим в его жизни. Не забывал он и время от времени упоминать свой отъезд, который вскоре стал предметом для бесконечных шуток - в самом деле, не забавен ли бедняга-муж, вынужденный покинуть жену в первую брачную ночь?.. Я лишь бледно улыбалась, торопливо отпивая вино, когда мне казалось, что вот-вот не смогу сдержать рыдание. Стоило мне только посмотреть на Вико, как остатки рассудка меня покидали - нас словно затягивало в водоворот тьмы, где не было ничего, кроме осознания, что нам не спасти друг друга. "Неужели это тоже любовь? - спрашивала я сама у себя. - Неужели она бывает такая горькая и темная?".

Если бы мне предстояло сейчас честно и твердо ответить, люблю ли я Вико, то вряд ли у меня бы получилось. Я точно знала лишь одно - мне невыносимо больно из-за того, что он погибнет по моей вине. Но было ли в моем сердце что-то другое?.. В тот момент, когда он требовал у меня ответа на вопрос о чувствах, которые я испытываю к нему, в моей голове звучал беспощадный голос: "Ты могла бы быть с ним счастлива, повстречайся вы при других обстоятельствах и имей другое прошлое. Но в этой жизни вам суждено испытывать только тоску от осознания этой истины". Тогда мне просто хотелось утешить его, точно слова его о безнадежной любви относились не ко мне, а к другой женщине, которую я даже не знала. Но сейчас, когда я при каждом взгляде на Вико испытывала боль и нежность, сожаление и желание прикоснуться хоть на мгновение к его усталому лицу... Возможно, я и впрямь полюбила его?..

- Пожалуй, пришло время воодушевить нашего несчастного влюбленного, - тихий голос Ремо прервал мои тягостные размышления. - Сделай все, как следует, дорогая.

- И как мне надобно поступить? - зло огрызнулась я. - Объявить во всеуслышание, что я приглашаю понтифика встретиться со мной вечером в уединенном месте?

- Побереги свои прекрасные зубки и не показывай их лишний раз, - с недоброй улыбкой посоветовал мне Ремо. - Конечно же, мы поступим по-другому. Брана уже собираются откланяться, Рагирро поперек горла все здесь происходящее, он уже который раз порывается покинуть наш веселый праздник. Как только он объявит, что его семейство вынуждено попрощаться со столь гостеприимным домом, я скажу, что моя богобоязненная жена скромно просит понтифика благословить ее, раз уж он оказал честь своим визитом. Ты подойдешь к Вико, поцелуешь ему руку и встанешь на колени - пусть прочие гадают, что за голоса надоумили на подобное. Тебе же надо незаметно передать Вико записку и сопроводить ее выразительным взглядом.

- Но я не писала никакой записки...

- Конечно, не писала. Ее написал я. Он ведь не знает твоего почерка, в твоих вещах не нашли ничего, указывающего на то, что вы состояли в переписке.

- И что там написано? - голос мой дрогнул.

- О, там содержится трогательнейшая мольба встретиться с тобой в Эдан-Бри, ты должна помнить это живописное место, - хмыкнул Ремо. - Остальное уж не твоя забота. Я отдам тебе ее, когда ты встанешь из-за стола, и упаси тебя господь попытаться незаметно выбросить ее по дороге, равно как и подать Вико какой-либо знак. Если я заподозрю хоть что-то неладное, тебе несдобровать.

После этого снова наступил черед обмена любезностями с очередным гостем, произносящим многословный тост, я же беспомощно смотрела на тарелку, стоящую передо мной. Мне так и не удалось съесть ни кусочка еды, от вида которой на меня накатывала дурнота. Однако вилка, лежащая рядом с тарелкой, вдруг вызвала в памяти неясное воспоминание, беспокоящее мой ум. Я невольно посмотрела на свою руку в красной перчатке и поняла, что же за смутный образ возник в моей голове - то был случай за столом в доме Эттани, когда я намеренно ткнула себе вилкой в палец, чтобы сбежать из-под взгляда Ремо. "На красном кровь не будет видна, - прозвучал в моих ушах ясный голос, - а записка испачкается, и Вико поймет, что дело неладно".

Я как можно непринужденнее провела рукой по волосам, точно поправляя выбившуюся из прически прядь, и незаметно вытащила острую шпильку. Продолжая улыбаться гостям, я опустила руки под стол и проткнула шпилькой ладонь левой руки несколько раз. Было больно, но я знала точно, что не выдала себя и улыбка моя не дрогнула. Шпильку я бросила себе под ноги.

Между тем, Рагирро Брана и в самом деле решил, что уделил достаточно времени свадьбе господина Альмасио, чтобы речи об обострившейся вражде семейств не зазвучали слишком громко. Он с достоинством подал знак, что желает сказать следующий тост, и когда все внимание обратилось к нему, произнес короткую речь, в которой желал нашему союзу долгих лет счастливой жизни. Закончил же он ее словами: "...Увы, срочные дела в городе требуют моего немедленного присутствия. Раз уж господин Альмасио и сам не сумел избежать необходимости покинуть дом в столь неурочное для этого время, что уж говорить о прочих. Надеюсь, это не станет причиной для обиды, ведь жизнь и без того преисполнена поводов для разногласий".

Конечно, тост этот был оскорбителен, но никто не ждал другого от господина Рагирро, каждое движение которого выражало неприязнь к хозяину дома. Ремо выслушал эти слова, не моргнув глазом, и поблагодарил Брана в чуть более теплых выражениях.

- Надеюсь, ваша семья не откажет мне в последней милости перед своим уходом, - тут голос его стал сладчайшим. - Тем более что просьба эта, хоть и исходит из моих уст, на самом деле является пожеланием моей дорогой жены. Вы, должно быть, знаете, что она известна своей набожностью и приверженностью святой вере. Для нее стало огромной честью то, что сам понтифик удостоил нашу свадьбу своим визитом, и она несколько раз уже сказала мне, что не желала бы ничего столь сильно, как получить благословение из его рук.

Рагирро с некоторым недоумением выслушал обращение господина Ремо и, перемолвившись парой слов с Рино, сделал неопределенный жест, показывающий, что он хоть и удивлен, но не видит повода для отказа. Брана вышли из-за стола, Ремо подал мне руку, помогая подняться, и указал с улыбкой мне в сторону Вико, едва скрывающего сильное волнение. Другой рукой он незаметно передал мне записку, свернутую в трубочку и я сжала ее в кулаке, чувствуя, как пропитавшаяся кровью ткань перчатки стала плотнее, из-за чего пальцы гнулись с некоторым усилием. Ремо ничего не заметил, перчатка и в самом деле лишь самую малость потемнела.

Едва переставляя ноги, я двинулась в сторону Брана, ожидающих меня посреди зала. Каждый шаг давался мне с огромным трудом, и дело было отнюдь не в том, что я несколько часов кряду неподвижно просидела за столом. Два взгляда жгли меня, точно угли. В выражении глаз Ремо смешались ненависть, торжество и дикая ревность, с приступами которой он тщетно пытался бороться - в этом я не могла ошибиться. Вико смотрел на меня растерянно, отчаянно, но я видела, как мысль о том, что сейчас он сможет дотронуться до моей руки, пусть даже на секунду, заставляет его забыть обо всем. Гости умолкли, наблюдая за этой странной и неожиданной сценой, и мне казалось, что они не могут не чувствовать, что между нами троими бушуют вихри бешеных, остервенелых, безнадежных и нежных чувств. Мы все - и даже Ремо - были пропащими людьми, словно отмеченными незримым клеймом, предвещающим, что нас рассудит только смерть.

Я подошла к Брана, медленно встала на колени и поцеловала руку Вико, которую он мне слегка неуверенно протянул. Пальцы его дрогнули, а когда он почувствовал, что я передаю ему записку, зрачки его глаз, в которые я смотрела неотрывно, расширились от волнения. Я негромко, но четко произнесла, отпустив его руку:

- Благословите мой брак как наместник бога на земле, Ваше Святейшество, и пожелайте нам с супругом жить в любви и счастье.

- Благословляю, - хрипло ответил Вико. Это далось ему с таким усилием, что даже лоб его покрылся испариной, лицо же, и без того изможденное, стало и вовсе серым. Пожелать любви нашему союзу с господином Альмасио он не смог себя заставить. Рагирро Брана, за которым я следила краем глаза, стоял почти рядом с сыном и, конечно же, заметил странность происходящего. От его тяжелого испытующего взгляда мне стало не по себе.

Напоследок я снова посмотрела в лицо Вико, пытаясь запомнить каждую его черту, ведь, скорее всего, нам больше не суждено было встретиться. Нет, он не был так хорош собой, как Ремо, но для меня это не имело значения - от воспоминаний, как выглядели эти бледные пересохшие губы, когда их трогала улыбка, мне становилось одновременно горько и сладко. Иногда я ощущала вспышки ненависти - он не спас меня и даже не попытался! - но, одновременно с этим, мысленно умоляла его не откликаться на записку и выбросить ее, не читая. Последний миг, когда мы стояли друг напротив друга, был и бесконечен, и мимолетен; и мучителен, и прекрасен, но, увы, я, как и Вико, знала, что нам нельзя ни на секунду замешкаться, чтобы не выдать себя перед прочими гостями. Я, поклонившись понтифику, вернулась на полагающееся мне место подле своего мужа. Рагирро Брана вместе с сыновьями удалился быстрым порывистым шагом. Я была почти уверена, что ему чертовски не понравилось произошедшее, и об истинной сути его он догадался, хоть и в общих чертах.

Ремо что-то сказал мне, но его слова доносились до меня словно издалека. Я поняла, что он остался доволен мной, но никакого облегчения не испытала. Боль немного притуплялась лишь тогда, когда я представляла пятна крови на записке. Теперь тяжкий груз предательства стал самую малость полегче. Я не смогла решиться предупредить Вико открыто, но подала ему знак, и оставалось лишь надеяться, что он сможет верно его истолковать.

Глава 22

Из-за объявленного отъезда господина Альмасио свадебное пиршество закончилось рано. Впрочем, свадьба эта выглядела настолько странно, что подобное ее завершение особо никого не удивило, став лишь очередным звеном в цепи нелепостей. Иллирия все еще не могла прийти в себя после нашей неожиданной помолвки, на которой губы мои пылали от недавнего поцелуя, и стыдливые иллирийские дамы с усилием отводили взгляд от этого явного знака страстной любви Ремо ко мне. Все отнеслись к поспешной свадьбе, как к причуде зрелого мужчины, внезапно павшего жертвой пылкой влюбленности и теперь посмеивались при мысли о том, как раздосадован новоиспеченный муж, которому необходимо покинуть столь любимую им жену сразу после свадьбы. Когда пришло время прощаться, почти каждый гость напоследок одарил господина Альмасио многозначительной и понимающей улыбкой.

Я испытывала столь сильную усталость, что даже не смогла подняться сама из-за стола. Если в провинции на свадьбах невесте разрешалось даже танцевать с женихом, то у иллирийской знати танцы почитались развлечением греховным, и уже несколько лет те семьи, что ратовали за возвращение к истинной вере, отказывались проводить танцевальные вечера в своих домах. Разумеется, меньше всего на свете меня сейчас заботило то, как скучны стали свадебные торжества из-за подобного предубеждения, но ноги и руки мои сильно затекли, и я невольно сожалела, что не имела никакого повода их размять.

Дом быстро опустел, лишь слуги тихо и быстро сновали, унося блюда и столовые приборы. Что-то странное было в том, как быстро сменилась обстановка - казалось, гости сбежали, почуяв что-то недоброе. Господин Ремо провел меня в гостиную, поддерживая под локоть. Я шла осторожно, ступая точно по тонкому льду, ведь ноги мне почти не повиновались. За нами, отстав на пару шагов, следовал Орсо. Я не видела его вблизи с тех самых пор, как Ремо отхлестал сына плеткой, и лишь после ухода гостей мы оказались вновь лицом к лицу. В храме я была настолько растеряна и испугана, что мне и в голову не пришло высматривать его среди присутствующих. Когда наступило время пиршества, Орсо сидел по правую руку от Ремо, и я избегала смотреть в ту сторону, ведь своего пасынка я боялась еще больше, чем мужа. За весь день я не услышала от него ни слова, он даже не поздравил отца со свадьбой вопреки обычаям, требовавшим, чтобы все ближайшие родственники произнесли речь с кубком в руке.

...При свете свечей красивое лицо Орсо выглядело старше своих лет, светлые волосы казались почти седыми. Войдя в гостиную, я тут же невольно перевела взгляд на портрет первой госпожи Альмасио - светловолосой красавицы, единственным недостатком которой можно было счесть чуть удлиненные очертания носа, и подумала, что старший сын Ремо пошел в мать, любовь к которой пронес сквозь годы, прошедшие со времени ее смерти. Но если прежних жен своего отца он ненавидел за то, что они пытались занять место его матери, то я совершила в его глазах преступление куда более серьезное - отняла у него отца. Уж не знаю, о чем думал Ремо, когда избил его на моих глазах, но я была уверена, что этого унижения Орсо не простит мне никогда, ведь после случившегося он лишь уверился в том, что я управляю волей господина Альмасио.

Мне мало было известно об отношениях Ремо с сыном, но не столь сложными они являлись, чтобы ошибиться в их толковании. Орсо боготворил отца - волевого, сильного человека, и одним из проявлений этой силы считал жестокость к женщинам. Любая женщина, согласно представлениям Орсо, хотела опутать мужской разум сетями обмана и подчинить себе, чтобы использовать в собственных низких интересах. То, как Ремо обходился со своими женами, казалось его сыну признаком проницательности ума и силы духа, сочетание которых позволяло Ремо видеть женщин насквозь и не поддаваться их уловкам. Ну а мучения, которым подвергались несчастные, являлись, конечно же, справедливым наказанием за врожденную двуличность. То, что Орсо иногда принимал участие в диких развлечениях Ремо, было для него знаком того, что отец считает его почти равным себе, и уж точно ставит выше, чем своих женщин.

Ремо же, в свою очередь, не видел в пороках сына ничего такого, что мешало бы тому выполнять указания, что было в его глазах важнейшей характеристикой отношений отца и сына. Он не заметил, как в Орсо крепла ревность, подкрепленная неистовой болезненной любовью к умершей матери. Каждая жена господина Альмасио в глазах своего пасынка становилась соперницей, и лишь ее низведение до жалкого состояния успокаивало Орсо. Со мной же Ремо повел себя иначе, что не могло не вызвать тревогу у его сына. Ревность и ненависть разгорелись в нем столь сильно, что затмили любовь к отцу. Впервые господин Альмасио осознал, что Орсо способен ослушаться его, да еще и попытаться обмануть, но не нашел другого выхода, кроме как жестоко наказать его за это. "Вы совершили страшную ошибку, господин Ремо, - думала я, прислушиваясь к почти бесшумным шагам за своей спиной. - Наверное, вам так претила необходимость действовать во время своих интриг ласково и обходительно с прочими их участниками, что с сыном вы решили не церемониться, и прогадали. Он этого вам не забудет, ну а мне - и подавно".

Усталость притупила мою осторожность, и я совсем забыла о том, что мне следует скрывать пуще всего. Не дойдя до кресла всего пару шагов, я споткнулась и едва не упала. Ремо от неожиданности отпустил меня, но затем, помогая подняться, взял меня за обе руки, и вдруг выражение его лица переменилось. Глаза его сузились и посветлели от приступа ярости. Одним движением он сдернул с моей левой руки перчатку и, болезненно выкрутив мне кисть, внимательно осмотрел ладонь, испачканную побуревшей засохшей кровью.

- Что это, Годэ? - спросил он тихим свистящим, точно шипение змеи, голосом.

- Я случайно поранилась за столом, - ответила я, стараясь не отводить взгляда.

Воцарилось молчание, от которого у меня зазвенело в ушах. Ремо продолжал держать меня за руку, и я, несмотря на то, что это причиняло мне боль, не пыталась освободиться. Тишину нарушило негромкое хмыканье - то был Орсо, подошедший совсем близко.

- Я говорил вам, отец, что эта тварь вас предаст при первой же возможности. Вы совершенно зря сохранили ей жизнь, - сказал он. - Теперь вы не сомневаетесь в том, как следует поступить с ней?..

Ремо метнул на него бешеный взгляд, но промолчал. Лицо Орсо вспыхнуло, и он заговорил чуть торопливее, поддаваясь захлестывающим его эмоциям.

- Два предательства, отец! Неужели вы простите ей это? Я не верю своим глазам и ушам! Я не желаю верить в то, что вы снова поддаетесь ее черному колдовству. Как ты это делаешь, дьявольское отродье? - он обратился ко мне, уже не пытаясь скрывать свою ненависть. - Тебя мало просто убить - твое сердце нужно сжечь, ведь только так можно уничтожить ведьму! Отец, из-за нее вы отдалились от меня, подняли на меня руку, и что теперь? Она все так же предпочла вам грязного Викензо Брана, потому что подобное притягивается к подобному, и ее влечет только мерзость и скверна. Наверняка они вместе участвовали в бесовских шабашах! Я давно подозревал, что ублюдок занимается черной магией и поклоняется дьяволу, и именно это ночами происходит в стенах Мальтеранского дворца, навлекая проклятие на весь город...

- Ты предупредила Вико? - спросил Ремо у меня, точно не услышав пылкую речь своего сына.

Я упрямо молчала, глядя на него исподлобья.

- Зачем, зачем вы ее спрашиваете? - выкрикнул Орсо, всплеснув руками. - Она солжет! Она будет продолжать лгать, даже когда приставит кинжал к вашей шее. И будет лгать, если кинжал приставите к ее шее вы!.. Когда вы забросили все свои дела ради этой нелепой мести, то уже проиграли, именно на это она и рассчитывала! Во время, которое нужно все до остатка посвятить борьбе с Брана, вы устраиваете свадьбу и забываете о судьбе города ради нескольких минут торжества над ничтожным соперником... Избавьтесь от этой твари, отец, возвращайтесь к делам, и через несколько месяцев труп Викензо Брана будут глодать бродячие псы, а тиара увенчает мою голову. Это ли не достойная месть?..

- Ты предупредила Вико?! - впервые я увидела, как господин Альмасио теряет над собой контроль. Его голос походил на рычание, а глаза стали серебряными, как у его сына, но я все так же хранила молчание.

- Проклятая идиотка, что ты наделала? - вдруг произнес он почти обычным своим голосом и отпустил мою руку. - Убить тебя и в самом деле будет самым разумным решением.

Я бросила взгляд на Орсо, в чьих глазах вспыхнула радость, но не успела даже подумать, что мне пришел конец, как Ремо с усталым вздохом упал в кресло и запустил пальцы в свои волосы, точно мысли, которые роились в его голове, причиняли ему физическую боль.

- Орсо, - вдруг обратился он к сыну голосом, от которого лицо того окаменело. - Я услышал достаточно, чтобы понять: я поторопился, когда решил, что ты станешь понтификом Иллирии. Хорошо, что это произошло сегодня. Если сейчас ты позволяешь себе усомниться в моих указаниях и оспаривать мои решения, то что будет потом?.. Честолюбие затуманило мой рассудок, когда я решил, что дам своему сыну тиару, как это сделал Брана. Рагирро ошибся, и я чуть не повторил его ошибку. Его сын оказался малодушной бестолочью, мой же сын, напротив, храбр и целеустремлен настолько, что не ставит меня ни во что. Мне, как и старому Рагирро, опереться на понтифика не удастся. Это почти погубило Брана, погубит и Альмасио.

Орсо стоял, словно громом пораженный, и только побелевшие костяшки пальцев выдавали, с каким трудом ему удалось молча выслушать речь отца.

- Еще есть время, - задумчиво продолжал тот. - Понтификом станет более зрелый человек, умеющий выполнять приказы. Я поразмыслю, кто из верных нам кардиналов достоин этой чести. Возможно, через несколько лет, когда ты, Орсо, станешь осмотрительнее и мудрее, тиара увенчает твою голову, ведь я знаю, что нет души, более жаждущей ее, нежели твоя. Но ты слишком молод, слишком пылок, и отчасти моя вина в том, что тебе предназначалась слишком тяжелая ноша.

После этого последовала значительная пауза, во время которой я не решалась даже глубоко дышать. Ремо был в бешенстве, и чем тише и спокойнее звучал его голос, тем страшнее мне становилось. Но взгляд его, тяжелый и парализующий, обратился не на меня, а на Орсо.

- И пусть даже тень недовольства не проступит на твоем лице, сын, - почти шепотом сказал он. - Я надолго запомню твои слова. Никому другому я не простил бы такой дерзости.

И Орсо не сумел сдержаться:

- А ей? - голос его звенел, несмотря на то, что был едва слышен.

- Если сегодня Вико не приедет к Эдан-Бри, ее тело останется лежать там, клянусь, - глаза Ремо теперь смотрели на меня. - Этой окровавленной рукой ты подала ему знак, Годэ? Перед тем, как убить тебя, я отрублю ее. Никто и никогда не смел предавать меня дважды. Повтори еще раз, что ты случайно повредила ладонь, ну же!

Я как можно спокойнее произнесла:

- Да, это так. Руку я поранила уже после того, как Брана ушли.

- Ну что же, - Ремо приподнял брови, показывая, что он принимает этот ответ, хоть и не доверяет ему. - Я сделаю вид, что поверил тебе, и буду сегодня ночью ждать встречи с Брана. Если она состоится, то наш с тобой договор останется в силе, обещаю.

Свидание в Эдан-Бри было назначено почти в полночь. Ночь не выдалась столь уж ненастной, как это часто случалось в начале зимы, но все равно была темной и промозглой. Сама бы я ни за что не нашла дорогу, петляющую меж прибрежных холмов и уж точно сломала бы шею, свалившись с лошади, но я была не одна. Помимо господина Ремо, меня сопровождал небольшой отряд всадников, немногословных и привычно скрывающих свои лица воротниками плащей. Почти у каждого знатного господина в Иллирии имелись доверенные люди, которые помогали решать ему щекотливые вопросы. Ремо Альмасио не был исключением, богатство помогало ему щедро вознаграждать людей за оказанные ими услуги, и недостатка в наемниках он не испытывал.

У моря было чуть светлее, угадывались очертания песчаного берега. Волны казались темными, как густые чернила. Наемники Ремо затаились между деревьями неподалеку, фырканье лошадей заглушалось шумом прибоя. Ремо приказал мне поставить фонарь, который я держала в руках, на землю.

- Если он все же придет, то ждать до назначенного мной времени осталось недолго, - сказал он. - Вико не станет опаздывать, если поверил записке. Я не стану ждать утра, чтобы убедиться в твоем обмане.

И он отступил в темноту. Я стояла в крошечном круге света, падающего от фонаря, и знала, что видна как на ладони. Перед поездкой Ремо разрешил мне переодеться, и холод донимал меня не столь уж сильно благодаря теплому зимнему платью и шерстяному плащу, но я всё равно тряслась, словно в лихорадке. Минута шла за минутой, или час за часом - не понять. "Вико не придет, - думала я. - Он не мог не понять, что его хотят заманить в ловушку. Один раз он честно сказал, что не может помочь мне, и я дала ему знать, что он прав. С тех пор ничего не изменилось - он все так же повинуется своему отцу, я все так же принадлежу господину Альмасио. Даже Ремо признал, что у Вико не было другого выхода, кроме как убить меня, чтобы я не досталась другому. Я видела Рагирро Брана - он не пощадит даже родного сына, если посчитает, что тот подвел его. Еще один благородный иллириец, не прощающий предательства и ценящий лишь покорность... Нет, у Вико нет никаких причин сюда приходить, никаких...".

Трижды прокричала ночная птица, и ее пронзительный голос был слышен даже сквозь непрестанный глухой рокот моря. В просветах между тучами виднелось зимнее небо, усыпанное яркими звездами. Неровная кайма туч мерцала, пропуская яркий лунный свет. Погода менялась. Должно быть, завтра с утра Иллирию ожидал ясный погожий день, который мне не суждено встретить живой.

Когда луна вышла из-за туч, я увидела, что Ремо стоит совсем рядом со мной, в нескольких шагах. Он был один - видимо, для разбирательств между мужем и женой наемники не требовались.

- Он не пришел, Годэ. Тебе удалось, не так ли? - произнес он, растягивая слова, точно думая при этом о чем-то постороннем.

- Если он и заслужил смерти, - ответила я, уже поняв, что на этот раз Ремо надо мной не сжалится, - то не из-за меня. Не стоило вам делать меня орудием своей мести, я не гожусь для этого.

Ремо покачал головой и шагнул ко мне.

- Удивительно, но не было в моей жизни еще женщины, которой я настолько бы хотел сохранить жизнь, и не было у меня женщины, которая настолько бы заслуживала смерти от моей руки.

Я уже видела эту улыбку, похожую на оскал хищника. Так улыбался Орсо, но Ремо доселе еще не демонстрировал мне эту часть своей натуры - еще более темную, чем его обычная холодная жестокость.

- Что стоило тебе просто подчиниться моему приказу?.. Что стоило тебе заслужить мое прощение? Я мало кого прощал, но тебя бы простил, Годэ. Может, Орсо и прав - я никогда не был столь мягок ни к своим женам, ни к своим врагам, а ты одновременно и то, и другое. Я, в глубине души соглашаясь с его обвинениями, говорил себе, что заслужил одну небольшую причуду, одну блажь, пусть даже неразумную. Но я все же не безумец, чтобы и дальше закрывать глаза на то, что каждую минуту, каждую секунду ты будешь готова предать меня.

- Вы бы убили меня рано или поздно, - я не могла смотреть ему в глаза, и голос мой дрожал, но я заставила себя произнести то, что всегда хотела. - Какой преданности вы от меня ожидали? Обреченный человек хватается за соломинку и думает лишь о том, чтобы спастись. Мне не за что просить прощения у вас.

- Сегодня ты не спасла себя, хотя могла, не пытайся лгать мне, Годэ. Жизнь Вико показалась тебе ценнее своей, и вот этого я простить тебе точно не смогу. Как могла ты полюбить его, как могла предпочесть мне такое ничтожество?.. Один раз это могло быть ошибкой, совершенной из-за страха за свою жизнь, лишившего тебя способности разумно рассуждать. Я понял это и не дал Гако Эттани удавить тебя, хотя видит бог, как хотелось мне самому затянуть тогда петлю на твоей шее. Но сейчас... Вини в происходящем только себя, дорогая жена. Я поклялся, что убью тебя, если Вико не придет, и выполню обещанное. Никто не упрекнет меня в том, что я не держу свое слово. Что я говорил тогда?.. Сперва я отрублю тебе ту самую руку, из-за которой Вико сейчас жив...

И его сильные пальцы сомкнулись на моем запястье. Я закричала, зажмурившись от страха, но даже сквозь собственный истошный крик я услышала, как с металлическим шелестом из ножен выходит тяжелая шпага.

- Отпусти ее, Ремо. Я здесь, как ты и хотел, - раздался вдруг голос, который я сразу узнала.

Вико был один. Он сменил тогу на обычную для не самых богатых иллирийцев одежду, и это сразу же напомнило мне наши тайные встречи. Тогда ничего в нем не напоминало ни о принадлежности к сильнейшей семье Иллирии, ни о высочайшем звании понтифика - просто молодой мужчина, вся привлекательность которого заключалась в неожиданно искренней улыбке, в редких случаях сменяющей обычную саркастичную гримасу. Но сейчас видно было, что Вико давно уж отвык улыбаться. Между его темными бровями залегла глубокая ранняя морщина, глаза и раньше были запавшими от бессонных ночей, но теперь по векам словно мазнули сажей - черные круги виднелись даже в лунном свете.

Пальцы Ремо разжались, и я смогла освободиться, но не сделала ни шагу в сторону. Ремо и Вико стояли напротив друг друга, тоже словно окаменев. Первым молчание нарушил господин Альмасио.

- Какое внезапное благородство! - процедил он. - Но, увы, я не верю в то, что люди твоего сорта способны на благородные поступки. Если ты надеешься, что со мной можно договориться, то ты ошибся, Брана. Здесь место тихое и безлюдное, и меня не сдерживает опасение развязать войну, к которой наши семьи не готовы. Никто не узнает, от чьей руки ты принял смерть.

Вико тяжело вздохнул.

- Далась же вам эта вражда из-за тиары, - произнес он устало. - Даже сейчас, когда истинная причина твоей ненависти ко мне стоит между нами, ты переводишь разговор на политику, о тонкостях которой я чертовски устал слушать. Я стою здесь лишь потому, что знал - ты не пощадишь Годэ, если я не появлюсь.

- И ты надеялся ее спасти? - насмешливо бросил Ремо. - По тебе не скажешь, что ты рвешься в бой, сопляк.

Вико развел руками.

- Даже если бы ты решил вызвать меня на честный поединок, Ремо, то я бы не выстоял. Слава о твоем искусстве фехтовальщика все еще ходит по Иллирии. Не буду скрывать, что силы наши неравны. Устраивать комичную сцену, лишь бы только не прослыть накануне своей смерти трусом, мне не хочется. Я бы мог привести из Мальтерана десяток парней, которым нечего терять, и они бы устроили славную бойню в том лесочке, где сейчас замерли в ожидании твои головорезы, но что дальше?.. Спору нет, я с удовольствием плюнул бы на твой труп, Ремо, но меня волнует не твоя судьба и не мои желания, а будущее Годэ. Что будет делать она, оставшись на этом пустынном берегу среди покойников? Если же я приведу ее в Мальтеран, то распишусь в том, что я убил господина Альмасио, окончательно потеряв разум, и покажу всему городу, что Брана перешли границу дозволенного. Не пройдет и суток, как наши с ней тела очутятся в ближайшей канаве...

Я первой угадала, к чему он клонит, и воскликнула: "Вико, нет!". Взгляд Ремо Альмасио оставался недоверчиво-удивленным.

- То есть, ты, шакалье отродье, пытаешься изобразить, будто из любви к моей жене готов пожертвовать своей жизнью? - с презрением спросил он.

- Я же верно угадал, что ты дал слово отпустить ее на свободу, если она поспособствует моей смерти? - ответил Вико вопросом на вопрос. - Ну, так делай, что задумал, и...

- Нет, Вико! Я не хочу так! - снова попыталась я вмешаться и даже шагнула к нему, забыв о страхе перед Ремо. - Зачем ты пришел?!

- А ты все еще думаешь, Годэ, что я настолько плох? - неожиданно зло отозвался Вико. - Что только тебе доступно чувство сожаления о загубленной тобой жизни? Ты, должно быть, не поверишь, если я расскажу, каково мне пришлось все эти недели, когда я думал, что эта старая похотливая скотина убила тебя, а моих сил достало лишь на трогательное прощание. Да, тогда я думал, что смирился, что сумею вовремя повторять себе - "Другого выхода не было" и жить, как и прежде. Но я ошибся. И судьба словно подарила мне шанс все исправить, когда я увидел, что ты жива. Я его не упущу, тем более что ровным счетом ничего ценного в моей жизни нет.

- Но я...

- Но ты не любишь меня, Годэ, я это знаю. Что угодно говори - тебе меня жаль, ты благодарна мне за подобие дружбы, которое нас связывало, но только не вспоминай о любви. У меня было время подумать. Единственное, что ты любишь - это свобода, которой у тебя никогда не было, и счастливой тебя сделает только она.

Еще немного, и я совсем бы забыла о Ремо, который безмолвно слушал речь Вико. Но он напомнил о себе, захохотав.

- Ты жалок, Брана, - сказал он, отсмеявшись. - Я убью тебя с чувством легкой брезгливости.

- Да мне плевать на твои чувства, Ремо, - Вико криво улыбнулся. - Но слово свое ты сдержишь, я знаю. Хоть тебе и очень не хочется ее отпускать, верно?

Этого панибратского тона Ремо стерпеть не смог. Он бросился к Вико, издав глухой яростный крик, напоминавший рычание зверя. Я тоже закричала и, не помня себя, метнулась ему наперерез, понимая, что смысла в этом никакого нет. Вико, с досадой коротко выругавшись, подался навстречу и оттолкнул меня в сторону, поднырнув под руку господина Альмасио. Я покатилась кубарем по песку. Вынужденное перемещение ненадолго спасло Вико - удар Ремо пришелся вскользь, вспоров рукав куртки.

- Черт бы тебя побрал, Годэ! - рявкнул Вико. - Не мешай мне!

От падения у меня сбилось дыхание, я довольно сильно ударилась головой, но, несмотря на головокружение, попыталась тут же вскочить на ноги, краем глаза увидев, как Ремо снова замахивается и лезвие его шпаги, сверкнув, отразило свет затухающего фонаря. Один раз я, привстав, тут же повалилась обратно, а вот вторая попытка неожиданно увенчалась успехом. Я не успела удивиться тому, что, мне словно помог кто-то подняться, как к шее моей прикоснулся холодный металл.

- Господин Альмасио, вам лучше опустить оружие, - раздался вдруг низкий хриплый голос. Из тени деревьев выступил Рагирро Брана, в котором сейчас я не видела такого уж сильного внешнего сходства с Вико. Грубоватые его черты я бы не посчитала более признаком простоты нрава - в свете луны он походил на тех каменных чудовищ, что украшали самые старые дома Иллирии. Тут же я услышала вскрики и лязг оружия, доносящиеся оттуда, где выжидали своего часа наемники Ремо. Впрочем, это не было похоже на звуки боя. Скорее всего, люди Брана просто окружили их и принуждали сдаться. Меж деревьями замелькали, приближаясь, огоньки - вскоре нас окружало более десятка человек, у некоторых из них в руках были факелы. Я не видела того, кто держал кинжал у моей шеи, но теряться в догадках долго не пришлось.

- Мне непросто разобраться в ваших странных отношениях с супругой, - произнес Рагирро, - но, сдается мне, если Раг перережет ей горло, вас это все равно огорчит. А он это сделает, если вы попытаетесь причинить вред моему полоумному сыну.

Господин Альмасио замер, но спустя пару секунд покорился. Вико, согнувшийся в ожидании удара, медленно расправил плечи, но не двинулся с места. Я готова была поклясться, что он искренне сожалеет, что Ремо не успел убить его.

- Я бы не поверил в это, если бы не видел своими глазами, - продолжил Рагирро, словно убедившись, что кроме него никто не желает высказаться. - В который раз меня неприятно удивил мой сын, за каким-то чертом отправившийся на свидание с госпожой Альмасио, точно не понимая, чем оборачиваются встречи с чужими женами в безлюдных местах. Я позволял тебе многое, щенок, надеясь, что со временем ты поумнеешь, но вижу, что ошибался, как это свойственно слишком добрым отцам. Однако вы, господин Альмасио, и вовсе меня поразили. Когда подобные ловушки устраивают юные недоумки, чья кровь бурлит настолько, что заглушает голос их скромного разума, или же старики, сходящие с ума от ревности и не имеющие других занятий, кроме как выслеживать собственных жен, я не вижу в этом ничего странного. Но вы всегда казались мне человеком разумным и хладнокровным, видящим дальше своего носа. Убить Брана исподтишка - это очень неудачная идея, господин Альмасио. С нами можно воевать открыто, к чему вы и готовитесь последние несколько лет, насколько мне известно. Но ударить со спины, впутав моего сына в позорный спор из-за юбки... Теперь я всерьез раздумываю, не стоит ли мне порешить вас прямо сейчас, отбросив всякие соображения о разумности такого поступка.

- Ваш сын, господин Брана, давно уж завел шашни с моей невестой, прекрасно зная, что такое оскорбление смывается только кровью, - Ремо вскинул голову, и глаза его сверкнули. - Уж не думали ли вы, что я прощу ему подобное? Не я первый начал это.

- Это правда, Вико? - Рагирро перевел взгляд на сына. Тот промолчал, но опустил взгляд, признавая правдивость слов господина Альмасио.

- Что ж, ты никогда не думал об интересах своей семьи, - тон Рагирро был презрителен. - Я знал, что рано или поздно ты навлечешь на Брана несчастья, которым даже мне будет сложно противостоять. Нужно было держать тебя в ежовых рукавицах, но я понадеялся, что у тебя все же хватит мозгов ограничиваться мелкими проступками, мысленно вознося хвалу богу, что я закрываю на них глаза...

- Прикажите Рагу отпустить мою жену, - лицо Ремо было хмурым, но не испуганным.

- Отпустить женщину, заманившую моего сына в ловушку? - в тоне Рагирро слышалось удивление. - Я признаю, что вы имели право мстить Викензо. В самом деле, любой благородный человек не стерпел бы подобного, и поэтому я до сих пор не отдал приказ убить вас. Но женщину, намеревавшуюся погубить моего сына, я не прощу. Низкое подлое существо. Почему она все еще жива, господин Альмасио? Если она изменяла вам, то заслужила смерти, не так ли? Раг просто сделает то, что должны были сделать вы.

- Нет, отец!..- в первый раз я услышала, как Вико подал голос в присутствии Рагирро. Должно быть, он впервые посмел возразить ему. Даже когда он говорил, что согласен умереть от руки Ремо, в лице его не было столько отчаянной решимости. Отца он боялся больше смерти.

- Молчи! - окрик Рагирро Брана был настолько резким, что я дернулась, забыв о том, что к моему горлу приставлен острый клинок и почувствовала, как по моей шее побежала тонкая горячая струйка крови. - После случившегося я не желаю слышать от тебя ни слова. Моли бога, чтобы мне удалось сдержать мой гнев, когда мы вернемся домой.

- Я сам разберусь, как мне поступить с моей женой, - голос Ремо тоже изменился, и я поняла, что и в самом деле единственным человеком, способным на равных противостоять господину Брана в этом городе, был мой муж.

Некоторое время Рагирро молчал, затем подал знак, и я почувствовала, что меня больше никто не удерживает. Растерявшись, я стояла на месте, не зная, куда мне идти, и переводила взгляд с Ремо на Вико, словно надеясь, что у меня еще остался выбор. Затем, чувствуя уже знакомую тоску, покорно направилась к своему мужу, склонив голову. Оглядываться я боялась, и, даже остановившись рядом с Ремо, продолжала смотреть в землю, не желая встречаться взглядом ни с человеком, только что собиравшимся перерезать мне горло, ни с Ремо, едва не отрубившим мне руку чуть ранее.

- Это грязная история, господин Альмасио, - произнес Рагирро. - Она не делает чести ни моей семье, ни вашей. Вы поддались гневу и решили завершить эту распрю кровью. Я буду мудрее и прощу вас. Сегодня никто не умрет. А вы на досуге подумайте, отчего этим городом столько лет правят Брана, а не Альмасио. И поумерьте свой пыл, собирая моих недоброжелателей под свое крыло. Даже в худые для себя времена наша семья остается сильнее вашей. Не в последнюю очередь потому, что мы умеем признавать свои ошибки и наказывать виновных, начиная со своих людей.

Я все еще стояла с опущенной головой, не смея поднять взгляд на мужчин, но знала, что последняя фраза была адресована Вико.

Глава 23

Никто не умер в ту ночь, но в дом Альмасио я вернулась, точно побывав на том свете. Перед глазами у меня все еще стояла картина, как покидает Эдан-Бри семейство Брана. Вико шел вслед за отцом и братом, едва переставляя ноги, будто его сковали тяжелыми цепями. Увидев, что я смотрю ему вслед, господин Альмасио схватил меня за волосы и поволок в противоположном направлении, злобно бормоча проклятия. Даже боль не помогла мне прийти в себя, мои собственные поскуливания доносились до меня издалека. "Кому из нас сегодня придется хуже - мне или же Вико?" - думала я с отстраненным любопытством, отрешившись от страха, который мне надлежало испытывать. Рагирро Брана вряд ли порешил бы своего сына за совершенную им провинность, но Вико совершенно точно ожидало жесточайшее наказание. Господин Ремо, напротив, просто обязан был меня убить, однако шестое чувство подсказывало мне, что он этого не сможет сделать. Что-то окончательно переменилось в нем, когда он увидел, что к моему горлу приставлен кинжал. Я видела это в его глазах.

"Он мог покончить со мной, обезумев от ревности, когда убедился в том, что я снова сделала выбор в пользу Вико. Но когда Рагирро сказал, что я заслуживаю смерти и почти приказал Рагу разделаться со мной, Ремо осознал, что я нужна ему живой, - звучал в моей голове тихий спокойный голос. - Он злится от того, что понимает это, и может обойтись со мной грубо, но серьезная опасность моей жизни не грозит, если, конечно, он не поверит в слова Орсо о колдовстве. Говорят, волки отгрызают себе лапу, если попадают в капкан. Должно быть, Ремо и впрямь чувствует себя, как в ловушке, когда смотрит на меня и понимает, что не сможет убить..."

Орсо ждал нас в гостиной, несмотря на поздний час. Как всегда, в руках его была книга. Впервые я видела человека, в котором столь безобидное увлечение, как любовь к чтению, соединялось с лютой жестокостью. Он был безжалостен, как бешеная собака, но гораздо опаснее ее, ведь рядом с его темным безумием каким-то чудом сохранился острый, ясный ум.

- Викензо Брана жив, - сказал он, смерив Ремо изучающим взглядом. - И ваша жена все еще дышит. Что ж, я не удивлен.

Ноздри Ремо расширились, он шумно вдохнул, но так ничего и не ответил сыну, вместо этого громко позвав мажордома. В охрипшем голосе его слышалась ярость человека, только что пережившего страшное унижение и понимающего, что отомстить пока не в его силах. Неудивительно, что мажордом появился почти сразу же, точно в ожидании приказов бодрствовал всю ночь напролет. Должно быть, он понимал, что страшный гнев господина Альмасио сейчас тщетно ищет выход и может обрушиться на любого.

Но сначала Ремо обратился ко мне.

- Что ты выбираешь, дорогая жена - подвал и цепь или же мои покои?

Я почувствовала, как кровь отхлынула от моего лица, когда поняла, о чем на самом деле спрашивает Ремо. Сегодня, все же, была наша первая брачная ночь.

- Подвал и цепь, - пробормотала я, и руки мои невольно сжались в кулаки, ведь я понимала, что Ремо может просто засмеяться и приказать мажордому проводить меня в спальню. Но он лишь кивнул, соглашаясь с моим выбором. Когда я собралась последовать за мажордомом, Ремо вдруг остановил меня и произнес вполголоса, заглядывая в мое лицо:

- Ты не лжешь, когда говоришь, что не была любовницей Вико. Он не лжет, когда говорит, что ты не любишь его. Что же заставляет тебя так упорно губить себя, Годэ?

- Вико все верно сказал, и вы его слышали, - ответила я, вскинув голову. - Я хочу вольной жизни. А эта... как бы она не выглядела со стороны, на деле все та же цепь в подвале. Странно, но когда вы изображали доброе отношение ко мне, мне казалось, что вы это понимали.

- Выполни ты честно свою часть сделки, я отпустил бы тебя. Пусть даже Вико остался бы жив благодаря своему отцу.

Внезапно я поняла, что же мне напоминает эта сцена.

- Я повторю вам те слова, что когда-то сказала Вико, - произнесла я, упрямо глядя прямо в глаза Ремо. - Что ему, что вам отчаянно хотелось, чтобы я оказалась подлой и низкой тварью. Тогда бы вы не чувствовали, что я стою выше вас. А вы это чувствуете, господин Альмасио. И если бы я предала Вико, то вы обрели бы покой, доказав себе, что все люди подлы и жестоки, подобно вам самому. Но вам не удастся меня сломить, так и знайте.

Господин Альмасио насмешливо указал мне на мажордома, застывшего в ожидании.

- А я повторю тебе, Годэ, слова, которые ты уже слышала: сочетание сентиментальности и глупости принесет тебе немало бед. В подвале у тебя будет время над этим поразмыслить. Там, кстати, водится много крыс. Понаблюдай за их повадками, милая моя жена, и, быть может, ты сообразишь, чего тебе следует ждать от людей, да и от себя самой.

Так я очутилась в маленькой комнатке, освещенной лишь одной плохонькой лампой. Воздух здесь был настолько спертым, что я немедленно почувствовала тошноту. Господин Альмасио не преувеличивал, когда говорил, что посадит меня на цепь, как собаку. Практического смысла в этом не имелось, ведь двери каменного мешка были надежно заперты, но грубый железный ошейник служил постоянным напоминанием о том, как я беспомощна, зависима и унижена. Оставалось только радоваться, что Ремо не приказал отобрать у меня плащ. Несмотря на духоту, здесь было холодно и сыро, и даже сильнейшая усталость, от которой я валилась с ног, не позволила бы мне заснуть на грубом деревянном настиле в одном из углов моей камеры, если бы не теплая одежда.

Когда мажордом ушел, проверив, надежно ли закреплен ошейник, я жадно выпила несколько глотков воды, милостиво мне оставленной в небольшом кувшине, и почти сразу уснула, укутавшись в плащ. Даже страх перед крысами, чей писк я то и дело слышала, не помог мне удержаться на ногах - я совершенно выбилась из сил. Последнее, о чем я успела подумать перед тем, как глаза мои закрылись: "Вико сейчас очень больно". Мысль эта появилась в моей голове из ниоткуда, точно послание, и одна слезинка скатилась по моей щеке - я поняла, что и впрямь почувствовала отголосок его страданий.

Проснулась я от голода. Он был настолько силен, что мои внутренности словно огнем жгло. Но самым опасным в моем положении было то, что я ощутила дикий страх. Подумалось, что меня оставили здесь умирать с голоду и никогда больше двери моей камеры не откроются. Огонек лампы все так же дрожал, но я не знала, подливали в нее масло или же нет, пока я спала. Быть может, времени с тех пор, как я здесь очутилась, прошло совсем немного и чувства меня обманывают ?.. Лишь большим усилием воли мне удалось взять себя в руки, повторяя самой себе, что всякая паника губительна и я, поддавшись страху, в считанные дни потеряю рассудок. "Он не убьет меня, - успокаивала я себя. - Он зол, жесток и ревнив, но так быстро со мной распрощаться не сможет. Один из нас не выдержит первым. Я всегда считала, что слабее прочих, но это не так. Да, кто-то может безжалостно убивать, а кто-то без раздумий пожертвует своей жизнью, если это потребуется, но я крепче их, вместе взятых. Я умею терпеть, умею ждать. К тому же, я безжалостно обрекла господина Альмасио на смерть, рассказав Вико о его заговоре, а до того пожертвовала своей жизнью, когда угроза нависла над моей сестрой, так что зря женщин считают такими уж бестолковыми в сравнении с мужчинами, мы тоже способны на подобное ...".

Боль не отступала, но я терпела, стиснув зубы. Иногда у меня получалось провалиться в тяжелый, мучительный сон, из-за которого я вскоре потеряла счет времени. Единственное, что позволяло хоть немного судить о неких сроках - все та же лампа. Она светила совсем тускло и вот-вот должна была погаснуть вовсе. Несколько раз мне довелось увидеть крыс, о которых говорил Ремо, и покуда ни одна из них не пыталась подобраться к настилу, на котором я неподвижно сидела, подобрав ноги, но было ясно, что в темноте они осмелеют. И снова страх овладевал мной. "Держись, - говорила я себе. - Твой муж не позволит, чтобы крысы обглодали твое лицо. Оно не бог весть как красиво, но если ты останешься без носа, вряд ли Ремо захочет еще раз пригласить тебя в свою спальню... А он не оставил этой мысли, ты знаешь, знаешь..."

Когда лампа, последний раз мигнув, погасла и меня окутала тьма, то я едва сдержалась, чтобы не закричать. Меня словно похоронили заживо, дышать сразу стало труднее. И лишь странный чужой голос шептал мне на ухо: "Это тихая незаметная битва, о которой никто не сложит ни песен, ни легенд, но ты обязана в ней выстоять. Ты сильнее Ремо".

И я победила - дверь скрипнула и отворилась. Полоса света пролегла к моим ногам, и сразу несколько крыс бросилось наутек. Господин Альмасио, держа в руках факел, зашел внутрь и приказал мажордому, сопровождавшему его, снять с меня ошейник.

- Проклятая ведьма, - голос его вовсе охрип. - Что ты со мной сотворила? Почему я не могу тебя убить? Почему не могу взять силой?..

- Мне нужно поесть и помыться, - сухо сказала я, ощущая твердую уверенность в том, что теперь мои пожелания будут исполнены.

Господин Альмасио уступил своей упрямой жене, как и предсказывал Орсо. Теперь, если кто и представлял для меня серьезную опасность в этом доме - так это мой пасынок, и я ясно сознавала, что взяв верх над одним врагом, получила другого, еще более страшного.

На цепи мне довелось просидеть не так уж долго, хотя счет времени, конечно же, я потеряла. Позже я узнала, что провела в подвале дома Альмасио не более двух суток, что для чуть более сильного и мужественного человека, конечно, показалось бы сущим пустяком. Но, в конце концов, Ремо тоже был порядком измотан происходящим, и мне не потребовалось сверхъестественных усилий для того, чтобы переломить ситуацию в свою пользу. Сказав себе, что не убьет меня сразу, хоть я этого и заслуживаю, Ремо начал себя обманывать с того момента, как я покинула дом Эттани. И с каждым днем он увязал в этой лжи все больше, пока обстоятельства не вынудили его признать, что я значу для него много больше, нежели орудие мести. Подвал и цепь были последней попыткой господина Альмасио уничтожить чувства, пугающие и раздражающие его. Я догадывалась, что он то и дело подходил к двери моей камеры, в надежде услышать, что я плачу или зову на помощь, правильно угадав, что это станет первым шагом к освобождению от моего необъяснимого влияния. Стоило бы мне дать слабину, как мой муж убедился бы в том, что я ничем не отличаюсь от прочих, и, следовательно, поступить со мной он может так же, как и с ними.

Из неприятных последствий моего непродолжительного заточения первыми в глаза бросались багровые кровоподтеки на шее, но они меня тревожили менее всего. Из-за того, что я почти ничего не ела в день свадьбы, а до того выпила снотворное по принуждению Ремо, голод, перенесенный мной в подвале, сказался на моем здоровье куда сильнее, чем можно было предположить. Едва я пыталась что-то съесть, как меня тут же одолевала рвота, вскоре окончательно меня ослабившая. Только к исходу следующего дня я смогла в первый раз отпить бульона, после чего крепко заснула, вновь очутившись в уже знакомой комнате - спальне господина Ремо. Но теперь он если и навещал меня, то только тогда, когда я спала, словно показывая мне, что между нами установилось подобие перемирия, и мое понятное желание не видеть своего супруга было принято им во внимание.

Как только я почувствовала, что могу стоять на ногах, то тут же сказала служанкам, что желаю выйти из комнаты. Более я не намеревалась коротать свои дни в четырех стенах, и господину Альмасио следовало об этом знать. Тем самым я испытывала его терпение, но пока что мне удавалось верно рассчитать свои возможности - служанка, вернувшись, передала мне, что разрешение получено и я могу даже прогуляться по саду. После пережитого я с трудом выносила пребывание в помещениях, и даже огромная спальня господина Ремо временами казалась мне слишком тесной. Одевшись потеплее, я, в сопровождении все той же служанки, чье имя так и не узнала, вышла из дому. Несколько часов, невзирая на жалобные вздохи женщины, я ходила взад-вперед по аллее, не в силах надышаться свежим воздухом. Когда я ощущала слабость, то присаживалась на скамейку, упрямо не желая возвращаться в дом, при одном виде которого меня охватывало сильнейшее отвращение.

Все это время я размышляла о том, что отвоеванное мной положение в семействе Альмасио, несмотря на всю его непрочность, остается единственным вариантом развития событий, при котором мне не грозит быстрая гибель. "Как же тошно мне в этом доме! - тоскливо думалось мне. - Неужели это и есть выход? Неужели мне не следует просить у высших сил большего? Да, я буду в безопасности некоторое время. Ремо почти открыто признался мне в том, что не причинит мне вреда. Должно быть, так в его понимании выглядит любовь. Если мне удастся предугадывать приступы его гнева, то я могу оставаться в живых довольно долго. Почти любое отвращение можно преодолеть, и я рано или поздно соглашусь разделить с ним ложе. Чем черт не шутит, еще и переживу своего мужа, ведь он рамного старше меня... Год за годом я буду пристально следить за любой тенью на лице Орсо, отбивая его атаки и следя, чтобы мое влияние на Ремо не ослабело. Сколько я слышала историй о том, как мачеха, укрепив свое положение, добивалась того, чтобы ее пасынки и падчерицы оказались усланы из отчего дома. Возможно, это и есть моя судьба. Со временем воспоминания о произошедшем сгладятся, я забуду историю с Вико и стану достойной госпожой Альмасио. Множество женщин сохраняют всю свою жизнь в тайне то, что сердце их было когда-то разбито... Стоит поучиться этой мудрости и более не пытаться идти против обычаев, если уж я решила остаться в живых".

Когда сад начал тонуть в ранних зимних сумерках, а мои руки заледенели, прогулку пришлось завершить, иначе я слегла бы от новой хвори. Нельзя было сказать, что в душе моей воцарился мир, но она, наконец, была опустошена настолько, что я почти не испытывала страданий.

Проходя мимо гостиной, я увидела, что Ремо сидит в кресле у камина. Он не взглянул в мою сторону, и я успела ощутить вспышку мимолетной радости от того, что смогу проскользнуть незамеченной, но затем сердце мое от тоски сжалось - не было ровно никакого смысла в том, чтобы избегать его. Если я намеревалась остаться в доме Альмасио, то нужно было привыкать к обществу своего мужа. Нам предстояло прожить рядом еще долгое время - иного выхода я не видела.

Замешкавшись на мгновение, я преодолела нерешительность, и уселась в свободное кресло. Приказала служанке подать мне чай с молоком и потянулась за книгой, оставленной здесь, вне всякого сомнения, Орсо. Ремо бросил на меня испытующий взгляд, но ничего не сказал. Так мы и провели тот вечер в молчании: я читала книгу, оказавшуюся скучным историческим трудом, а Ремо изучал какие-то бумаги. Началась наша с ним семейная жизнь. Стоило ли мне неистово бороться с обстоятельствами ради подобного будущего?.. Я пока еще не была уверена. Но в чем вообще можно быть уверенным?.. Еще год назад я представить не могла, что мне придется пережить, и если бы могла дать себе нынешней совет, то наверняка бы с осуждением сказала: "Гоэдиль, как низко ты пала, если уж всерьез выбирала между столь недостойными мужчинами, один из которых трус, а второй - жестокий подлец". Подумать только, как я была в ту пору наивна и глупа. А через год мне покажется, что наивной и глупой я была сегодня, когда думала, что не смогу смириться со своей судьбой...

Следующий день я провела ровно таким же образом. Но в этот раз Ремо, увидев меня, едва заметно кивнул головой. Рядом с креслом, где я сидела вчера, обнаружилась целая стопка книг, состоявшая, к моему облегчению, из куда более легкомысленного чтива. Мой супруг демонстрировал понимание и любезность, мне, как благоразумной жене, следовало это ценить.

Впрочем, этот вечер выдался не столь спокойным, как предыдущий, ведь спустя несколько минут в гостиной появился Орсо, одаривший меня взглядом, полным жгучей ненависти.

- О, сколь приятно видеть, что вы пребываете в добром здравии! - обратился он ко мне. - В который раз я удивлен тем, как быстро вы становитесь на ноги. То ли вы обладаете удивительной силой духа, то ли удары судьбы не столь уж болезненны, как этого следовало бы ожидать.

Господин Альмасио бросил на сына предупреждающий взгляд, но тот не унялся, сделав вид, что не понимает причин недовольства отца.

- Вы, должно быть, расстроены тем, что не знаете последних городских новостей, - продолжил Орсо. - А между тем, пока вы боролись с болезнью, вся Иллирия судачила о радостной вести - Рагирро Брана приказал разогнать сброд, населивший Мальтеран из-за попустительства Викензо. Столько лет он смотрел сквозь пальцы на то, как его сын осквернял древнюю резиденцию понтификов, и, наконец, решил вмешаться. А знаете, что поговаривают в народе насчет этого удивительного события?..

Я вздрогнула, на секунду допустив, что город уже знает об истинной подоплеке событий, и покачала головой. Господин Альмасио продолжал молчать, словно проверяя, как далеко зайдет его сын, явно теряющий всякое чувство меры при виде меня.

- Говорят, что это случилось после того, как благочестивая Гоэдиль на своей свадьбе обратилась к господину Брана и устыдила того за недостойное поведение сына, - как ни старался Орсо, но не смог полностью скрыть отвращение в своем голосе. - Удивителен путь, пройдя который, истории совершенно меняют свою суть... Впрочем, ходят и другие слухи, которым не слишком-то доверяют, но пересказывают с радостью, поскольку мало кого так ненавидят в городе, как Вико Брана... Якобы Рагирро необычайно сильно разгневался на своего беспутного сына после того, как побывал на вашей свадьбе, силой доставил его в свой дом, и после этого никто больше Вико не видел. Наверное, вам, как богобоязненной праведной женщине приятно знать, что именно вас восхваляют за то, что Викензо получил, наконец, по заслугам...

Я поняла, почему господин Ремо не перебивал своего сына. Тот сказал то, что он сам хотел бы мне поведать, пусть даже и в чрезмерно дерзком тоне. Орсо собирался прибавить что-то еще, но следующий взгляд Ремо оказался настолько острым, что он почел за лучшее не продолжать. Ремо же, словно забыв о его существовании, обратился ко мне. В голосе его звучали нотки, от которых мне стало неловко - не пристало таким тоном говорить с женой в присутствии собственного сына, пусть даже отношения между нами всеми были далеки от обычных.

- Не пытайся сделать вид, будто ты равнодушно восприняла эту новость. Я уже оценил то, насколько ты упряма и скрытна, но здесь тебе вряд ли удастся ввести меня в заблуждение. Тебе жаль эту ходячую падаль. Но мне до сих пор невдомек - отчего. Допустим, меня ты боишься и ненавидишь оттого, что узнала о моем жестоком обращении с женами... Но ведь Вико тоже далеко не невинный агнец! Неужто ты не слыхала о том, как боятся жители Иллирии приближаться вечером к Мальтеранскому дворцу? Тебе не пересказывали истории о похищениях и разбое, что творило это животное в человеческом обличии?..

Разумеется, Ремо точно угадал уязвимое место в том странном переплетении чувств, что связывали меня и Вико. Я и в самом деле отгоняла от себя мысли о прошлом Викензо Брана, не желая представлять в подробностях, что за жизнь он вел все эти годы. Бог знает, на что я надеялась, отгораживаясь от неприглядной правды, - возможно, в глубине души я все еще наивно верила, что на самом деле все было не столь грязно и ужасно, что у Вико есть оправдания, что многие из мерзких историй, связанных с его именем, окажутся клеветой... Но мой разум безжалостно напоминал, что не бывает дыма без огня, а люди не меняются. Вико вряд ли можно было назвать хорошим человеком, и я знала, что никогда об этом не забуду.

- ...И несмотря на это, ты бледнеешь, заслышав, что с ним стряслась какая-то неприятность. Меня же, дорогая жена, ты дважды отправляла на верную смерть, не изменившись в лице. Ведь ты отчетливо понимала, что сообщив Вико о моих замыслах, вкладываешь в руки Брана оружие, которому суждено было убить меня. Должно быть, судьба хранит меня и возмещает убытки: получив лживую и вероломную женщину в жены, я бы непременно погиб, если бы мой враг не оказался столь глуп. Ни в первый раз, ни во второй Вико не воспользовался твоим предательством, как надлежало. Как не поверить тут, что бог и в самом деле отступил от Брана?..

Что я могла ответить на речь господина Ремо, в котором сейчас говорили обида и ревность? Конечно, наиболее разумным казалось при подобных обстоятельствах изобразить замешательство и растерянность, точно я и в самом деле никогда не задумывалась о том, как выглядят мои поступки со стороны. Тогда бы Ремо мог посчитать, что я во власти сомнений, после чего мне следовало последовательно изобразить перемены в своем отношении к супругу, в итоге сделав вид, что я полностью отрекаюсь от прежних своих мыслей. Но здесь таилась ловушка - расписавшись в собственной глупости, я делала шаг к той опасной черте, перейдя которую, я разочаровала бы господина Альмасио и наскучила бы ему.

- Что же здесь странного? - ответила я, придав выражению своего лица холодность. - Вы сами сказали, что убили бы меня, если бы поняли, что не можете мной обладать. Вико, напротив, готов был пожертвовать собой, лишь бы у меня появился шанс никому не принадлежать. Должно быть, вы просто не задумывались о том, что какая-то ничтожная женщина может высоко ценить свои свободу и жизнь. Да, я знаю, что Викензо Брана - подонок и негодяй, и вы можете рассказать мне десятки историй, выставляющих его в неприглядном свете. Но я отнюдь не столь сентиментальна, как вы полагаете, и временами забочусь о своих интересах, отбросив соображения морали.

Господин Альмасио деланно улыбнулся и снисходительно молвил:

- Не слишком-то хорошо у тебя получается изображать расчетливость, Годэ. В этом твоя беда - ты недостаточно умна для того, чтобы принимать решения, исходя из соображений одной лишь выгоды, но и не столь глупа, чтобы бездумно покоряться чужой воле. Чертовски неудачное сочетание, поскольку и у более умной, и у более глупой женщины шансов на успех гораздо больше. Одно то, что твой выбор пал на Вико, являющегося беспомощной марионеткой в руках своего отца, говорит само за себя.

- Все дело в том, господин Ремо, что у меня не было выбора, - я вздернула подбородок. - Или вы полагаете, что я, обладая большими возможностями, не использовала бы их? Но, увы, на меня польстился именно Вико, а не Раг Брана. Или кто еще мог показаться вам более опасным врагом?.. Беда в том, что чем храбрее и решительнее мужчина в этом городе - тем меньше ему дела до желаний и мыслей женщины. Поневоле начинаешь ценить слабаков.

Взгляд Ремо Альмасио ожег меня, но я знала, что это не тот гнев, которого стоит всерьез опасаться. А вот Орсо каждым движением лица, напротив, заставлял меня содрогаться от страха. Его глаза светились от ненависти, как гнилушки на болоте. Не удивлюсь, если он яснее меня понимал, чего именно я добиваюсь, обдуманно дерзя его отцу.

- Отец, - его голос показался мне чуть свистящим, точно змеиное шипение. - Я надеюсь, вы простите меня, если я покину вашу приятнейшую компанию?.. Внезапно мне показалось, что легкое недомогание...

Но не успел он договорить, как в гостиной появился мажордом, чей вид свидетельствовал о немалой растерянности.

- Господин Альмасио, - начал он. - Встречи с вами просит человек, появившийся у наших ворот. Он выглядит так неприглядно, что я едва не отдал привратнику распоряжение прогнать его. Но...

Ремо Альмасио нетерпеливо качнул головой, выражая недовольство заминкой в рассказе. Я понимала, отчего он раздражен - выслушивать сообщения о каждом бродяге, отирающемся около ворот богатого дома, не хватило бы времени даже в более спокойную пору.

Мажордом едва заметно вздрогнул, на всякий случай еще раз поклонился и продолжил не самым уверенным тоном:

-...Но он сказал, что его зовут Викензо Брана!..

Глава 24

Ремо Альмасио был не из тех людей, которых можно застать врасплох. После того, как он отдал распоряжение мажордому пустить позднего гостя в дом, в лице его читались лишь злой азарт и любопытство человека, чувствующего, что он находится в выигрышной позиции. Господин Ремо никогда не считал Вико Брана равным противником, сейчас же, находясь в стенах своего родового дома, он и подавно был уверен в своих силах, предвкушая жестокую забаву над униженным соперником, решившим просить о встрече.

Я, не в силах скрыть беспокойства, невольно приподнялась, но мой супруг резким жестом приказал мне оставаться на своем месте. Конечно же, мне полагалось видеть, как Вико Брана, оказавшись в роли гостя-просителя, получит свое.

Я незаметно бросила взгляд на Орсо - сейчас он казался зеркальным отражением своего отца. Внешнего сходства в них было не столь много, но общность характеров и чувств придавали им поразительную схожесть в эти мгновения. Два хищника приготовились наблюдать за агонией жертвы.

Впрочем, самую малость удивиться пришлось даже им, ведь Вико, вошедший в гостиную, выглядел и в самом деле чудовищно. Впечатление не смог смягчить даже неяркий свет свечей. Каждая подмеченная мной деталь заставляла мое сердце сжиматься - он прихрамывал, с осторожностью ступая на правую ногу, левую руку невольно прижимал к ребрам при каждом шаге, явно отдающемся болью, а лицо было сплошь покрыто синяками и кровоподтеками. Один глаз был скрыт повязкой, под которой виднелись следы запекшейся крови.

- Паршиво выглядишь, Брана, - с презрением произнес Ремо, первым нарушив тишину. - Куда ты подевал свой глаз?..

- Ну надо же, тебе не по нраву мой вид! - отозвался Вико, скривив губы в подобие улыбки. - Всегда считал, что увечья - первый шаг к святости, недостатком которой меня попрекали все, кому не лень.

Я услышала, как Орсо вполголоса пробормотал: "Святотатец!", Ремо же сказал с насмешкой:

- В твоем случае не хватит ног и рук, чтобы перенести количество мучений, достаточное для звания святого. Да что там - чтобы люди признали, что в твоей жизни случилось хоть одно достойное событие, тебе нужно расстаться, по меньшей мере, с головой. Но, честно говоря, я не верю в то, что ты способен достойно принять смерть.

- Ты в самом деле враждуешь с моим отцом, Ремо? Рассуждаешь ты точь-в-точь как и он, - вновь усмехнулся Вико. - Я словно вновь перешагнул порог отчего дома.

- Да, славно он тебя отделал, - удовлетворенно кивнул господин Альмасио, рассматривая гостя. - Не могу не спросить - ты все еще понтифик, крыса, или старый Рагирро отвесил тебе тумаков в качестве итоговой платы за дурное выполнение обязанностей и решил подыскать тебе смену?

- Отцовская любовь безгранична. Батюшка верит в то, что еще сумеет наставить меня на путь истинный, повторяя время от времени подобные внушения. Лет двести тому назад был уже одноглазый понтифик - Озимо, кажется... Но твой сын наверняка знает историю лучше меня, раз уж столько лет готовится стать понтификом. Так что это, - Вико указал на повязку, - не столь уж серьезный недочет. А синяки вскоре сойдут, отец посматривал краем глаза на календарь праздников, когда отдавал приказ меня проучить как следует. Ко дню Святого Иеросима, когда понтифику положено появиться в главном храме, я буду почти как прежде - лишь самую малость потрепан.

Я боялась напомнить о себе, поэтому даже дышала неслышно, и в то время как Вико говорил, лишь одна тихая быстрая слеза скатилась по моей щеке. Оставалось лишь надеяться, что никто ее не заметил.

- Все же странно, что ты лишился именно глаза, щенок, - Ремо зло усмехнулся. - На месте твоего отца я отрезал бы тебе уши - за то, что ты никогда не слушал добрых советов. Жаль, что тебе еще придется произносить слова благословения - иначе ты непременно лишился бы и своего дерзкого языка.

- Наверняка тебе будет приятно узнать, Ремо, что у выбора моего отца было объяснение - "Следовало оставить тебя и вовсе без глаз, раз уж ты не нашел им лучшего применения, как заглядываться на чужих невест!", - Вико едва держался на ногах, но Ремо намеренно не замечал этого и не предлагал ему присесть. - Надеюсь, ты оценил то, с каким пониманием отнесся он к твоей обиде.

Все время, что он говорил, я лихорадочно пыталась понять, отчего ему пришло в голову придти в дом Альмасио. Вико не мог не знать, что его не ждет здесь ничего кроме насмешек, и на его месте я бы дважды подумала, удастся ли после всего случившегося выйти отсюда живым. Хоть господин Ремо и любил повторять, что Викензо Брана глуп, я не верила в то, что Вико не сознавал всю опасность своего поступка. Мне давно уж следовало оставить всякую надежду на спасение, но как я ни прогоняла мысль о том, что у Вико есть какой-то план, она все равно то и дело заставляла учащаться мое сердцебиение.

Должно быть, тот же самый вопрос занимал и господина Альмасио, который, оставив легкомысленный тон, прямо и резко спросил:

- Какого дьявола ты решился появиться здесь, Брана - в одиночестве и без оружия?

- Сколь лестно твое мнение обо мне, если предполагаешь, что шпага в моих руках сейчас могла бы что-то изменить, - язвительно отозвался Вико. - Я бы хотел соврать, что чувствую себя лучше, чем выгляжу, но, боюсь, выйдет не слишком убедительно. И в былые времена я не стал бы решать спор с тобой при помощи оружия, что уж говорить о сегодняшнем вечере. Я, как человек низкий, пришел предложить тебе весьма неблагородную сделку.

- Сделку? С тобой? - эти слова Ремо почти выплюнул.

Вико пожал плечами, тут же поморщившись от боли - видимо, даже малейшее движение давалось ему с трудом.

- Почему бы и нет? Ты знаешь, что нужно мне, - тут он впервые повернул голову в мою сторону, и я, хорошо разглядев его лицо, не сдержавшись, зажала рот рукой, заслужив сразу два острых взгляда - и от Ремо, и от Орсо. - А у меня есть кое-что, что нужно тебе.

- У тебя вообще ничего нет, Брана, - каждое слово из уст Ремо било наотмашь. - Ты ничтожество, полностью зависящее от воли своего отца. Даже твоя плоть принадлежит ему - ты в этом мог убедиться на деле. Что ты можешь мне предложить? Снова - свою жизнь?.. Я и так заберу ее в скором времени, уж поверь. Хорошо, что твой отец оставил тебе правый глаз. Старик и впрямь побеспокоился о моих интересах. Я непременно вырежу твой второй глаз, Вико, перед тем, как убить тебя...

- Собственно, я так и подумал, когда решился тебя навестить, - перебил его Вико, чей вид красноречивейшим образом выражал обидную для господина Альмасио усталость от столь громких речей. - Не то что бы я боялся смерти, но приходить сюда, рассчитывая лишь на подобный исход , я бы не стал, именно из тех соображений, которые были тобой высказаны. Однако я знаю то, чего не ведает пока что мой отец. Ты собирался начать с ним войну еще осенью, задумав мое убийство. Он же думает, что ты еще некоторое время будешь копить силы, хоть и чует недоброе. Убийство понтифика - хорошее начало восстания против Брана, но свой шанс ты упустил, и не думаю, что ты всерьез рассчитываешь повторить эту попытку.

- Не думаешь ли ты, что я сейчас расскажу тебе в подробностях, как буду действовать? - бросил Ремо.

- Меня это не особенно интересует, - развел руками Вико, все так же демонстрируя беспечность, немало злящую господина Альмасио. - Я ничего не смыслю в интригах. Но даже мне ясно, что место понтифика играет определенную и немаловажную роль в ходе передела власти. Недаром же ты хотел начать с покушения на мою жизнь - хоть я и ничтожен сам по себе, как ты верно заметил. Пока на улицах одни добрые люди убивали бы других, отрабатывая золото, заплаченное им нашими семьями, в тиши храма кардиналы бы решали, кто станет новым наместником бога на земле. Сумей ты получить это место для Орсо, на руках у тебя оказался бы козырь. Власть понтифика символична, но во время войны символы становятся особенно важны...

- Пока что ты не сказал ровным счетом ничего такого, чего я не знал бы, Брана.

- Стало быть, ты со мной согласен, - хмыкнул Вико. - И поэтому ты должен оценить мое предложение по достоинству. Я продам тебе место понтифика.

Я недоуменно переводила взгляд со своего мужа на Вико, пытаясь понять, верно ли я расслышала. Продать место понтифика?.. Возможно ли это? Кто признает подобную сделку действительной? Но выражение лица Ремо свидетельствовало о том, что он не посчитал слова Вико полным бредом, подобно мне. Тишину нарушил голос Орсо.

- Последний раз тиару продавали более ста лет назад, и купивший ее Дариан Кане оставался понтификом всего несколько лет, после чего король признал подобную сделку постыдной и аннулировал...

- Где сейчас найти такого короля? - Вико все так же продолжал беспечно улыбаться, что в сочетании с его изуродованным лицом выглядело пугающе. - Да и за несколько лет при разумном подходе можно успеть немало. Не так ли, Орсо? Что говорит история? Сколько имен понтификов остались вписанными в нее, несмотря на то, что тиару им довелось носить не более года-двух? К тому же, купив у меня тиару, вы получаете дополнительную выгоду...

- И какую же? - Ремо старался сохранять равнодушный вид, но нельзя было не понять, что предложение Вико его заинтересовало.

- Позор семьи Брана, чей сын совершил гнуснейший поступок, - ответил Вико. - Я был негодным понтификом, вызывавшим гнев и презрение всей Иллирии, что порядком запятнало нашу фамилию. Но если я продам свое место, то это окончательно загубит честь моей семьи. После подобного никто не решится оправдывать Брана, при которых святая вера была столь сильно оскорблена.

- Ты решишься на подобное? - в голосе господина Альмасио звучало недоверие, смешанное с отвращением.

- Уже решился, - без промедления отозвался Вико и достал из сумки свиток. - Здесь описана вся сделка в подробностях, поставлена моя подпись и даже стоит печать понтифика. Я продаю тиару Орсо, взамен же прошу совсем немного...

Я, оглянувшись на Орсо, стоявшего за моей спиной, увидела, как он невольно подался вперед, не сводя жадного взгляда со свитка. Лицо Ремо тоже словно осветилось, но мрачным пламенем.

- И ты пришел в мой дом с этой бумагой?.. - медленно и с расстановкой произнес он. - Объясни-ка, что помешает мне сейчас тебя убить с нескрываемым удовлетворением и оставить эту купчую себе?..

Вико вздохнул, точно досадуя на то, что приходится объяснять очевидные вещи.

- Если я буду убит, моя семья тут же заявит, что этот документ - подделка и оспорит его. Договор этот заключался без присутствия беспристрастных свидетелей. Пока вы будете препираться, Иллирия окажется в растерянности. А вот если я сбегу, да еще и с чужой женой, то позор Брана будет очевиден. Выдать живого за мертвого сложно, но возможно. Мертвый же притвориться живым не сможет наверняка. Я не буду тщательно скрываться первое время, чтобы слава о моем побеге распространилась как можно шире. Новости в Южных землях расходятся быстро, и вскоре все будут знать, что Брана ищут свое проклятое отродье, чтобы наказать за предательство. Убив же меня, ты, хоть и исполнишь свое желание, но к власти придешь через преступление. Орсо, будь любезен и подскажи - долго ли удерживались на троне короли и понтифики, убивавшие своих предшественников?.. Даже не слишком любимых в народе?..

Орсо бросил на Вико злобный взгляд, верно расслышав в последних словах издевку. Видимо, необычайный интерес наследника Альмасио к истории был известен в Иллирии.

На лице господина Альмасио отражалась тяжелая душевная борьба. Свиток в руках Вико и в самом деле был для него важен.

- Итак, - наконец произнес он низким и хриплым голосом, - ты отдаешь Орсо тиару, а взамен просишь...

- Годэ, - ответил Вико после небольшой паузы. - В придачу к этому - три дня форы и триста золотых. Меня, конечно же, будут искать мои родственники, и мне хотелось бы, чтобы ты хоть ненадолго оставил меня в покое.

Даже мне, видевшей господина Ремо в самом различном расположении духа, не удалось понять, к какому решению он склонялся в ту минуту. Мой муж всегда превосходно владел собой, но сейчас черты его лица то и дело едва заметно искажались, точно их касалась легчайшая судорога - это красноречиво свидетельствовало о том, как сильны были его сомнения.

- Стало быть, ты сбежишь, Викензо, - промолвил он, сплетя подрагивающие пальцы рук. - И подпишешь тем самым себе смертный приговор. Рагирро Брана никогда не простит тебе подобной измены, и вся твоя жизнь превратится в трусливое бегство, поиск темной и грязной щели, куда можно забиться... Что ж, это тебе подходит. Но не удержусь от пары-тройки вопросов перед тем, как озвучить свое решение. Ты, Вико, сам признавал, что Гоэдиль тебя не любит, и я, как ни странно, убедился в этом. Незадолго до твоего прихода она открыто сказала мне, что ты в ее глазах стоишь выше меня лишь потому, что она знает: у тебя не достанет сил чинить ей препятствия на пути к свободе, о которой она так часто болтает. То бишь, она оставит тебя в тот же миг, как только перестанет в тебе нуждаться, и произойдет это тем быстрее, чем добросовестнее ты будешь спасать мою двуличную женушку. Ну, разве я не прав, Годэ?.. Отвечай!

Я растерянно смотрела на него, не вполне понимая, какого ответа он от меня добивается. До этого мое присутствие никто, казалось, не замечал, и обращение Ремо Альмасио застало меня врасплох.

- Давай, Годэ, скажи правду! - от нового окрика Ремо я вздрогнула, и едва сдержалась, чтобы не спрятать лицо в руках от страха. - Только не лги ни нам, ни себе. Ты испытываешь жалость к этому убогому созданию, даже готова рискнуть жизнью, чтобы спасти его, поскольку склонна к мелодраматическим эффектам, но согласишься ли ты сделать его своим спутником жизни? Принадлежать этому мужчине? Рука об руку, год за годом скитаться с ним по чужим городам?.. Ведь когда ты говорила о столь желанной для тебя свободе, ты наверняка не подразумевала под этим определением жизнь с Вико Брана, о грязном прошлом которого ты знаешь, хоть и стараешься позабыть. Жалость так недалеко отстоит от брезгливости, а брезгливость - от отвращения, и эти чувства будут только усиливаться со временем...

- Довольно, Ремо, - остановил его Вико, перестав улыбаться и заметно сгорбившись, точно силы его покинули окончательно. - Не стоит тебе принуждать Годэ говорить мне правду, которую я и без того знаю. Да, ей не место рядом со мной, и она верно угадала, что я тут же отпущу ее, как только она этого пожелает, тем более, что находиться рядом со мной ей будет крайне опасно. Не пытайся заставить меня чувствовать обиду, а ее - вину. Я пришел сюда, полностью сознавая, что продаю и что покупаю...

От этих слов мне было больно, точно мне вновь отвешивали пощечины. Ремо был прав - я и в самом деле не знала, смогла бы принять Вико Брана, забыв о том, что я слышала о его прошлом. Я испытывала благодарность к нему, сочувствие и жалость, но, как и прежде, ясно сознавала, что мы слишком поздно встретились для того, чтобы нас не разделяло безжалостно наше прошлое. Мне нечем было отблагодарить Вико. Однако пьянящие мысли о свободе, о бегстве из дома Альмасио заставляли меня согласиться с той ценой, которую он платил за мое освобождение. Осознание этого наполняло меня отвращением к самой себе, но ничего больше я не хотела так, как покинуть Иллирию.

- Господин Ремо, я умоляю вас!.. - первый раз я просила о чем-то своего мужа. В тот момент мне казалось, что судьба моя висит на волоске, и это заставило меня забыть о том, что его нельзя никогда ни о чем просить. - Прошу вас, отпустите меня! Я знаю, что вам безразлично то, что я несчастна с вами, что мне нечем дышать в вашем доме... Но вас ведь более всего оскорбляло то, что я сделала выбор не в вашу пользу, и этого вы мне простить не могли. И вот, теперь вы видите, что у моих неблаговидных поступков не было той подоплеки, что особенно глубоко ранила вашу гордость!.. Смилуйтесь надо мной и прогоните прочь. Не раз уж вы были ко мне куда добрее, чем я этого заслуживала, и оттого я сейчас молю вас, а не молчу... Злая судьба заставила нас повстречаться друг другу на беду - не стоит ли просто вычеркнуть из памяти этот эпизод и начать все заново, точно не было никогда в вашей жизни Гоэдиль Эттани?..

Произнося эту сбивчивую речь, я, сама не заметив того, упала на колени и подползла почти к самым ногам Ремо, равнодушно слушавшего мои слова. Все мое внимание было сосредоточено на глазах мужа, где я надеялась прочитать ответ на свои просьбы, и когда Орсо, также торопливо шагнувший к господину Альмасио, оттолкнул меня, от неожиданности я едва не упала. Краем глаза я заметила, как подался вперед Вико, желая помочь мне подняться, но я боялась, что решение господина Альмасио может измениться под влиянием любой мелочи, и оттого резко отшатнулась, торопясь подняться на ноги самостоятельно. Конечно же, так никогда бы не поступила любящая женщина, и я знала, что это ранило Вико больнее, чем все слова господина Ремо.

- Отец, - с горячностью воскликнул Орсо, так же упав на колени перед Ремо, как и я несколькими минутами ранее, - во имя господа нашего и всех святых, отдайте ему проклятую шлюху! Эта купчая выбьет зубы старому Брана куда эффективнее, чем целая армия наемников! Избавьтесь благодаря одному лишь слову от гнили, поразившей наш дом, и от такой же гнили, разъедающей все наше государство! Да, сделка с Брана - это ниже нашего достоинства, но нас поймут!.. Мы спасали тиару от бесчестного мерзавца, с которого сталось бы продать ее еще кому-нибудь. Никто не упрекнет вас! Пусть эти грязные подлые крысы бегут из Иллирии. Их ждут лишь позор и презрение везде, куда бы они ни подались, и подохнут они в той же мерзости, в которой жили...

- Господин Ремо... - снова попыталась я обратиться к мужу, когда Орсо запнулся, но мне пришлось умолкнуть, поскольку Ремо Альмасио изменился в лице столь пугающим образом, что язык мой сам по себе онемел, а ноги сделали несколько шагов назад. Точно то же произошло и с Орсо.

- Ни слова более, - глухо промолвил он, глядя на нас с одинаковым презрением. - И моему сыну, и моей жене нужно учиться держать язык за зубами, пока они живут в моем доме.

Орсо побледнел от унижения, но смолчал, я же стояла, сжимая кулаки от отчаяния, ведь понимала, что мои мольбы окончательно все испортили. Встав на колени перед Ремо, я разрушила хрупкую преграду, позволяющую мне до сих пор сохранить остатки человеческого достоинства. Не зря Ремо так добивался этого - я отчетливо чувствовала, что между нами в один миг все изменилось, ведь я покорилась его воле.

- Ты ждешь моего ответа, Вико Брана? - резко и отрывисто произнес Ремо, поднимаясь на ноги быстрым движением. - Ты пришел в мой дом и предложил обменять мою жену на понтификат?.. Мою жену, принадлежащую мне и телом, и душой? Как смел ты помыслить, что я соглашусь на подобное?!! Вот мой ответ, Брана: я убью тебя сегодня, затем прикажу своим слугам отнести твое тело к воротам дома Рагирро и бросить на твой труп эту купчую, чтоб старик знал, какой бесстыдной тварью оказался его сын и что смерть твоя была заслуженной... А тиару я возьму силой, так или иначе. Пусть на это уйдут годы, пусть кровью окажется залита вся Иллирия, но ты не получишь мою жену, Вико! Никогда! И последнее, о чем ты будешь думать перед своей смертью - Годэ будет каждый день умолять меня о милости, стоя на коленях, как это случилось только что...

Вико выслушал его с непроницаемым лицом - да и какие чувства можно было угадать в его порядком изуродованных побоями чертах? - и ответил, лишь самую малость охрипшим голосом:

- Что ж, это твое право. Только скажу тебе вот что, Ремо. Твое решение ясно показывает, что тиары тебе уж никогда не видать. Ты за последние полгода порядочно оглупел, растеряв ум около юбки Годэ Эттани, и вскоре это станет ясно всем. Тот Ремо, что мог бы соперничать с моим отцом, никогда бы не поставил женщину превыше власти...

Это стало последней каплей - Ремо, чье лицо исказилось до неузнаваемости от гнева, метнулся к Вико, выхватив кинжал из ножен. Их разделяло всего несколько шагов, и я, почувствовав, как подгибаются мои ноги, поняла, что не успела бы ничем помочь Вико, даже если бы у меня в запасе было что-то толковее криков и слез.

Но Орсо, в отличие от меня, не был подвержен приступам дурноты. Я успела заметить лишь черную тень, мелькнувшую вслед за Ремо, и в следующее мгновение раздался хрип, который ни с чем нельзя было спутать. Не веря своим глазам, я смотрела на тело Ремо, лежащее на полу у ног Вико. Орсо стоял над мертвым отцом, тяжело и часто дыша, а с кинжала, который он сжимал в холеной бледной руке, стекала кровь.

Глава 25

Когда-то тетушка Ило, о которой я до сих пор думала, как о живой, сказала мне, что я должна благодарить богов за то, что мне довелось за всю жизнь увидеть вблизи лишь одного покойника. Конечно, везение то можно было назвать сомнительным, ведь речь шла о моем муже, но нельзя не признать тетушкину правоту: жизнь в Южных землях не отличалась спокойствием, и иным людям подчас доводилось хоронить всех своих близких, в один день узнав куда больше горя, чем выпало на всю мою долю.

Теперь же, глядя на тело своего второго мужа, я испытывала странную горечь: совсем недолгое время я тепло относилась к этому мужчине, затем он вызывал в моем сердце лишь страх и ненависть. Он так и не стал моим мужем в полном значении этого слова, и вряд ли кому-то удалось бы разобраться в тех противоречивых чувствах, что он ко мне испытывал. Какое-то звериное чутье подсказывало мне, когда его стоит бояться всерьез, и когда следует до последнего сопротивляться его воле. Не знаю, понимал ли он ясно правила игры, ведущейся между нами, или же, как и я, подчас действовал наугад, но в одном я была уверена: ни одна женщина в его жизни не имела значения большего, нежели я. И эта уродливая, жестокая любовь все же нашла отклик в моей душе - смерть господина Ремо не принесла мне облегчения или радости, несмотря на то, что лишь она могла меня освободить.

- Это ты убила моего отца, - услышала я тихий голос Орсо. - Да, я нанес удар, но этот человек уже не был моим отцом. Ремо Альмасио загубила ведьма, которую он встретил в доме Эттани. Он умирал долго и мучительно, от него осталась всего лишь тень...

Я подняла глаза на своего пасынка, подсознательно ожидая, что увижу, как кинжал, отнявший жизнь у Ремо, нацелен мне в грудь. Но Орсо стоял, устало опустив руки, и в глазах его не было гнева - лишь холод.

Вико, который за все это время не сделал ни шагу, наконец, сдвинулся с места, неловко склонившись над телом господина Альмасио и протянув руку к его шее.

- Мертв, - произнес он безо всякого выражения. - А ты далеко пойдешь, Орсо...

Орсо, выражение лица которого сразу же стало надменным и жестким, приказал:

- Отдай мне бумаги, Брана!

- Не хочешь ли сначала, подобно твоему покойному отцу, рассказать мне о своих намерениях? - осведомился Вико, выпрямившись. Это стоило ему приглушенного стона, и я опять вздрогнула, подумав, каким жестоким побоям он подвергся.

- Не смей паясничать в моем доме, Брана, - процедил сквозь зубы Орсо, и я в который раз удивилась, сколь быстро он обрел властные манеры. - И не твоему грязному языку поминать моего отца, достойнейшего человека...

- ...которого ты только что убил, - подсказал любезно Вико.

- Которого свели с ума злые чары проклятой шлюхи! - выкрикнул Орсо, в единый миг придя в бешенство. - В тот день, когда он поднял на меня руку по ее наущению, я понял, что дом Альмасио остался без главы! Но все еще надеялся, что этот морок рассеется, отец прозреет и прикончит ее, вновь обретя прежнюю ясность ума. Сегодня надежда эта умерла окончательно, и я осознал, что честь нашего дома будет вскоре поругана так же, как и честь некогда достойного дома Брана. Ты, Вико, втоптал имя своих предков в грязь, но я никогда бы не поверил в то, что мой отец повторит ту же ошибку...

- Я не желала этого брака, - угрюмо огрызнулась я, порядком утомившись слушать обвинения в свой адрес, часть из которых, признаться, казалась мне в чем-то справедливой.

- Замолчи, ведьма, - с яростью бросил мне Орсо. - Я видел все твои хитрости и уловки насквозь. Вся Иллирия долгие годы верила в то, что мой отец освободит город от власти Брана, вернет Бога в наши оскверненные храмы. Я готов был отдать все свои силы служению Господу и этому святому исстрадавшемуся городу, давно уж лишившемуся Божьего благословения. Столько долгих лет мы поддерживали веру в наших сторонниках, не позволяли им впасть в уныние, вдохновляли личным примером... Я с детства видел, как много усилий отец отдает этой борьбе, забывая временами о себе. И что же случилось теперь, когда наше время пришло?.. Вместо того, чтобы решительно ударить по врагу, он отступает, якобы из-за того, что нужно выждать после неудачного покушения... Дни и вечера, которые ранее были посвящены делу, теперь оказались наполнены возней с глупой ничтожной женщиной... Вместо восстания - свадьба. Вместо ненависти к безбожнику - ревность к сопернику. О, какой стыд жег меня все то время, что я наблюдал за падением некогда великого человека!..

Мне не оставалось ничего другого, кроме как выслушивать эти слова, исполненные презрения и ненависти. В руках Орсо все еще был кинжал, Вико едва держался на ногах, а у меня бы не достало сил защититься самой. Однако, чем дольше Орсо говорил, тем больше крепла во мне уверенность, что он меня не убьет - у ненависти в его голосе чувствовался горький привкус безнадежности. Он, разумеется, желал моей смерти, но, к своему глубочайшему сожалению, не мог себе этого позволить.

- Скажи-ка лучше, о великий наследник рода Альмасио, - безо всякого почтения обратился к нему Вико, - согласен ли ты на те условия, что я предложил? Насколько я понял, ты счел мое предложение выгодным, в отличие от своего батюшки.

Глаза Орсо снова вспыхнули, но повторно сообщать Вико о том, что тот недостоин упоминать покойного Ремо, он не стал.

- Ты не в том положении, Брана, чтобы диктовать условия, - отрезал он.

Вико, отбросив ернический тон, произнес серьезно и веско:

- Я не уйду без Годэ. И даже если ты отберешь договор силой, тут же заявлю, что это фальшивка. Если ты докажешь, что печать настоящая - я скажу, что Альмасио похитили меня и вынудили. Затем придумаю еще что-нибудь. Изворотливости мне не занимать, а в затяжном конфликте с Брана тебе не выстоять. Если же ты убьешь меня - то же самое проделает мой отец.

- Не сомневаюсь, - скривился Орсо. - Брана никогда не отличались чистоплотностью в делах.

- И благодаря этому ты можешь стать понтификом уже сегодняшней ночью, - тут же откликнулся Вико.

Орсо некоторое время молчал, а затем сделал жест рукой, точно выпроваживая меня.

- Забирай шлюху, - сказал он. - Но не думай, что я когда-нибудь забуду то, как она погубила моего отца. Сейчас я отпускаю ее вместе с тобой, согласно условиям сделки, но потом... клянусь всеми святыми, что буду искать ее повсюду, а найдя - сожгу на главной площади как ведьму, лжепророчицу и еретичку.

- А деньги? - с беспокойством спросил Вико.

Орсо снял с пояса кошелек, затем указал на тело Ремо:

- Все, что есть при мне и при нем - забирай. Больше я ничего тебе не дам, Брана. У тебя мало времени, а я, признаться, никогда не имел доступа к деньгам отца и не знаю даже, где раздобыть сейчас те злосчастные триста золотых...

- Тогда, уж не обессудь, но я сниму пару этих роскошных перстней с пальцев твоего батюшки, - хмыкнул Вико, вновь склоняясь над телом Ремо.

- Какая же ты мразь, Брана, - с отвращением отозвался Орсо, наблюдая за тем, как драгоценности Альмасио скрываются в сумке Вико. - Надеюсь, ты сдохнешь через пару дней, так и не добравшись до границы. Выглядишь ты паршиво. Не думаю, что у тебя достанет сил удержаться в седле...

- Я буду стараться прожить как можно дольше, - кротко ответствовал Вико.

- Сложная задача, - парировал Орсо. - Тебя будут искать не только твои обозленные родственники. Разумеется, я объявлю, что это ты убил моего отца, вступив с ним в спор во время заключения сделки.

- Что ж, вполне разумно, - со вздохом согласился Вико. - Придется нам с Годэ поспешить, времени у нас, насколько я понимаю, в обрез.

В испуге и растерянности я последовала за Вико в ночь. Конечно же, нас никто не провожал до ворот, а привратник куда-то подевался, так что Вико сам отворил их, осыпая негромкими, но злобными проклятиями - каждое движение причиняло ему сильную боль, которую он уже не мог скрывать.

- Надеюсь, никто не увел лошадей, - пробормотал он, и, предупреждая мои возможные слова, прибавил:

- Да, я помню, что ты не умеешь ездить верхом, но другого выхода нет.

- Вико...

- Если ты хочешь просить прощения или каяться, то, право, не стоит, - отозвался он. - Поблагодарить, впрочем, можешь.

...Два верховых коня, навьюченных дорожными пожитками, ожидали нас в небольшой рощице, ранее бывшей чьим-то обширным садом, неподалеку от дома Альмасио. Вико указал мне на одну из сумок - по его словам, там была приготовлена дорожная одежда для меня. Мои глаза уже привыкли к темноте, которая оказалась не столь уж непроницаемой - луна уже взошла высоко.

Вместо того чтобы начать переодеваться, я вдруг едва не захлебнулась рыданиями и бросилась к нему. Наконец я могла сделать то, о чем тщетно мечтала уже долгое время - прижавшись к Вико, я торопливо осыпала поцелуями его лицо, стараясь не причинить ему боль.

- Покойный господин Ремо наверняка расстроился бы, - пробормотал Вико. - Он так хотел верить, что мы с тобой не найдем общий язык... Черт побери, если вы с ним именно это подразумевали под жалостью и брезгливостью, то, так и быть, я согласен.

-Я... я не знаю, Вико, есть ли у нас будущее, - прошептала я. - Скорее всего, и впрямь - нет. Но сейчас... сейчас...

Тут я попыталась дотронуться кончиками пальцев до повязки, скрывающей его левый глаз, и Вико качнул головой:

- Не стоит тебе на это смотреть.

- Рагирро и впрямь выколол тебе глаз, - в ужасе охнула я.

- А ты лишилась большей части своих прекрасных волос, - улыбнулся Вико, погладив меня по голове.

Сравнение это, разумеется, было нелепым, и у меня вырвался грустный смешок.

- Но ты ведь и впрямь в ужасном состоянии, - спохватилась я, словно заново увидев все кровоподтеки и синяки, покрывавшие его лицо. - Тебе нельзя отправляться в дорогу! Ты не выдержишь...

-До перевала в Латикаре должен добраться, а там... Там уже Дален, вольное княжество. Немного денег я с собой прихватил - так и знал, что Альмасио окажутся жуткими скрягами. В Далене, конечно, тебе лучше не оставаться - слишком уж близко Иллирия, но ты ведь всегда хотела повидать другие земли...

Из всего, что он сказал, я поняла только то, что Вико всерьез полагает, будто наши пути разойдутся у границы, и попыталась было протестовать, но он шутливо зажал мне рот и сказал:

- Похоже, господин Альмасио переоценивал ум своей жены, как это свойственно молодоженам. Ты сама ведь все знаешь, Годэ. Меня будут искать куда упорнее, чем тебя. Я - жалкая развалина, из-за которой ты не сможешь двигаться с необходимой скоростью. И ты на самом деле не хочешь со мной быть, хоть сейчас ты и плачешь, глядя на мои синяки. Через пару недель они сойдут - над чем ты будешь плакать тогда, милая Годэ?.. Во мне не останется ровным счетом ничего, что способно пробудить в тебе добрые чувства...

Когда он убрал руку, я некоторое время потерянно молчала, не зная, как возразить. От усталости и страха все смешалось в моей голове.

- Мне страшно, Вико, - тихо призналась я, все еще прижимаясь к нему всем телом. - Ничего я так не хотела, как сбежать из дома Альмасио, но теперь боюсь будущего так, что вот-вот поверю, будто мне следовало остаться женой Ремо... Я ведь не знаю, что такое дорога... мир видела лишь из окна своей комнаты, и никогда еще мне не доводилось полагаться лишь на саму себя...

Вико снова запустил пальцы в мои волосы и вздохнул:

-Я не стану тебе лгать, чтобы успокоить. Путешествия всегда опасны. Для женщины - опасны вдвойне. Мы с тобой и вовсе бедовые головы, нас будут преследовать самые жестокие люди Иллирии, у которых достанет могущества добраться до нас и за пределами Южных земель. Но пути назад нет, Годэ. Я уверен в том, что поступаю правильно, потому что не было ничего в моей прошлой жизни, о чем бы стоило сожалеть. Даже вот эти несколько минут нашего разговора стоили того, чтобы поставить на кон свою голову. Я знаю, что ты очень устала и готова была сдаться... - он провел пальцем по моей шее, где еще виднелись следы от ошейника. - Когда я вошел в дом Альмасио и увидел, что твои глаза - некогда такие ясные и безмятежные! - почти погасли, то последние сомнения в правильности моего решения испарились. Если нам немножко повезет и мы выживем, то ты когда-нибудь вспомнишь свои мысли о Ремо, о его доме и ужаснешься им. Я знаю, каково это - быть сломленным, лишенным собственной воли. День за днем ты превращаешься в существо, лишь внешне сохраняющее человеческий облик, и тщетно ищешь хоть одну причину, чтобы встретить следующее утро живым. У этой пропасти нет дна. Возможно, ты даже возненавидишь меня за то, что я увел тебя из Иллирии. Можешь открыто меня проклинать в случае неудачи, я пойму, ведь из меня никудышный избавитель. Но если бы я оставил тебя с Ремо, то никогда бы себе этого не простил. И дело даже не в том, что я с ума сошел бы от ревности и тоски...

Тут он умолк, потом грустно рассмеялся.

- И как у тебя достает терпения выслушивать столь длинные речи? - тон его на минуту стал похож на тот, что бы свойственен прежнему Вико. - Эдак мы до утра здесь проболтаем, а времени у нас совсем мало...

Одежда, приготовленная Вико для меня, оказалась мужской. Мимоходом я подумала, что мои остриженные волосы теперь сослужат мне хорошую службу. Женщина с короткими волосами привлекала бы к себе всеобщее внимание. Тощий же паренек, на которого я походила теперь, был совершенно незапоминающимся - десятки таких же следуют за своими старшими братьями или отцами, бестолково вертя головами по сторонам и простодушно дивясь тому, как огромен мир за пределами родительского дома.

С трудом я забралась на лошадь, к счастью, оказавшуюся довольно смирной. Вико это простое действие тоже далось с усилием, и я, в который раз, подумала с тревогой, что ему тяжело придется в пути, пусть даже высшие силы будут на нашей стороне и помогут избежать встречи с преследователями.

Часть города, где располагался дом Альмасио, изобиловала пустырями и заброшенными руинами старых поместий, некогда принадлежавших знатным семьям, и каждое из них могло послужить прекрасным местом для засады. Покинуть город следовало незамедлительно. Я неуверенно держалась в седле и постоянно придерживала лошадь, хоть и понимала, что являюсь той еще обузой в пути.

- Переберемся через старый ров у заброшенного дворца Найе, - пояснил Вико в ответ на мой робкий вопрос, куда мы сейчас направляемся. - Я знаю место, где сохранились остатки моста. Они часто пригождаются людям, которым нужно покинуть город незамеченными или же неожиданно в нем появиться, оттого эти развалины давно уж сберегаются почище иных святынь и поныне пригодны для переправы - наши лошади не переломают там ноги, если мы будем достаточно осторожны.

Конечно же, я беспрекословно следовала за Вико, удивляясь тому, как легко он находит в темноте нужные повороты. Эта зимняя ночь выдалась ясной и морозной, под копытами лошадей то и дело трещал ледок, сковавший лужи, но я бы заблудилась здесь и средь бела дня.

- Мы почти у цели, - ободряюще сообщил мне Вико, когда мы очутились у полуразрушенной высокой стены, за которой чернела громада старого пустующего дворца. Но не успела я ответить ему, как Вико резко остановил своего коня и приглушенно выругался.

- Что случилось? - воскликнула я испуганно и тут же получила ответ на свой вопрос. Дорогу нам преградил всадник, доселе скрывавшийся в тени у самой дороги. Сердце мое ушло в пятки, ведь было понятно, что он здесь оказался не случайно и вряд ли был обычным бродягой, ищущим поживы. Впрочем, мы были настолько легкой добычей, что и одинокий ночной грабитель мог расправиться с нами без особого труда, мысль о чем я старалась отгонять.

Но все было, конечно же, значительно хуже.

- Доброй ночи, брат, - первым начал беседу Вико, и я поняла, что недостаточно испугалась в первый момент. На нашем пути стоял Раг Брана, тот самый, что едва не перерезал мне горло, и не было ровным счетом никаких оснований считать, будто он сейчас исполнен добрых намерений.

Раг, между тем, подъехал к нам на достаточно близкое расстояние, чтобы я могла рассмотреть в лунном свете его лицо. Вновь я убедилась в том, как сильна кровь рода - он был похож на своего отца так же, как и Вико. Мне представилась возможность узнать, как выглядел бы младший Брана, будь он воином - знакомые мне черты складывались в совсем иную картину. В лице Рага не было и тени добродушия, столь свойственного Вико, а губы, хоть и были почти зеркальным отражением губ младшего брата, казалось, никогда не умели улыбаться.

- Так и знал, что встречу тебя здесь, - произнес он. - И догадывался, что ты будешь не один. Вико, брат... Ты так и не одумался, проклятый идиот. Что же ты натворил?!

- Узнаешь завтра поутру, - показная легкомысленность тона Вико не могла меня обмануть. Брата он опасался куда сильнее, чем Ремо.

- Выходит, зря отец тебя не прикончил.

- С этим не поспоришь.

Раг перевел взгляд на меня, и я съежилась - я не чувствовала исходящей от него ненависти или злобы, но от того становилось еще страшнее. Он мог убить просто потому, что счел бы это самым простым выходом из положения. Или же просто не желая углубляться в раздумья, отнимающие время и силы.

- Ты мог выбрать любую из тысяч женщин, живущих в этом городе, и никто бы не возразил тебе, - промолвил он, повернув голову к Вико. - Но тебе понадобилась жена Ремо...

- Вдова Ремо, - поправил его Вико, впрочем, оставив попытки казаться беспечным и насмешливым.

- Вдова? Вот дьявол! Да ты точно ум потерял! - воскликнул Раг, невольно натянув поводья, отчего конь под ним ударил копытом о мерзлую землю. - Ты убил Ремо?!!

- Все было несколько сложнее... - мрачно пробормотал Вико. - Но главное ты понял верно - Ремо мертв. И в этом обвинят меня. Впрочем, у отца будет еще немало причин на меня гневаться, так что я должен как можно быстрее убраться из города, иначе я покойник.

- И ты думаешь, что я тебя отпущу?!

- Надеюсь, - Вико пожал плечами. - Когда-то ты пообещал мне, что отдашь один маленький должок. Я никогда не требовал его с тебя - до сегодняшнего дня. Отпусти меня, брат. Всего лишь на этот раз - при следующей встрече ты можешь сразу отрубить мне голову и отдать ее прямо в руки отцу.

- То есть ты совершил какую-то серьезную глупость, - заключил Раг, испытующе глядя на Вико. - Глупость, которую отец тебе не простит. И я должен стать твоим пособником?..

- Но ты же приехал сюда один. Значит, допускал такую возможность.

- Еще не зная, что Ремо Альмасио мертв!

- Моя смерть его не воскресит.

На некоторое время воцарилась тишина, нарушаемая лишь всхрапываниями коней, беспокойно переступающих с ноги на ногу.

- Моему обещанию много лет, - наконец подал голос Раг. - Мы были почти детьми...

- Раг, помешаешь ты мне или нет, уже ничего не изменить, - голос Вико был едва слышен, словно у него не осталось сил даже говорить. - Миру в Иллирии пришел конец. И я приложил к этому руку, признаю. Но... когда отец приказал своим людям... - тут Вико указал на повязку, скрывавшую рану на месте глаза, - ты ушел, я это запомнил едва ли не лучше, чем все последующее. Поверь, тебе еще больше не понравится то, что меня ждет завтра - если я не уеду. И самое главное: даже если меня порежут на куски - это ничего не исправит. Я постарался всерьез испортить жизнь нам всем напоследок, ведь это единственное, в чем я хорош. Прошу тебя как брата - уйди с моей дороги и дай мне исчезнуть.

- И это все из-за нее? - Раг указал на меня пальцем.

- Не знаю, - ответил Вико. - Наверное, мне нужен был лишь повод, чтобы, наконец, решиться уйти.

И снова наступило изматывающее молчание. Должно быть, Раг принимал решение не так уж долго, но мне казалось, что он будет думать до самого рассвета.

- Постарайся больше никогда не возвращаться, - голос его был холодным и равнодушным. - В противном случае я и впрямь отнесу твою голову отцу - наверняка, он пожелает на нее плюнуть. То же самое касается и твоей женщины.

- Благодарю тебя, брат.

- Не называй меня братом больше.

Вико хотел было что-то сказать, но промолчал. Раг повернул своего коня обратно в тень, готовясь скрыться в ночи.

- Эй, Раг, - все же окликнул его Вико. - Я все же не удержусь и дам тебе добрый совет напоследок.

- Какой же?

- При первой же возможности избавься от Орсо Альмасио. Змееныш куда опаснее Ремо и доставит вам немало хлопот. Никогда не поворачивайся к нему спиной. Он уже понял, что так убивать намного проще.

Раг едва заметно кивнул головой, показывая, что принял во внимание слова Вико, и исчез во тьме. Только тогда я смогла перевести дух. Вико, несмотря на браваду, тоже выглядел так, будто чудом удержался на краю пропасти, внезапно возникшей у его ног.

- Что за долг у него перед тобой? - спросила я, желая нарушить во что бы то ни стало эту неприятную тишину.

Вико мотнул головой, точно приходя в себя, и пришпорил лошадь, понукая ее сдвинуться с места.

- Как он и сказал - детские глупые обещания, - нехотя ответил он. - Я вспомнил про это лишь из отчаяния. До сих пор не верится, что он нас отпустил.

- И все же?

- Помнишь, я рассказывал тебе про ожог на моем лице? Я тогда сказал, что это было наказанием за мои шалости. Но на самом деле, проступок, разгневавший отца, совершил Раг. Я смолчал тогда, и Раг поклялся, что когда-нибудь тоже поможет мне избежать отцовского гнева.

Тут Вико засмеялся, заразительно и искренне, точно позабыв и обо всех возможных бедах, что ждали нас в будущем, и о тех, что омрачали наше прошлое.

- Представляю, как он разъярится, когда узнает, чего на самом деле стоила ему тайна испорченного портрета матушки... Он отпустил меня, продавшего тиару Орсо Альмасио!.. Нет, я точно не жилец...

Лошади осторожно ступали по старым камням, в которых угадывались очертания некогда прекрасного моста, а Вико все смеялся и смеялся, так что даже я невольно хихикнула пару раз

- Чувствуешь? - вдруг обратился он ко мне, все еще улыбаясь, точно счастливый ребенок. - Этот воздух уже совсем не тот, что в городе! Попрощайся с Иллирией, Годэ! Мы вряд ли когда-нибудь ее снова увидим.

Я оглянулась на старый дворец, башни которого посеребрил лунный свет, и поняла, что мой страх отступил. Впервые за долгое время я почувствовала, что у жизни есть смысл, пусть даже я не в силах его выразить словами. Да, в моем сердце все еще царила сумятица чувств, но оно билось так быстро и сильно, как никогда ранее, и желало жить дальше.

- Я... я знаю, куда я поеду! - выпалила я, нагнав Вико. - Тетушка всегда говорила, будто наши родственники в Ангари желали, чтобы я повидала их, ведь я была прямой наследницей нашего дома! Но Гако Эттани никогда бы не разрешил мне поехать на родину моей матери, он не любит ангарийцев. Теперь же нет никакой разницы, что скажет Гако...

- Неплохая мысль, - согласился Вико. - В Ангари до сих пор ненавидят южан, и вряд ли твои родственники выдадут тебя, даже если с этим требованием обратится сам великий понтифик Орсо... К тому же, что-то подсказывает мне, новая война не за горами, и вскоре многие княжества вновь станут вольными. Орсо не похож на человека, способного принести мир этим землям. Скорее, он разрушит все до основания, пытаясь создать идеальное государство, но проклинать еще долгие годы все равно будут ужасного Викензо Брана - готов позакладывать свою черную душу!..

- Ты поедешь со мной? - я поравнялась с ним и схватила за руку, вынуждая умолкнуть.

Вико вновь резко остановил лошадь, точно на нашем пути возникло новое препятствие. Я, с трудом удержав равновесие, тоже натянула поводья и замерла в ожидании ответа.

- Знаешь, Годэ, - сказал он вовсе не то, чего я могла ожидать, - у меня тоже есть гордость. Когда-то ты объяснила мне, что не желаешь становиться чьей-то игрушкой и обманываться, принимая чужую мгновенную прихоть за любовь. Это был неприятный урок, но я его выучил. И теперь верну тебе твои же слова: я не желаю, чтобы ты, поддавшись влиянию сиюминутных чувств, объявила, будто любишь меня, а затем, постепенно приходя в себя, с отвращением и ужасом поняла, что поторопилась. Даже со мной не стоит так обходиться.

- Нет, Вико, ты ошибаешься, я...

- Ты измучена, устала и запуталась, - голос Вико стал ласковым, и глаза у меня защипало от слез, готовых вот-вот пролиться. - Тебе нужно отдохнуть, забыть обо всем плохом, что приключилось с тобой в прошлом, и подумать обо всем хорошем, что ждет тебя впереди. Нет, разумеется, мы можем не дожить даже до сегодняшнего утра, но в кои-то веки я не хочу удовлетворять свои желания любой ценой.

- Так что же - ты отказываешься от меня? - впервые в жизни я была отвергнута мужчиной и узнала, что это будит в душе жгучий гнев, который нельзя обуздать.

- Нет, просто отпускаю.

В этот момент я вдруг поняла, что являюсь дикой ангарийкой до мозга костей. Кровь моя вскипела, из груди вырвался то ли стон, то ли рычание, и стой в это мгновение Вико передо мной, ему бы точно не поздоровилось.

- Эй, Годэ, - весело сказал он, подъезжая вплотную. - Наконец-то я увидел, как ты злишься по-настоящему! И это захватывающее зрелище, признаюсь честно! Ремо и впрямь не повезло - он так и не познакомился с этой стороной твоей натуры, а она чертовски хороша!.. Вот что я скажу, разгневанная женщина: давай-ка, я заключу договор и с тобой, раз у меня это так славно выходит. Ты отправишься к своим ангарийским родственникам, где обретешь не только кров, но и уважение, которого тебе так не доставало. А я обещаю, что если останусь жив, то найду тебя. И тогда ты, новая Годэ Эттани, скажешь, не кривя душой ни предо мной, ни перед собой, хочешь ли ты быть со мной или же нет.

- А если ты погибнешь? - воскликнула я.

- Тогда ты поблагодаришь бога за то, что тебя в этот момент не было рядом со мной, ведь и тебе в таком случае пришел бы конец, - Вико протянул мне руку. - Ну что, по рукам?..

- Безумец! - зло огрызнулась я, но пожала его руку.

- Не иначе, - согласился Вико. - Тратить время на столь пустые разговоры в нашем положении!..

И мне пришлось вновь нагонять его, почти скрывшегося в тени черного, по-зимнему голого леса, подступавшего к Иллирии вплотную с этой стороны.

ЭПИЛОГ

...Хоть южанка и походила обликом на ангарийку, хоть и приходилась дочерью Данар Ранд, которую еще помнили старые слуги, все равно ее считали чужой в поместье Ранд, одном из самых старых поместий в Ангари, что затерялось среди глухих еловых лесов. Пришлая женщина, впрочем, не делала вид, будто этого не понимает, и иногда говорила с улыбкой, что у нее было время привыкнуть к домам, где ей не рады. Подобную же разумность она проявила и когда речь зашла о наследовании, сразу сказав, что не будет оспаривать права своих родственников на земли, которыми они управляли уже много лет. Это смягчило старую госпожу Като, уже давно считающую себя главой клана Ранд, хоть она и приходилась всего лишь двоюродной сестрой покойным Данар и Ило, прямым наследницам рода, чьи судьбы загубили проклятые южане.

Южанка, дочь Данар, появилась в Ангари в конце зимы, выдавшейся довольно суровой. У нее были обморожены пальцы на ногах, но это была ничтожная плата за безумие, подобное зимнему путешествию. Мало кто решался отправиться в дорогу среди зимы, да еще со столь скудными припасами. С ней было лишь двое слуг, верхом на тощих мулах, сама она ехала на невысокой смирной лошадке в дешевой сбруе. Людей она наняла в какой-то южной деревушке у горного перевала, и были они едва ли не более беспомощны в пути, чем сама иллирийка, так что пересечь половину княжества им удалось чудом.

Когда эта жалкая троица появилась у ворот поместья, возникнув из пелены мокрого снега, непрерывно валящего уже третий день, привратник долго не мог взять в толк, чего хотят от него бродяги, изъясняющиеся с отвратительным южным акцентом. С недоверием выслушав объяснения женщины, поминающей имя Данар Ранд, он с опаской доложил госпоже Като, что встречи с ней просит дама, называющая себя дочерью покойной Данар.

Госпожа Като сильно встревожилась.

- Это вновь какие-то иллирийские происки! - сердито воскликнула она, обращаясь к своим сыновьям. - Проклятым южанам недостаточно того, что они разоряют наши земли, заставив нас платить дань! Мы забились в свои старые замки, точно лисы в свои норы, и с тревогой ждем каждого нового известия из Иллирии. Нас до сих пор не считают ровней, запрещая въезжать в Южные земли, точно мы какие-то дикари. Мы же не можем и слова сказать этим наглым южанам... И вот! Теперь эти пройдохи хотят наложить жадную лапу на мою землю!.. Последний раз я получала письма от Ило Ранд более десяти лет назад. Да, у Данар была дочь, но Ило писала, что господин Эттани, провалиться ему в преисподнюю, не желает знать родню своей жены и делает вид, будто нас не существует. Не верю, будто в Иллирии могло что-то перемениться к лучшему. Я поговорю с этой женщиной, но пусть треклятые южане не думают, что я столь проста и не замечу подвоха!..

Разумеется, и сыновья Като, и слуги, слышавшие эту речь, понимали, что беспокойство старой госпожи происходит не только от понятного недоверия к хитрым уроженцам юга, но и от того, что согласно иллирийским законам дочь Данар являлась прямой наследницей рода. Когда надменный южанин Эттани увозил на Юг юных Данар и Ило, глава рода Ранд, господин Тодо, еще не знал, что вскоре потеряет одного за другим сыновей, оставшись вовсе без наследников.

Печаль пришла на земли Ранд, поскольку выходило, что право на земли может предъявить проклятый Эттани. Господин Тодо попытался было договориться с зятем, чтобы тот отправил свою дочь в Ангари, вверив девочку попечению семьи ее матери, тем более, что в письмах Ило жаловалась на полное равнодушие господина Гако к ребенку. Но иллириец не удостоил ответом ни одно послание тестя. Тогда господин Тодо объявил, что удочеряет племянницу, Като, и считает ее своей наследницей. То оказалось весьма разумным решением - Като была значительно старше дочерей старого господина, отличалась рассудительностью и решительностью, позволяющими ей принять бразды правления из рук главы клана, которого окончательно сломили горести и потери.

Двадцатый год госпожа Като считала, что именно ей и ее сыновьям следует распоряжаться в землях Ранд, но при этом ее неотступно преследовал страх того, что семья Эттани предъявит свои права на владения ее клана. Она знала, что день, когда у ворот поместья появится гость из Южных земель, обязательно настанет и принесет с собой немало хлопот.

И вот южанка вошла в главный зал поместья, осторожно и медленно ступая по старому узорчатому полу. Вид ее одновременно поразил и успокоил госпожу Като: в бледном узком лице молодой женщины имелось сильное сходство с Данар, которую Като хорошо помнила, а выражение его отнюдь не указывало на то, что гостья собирается предъявлять какие-либо требования. Ее черные глаза выражали лишь усталость и спокойное любопытство.

- Меня зовут Гоэдиль Альмасио, - сказала она, поприветствовав госпожу Като. - Моя девичья фамилия - Эттани, и вам она должна быть знакома.

Госпожа Като Ранд с осторожностью согласилась с этим утверждением, перейдя на язык южных земель, и спросила, что за дела привели госпожу Альмасио в земли ее родственников по материнской линии. Гоэдиль, явно подбирая слова, ответила, что обстоятельства ее жизни сложились неблагоприятно и по этой причине она просит у своих уважаемых родственников убежища, ни в коей мере не желая их стеснить или ущемить в каких-либо правах.

Слова эти походили на правду - уж больно неказисто выглядела госпожа Альмасио и ее слуги, пустившиеся в путь среди зимы и не имеющие для этого даже сносной одежды. Госпожа Като поняла, что расспросы следует продолжить при меньшем количестве свидетелей, и с умеренной любезностью предложила новоявленной родственнице кров и стол. Запоздало она представила ей семерых своих детей, как всегда, испытывая затаенную гордость - много ли женщин могут похвалиться таким количеством крепких и храбрых сыновей?.. Все мужчины Ранд были, как на подбор, ладно скроены и хороши собой - светловолосы, голубоглазы, как это и положено добрым ангарийцам.

Чуть позже, когда Гоэдиль была оказана помощь и женщина немного отдохнула от тяжелой дороги, госпожа Като пришла побеседовать с ней наедине, чтобы узнать, какую именно беду принесла с собой светловолосая зимняя гостья.

Начала свои расспросы она с самой естественной в сложившихся обстоятельствах темы - спросила, как следует поступить со слугами Гоэдиль. Судя по всему, они были наняты только на время пути, и сейчас беднягам следовало отправляться домой, еще раз сдавшись на милость суровой ангарийской зимы. Выплачено ли им жалованье, не возникнет ли обид?..

Гоэдиль со вздохом сказала, что слугам был дан задаток в начале пути и сейчас ей нужно расплатиться с ними согласно уговору.

- Но то, чем я заплачу, принесет им немало горя, - произнесла она загадочную фразу, не понравившуюся госпоже Като.

- Что вы имеете в виду, госпожа Альмасио? - спросила она.

Гоэдиль, поколебавшись, достала из дорожной сумки небольшой кошелек, в котором лежало несколько очень дорогих перстней, украшенных прекрасными драгоценными камнями.

- Вот все, что у меня осталось, - сказала она. - Но если эти кольца вернутся в Южные земли, о них вскоре узнают те, с кем лучше никому не встречаться. Госпожа Ранд, я отдам все эти драгоценности вам, если вы заплатите моим слугам. Как видите, камни эти сами по себе ценны и вы не останетесь внакладе.

Госпожа Като и сама видела, что стоимость камней очень велика. Одного кольца хватило бы, чтобы с лихвой оплатить услуги куда более расторопных челядинцев. Но Гоэдиль лишь покачала головой, когда услышала это.

- Я с радостью расстанусь с ними. Эти украшения будят во мне недобрые воспоминания.

На том и порешили. Отношение госпожи Ранд к гостье значительно улучшилось, хотя подозрительность ее при этом усилилась стократно. Дамы, владеющие подобными ценностями, редко путешествуют среди зимы, кутаясь в потертый шерстяной плащ. Ясно было, что за спиной Гоэдиль маячит весьма неприятная тайна.

- Что за новости из Иллирии сейчас обсуждают здесь? - спросила, между тем, Гоэдиль, напряженно глядя на госпожу Като.

Та пояснила, что зимой, когда дороги столь плохи, а погода заставляет всех разумных людей держаться поближе к очагу, новости в Ранд приходят с большим опозданием.

- Последнее, что я слышала, некий господин Эттани - возможно, ваш родственник - выдал свою дочь за важного в Иллирии господина, носящего ту же фамилию, что и вы... Но мне показалось, что речь шла о совсем юных людях. Возможно, я что-то путаю.

- Нет-нет, вы правы, - поспешила сказать Гоэдиль. - Речь шла о моей сводной сестре, она и впрямь очень молода, как и ее жених. Я же вышла замуж в первый день зимы, за старшего господина Альмасио, который вскоре погиб.

Като выразила вежливые соболезнования и сказала, что об этом в Ранде ничего не слыхали. Ее собеседница вздохнула с облегчением, когда поняла, что Като не собирается углубляться в подробности и не слишком-то хорошо знает высший иллирийский свет.

- Госпожа Ранд, - обратилась она к Като, словно решившись на чуть большую откровенность. - Вы можете обещать мне, что если здесь объявятся люди, спрашивающие обо мне, то вы скажете им, что ничего не знаете?

Видно было, что и эти слова дались ей с большим трудом, так что расспрашивать ее бессмысленно. Като лишь спросила, каких людей ее гостья опасается более всего, чтобы члены семьи Ранд были предупреждены об опасности в полной мере.

- Кто бы ни спрашивал обо мне - говорите, что никогда не видели Гоэдиль Альмасио, - сказала женщина, помрачнев. - Лишь одного человека прошу тут же проводить ко мне... Его легко узнать. Он одноглаз.

Госпоже Като пришлось удовольствоваться этим скупым объяснением, но она дала себе слово пристально следить за каждым действием Гоэдиль, столь много не договаривающей.

Нельзя сказать, что госпожа Альмасио вела себя слишком уж подозрительно и скрытно. Напротив, она охотно беседовала со своими родственниками и выказывала доброе отношение к ним. Молодая женщина, несмотря на хрупкое сложение, быстро оправилась от дороги, о которой рассказывала мало. Обмороженные пальцы, вызывавшие беспокойство лекаря, зажили без образования рубцов, и даже ногти остались на месте, что дало серьезный повод для гордости кухарке, которая не уставала повторять, что гусиный жир, собранный ею, обладает воистину чудодейственными свойствами.

Появление в доме иллирийской гостьи совпало с началом первой весенней оттепели. К удивлению госпожи Като, считающей южанок существами изнеженными и боящимися высунуть нос за порог дома, Гоэдиль при любом случае отправлялась гулять в окрестностях поместья, не обращая внимания на дожди и ветер - хоть и несущий первое тепло, но все же зябкий. Ее частенько видели столь далеко от дома, что как-то госпожа Като предложила гостье брать на прогулку одну из верховых лошадей. Женщина только рассмеялась:

- Мне довелось учиться ездить верхом при столь неприятных обстоятельствах, что в следующий раз на лошадь я взберусь только если это потребуется для спасения чьей-то жизни.

Так, день за днем, она, одетая в простое платье и тот самый потрепанный шерстяной плащ, в котором прибыла в Ранд, бродила по лесу, бесстрашно уходя от наезженных дорог. Като порой начинала опасаться, что сумасшедшая южанка свернет себе шею где-то в овраге или повстречает дикого зверя, который ее не пощадит, поэтому просила кого-то из своих сыновей составить компанию госпоже Альмасио. Вскоре она заметила, что сыновья уж слишком покладисто выполняют эту ее просьбу, точно не могут найти себе лучшего занятия, чем часами бродить по лесной чаще, беседуя со странной женщиной. Стоило всерьез задуматься, какую пользу из этого можно извлечь.

Как-то раз при Гоэдиль завели разговор о событиях в Иллирии, и один из младших сыновей госпожи Като спросил, точно его внезапно осенило:

- Госпожа Гоэдиль, ведь вы имеете отношение к роду Альмасио, который соперничает с теми самыми Брана?..

Женщина сразу напряглась, но непринужденным тоном подтвердила его догадку.

-Да, я вдова господина Ремо Альмасио.

Братья Ранд зашумели, сообразив, что мимо их ушей чуть не прошла важная новость.

- Так он умер? Что же происходит в столице? Кто берет верх?.. - засыпали они вопросами Гоэдиль.

Като Ранд призвала их успокоиться:

-Что вам за дело, обалдуи, до грызни южан? - произнесла она, покосившись на госпожу Альмасио. - Кто бы из них ни взял верх, нас они все равно презирают, считая людьми второго сорта! Послушать их, так мы во всем хуже южных господ: и лица наши грубее, и рост ниже, и нравы проще. Боги ангарийские тоже не угодили этим важным персонам! Их священники назвали нас язычниками и выдумали невесть что про наши обряды - якобы мы приносим в жертву богам людей, пьем их кровь и покойников своих не хороним, а отдаем собакам. Сами же погрязли в пороке и разврате, равных которым не сыщешь даже в худших притонах. О чем говорить с ними?.. Пусть Иллирией заправляют хоть Альмасио, хоть Брана, хоть еще кто... Для нас есть лишь одна светлая сторона в таких новостях: может, они передушат там друг друга и наша родная Ангари сможет, наконец-то, вырваться из-под многолетнего гнета...

Лицо Гоэдиль ничуть не изменилось во время этой речи, она лишь негромко промолвила с улыбкой:

- О, стало быть, вам придется по нраву то, что случится с Иллирией далее...

И госпожа Като сказала себе: "Сдается мне, милочка, ты и сама не прочь посмотреть, как превращается в руины твой город... Не слишком-то тебя там почитали и уважали, раз ты так легко пропускаешь мимо ушей оскорбления своих соотечественников!"

Весна, словно сжалившись над Ангари, оказалась быстрой и теплой в противовес долгой и холодной зиме. Всего пару недель распутицы, и вот - дороги уже подсохли, первые торговые караваны потянулись по ним, спеша добраться до самых отдаленных уголков княжества, где давно уж их заждались. В Ранд начали приходить вести, одна другой удивительнее.

- В Иллирии всю зиму непрестанно проливалась кровь, на улицах кипела настоящая война! Впервые за последние полвека понтификом стал человек, враждебный Брана! Кардиналы признали подлинность позорного договора, благодаря которому новый понтифик получил это место, - передавались из уст в уста эти рассказы.

- Брана вынуждены были отступить и покинуть город, бросив свой родовой дом и множество ценностей!

- В Маридо, узнав про поражение Рагирро, снова подняли голову их давние враги, и Брана оказались меж двух огней!

- Новый понтифик тут же предал анафеме двух кардиналов за распутство и пособничество преступлениям Брана. Их забили камнями у ступеней храма. Город пылает каждую ночь - жгут дома тех, кто запятнал себя союзом с прежними властителями...

Ангарийцы со злорадством узнавали все новые подробности событий, сотрясавших Иллирию и Южные земли. Все громче звучали голоса тех, кто все это время желал выйти из-под власти Юга, давно уж превратившегося в жалкое подобие государства, но до сих пор сохранявшее единство благодаря кипучей жестокой энергии Рагирро Брана.

Вскоре госпожа Като, внимательно прислушивавшаяся к разговорам, ведущимся в околицах Ранда, услышала знакомую фамилию. Говорили, что некий Эттани, ранее числившийся в доверенных лицах у семьи Альмасио, и даже породнившийся с нею, загадочным образом впал в немилость у нового понтифика, претерпевая немало лишений из-за этого. Кое-какие догадки насчет причин этой опалы озвучивались, и госпожа Ранд приняла их во внимание, хоть и покачала головой с недоверием - уж слишком мало походила Гоэдиль Альмасио, упоминавшаяся в них, на женщину, способную так лихо вертеть сразу несколькими мужчинами из числа знатнейших.

"Дьявольщина, - встревоженно подумала госпожа Като. - Эдак пройдоха Гако вспомнит, что у него есть кое-какие права на поместье Ранд и сбежит сюда от своего родственничка-понтифика, пока тот окончательно не свернул ему шею. Кто знает, что за ссора вышла у него с дочерью, но она все еще остается Эттани, и это может вылиться в долгую тяжбу, которая выпьет из нас ту кровь, что не успеет выцедить близящаяся война".

На этот случай у старой Като с недавних пор имелась одна мысль. Не откладывая дело в долгий ящик, она выбрала время для разговора с вдовой Альмасио.

- Отброшу всякие околичности, - сказала Като, преградив путь молодой женщине, - и спрошу у вас, госпожа Гоэдиль, как видите вы свое будущее в Ангари?

Гоэдиль лишь пожала плечами, спокойно глядя на госпожу Ранд.

- Вы не претендуете на то, чтобы стать хозяйкой в поместье Ранд, верно рассчитав свои силы, - Като говорила сухо, но без недоброжелательности, - стало быть, желаете оставаться здесь гостьей. Непрочное положение.

- Мне доводилось знать и худшее, - отозвалась вдова Альмасио.

- Но, быть может, вы не откажетесь от лучшего? - спросила госпожа Като.

- Что вы подразумеваете под этим определением? - ответила вопросом на вопрос Гоэдиль, сразу приобретшая уставший вид.

- Вы могли бы выйти замуж за одного из моих сыновей. Четверо из семи еще не женаты, возраст у них вполне подходящий для того, чтобы сочетаться с вами браком. Тот, кто женится на вас, подкрепит свои права на Ранд, да так, что более никто не сможет их оспорить. Вы же безо всяких споров и тяжб станете полноправной хозяйкой всех окрестных земель, когда я отойду от дел - а это случится довольно скоро, годы берут свое...

Госпожа Альмасио долгое время молчала, уголки ее бледных губ подрагивали, точно она сдерживала улыбку.

- Госпожа Като, - произнесла она. - Я дважды выходила замуж, и дважды мои мужья умирали вскоре после нашей свадьбы. Я вовсе не та невестка, что принесет счастье в дом.

- Южане, - презрительно бросила госпожа Като. - Всегда знала, что они слабы во всех отношениях. Раз уж их может погубить такая мелочь, как женитьба, то и в самом деле, их государству вскоре придет конец.

Разумеется, госпожа Альмасио не могла не понять, что предложение Като не из тех, от которых отказываются, да еще будучи приживалкой в чужом доме. "Другая почла бы за честь выйти замуж за одного из моих сыновей, - размышляла госпожа Ранд. - Что Игван, что Бранк, что Лугар, да и Ледо, ясное дело - женихи всем на зависть. Игван всегда с радостью бродил с этой Альмасио по лесу, и возраст у них равный... Она, хоть и со странностями, но не из тех пустоголовых созданий, которым не доверишь серьезное дело. Из нее выйдет хорошая хозяйка поместья, да и, признаться честно, это ведь ее место по праву!.."

Но Гоэдиль Альмасио не выказала особой радости, услышав, как хорошо госпожа Като устроила ее судьбу, и продолжала все так же бледно и рассеяно улыбаться.

- Разрешите мне поразмыслить над этим как следует, - сказала она задумчиво, и вновь до самого вечера пропадала в лесу.

Госпожа Като не торопила события, пока не видя смысла в том, чтобы принуждать вдову Альмасио дать ответ. Но тучи медленно и неумолимо собирались над Ангари, и гневный ропот повсюду усиливался, предвещая немало потрясений княжеству. В гости зачастили соседи, давно уж не показывавшие носа в Ранд. Все они, поговорив положенное время о погоде и надежде на хороший урожай, сменяли тему и со значением пересказывали истории о темных делах, творящихся на Юге. Вот уже которую неделю Брана, засев в одном из городов неподалеку от Иллирии, отбивали атаки врагов. Новый понтифик правил городом и подчинявшимися ему землями все более жесткой рукой, словно решив покончить с традицией, при которой ему надлежало оставаться лишь марионеткой, символом власти своего рода. Наместник Ангари пытался заслужить доверие нового властителя, но очевидно было, что Орсо Альмасио нуждался совсем в других людях, нежели Рагирро Брана, и дни наместника были сочтены...

- Так что же, - вопрошали соседи, сверкая глазами, - неужто мы в очередной раз покоримся? Пусть клубок южных змей жалит друг друга без разбора, а мы в это время попросим благословения у старых богов, авось они нас не позабыли!..

По всему выходило, что не за горами была новая война. В случае ее удачного для Ангари исхода, совсем другая жизнь могла вернуться в некогда вольное княжество. Но следовало предвидеть и неудачный вариант развития событий. Като вновь заводила доверительные беседы с вдовой Альмасио, которая, казалось, ничего не замечала вокруг себя. Бог знает, что так манило ее в дикой чаще, но она постоянно пропадала в лесу, и многие поговаривали, что она якшается с лесными духами.

- Госпожа Гоэдиль, что вы решили? - в который раз спрашивала Като у нее, и получала один ответ - "Еще самую малость!..".

К началу лета, когда все мужчины Ангари стали куда суровее глядеть по сторонам и все чаще с задумчивым видом брать в руки запылившееся оружие, терпение Като Ранд было на исходе. "Сыновья уйдут на войну, и - пусть хранят их боги! - могут не вернуться. Как я смогу защитить Ранд, если сюда надумает вернуться Эттани? Этот новый понтифик, кажется, безумен, но вряд ли даже он сумеет уничтожить всю ангарийскую знать под корень. Мы уже привыкли жить, проиграв южанам, и не поражение меня страшит более всего. Ничего нет хуже жадного иллирийца, надумавшего завладеть твоей землей через суд! Любой ценой надо женить Игвана или Бранка на этой ведьме-полукровке до того, как им придется уйти воевать!" - вот какие мысли одолевали ее непрерывно.

- Задумайтесь вот над чем, - со значением сказала она как-то Гоэдиль. - Вы признались мне, что некие люди могут вас искать. И люди эти, насколько я понимаю, опасны и могущественны, так что противостоять их воле будет непросто. Но если нас могут вынудить выдать госпожу Альмасио, то никакая сила не принудит семью Ранд отступиться от госпожи Ранд, жены одного из моих сыновей.

Видно было, что вдова Альмасио понимала правоту госпожи Като, но какая-то тайная мысль мучила ее, не давая решиться на ответ. Като, хоть и досадовала из-за медлительности своей будущей невестки, зла на нее не держала. То и дело она внушала Игвану, что следует уделять больше внимания дальней родственнице, и тот, довольно улыбаясь, тут же спешил вслед за Гоэдиль. Однако дело так и не сдвинулось с места.

Когда ощущение надвигающейся грозы стало настолько осязаемым, что госпожа Като стала засыпать лишь с помощью крепкой настойки трав, тянуть с принятием решения было уже некуда. "Сегодня вечером я поговорю с южанкой и пригрожу, что если она не согласится на брак с Игваном, то я ее выставлю прочь из дому. Верну ей часть драгоценностей и укажу на дверь! Это несправедливо, но она должна понимать, что ставит меня в безвыходное положение..."

От этих мыслей госпоже Като было тяжко на душе. В глубине души испытывала сочувствие к своей троюродной племяннице, явно немало настрадавшейся из-за своего иллирийского семейства. Прожить всю жизнь среди южан - это ли не кара господня?.. Но ведь она не требовала от Гоэдиль каких-то жертв - напротив, предлагала прекрасное будущее!.. Воротить нос от такого могла бы сопливая девчонка, не знающая жизни. Вдова Альмасио не выглядела наивным созданием, да и возраст уже не позволял ей руководствоваться вздорными капризами.

Госпожа Като совсем было раззадорила себя гневными размышлениями, но выйдя из своих покоев, заметила вдову: та стояла у окна и задумчиво смотрела на что-то во дворе. Като незаметно проследила за этим красноречивым взглядом и довольно хмыкнула - вдовица явно наблюдала за Игваном, о чем-то беседующим со слугами у конюшни. "Хорош! - как всегда потеплело на сердце у Като. - Пусть и не столь высок, как эти треклятые южане, но зато и не черен, точно закопченный черт из преисподней. Доброму человеку следует иметь светлые волосы и кожу. Иллирийцев этих точно боги отметили смуглостью, чтоб сразу было видно: все они плуты и мошенники, как на подбор. Хорошо еще, что эта Гоэдиль внешне удалась в мать, иначе я бы давным-давно ее прогнала восвояси!.."

И перейдя от этих сварливо-довольных мыслей к еще более приятным размышлениям о том, что вдова Альмасио, по-видимому, образумилась и вскоре даст согласие на брак с Игваном, госпожа Като отправилась на кухню, где ее распоряжений давно уж ожидали стряпухи.

Но ожидания ее от начинающегося дня не оправдались.

- Госпожа Като, - сообщили ей, оторвав от обычных дел, - человек у ворот желает поговорить с Гоэдиль Альмасио!

"Ах, дьявольщина! - сердце Като екнуло и в голове неприятно зашумело. - Неужто и впрямь сейчас придется бодаться из-за этой девчонки с разгневанными южанами? То, что к воротам он пришел в одиночестве, еще не значит, что за ним не следует вооруженный отряд..."

- Каков он из себя? - спросила она вслух.

- Говорит на южном наречии, ангарийского почти не знает, - ответил слуга. - На вид - совершенный разбойник, да к тому же еще и одноглаз!..

Госпожа Като недолго сомневалась.

- Я поговорю с ним, - сказала она. - Приведи его ко мне!

- Он заранее отказался и сказал, что будет ждать у ворот.

"Ладно же, - подумала госпожа Като, - от меня не убудет, если я выйду к воротам! Но я трижды подумаю перед тем, как сообщать вдове Альмасио об этом странном визите"

И хозяйка поместья торопливо вышла из дому, наказав слугам во что бы то ни стало занять госпожу Альмасио и не дать той узнать, что о ней спрашивали.

Мужчина, ожидающий у ворот, выглядел весьма подозрительно. "И эти южане еще смеют хаять наш внешний вид! - язвительно подумала Като. - Вот уж разбойничья рожа! Да и ростом он не выше наших мужчин!". Приглядевшись, она поняла, что гость куда моложе, чем казалось с первого взгляда. Лишних лет ему набавляли несколько свежих шрамов на левой половине лица да повязка на глазу. Вторая половина лица, без отметин, выдавала истинный возраст: не более двадцати пяти лет. Сложно было ошибиться, угадывая, из каких краев он пожаловал: единственный глаз - карего цвета, лицо смугло, да и длинные волосы слишком черны. В Ангари этого было достаточно, чтобы в человеке тотчас признали врага. Вот только черты лица молодого мужчины не отличались утонченностью, бывшей предметом гордости южан.

Впрочем, одет он был куда лучше, чем это полагалось человеку, наделенному столь неблагонадежной внешностью, да и конь его был отнюдь не негодной клячей в потертой сбруе - таких скакунов и в конюшнях Ранд не водилось. Вспомнив все слухи о недавних иллирийских бедах, что доходили до ее ушей, Като сказала себе: "Так вот кто пожаловал в Ранд... Надо же, а я не верила, что в тех рассказах о Гоэдиль есть доля правды!"

- Отчего же вы хотите беседовать у ворот, точно не доверяете гостеприимству клана Ранд? - спросила она гостя после того, как поприветствовала его согласно обычаям и спросила у него имя.

- Если вам когда-то зададут вопрос обо мне, лучше вам, не кривя душой, ответить, что я не переступал порог вашего дома, - ответил он. - А называть меня можете Энзо.

Госпожа Като кивнула, показывая, что принимает правила игры нежданного визитера. Имя Энзо было довольно распространено в Южных землях и ангарийцы частенько называли так любого южанина, вкладывая в это слово немало презрения.

- Итак, господин Энзо, вы желаете увидеть Гоэдиль. Но откуда мне знать, что эта встреча не навредит ей? - придав себе суровый вид, спросила госпожа Като.

- Я не опасен для Годэ, - ответил тот. - И она об этом знает.

- Господин Энзо, за всех, кто находится под кровом дома Ранд, я несу ответственность как глава клана. Гоэдиль, к тому же, связана с нами узами кровного родства. Возможно, ей виднее, кого следует опасаться, а кого - нет, она мало рассказывает о своем прошлом. Но она может ошибаться. Мой долг - защищать ее, как и всех прочих людей нашей крови, - каждое слово, произнесенное госпожой Като, звучало веско и уверенно, и южанин должен был понять, что ему, чужаку в этих краях, действовать силой не стоит.

- Я рад слышать, что Годэ, наконец-то, обрела родственников, пекущихся о ее безопасности. Раньше ей в этом отношении чертовски не везло, - Энзо в своих ответах демонстрировал как мог миролюбие и любезность, но Като было не так-то просто обмануть - этот южанин не отличался кротостью нрава или хорошим воспитанием. - Я клянусь вам, почтенная госпожа, что не причиню вреда Гоэдиль. Мы с ней заключили договор, и я выполняю свою часть обязательств, появившись здесь.

- Можно ли верить вашим клятвам? - прямо спросила госпожа Като, выразительно окидывая взглядом фигуру Энзо.

Тот хмыкнул, ничуть не обидевшись.

- В большинстве случаев - нет. Но все обещания, касающиеся Годэ, я выполняю, чего бы мне это не стоило. Поэтому вы совершенно зря будете препятствовать нашей встрече. Честным или бесчестным путем я все равно доберусь до нее. А так как разговор наш, скорее всего, будет быстрым и ровным счетом ни на что не повлияет, вы попусту потратите свое время, отваживая меня от своего дома.

"Черт с тобой, наглый южанин, - сердито подумала Като, отчего-то сразу поверившая в его слова. - Поговори с Годэ, и пусть она, и на свежую голову оценит, как от тебя разит бедой за версту. Если я в чем и уверена, так это в том, что тебе не место на моих землях. Чем скорее ты отсюда уберешься, тем лучше, потому что неприятности идут за тобой по пятам, я чую это своей старой шкурой".

- Я позову Гоэдиль, - сказала она, направляясь к дому.

Вдова Альмасио словно заранее знала, что собирается сказать ей госпожа Като. Впервые на ее бледных щеках показался едва заметный румянец. В остальном же, умение молодой женщины держать себя в руках делало ей честь - лишь самый внимательный наблюдатель мог заметить в ее походке что-то странное. Но Като знала - Гоэдиль едва сдерживается, чтобы не побежать к воротам.

Лишь только она покинула комнату, как Като знаком подозвала к себе Лугара, который околачивался неподалеку. Госпожа Ранд не считала его самым сообразительным и быстрым из своих сыновей, но не хотела терять ни минуты.

- Исхитрись и подслушай, о чем она будет говорить с этим проходимцем! - приказала она. Как оказалось впоследствии, то была весьма разумная и своевременная идея.

И вот что рассказал Лугар, в точности выполнивший наказ своей матушки.

Гоэдиль, выйдя за ворота и увидев того, кто называл себя Энзо, замерла на несколько мгновений, а затем, видя, что он тоже не трогается с места, торопливо протянула к нему руки. Он с осторожностью взял их, шагнув вперед, но не сказал ни слова, продолжая с тревожным ожиданием смотреть на женщину.

- Ты все-таки жив! - воскликнула Гоэдиль, в голосе которой слышались слезы, и стена, разделяющая их, пала - они обнялись так горячо, что становилось ясно: их связывает нечто большее, чем просто дружба.

- Ты жив, жив! - повторяла она.

- Я и сам порой удивляюсь этому факту! - отозвался Энзо, не выпуская ее из объятий, и в голосе его вдруг послышалась неожиданная нотка грусти, противоречащая словам, которые он произносил. - Но мои дела обстоят куда лучше, чем я смел надеяться.

- Я боялась вспоминать наше прощание, - сказала Гоэдиль, отстраняясь, но все еще не отпуская его рук. - Мне казалось, ты в любую секунду мог потерять сознание и лишь чудом удерживался в седле. Я была тогда куда здоровее тебя, но три дня непрерывной скачки измотали меня так, что я с трудом переставляла ноги. Я не понимала, как тебе удалось выдержать это... Куда ты подался после того, как мы расстались?..

- Как мне и предрекали, нашел грязный темный угол, где готовился подохнуть - в лучшем случае. Худший, как ты понимаешь, означал, что я не успел бы умереть до того, как меня нашли люди моего отца. Но мне повезло, и первым до меня добрался кое-кто другой, - тут Энзо слегка замялся, явно не желая пока углубляться в подробности своей истории. - Расскажи-ка лучше, как сложился твой путь в Ангари.

- Я сделала все, как ты советовал. Попросила ночлега в одной маленькой деревушке и сказала, что слуги, с которыми я путешествовала, решили меня ограбить, но мне удалось спрятать немного денег. Того золота, что ты мне оставил, хватило, чтобы нанять двух крестьян, хорошо знавших горные тропы. Они провели меня дорогами, которыми пользуются контрабандисты... Не успели мы пересечь горы, как испортилась погода. Нас едва не замело снегом, и мы потратили лишний день на то, чтобы выбраться из снежных заносов...Потом наступили холода, но в этом были свои преимущества - даже разбойники ушли с дорог, пережидая морозы. Да ты и сам знаешь, что за сложности ожидают путников в зимнюю пору. Хорошо еще, что мне удалось выменять хорошие сапоги на свое обручальное кольцо!.. Иллирийская обувь совсем не годится для местных зим. И то, я едва не лишилась пальцев на ногах...

- Путешествия не пришлись тебе по нраву, - усмехнулся Энзо, выслушав ее сбивчивый рассказ. - Теперь ты, должно быть, ценишь покой и уют жизни в семейном кругу...Стоило попробовать и то, и другое, чтобы потом не мучиться сомнениями. Я вижу, здесь к тебе относятся куда лучше, чем в Иллирии. Суровая пожилая госпожа едва не испепелила меня взглядом, когда я заявил, что хочу встретиться с тобой.

Гоэдиль улыбнулась ему в ответ. Сейчас они стояли друг против друга, но уже не держались за руку. Странное дело, чем радостнее был тон их разговора, тем яснее чувствовалось растущее между ними отчуждение - всего несколько минут назад пропавшее.

- Меня здесь считают странной южанкой, но от моих ангарийских родственников я вижу только добро. Никто ни разу не попрекнул меня куском хлеба, и впервые за всю свою жизнь я предоставлена самой себе. Меня немного тяготят темные комнаты с низкими потолками - должно быть, я еще нескоро забуду о том, как неприятно в темноте прислушиваться к писку крыс - и большую часть времени я провожу, гуляя по лесу. Никто не запрещает мне уходить из дому, и, к тому же, я ни разу не была в храме с тех пор, как покинула Иллирию!.. Это ли не счастье?

- Стало быть, ты наконец нашла свое место, - промолвил Энзо, склонив голову. - Сдается мне, ты не сможешь разводить здесь розы ввиду суровости местных зим, но в остальном твои мечты сбылись. Я рад это слышать. Меня несколько беспокоит крутой нрав твоей тетушки - или кем тебе приходится эта почтенная дама?.. Но если ты говоришь, что она относится к тебе с уважением...

- Даже более того, - слегка натянуто ответила ему госпожа Альмасио, а затем, словно поборов некие сомнения, прибавила:

- Она хочет, чтобы я вышла замуж за одного из ее сыновей и стала полноправной хозяйкой этих земель.

- О, понимаю, - откликнулся ее собеседник, помолчав некоторое время. - Ну что ж - если сыновья этой дамы чуть менее суровы, и чуть более приятны лицом, нежели она сама, то мне остается лишь поздравить тебя. Ради этого стоило бороться, не так ли? Годэ Ранд, владычица лесов, знатная дама севера... Тебе к лицу эти звания. Теперь я окончательно спокоен - ты не в обиде на меня за то, что я увез тебя из Иллирии, лишив права быть первой дамой Юга.

- Мне никогда не отблагодарить тебя в полной мере за то, что ты сделал для меня, -тихо сказала Гоэдиль. - Из-за меня ты стал изгоем...

-Я уже говорил, что дела мои устроились куда лучше, чем я смел надеяться. Правда, эти же дела вынуждают меня как можно быстрее покинуть Ангари, так что я сразу после нашей беседы вновь отправлюсь в путь.

- Куда?.. -спросила Гоэдиль, вряд ли рассчитывая получить ответ. Но Энзо оказался чуть более откровенным, нежели она ожидала.

- Должно быть, ты слышала, что Иллирия сейчас переживает не лучшие времена, - сказал он, вернув чуть кривоватую улыбку на свое лицо. - Новый понтифик хоть и проявляет куда больше рвения на своем посту, нежели прошлый негодник, но все равно ведет свои земли к краху. Наверняка даже в этих глухих лесах ведутся разговоры о том, что Южные земли вскоре окончательно утратят свое величие, а те, кто ими правил, окажутся низвергнуты. К счастью для меня, истово ненавидимого всеми теми, кто сейчас борется за власть в Иллирии, их дни сочтены. Один знатный господин, давно уж желающий вернуться в родные края и предъявить права на трон, также очень обрадован происходящим. И считает, что коль я сумел посеять эту смуту, то могу пригодиться ему и в дальнейшем. Одним людям дано возводить и созидать, другим - разрушать и смущать умы... К тому же, я знаю много маленьких и больших иллирийских секретов, которые готов продавать по сходной цене. Разумеется, все это значит, что я не умру своей смертью, но пока что дела мои идут на лад, и этого мне достаточно.

- Вот как, - задумчиво промолвила женщина. - Возможно, тебя ждет великое будущее.

- Или скорая гибель, - пожал плечами Энзо. - Но, черт подери, я все еще надеюсь пережить многих из тех, кто желает моей смерти.

- Теперь моя очередь сказать, что я рада слышать, как устроилась твоя жизнь, - голос Гоэдиль звучал самую малость фальшиво. - Я так и не узнала, о чем мечталось тебе, слишком увлекшись рассказами о своих собственных желаниях, но, надеюсь, ты не разочарован.

Воздействие этой фразы на южанина оказалось весьма неожиданным. Он резко отступил на шаг назад и произнес:

- Это не столь уж важно. Главное, что я оказался прав в том небольшом споре, что когда-то случился у нас. Собственная правота иногда разочаровывает, с этим ничего не поделаешь. Но если бы я тогда не настоял на своем, все сложилось бы куда хуже. Я прощаюсь с тобой с легкой душой, Годэ, и надеюсь, что ты тоже будешь вспоминать меня без горечи.

Последние слова он говорил уже сидя в седле. Горячий конь затанцевал на месте, предчувствуя, что скоро ему предстоит быстрый бег. Лугар, все это время напряженно вслушивавшийся в разговор, стараясь не упустить ни слова, наконец-то перевел дух. Несколько раз он едва сдержался, чтобы не подать знак слугам, ожидающим неподалеку. Уже с первых слов ему стало ясно, что чужак приехал за госпожой Гоэдиль и имеет над ней какую-то власть. Като Ранд не успела разъяснить сыну, что следует делать, если разговор у ворот примет опасный оборот. Но Лугар ни минуты не сомневался - нельзя отдавать женщину Ранд какому-то безвестному разбойнику, пусть даже и на хорошем коне.

Только когда стало ясно, что южанин уедет один, Лугар Ранд вознес мысленную хвалу богам и приготовился покинуть свой пост у ворот - ему не терпелось поделиться с матушкой подслушанным. Наверняка, она поймет куда больше из того, что говорили Гоэдиль и ее старый знакомец!.. Главное, ничего не напутать и передать все слово в слово...

Но стоило ему сделать только один шаг в сторону, как за воротами произошло нечто странное.

- Вико! - крикнула Гоэдиль вслед удаляющемуся всаднику. - Ты ведь так и не спросил меня!..

И сразу же за этим раздался торжествующий дикий крик, который, казалось, не мог издать человек. Лугар, ничего не понимая, распахнул ворота, уже не пытаясь таиться, но успел увидеть лишь как госпожа Гоэдиль со всех ног бежит к всаднику, резко остановившему и развернувшему своего коня. Одним движением он усадил ее позади себя, продолжая улюлюкать и вопить, точно варвар, упившийся медовухи, и в считанные секунды они скрылись с глаз, точно и не было никогда в доме Ранд никакой светловолосой южанки.

- Матушка, я ничего не смог поделать! - объяснял он Като, беспомощно разводя руками. - Мне до последнего казалось, что она не собирается покидать Ранд!

- Возможно, она и сама не знала до последнего, как ей следует поступить, - философски заметила госпожа Като. - Вряд ли она вернется, но не стоит огорчаться по этому поводу.

- А если все же вернется? - спросил Игван, заметно опечаленный.

- Молите богов, чтобы этого не случилось, дети мои, - отозвалась Като, приняв серьезный и даже несколько торжественный вид. - Она вернется не одна. Уж не знаю, понимает ли она, кого выбрала себе в спутники, но, надеюсь, я не доживу до того времени, когда этот разбойник станет наместником Ангари...

И она смолкла, погрузившись в раздумья о грядущих неспокойных временах. Приближалось время больших перемен...

Content

Соловьева Мария
Иллирия

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25